СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Сатанстое (Satanstoe: or The Littlepage Manuscripts, a Tale of the Colony). 2 часть.»

"Сатанстое (Satanstoe: or The Littlepage Manuscripts, a Tale of the Colony). 2 часть."

- Но ведь он должен унаследовать большое состояние и титул баронета!

- Да, говорят! И все-таки он приехал сюда, в колонии, на войну! Не правда ли, это очень похвально, мистер Литльпэдж?

Я принужден был согласиться, но меня задел этот вопрос. Я никак не мог разобраться в чувствах Аннеке по отношению к блестящему майору. Когда о нем говорили, она всегда слушала с видимым равнодушием, но замечания, подобные этому, смущали меня.

- Как красивы эти высоты! - воскликнул я.

- Да, в настоящее время они служат лишь пастбищем для скота, но кто знает, что будет через несколько лет!

- Вероятно, их застроят домами и дачами; здесь так близко от города! - заметил Язон.

- Весьма возможно; все стараются расширить свои владения и приобретают земли даже в стороне. Я слышал, мистер Литльпэдж, что ваш отец с другом моим, полковником Фоллоком, также приобрел большой участок земли близ Альбани? - обратился ко мне Мордаунт.

- Ну, не столь большой, всего сорок тысяч акров, и не особенно близко от Альбани. Будущей весной мы с Дирком должны отправиться на поиски этой земли, и тогда в точности будем знать, где она находится.

- В самом деле! - воскликнул Герман Мордаунт. - Но, в таком случае, мы легко можем там с вами встретиться. Я также собираюсь проехать в Альбани будущей весной по своим делам!

- Вы уже, вероятно, раньше бывали в тех краях!

- О, не раз, и до женитьбы, и после женитьбы, и всякий раз по делам! - сказал мистер Мордаунт.

- Мой отец был там, когда находился на службе. Во всяком случае, я решил совершить это путешествие, потому что молодым людям в моем возрасте полезно повидать свет. Если в то время там будут драться, то мы с Дирком поступим в ряды войск! - добавил я.

Разговаривая таким образом, мы подъехали к воротам Лайлакбеша. Так как майора Бельстрода не было, то я имел счастье помочь мисс Мордаунт сойти с лошади. Кругом все утопало в цветущей сирени, упоительный аромат которой наполнял воздух.

- Да это какое-то сказочное царство! - невольно воскликнул я.

Аннеке улыбнулась.

- Действительно, у нас здесь хорошо! - подтвердила она. - Я очень люблю Лайлакбеш!

- Аннеке, - сказал мистер Мордаунт, когда мы уже сидели за завтраком, - слышала ты, что мистер Литльпэдж собирается к весне на север? Полк Бельстрода также со дня на день ожидает перевода в Альбани, так что мы можем надеяться на встречу среди голландцев!

- Надеюсь, что и кузен Дирк присоединится к нашей компании? - спросила Аннеке.

Дирк ответил утвердительно, и разговор перешел на приятность встречи со знакомыми на чужбине. Из всех нас один Герман Мордаунт бывал так далеко от места своего рождения.

- А я-то, - сказал Язон со свойственной ему вульгарной фамильярностью, - во время моего последнего путешествия не ездил дальше Данбюри! Что мне рассказывать о пользе путешествий! Я превосходно изучил разницу между Йорком и Коннектикутом!

- И какую же из этих двух колоний вы предпочитаете, мистер Ныокем? - спросила Аннеке.

- Вот видите ли, мисс, - отозвался Язон, ни за что не хотевший отстать от своей невежливой и дурной привычки, - это вопрос в высшей мере коварный. На такую тему нет возможности расстегнуться на все пуговицы, не нажив себе врагов. Нью-Йорк, конечно, большая колония, - против этого я не спорю, - но всем известно, что она раньше была голландской колонией, а Коннектикут с самого своего основания имел высокое преимущество прекраснейшей территории с населением в превосходной степени нравственным и религиозным.

Герман Мордаунт широко раскрыл глаза от удивления, слыша подобный ответ, но Дирк и я уже привыкли к образу мыслей и выражениям Язона, и нас он этим ответом нисколько не удивил.

- И вы заметили большую разницу в обычаях этих двух колоний? - спросил мистер Мордаунт.

- Громадную! - воскликнул Язон. - Вот вам пример, если хотите! В Коннектикуте подобная вещь никогда не могла бы случиться, - речь идет о молодой мисс, вашей дочери. Вы знаете, конечно, что мы все ходили смотреть льва. Итак, Корни заплатил за мисс; все было, как должно быть...

- Разве моя дочь забыла вернуть ему деньги? - с недоумением спросил хозяин дома.

- Забыла? Нет, она этого не забыла и после выхода из балагана тотчас же вернула Корни стоимость билетов, но представьте себе, что Корни взял у нее эти деньги! Я смело могу утверждать, что в целом Коннектикуте ни один мужчина этого бы не сделал. Если мы не станем угощать девиц, то кто же их станет угощать?

Герман Мордаунт понял, что сердиться на этого господина нельзя, и, с изысканной вежливостью обращаясь к Язону, сказал:

- Вы должны извинить мою дочь, что она придерживается наших обычаев, мистер Ньюкем Она еще так молода и так мало знакома со светскими приличиями!

- Но Корни! - воскликнул возмущенным тоном Язон. - Как мог Корни совершить подобную оплошность!

- Что вы хотите! Мистер Литльпэдж, как и моя дочь, еще не бывал в Коннектикуте!

На этом и кончился столь занимательный разговор.

Я покинул Лайлакбеш серьезно влюбленным; с первого же взгляда девушка произвела на меня сильное впечатление, и после того, как я увидел ее в домашней обстановке, она окончательно завладела моим сердцем. Доказательством этому могло служить то, что я совершенно забывал о Дирке, который, несомненно, имел больше меня прав на ее любовь. Герман Мордаунт также был к нему, видимо, очень расположен, и, быть может, втайне лелеял мысль о браке его со своей дочерью, тем более что молодой Геркулес обладал прекраснейшим характером и безупречной во всех отношениях репутацией. Но при всем том Дирк не внушал мне никаких опасений. Я несравненно более опасался Бельстрода, видя и сознавая все его преимущества передо мной. Быть может, если бы я мог чаще видеть перед собой в образе соперника моего милого Дирка, во мне хватило бы великодушия отступить и предоставить ему поле действий; но я положительно забывал о нем, и теперь, уезжая из Лайлакбеша, не думал о его любви к Аннеке, - великодушие было чуждо моей душе, когда я думал об этой девушке.

- А знаете ли, Корни, что эти Мордаунты изрядные толстосумы, - сказал Язон, когда мы выехали на большую дорогу. - У них на столе было больше ценной посуды, чем во всем городе Данбюри! Верно, старик чудовищно богат! И поверьте мне, - продолжал Язон, - он недаром выставляет всю эту посуду напоказ! Когда имеется дочь-невеста, ее, естественно, хотят пристроить за какого-нибудь из этих богатых английских офицеров, которые теперь справляют свой сенокос у нас в колониях! А скажите, этот Бельстрод, о котором несколько раз упоминалось в разговоре, кто он такой? Офицер? Да?.. Меня редко обманывают предчувствия, а мне думается, что именно он станет мужем прекрасной мисс...

При этих словах я заметил, что Дирк вздрогнул; меня тоже всего передернуло.

- А можно узнать, мистер Ньюкем, на чем вы основываете свои предположения? - спросил я.

- Да полно вам, что это за "мистер"? Здесь, на большой дороге, а не в городе я в превосходной степени предпочитаю, чтобы друзья называли друг друга по имени: это и проще, и короче, и лучше. Вы хотите знать, на чем я основываюсь? Да прежде всего на том, что когда у кого-нибудь висит дочь на шее, то от нее стараются избавиться, то есть стараются сбыть ее с рук как можно скорее; затем, почти все эти офицеры - люди богатые, а все родители ищут и любят богатых зятьев. Кроме того, среди них есть и такие, которым предстоит унаследовать титул, а это в превосходнейшей степени соблазнительно для каждой девушки. Я уверен, что в Данбюри ни одна не устояла бы против титула.

Надо заметить, что хотя жители Коннектикута относятся ко многим сословным ограничениям проще, чем где-либо в колониях, и равенство классов у них развито больше, чем в других местах, нигде так не преклоняются перед титулами и отличиями, как именно в Коннектикуте.

В Сатанстое мы прибыли несколько поздно из-за остановки в Лайлакбеше. Матушка моя была страшно рада вновь увидеть меня целым и невредимым после двухнедельного отсутствия и пребывания в Нью-Йорке, среди всех соблазнов и искушений столичной жизни. Мне пришлось рассказать ей все: где я был и что видел, рассказать про Пинкстер и про льва, и про любительский офицерский спектакль. И вот однажды, когда я сидел в своей комнате, сочиняя стихи, что мне очень плохо давалось, вошла моя матушка и села с работой в руках возле моего стола.

- Пиши, пиши, - сказала она, - я не буду тебе мешать!

- Да я уже кончил, - отвечал я, пряча бумагу в стол, - я просто переписывал стихи!

- Ты пишешь стихи? - спросила она. - Ты поэт?

- Упаси меня Бог! Да это не лучше, чем быть школьным учителем, как Язон!

- Кстати, о нем! Скажи, пожалуйста, как это случилось, что ты спас из пасти льва какую-то девушку, как мне рассказывал мистер Ньюкем?

Вероятно, я покраснел, как раз потому, что почувствовал, как кровь прилила мне в голову, и положительно не в состоянии был произнести ни слова.

- Да отчего же тут краснеть, мой милый? Семья Мордаунтов такая уважаемая, что оказать им услугу и быть принятым у них в доме должно быть приятно каждому молодому человеку! Так как же, борьба твоя со львом была очень опасная?

- Да борьбы никакой не было, прежде всего! Это все сочинил Язон! - воскликнул я и рассказал все, как было в действительности.

- Ведь Аннеке Мордаунт единственная дочь, как мне говорил Дирк?

- Так Дирк вам говорил о ней? - спросил я.

- Да, очень часто! Ведь они родственники так же, как и ты!

- Как и я? - воскликнул я. - Да разве мы в родстве с Мордаунтами?

- Да, не в особенно близком, но все же в родстве: моя прапрабабушка, Алида Ван дер Гейден, была двоюродной сестрой прапрабабушки Германа Мордаунта. Таким образом, ты и Аннеке родственники. Говорят, это очень хорошенькая девушка...

- Хорошенькая?! Ах, мамаша, она красавица; она настоящее совершенство во всех отношениях, она положительный ангел!

Пылкость, с какой я высказал эти похвалы, по-видимому, несколько удивила мою матушку, но она не сказала ни слова, а перевела разговор на урожаи, на хозяйство, очевидно, удовольствовавшись тем, что она узнала, и не желая большего.

Вслед за прекрасным и столь знаменательным для меня месяцем маем наступило лето. Я всячески старался найти себе дело, работу, проводил целые дни в поле, помогал отцу в счетоводстве, но ничто не могло отвлечь меня от мыслей об Аннеке. И вот, когда в середине лета к нам приехал Дирк и предложил мне поехать вместе с ним к Мордаунтам, я очень обрадовался этому предложению.

Как человек предусмотрительный и осторожный, Дирк предварительно написал Герману Мордаунту, чтобы узнать, не обеспокоим ли мы их своим приездом. Ответ не заставил себя ждать: нас приглашали самым радушным образом. Мы выехали из дома с таким расчетом, чтобы приехать в Лайлакбеш незадолго до обеда. Аннеке встретила нас, несколько раскрасневшаяся и оживленная, с милой, приветливой улыбкой на устах. От нее мы за обедом узнали, что любительские спектакли офицеров продолжались до самого ухода полка из Нью-Йорка. Аннеке, живя в имении, была за все это время только на трех представлениях и настолько же хвалила, насколько и порицала эти спектакли, отдавая справедливость превосходной игре мистера Бельстрода.

Уступая настояниям наших радушных хозяев, я согласился заночевать в Лайлакбеше, но на другой день мы с Дирком уехали вскоре после завтрака. Я привез Герману Мордаунту настоятельное приглашение от имени моих родителей - приехать к нам отведать нашей рыбы и дичи вместе с обеими барышнями, и в сентябре Герман Мордаунт и обе барышни приехали к нам. Они пробыли у нас день и уехали в тот же вечер. Я поехал их проводить и простился с Аннеке на этот раз на несколько месяцев.

1757 год был памятным для колоний. Монкальм захватил форт Уильям Генри и перерезал весь гарнизон, после чего неприятель завладел Шамплейном и занял Тикондерогу. Все это вызвало весьма сумрачное настроение в колониях; по весне предполагалось предпринять с помощью подкреплений, ожидаемых из Англии, и призыва местной молодежи нападения на неприятельские отряды, чтобы вернуть свои потери. Лорд Лаудон был отозван и замещен старым воякой Аберкромби; из Индии прибывали все новые полки; вместе с ними приехала и труппа профессиональных актеров, и последующая зима в Нью-Йорке была столь богата увеселениями, что слухи о том дошли даже до Сатанстое.

ГЛАВА X

Милый друг, какое счастье, что я тебя встретил в Савойе! Осужденный блуждать по свету без родины, без приюта, я забыл все невзгоды при пожатии дружеской руки.

Барлоу

Зима подходила к концу, и мне исполнился двадцать один год. Отец и полковник Фоллок, который нынче чаще прежнего приезжал к нам, стали серьезно поговаривать о путешествии, которое мы с Дирком должны были предпринять. Раздобыв карты, стали разрабатывать маршрут. Громадный план Мусриджа (Оленьей Горы) - так именовалось наше новое владение - внушал мне чувство вожделения (Один из жителей Нью-Йорка приобрел громадный участок земли, руководствуясь при покупке планом, но, прибыв на место, он убедился, что владение его совершенно лишено воды. Землемера призвали к ответу и обвинили в обмане, так как на плане повсюду были речки и озера. "Почему же здесь реки, которых на самом деле нет?" - спросил раздраженный владелец. "Боже мой - возразил ему составитель плана, - да разве вы когда-нибудь видели карту или план без рек? Это делается для красоты!"): на плане всюду значились холмы, речки, озера и леса. Быть владельцем или совладельцем всего этого мне казалось весьма завидным.

Прежде всего следовало решить, каким образом Дирк и я доберемся до Мусриджа, по морю или сушей.

Можно было дождаться, когда река очистится ото льда, и, воспользовавшись одним из судов, отплывающих раз или два в неделю из Нью-Йорка в Альбани, прибыть в этот город без особых затруднений. Но теперь, по случаю войны, все эти суда будут, без сомнения, заняты войсками, главным образом для доставки провианта и припасов, вследствие чего пришлось бы по пути испытывать много задержек и постоянно иметь дело с фуражирами, провиантмейстерами и разными поставщиками.

Дед мой, седовласый старец, проводивший обыкновенно все утро в халате и колпаке, но никогда не забывавший переодеться к обеду в камзол и парик, неодобрительно покачал при этом головой и сказал:

- Старайся иметь как можно меньше дела с этим народом, Корни! Знайте, что если вы попадете в их лапы, то они отнесутся к вам, как к бочонку солонины или мере картофеля, и если уж вам придется следовать за войсками, то лучше оставайтесь среди настоящих солдат, но только не среди этих пиявок-поставщиков!

Значит, о водном пути лучше было и не думать, а сухим путем, если воспользоваться санной дорогой, можно было добраться до Альбани в три, много в четыре дня. Решено было избрать этот последний вариант. Когда все было готово для нашего отъезда, родители наши преподали нам свои наставления.

Призвав меня в свой кабинет, отец сказал:

- Корни, мой друг, вот бумаги, удостоверяющие наши права на те земли, а вот карта той местности и рекомендательные письма к некоторым военным на случай, если вам придется следовать за армией. Вот это письмо к моему бывшему капитану Чарльзу Мерреуэзеру, который теперь уже полковник и командует батальоном. Свинина такого сорта, какую мы нагрузили на сопровождающий вас транспорт съестных припасов, должна продаваться не дешевле трех демижое (Два пенса.) за бочонок, а мука по настоящим временам не дешевле двух демижое. Да вот тут есть письма и к Скайлерам; это очень именитые люди, и я служил с ними, когда был в твоих годах; они сродни Ван Кортландам и даже Рейсселаерам! Ах да, и если они будут торговать у вас соленые языки, помеченные на бочонке буквой Т...

- Кто? Скайлеры?

- Да нет же, конечно, поставщики армии... то ты скажи им, что эти языки домашнего засола и что их можно подать к столу самого главнокомандующего.

Таковы были напутственные наставления отца; наставления матери были несколько иного характера.

- Корни, дитя мое, ты теперь уезжаешь от нас; не забывай же моих наставлений и того, чем ты обязан и самому себе, и своей семье. Рекомендательные письма, данные тебе, раскроют перед тобою двери всех лучших домов. Ищи же преимущественно общества почтенных пожилых дам, - молодые люди много выигрывают, бывая в таком обществе, и в смысле своего поведения, и в образе мыслей и взглядов на жизнь!

- Но, дорогая матушка, если мы будем следовать за армией, как того желают и отец, и полковник Фоллок, то как же мы можем вращаться в обществе этих почтенных дам?

- Я говорю о том времени, когда вы будете в Альбани. Право, я не знаю, что вы будете делать при армии, раз оба не военные. Я достала для тебя рекомендательное письмо к мистрис Скайлер, занимающей первое место в графстве, и непременно желаю, чтобы ты вручил ей это письмо в собственные руки. Оказывается, что Герман Мордаунт...

- Как, неужели Герман Мордаунт и Аннеке?..

- Я ничего не сказала об Аннеке, - заметила, улыбаясь, мать, - но, действительно, сестра пишет мне, что Герман уже около месяца как уехал вместе со своей дочерью и мисс Уаллас в Альбани с каким-то секретным поручением от правительства. Но в Нью-Йорке поговаривают, что он выхлопотал себе это поручение, чтобы иметь предлог быть поближе к известному полку, в котором служит один его дальний родственник, намеченный им в зятья.

- Подобное предположение чудовищно! - воскликнул я. - Никогда столь навязчивое поведение не могло прийти в голову Аннеке!

- Не ей, конечно, но ее отцу! Это дело другое! Мы все, отцы и матери, чрезвычайно смелы, когда дело идет о счастье наших детей.

- Но кто может поручиться, что в этом ее счастье? И кто может знать, что творится в мыслях Германа Мордаунта! - воскликнул я.

- Люди обыкновенно судят по себе. Признаюсь, Корни, никакая невестка не была бы мне более приятна, чем Аннеке Мордаунт. Но майор Бельстрод - соперник очень серьезный!

- Другой невестки у вас, мамаша, не будет! - решительно воскликнул я. - Или я вовсе не женюсь!

- Что ты. Бог с тобой! Такой молодец, за которого с радостью пойдет любая девушка, и вдруг не женится! Да этого быть не может!

- Ну, не станем больше говорить об этом, а лучше скажите, правда ли, что мистер Ворден также уезжает в действующую армию?

- Совершенно верно, и не только он, но и мистер Ньюкем тоже!

Спустя дня три после этих напутствий наш маленький отряд выехал из Сатанстое. Наш обоз с провиантом, состоявший из нескольких саней, нагруженных верхом солониной и всеми другими просоленными продуктами из хозяйства полковника Фоллока, был отправлен под конвоем и ответственностью Джепа и еще двух-трех негров несколькими днями раньше, с таким расчетом, чтобы прибыть одновременно с нами в Альбани.

Наши сани были щедро снабжены буйволовыми и медвежьими шкурами, защищавшими нас от ветра и холода. На переднем сиденье помещались Дирк и я, на заднем - мистер Ворден и Ньюкем.

Мы выехали из Сатанстое 1 марта 1758 года. Погода стояла великолепная, хотя у нас в том году снегу было не очень много. Надо быть очень хмурым и мрачно настроенным человеком для того, чтобы путешествие в санях не подействовало бодряще и не показалось веселым и приятным.

Все мы были весело настроены, но Язон не мог не критиковать всего, что ему попадалось на глаза. По его мнению, все отдавало Голландией или Йорком: двери домов были не там, где бы он желал; окна помещались либо слишком высоко, либо низко; от жителей разило табаком, - словом, все решительно было ему не по вкусу.

Не успели мы отъехать на несколько миль от дома, как все признаки оттепели стали налицо и мы поняли, что нам надо спешить, если мы не хотим застрять в пути. К вечеру мы прибыли в замок Ван Кортланд. На следующий день ветер опять был южный, но мы уже поднялись в горы и продолжали спешить вперед, не теряя времени, и перед наступлением ночи прибыли в Фишкилль. Это было цветущее селение, жители которого, по-видимому, очень мало интересовались тем, что происходило вокруг. Здесь мы заночевали и поутру, выехав из местечка, заметили разительную перемену климата: вокруг еще царила настоящая зима; воздух был холодный; снег лежал толстым слоем на земле и на крышах строений, и сани неслись по нему, как крылатые птицы. Днем мы нагнали наш обоз, но оставили его позади и продолжали свой путь тем же форсированным маршем. Местами мы видели реку, еще скованную льдом, но предпочитали не уклоняться от большой проезжей дороги, считая этот путь более надежным.

На следующий день мы приехали в одну голландскую гостиницу, от которой недалеко было и до Альбани. Здесь мы решили передохнуть и несколько оправиться после дороги. Как Дирк, так и я в дорогу надели собольи шапки, а Язон более скромную, лисью; только старик Ворден не счел приличным для своего звания расстаться со своей обычной шляпой. Кроме меховых шапок, на всех были шубы. После недолгого обсуждения этого вопроса мы с Дирком решили, что самое пристойное - это въехать в город в дорожных костюмах и, лишь остановившись в гостинице, переменить их на городское платье. Но Язон рассудил иначе. Он был того мнения, что в данном случае следует надеть все, что есть лучшего, и, к крайнему моему удивлению, предстал перед нами в черных атласных брючках и яблочно-зеленом фраке, в пестрых шерстяных чулках и башмаках с громадными серебряными пряжками. Конечно, светлый яблочно-зеленый фрак был не по сезону, особенно здесь, где лежал глубокий снег и река была скована льдом. По счастью, погода стояла не особенно морозная, и солнце, несколько обогревая несчастного Язона, помешало ему окончательно замерзнуть в его светло-зеленом наряде. Переодевшись, умывшись и оправившись, мы поехали дальше и вскоре подъехали к берегу реки, где нашим глазам впервые предстали колокольни и крыши старинного города Альбани.

В первую минуту никто из нас не решался переправиться через Гудзон по льду в санях в марте месяце, но Язон на этот раз высказал совершенно резонную мысль:

- Посмотрите, - сказал он, - видите, вся река пестрит санями, между тем есть дорога и южнее, и севернее, а люди все-таки едут тут. Но если местные жители едут по льду, то это доказывает, что ехать так не представляет опасности!

Это было вполне резонно, но старик Ворден ни за что не решался ехать в санях и предпочел перейти реку пешком; он опасался даже идти подле саней и потому не пошел проторенной тропой, а стал пробираться сторонкой по снегу.

При виде такого множества саней, наполненных веселой разряженной молодежью, мы подумали, что тут какой-нибудь праздник. Когда мы были уже посредине реки, мимо нас пронеслись с быстротой стрелы богато изукрашенные сани; впереди стоял и правил лошадьми закутанный в меха возница, в котором я с первого взгляда узнал Бельстрода, а в санях среди пяти-шести розовых девичьих лиц мне бросилось в глаза лицо Аннеке Мордаунт. Не знаю, узнали ли нас, но я не мог не оглянуться назад и не взглянуть еще раз на это видение. В этот момент я увидел презабавную сцену: старик Ворден бежал что есть мочи по снегу, направляясь к набережной; за ним гнались легкие сани; видя, что почтенный старец бредет пешком, сидевшие в санях молодые люди желали нагнать его и предложить ему сесть в их экипаж, но испуганный старик бежал изо всех сил, пока, едва дыша и чуть не падая от изнеможения, не добрался наконец до набережной.

ГЛАВА XI

Прежде сумейте помешать крови обращаться в жилах, и тогда, милорд, пробуйте заставить любовь внимать рассудку.

Юнг

Мы выехали на берег одновременно с санями, преследовавшими мистера Вордена; в санях этих находились двое молодых людей весьма приличного вида, говоривших по-английски с легким голландским акцентом, и три дамы, по глазам которых было видно, что им неудержимо хотелось рассмеяться.

Один из этих молодых людей, вежливо приподняв свою меховую шапку, подошел к нам и, видя, что мистер Ворден из нашей компании, осведомился:

- Скажите, ради Бога, что такое сделалось с этим почтенным пастором, что он так бежал по льду?

- Что со мной? - повторил старик. - Я просто не имел охоты утонуть!

- Утонуть? - удивился молодой голландец. - Как могли вы допустить возможность подобной опасности, ваше преподобие? Ведь река замерзла!

Тогда я объяснил ему все, как было, и развеселый голландец поспешил принести мистеру Вордену свои извинения и тут же просил разрешения нам представиться. Звали его Гурт Тен-Эйк; его знал весь город. Это был первый весельчак, затейник и балагур, красивый парень, всегда готовый посмеяться, всегда готовый развязать кошелек, большой любимец дам и девиц и добродушнейший малый. Он предложил нам познакомить нас с городом и, узнав адрес гостиницы, где мы рассчитывали остановиться, обещал вскоре наведаться к нам. Затем он дружески пожал всем нам руку; его товарищ вежливо раскланялся, а три дамы одарили нас очаровательными улыбками, после чего веселая компания умчалась под звон бубенцов и колокольчиков своих ретивых коней.

Мы рассчитывали, что эта история с его преподобием скоро забудется - не тут-то было. Развеселый Гурт разнес ее по всему городу со всевозможными прикрасами, и на другое утро все решительно знали о том, что было прозвано "коленцем его преподобия".

В 1758 году Альбани был еще чисто голландский город: жители все говорили по-голландски, на простонародном голландском наречии, даже негры распевали голландские песенки. На улицах встречалось много военных, но при всем том Альбани производил после Нью-Йорка впечатление маленького провинциального городка. Большая улица была действительно и велика, и широка, но зато все остальные были чрезмерно узки.

Мы с Дирком вышли пройтись и ознакомиться с главнейшими достопримечательностями города. Дойдя до голландской церкви, мы неожиданно столкнулись с Гуртом Тен-Эйком.

- А, здравствуйте, мистер Литльпэдж и мистер Фоллок, я вас как раз искал! Дело в том, что мы имеем привычку собираться здесь по вечерам теплой компанией, чтобы вместе поужинать. Сегодня как раз мы хороним зимний сезон и очень желали бы видеть вас среди нас; мы собираемся в девять часов, ужинаем в десять и расходимся в полночь! Как видите, все строго прилично, и при этом все ведем себя примерно! В этом забавном приглашении было так много искренности и сердечности, что отказаться было совершенно невозможно.

- Мы не заставим себя просить дважды, мистер Тен-Эйк, - сказал я, - я и друг мой с благодарностью принимаем ваше милое приглашение!

- Ваш друг? Я подразумевал всех ваших друзей! Впрочем, вон я вижу одного из них! - Это был бледно-зеленый фрак, который он увидел с конца улицы. - Им я займусь сам, а вы постарайтесь уговорить его преподобие. Он, кажется, не дурак покушать, и добрый кусок индейки да стакан мадеры, право, такие веши, которыми не следует пренебрегать даже и духовному лицу. Так в этом отношении я рассчитываю на ваше содействие! Мне думается, что мы вскоре станем с вами неразлучными друзьями, мистер Литльпэдж, а пока до скорого свидания! К восьми часам я зайду за вами.

Распростившись с Гуртом, мы с Дирком прошли до английской церкви и залюбовались ее фасадом, как вдруг нас окликнули мистер Ворден и Язон. Первый из них пошел за сторожем с просьбой отпереть храм. Вскоре храм был отперт, и мы вошли в него. Как водится, все мы обнажили головы, только Язон еще глубже нахлобучил свою шляпу на голову с каким-то вызывающим видом: по его мнению, снимать шляпу, входя в церковь, было своего рода идолопоклонством.

Я ничего ему не сказал. Когда мы вышли из церкви, я передал мистеру Вордену приглашение Тен-Эйка, но старик не сразу согласился принять его; он еще не виделся со своим братом, настоятелем этой самой церкви, которого хотел просить позволить ему отправить в ближайшее воскресенье службу вместо него, и прежде чем он получит это позволение, старик не хотел нигде показываться. Но на обратном пути в нашу гостиницу мы встретили самого настоятеля кафедральной церкви Святого Петра, брата мистера Вордена, и тот тотчас же дал свое согласие. Таким образом, это дело было улажено. Расставаясь с его преподобием настоятелем, мистер Ворден спросил его:

- А кстати, любезный брат, знакома вам семья Тен-Эйка? Что это, приличные люди?

- Как нельзя более приличные, дорогой брат, и всеми уважаемые, могу вас уверить!

- В таком случае, Корни, я готов принять приглашение этих молодых людей; не хочу, чтобы они считали меня пуританином!

Едва успев приехать, мы уже оказались принятыми в обществе, и через два дня мистер Ворден должен был говорить проповедь в кафедральной церкви. Дебют был недурен, но в ожидании ужина надо было пообедать. В гостинице нас накормили очень неплохим обедом, после которого мы с Дирком решили пройтись и, кстати, посмотреть, не столкнет ли нас судьба с каким-нибудь провиантмейстером, которому мы могли бы сбыть свои припасы и коней.

Едва мы успели выйти из дома, как опять встретились с Гуртом Тен-Эйком, который как будто жил на улице. Сообщив ему о согласии Вордена принять его приглашение, мы с Дирком в разговоре упомянули о нашем деле. Гурт тотчас же предложил нам свои услуги свести нас с одним крупным поставщиком армии, закупающим в данное время все, что можно скупить.

Идя вместе с нами к этому поставщику, он предупредил нас, чтобы мы ни под каким видом не спускали цены на свой товар; лошадей приказано покупать где только можно и сколько можно; ведь за все платит казна.

- Я вам советую, - добавил он, - сказать ему, что вы желаете продать ваших лошадей не иначе как вместе с санями и упряжью!

Мы последовали его совету, а скупщик оказался очень сговорчивым. Вскоре сделка была заключена, и мы с Дирком получили всю стоимость наших коней, саней, солонины, муки и всего остального звонкой монетой. Медвежьей шкурой с наших саней чрезвычайно прельстился Гурт, и я предложил уступить ему ее безвозмездно, но он ни под каким видом не согласился на это и настоял на том, чтобы уплатить мне за нее гинею.

- Ну вот, - весело воскликнул неунывающий Гурт, - ваше дело и улажено. Коней своих вы продали по хорошей цене; они хотя и добрые лошадки, но возраста почтенного; впрочем, на войне и самых молодых не больше пощадят, чем старых. А теперь не пойти ли нам с вами прогуляться по Большой улице? Это как раз тот час, когда все наши дамы совершают свою вечернюю прогулку в экипажах, а мы, молодежь, пользуемся случаем раскланяться с ними и посмотреть на них!

- Несомненно, что ваши дамы здесь, в Альбани, замечательной красоты, судя по тому, что я видел! - сказал я, желая польстить своему собеседнику.

- Мы, конечно, не можем пожаловаться, - согласился он, - но нынешнюю зиму к нам понаехали из вашей стороны такие красавицы, что при виде их лед на реке мог бы растаять!

- Значит, эти красавицы из Нью-Йорка? - спросил я.

- Да, и этим украшением нашего города мы обязаны близости армии. Но ни один полковник, капитан или майор не привез к нам таких красавиц, как господин Генрих Мордаунт! Быть может, его имя вам знакомо?

- Как же! Мой друг Фоллок даже в родстве с ним! - ответил я.

- Вам можно позавидовать, мистер Фоллок, в том, что вы имеете счастье называть кузиной мисс Аннеке Мордаунт!

- О да! - воскликнул я. - Аннеке Мордаунт красивейшая и прелестнейшая девушка в Йорке!

- Ну, я не сказал бы этого, - возразил Гурт, - мисс Мордаунт действительно прелестна, об этом я не спорю, но с ней мисс Мэри Уаллас, которая ничуть не уступает ей ни по красоте, ни по другим своим качествам!

Мисс Мэри Уаллас! Никогда мысль о ней как о равной Аннеке не приходила мне в голову; она была прекрасна, мила, кротка, добра и скромна, но возле ее подруги оставалась как-то в тени.

Итак, Гурт Тен-Эйк был восхищен Мэри Уаллас, быть может, даже влюблен в нее!

Это являлось новым подтверждением того, что мы любим в других свою противоположность. Что могло быть более противоположно одно другому, чем Мэри Уаллас и Гурт Тен-Эйк?

- Мисс Уаллас действительно прелестна, - согласился я, - и я нисколько не удивлен, что вы говорите о ней с таким восхищением!

- Восхищение! - воскликнул Гурт, остановившись посреди улицы и глядя мне прямо в глаза. - Нет, милый мистер Литльпэдж, это слово слишком слабо! Оно не может выразить моих чувств. Это не восхищение, а боготворение, обожание, восторг! Я хотел бы жениться на ней сию минуту и затем целую жизнь боготворить ее, целовать след ее ног и подол ее платья!

- И вы говорили ей это?

- И не раз! Я твердил ей о моих чувствах до пресыщения! Она уже два месяца как здесь, и с первого дня ее приезда все мое существо принадлежит ей. Так вот, если хотите, господа, я проведу вас к тому месту, где в это время дня всегда проезжает экипаж Германа Мордаунта и где я всегда имею удовольствие приветствовать его барышень!

Теперь я начинал понимать, почему Гурт целые дни проводил на улице. Мы последовали за ним к голландской церкви, и вскоре я действительно имел счастье увидеть Аннеке Мордаунт и ее подругу. Мне показалось, что глаза последней с особенным вниманием остановились на том месте, где стоял Гурт, и что, отвечая на его поклон, она слегка покраснела. Но я заметил также, что Аннеке вздрогнула от неожиданности, увидев меня, и ее улыбка и разгоревшиеся глазки так растревожили меня, что я насилу мог справиться с охватившим меня волнением.

ГЛАВА XII

Вино ударяет им в голову, и разум мутится. Безумие занимает его место, и вскоре их шутки становятся богохульством.

Общество друзей морали

Мы продолжали свою прогулку и, идя вверх по главной улице, были немало поражены, увидев, что взрослые молодые люди в Альбани занимаются катанием с гор на салазках. У нас в Нью-Йорке этим забавляются мальчишки лет четырнадцати; здесь же вся блестящая молодежь предавалась этому спорту на главной улице, идущей крутым спуском под гору. Садились на салазки или саночки у голландской церкви и съезжали дальше английской; даже офицеры группами выходили из форта, садились на салазки и со смехом катились с горы.

- Хотите попробовать? - предложил мне Гурт. - Вот хорошие большие салазки; вам нечего бояться; я ручаюсь за вашу безопасность!

- Не стары ли мы с вами для такой забавы, да еще на главной улице города? - заметил я.

- Полноте, что вы! Здесь это принято. Даже дамы доверяют мне свою судьбу при этих спусках, и никогда еще со мной ничего не случалось.

- Как? Дамы? Неужели они решаются скатываться с гор таким образом?

- Да почему же нет? Это очень весело, особенно в лунные ночи! Смотрите, вот и капитан Маузон, всеми уважаемый и не слишком юный офицер, готовится скатиться вниз! Садитесь за даму и предоставьте все остальное мне!

Отказать не было возможности, и я сел. В одну секунду Гурт встал за моей спиной, и с захватывающей дух скоростью мы понеслись вниз. Признаюсь, при этом я испытывал живейшее удовольствие и, кроме него, не думал ни о чем. Мы благополучно пронеслись вдоль всей улицы, и на нашем пути почтенные люди кричали: "Браво, Гурт! Молодчина, Тен-Эйк! " По-видимому, все в городе его знали и любили. В тот момент, когда мы заворачивали за церковь, желая прокатиться еще дальше, до самой набережной, нам навстречу откуда-то выехал экипаж, запряженный парой горячих лошадей. Я был уверен, что мы несемся прямо под ноги этим рысакам. Но Гурт, заметив опасность вовремя, сильным толчком заставили наши саночки описать круг, причем мы оба вылетели на снег и покатились друг за другом под гору. Спустя минуту, вывалявшись в снегу, мы вскочили на ноги как раз перед экипажем, который кучеру удалось остановить вовремя, чтобы избежать несчастья. Каков же был мой ужас, когда я увидел, что в экипаже сидели Аннеке Мордаунт и Мэри

Уаллас, а негр, их возница, хохотал без удержу, глядя на нас.

- Мистер Литльпэдж! - невольно воскликнула Аннеке.

- Мистер Гурт Тен-Эйк! - вырвалось и у Мэри Уаллас восклицание, полное упрека.

- К вашим услугам, как всегда! - отозвался неугомонный весельчак. - Не подумайте, пожалуйста, что виной тому была моя неловкость! Нет, это вина шалопая-мальчишки, который должен стоять на углу улицы и предупреждать о выезде экипажа; он куда-то сбежал со своего поста. Пусть только одна из вас, мадемуазель, согласится сделать мне честь скатиться на моих саночках, и я клянусь своей честью, что скачу ее со скоростью ветра, не помяв ни одной ленточки!

Мэри Уаллас ничего на это не сказала, но Аннеке ответила за нее с большей живостью, чем я от нее ожидал.

- Нет, мистер Тен-Эйк, - сказала она, - когда Мэри и мне придет фантазия превратиться вновь в девочек-подростков, то мы обратимся к маленьким мальчуганам, которым приличествует эта забава, а не ко взрослым людям, которым пора бы и забыть о ней. Помпеи, поезжай домой! - добавила она, обращаясь к негру-кучеру, и, кивнув довольно холодно головой в нашу сторону, обе дамы скрылись из глаз.

Будь они уроженками Альбани, они, конечно, позабавились бы нашим приключением, но они были нью-йоркскими дамами и совершенно иначе смотрели на вещи. Нам ничего не оставалось, как почтительнейше поклониться и молчать.

- Нет, вы только посмотрите, мистер Литльпэдж, - возмутился Гурт, - ведь это, пожалуй, на целую неделю хватит холодных взглядов и безмолвной укоризны! А за что? За то, что я всего на каких-нибудь четыре года старше того возраста, в котором, по их мнению, это удовольствие дозволительно! А вам который год, можно спросить?

- Мне только что исполнился двадцать один год! - сказал я. - Лучше бы я был грудным младенцем!

- Ну, уж это вы через край хватили, мой милый!

Достаточно было бы стать школьником. Но не будем унывать! Я люблю веселиться и не раз говорил это самой мисс Уаллас, и знаете, что она мне на это отвечала? Что следует в известном возрасте быть более серьезным и думать о благе своей родины. Но ведь можно и о родине думать, и с гор кататься. Если можно, не роняя своего достоинства, бегать на коньках, то почему нельзя кататься с гор? Но она прочла мне по этому случаю целую проповедь!

- Что же, это добрый знак, - заметил я, - наставления читают только тем, кем интересуются!

- В самом деле?! А мне это и в голову не пришло! Подумайте, мисс Мэри еще говорит мне, что такому человеку, как я, стыдно сидеть сложа руки, когда кругом дерутся, то есть воюют. Как вам кажется, естественно ли со стороны девушки желать, чтобы ее возлюбленный подставлял грудь под пули?

- Благодарите Бога за то, что вами занимаются, Гурт! Но мне пора домой, меня ждет мистер Ворден: я обещал вернуться к шести часам!

Почти у дверей нашей гостиницы я встретил Дирка, сияющего и счастливого.

- Я только что видел Аннеке и Мэри Уаллас, - сказал он, - и они остановились, чтобы поговорить со мной. Мордаунты устроились здесь своим хозяйством и рассчитывают пробыть до середины лета. Нас ждут в любой день к обеду, потому что после истории со львом ты стал там общим любимцем!

- Так мисс Аннеке тебе сказала, что она рада будет видеть нас с тобой у себя, как прежде?

- Ну конечно! Я могу повторить тебе слово в слово то, что она сказала: "Кузен Дирк. всегда, когда вам будет можно, я буду рада вас видеть у нас, и надеюсь, что вы приведете к нам и вашего священника, о котором вы мне рассказывали!"

- А о Язоне Ньюкеме или Корни Литльпэдже она не упомянула? Мое имя не было произнесено в разговоре? - встревоженным голосом осведомился я.

- Нет, хотя я много раз упоминал о тебе; я рассказал ей, как ты выгодно продал все, что твой отец поручил тебе продать, и вообще мы очень много говорили о тебе!

- Прекрасно, но которая из барышень говорила что-нибудь обо мне?

- Ах да! Теперь припомнил, что Аннеке сказала что-то такое, чего я не понял. Она сказала так: "Я встретила мистера Литльпэджа; он как будто вырос с тех пор, как я его видела последний раз, он скоро будет настоящим мужчиной..." Понимаешь ты это, Корни?

- Да, понимаю, Дирк, понимаю! Я не рад даже, что попал в Альбани! Но посмотри, Бога ради, что я вижу! Ведь это наш Язон!

Действительно, в этот самый момент мимо нас на салазках катил мистер Ньюкем в своем яблочно-зеленом фраке, широко расставив ноги в пестрых чулках и башмаках с большими серебряными пряжками.

- А ведь это, вероятно, очень весело, Корни, - сказал Дирк, - мне положительно хочется попросить у него салазки и скатиться самому раза два с горы!

- Сделай это, Дирк, и тогда тебе не видать мисс Аннеке, как своих ушей! Она не любит, чтобы взрослые мужчины забавлялись, как дети!

Дирк широко раскрыл глаза, но не сказал ни слова. Мы застали старика Вордена в превосходнейшем настроении духа. Он сообщил, что познакомился с несколькими английскими офицерами и получил много приглашений, поздравил меня с успешной продажей и вообще был доволен и собой, и другими.

В назначенное время Гурт явился за нами, как обещал, и по пути стал знакомить нас с тем обществом, в которое готовился ввести.

- Наша компания состоит из самых приятных, веселых и порядочных молодых людей города; собираемся мы обыкновенно раза два в месяц у одного милого старого холостяка по имени Ван Брюнт, весьма сведущего в вопросах религии и большого охотника побеседовать на эту тему! - говорил мой новый знакомый.

Придя к дому этого почтенного холостяка, Гурт вошел первый, не постучав в двери. Весь маленький клуб, состоявший из двенадцати человек, был в сборе. Все это были по большей части голландцы, с виду сдержанные, миролюбивые и флегматичные, но весьма буйные и шумливые, когда разойдутся; а об альбанийцах я не раз слышал как о больших затейниках и шалунах.

Нас встретили очень сердечно и радушно; все именовали мистера Вордена "преподобием" и, по-видимому, намеревались держать себя скромно и прилично. Ван Брюнт был человек лет сорока пяти, коренастый, плечистый, с красным лицом и довольно свободным обращением, вследствие постоянного вращения в тесном товарищеском кругу молодежи.

- Не находите ли вы, господа, что стоять и смотреть друг другу в глаза - занятие довольно скучное и притом возбуждающее жажду? А потому, мне кажется, нам следует прежде всего выпить по стакану доброго пунша! Это освежает и горло, и мысли! Ну-ка, Гурт, чаша с пуншем как раз у вас за спиной! - начал хозяин.

Гурт тотчас же наполнил стаканы и угостил всех превосходнейшим пуншем, который мне показался, однако, очень крепким. Но Гурт, выпив один стакан, налил себе другой и, не задумываясь, выпил и его. Громадная чаша живо опустела, и Гурт опрокинул ее вверх дном, дабы не было сомнения. Присутствующие, полагая, что мистер Ворден не понимает по-голландски, разговаривали преимущественно по-английски. Вскоре принесли другую чашу пунша, и после второго и третьего, а для некоторых и четвертого стакана разговор стал еще оживленнее. Больше всех пил Гурт, но вино не производило на него ни малейшего действия.

Все были веселы и в прекрасном расположении духа, когда в дверях появился негр с растерянной физиономией и знаками вызвал хозяина. Вслед за хозяином исчез и Гурт, но он вернулся очень скоро и, отозвав в сторону еще двух-трех человек из клуба, стал с ними о чем-то озабоченно совещаться. До меня из их разговора доносились только бессвязные отдельные слова: "У старого Койлера... вот ужин достойный богов... утки, дичь, паштет... все нас знают... это не выгорит!.. Вот бы его преподобие!.. Чужие! Как быть?"

Из того, что я уловил, я понял, что нашему ужину грозит какая-то беда... Главную роль в совещании играл, несомненно, Гурт; все его слушали и в большинстве поддакивали ему. Наконец он выступил на середину и обратился к нам с такой речью:

- Господа, я должен сказать, что у нас в Альбани среди молодежи в обычае многое, что, вероятно, не принято у вас в столице. Так, у нас принято делать хищнические набеги на птичники и курятники соседей и ужинать за их счет! Не знаю, как вы на это смотрите, господа, но что касается меня, то выкраденная таким образом птица - утки, гуси, индюшки и куры - мне кажется много вкуснее и сочнее приобретенной на базаре. Но на этот раз у нас был изготовлен самым законным путем приобретенный ужин, который, однако, благодаря той же теории, вдруг бесследно исчез из кухни, став наживой какой-нибудь другой предприимчивой компании.

- Как так? Похищен целый ужин? - встревожился не на шутку мистер Ворден.

- Да, весь, до последней крохи! Не осталось ни крылышка, ни ребрышка, даже ни одной картофелины - унесли все до последней корки хлеба!

- Кто же? Кто мог на это отважиться?

- Пока это еще покрыто мраком неизвестности; все было сделано так ловко, так тонко, что никто ничего не видел. Кто-то под окнами крикнул: "Пожар! ", наши слуги выбежали посмотреть, где горит, и в этот момент ужин исчез.

- Боже мой, какое несчастье! Какое злодейство!

- Нет, ваше преподобие. Это просто шалость, забавная проделка кого-нибудь из наших друзей, вздумавших угоститься за наш счет, и если вы не поможете нам вернуть наш ужин, то они и съедят его за наше здоровье, а мы останемся ни с чем!

- Я могу помочь вам, говорите вы? Да я готов сделать что угодно, чтобы вернуть ваш ужин!

- Вот видите ли, наш ужин находится в двух шагах отсюда, и ничего не может быть легче, как вернуть его. Необходимо только выманить на время, из кухни старую Доротею и задержать ее хотя бы всего на пять минут. Нас она всех в лицо знает и сразу заподозрит, в чем дело. Но вы, мистер Ворден, чужой человек, да еще духовное лицо, а она такая набожная и без ума от духовенства. Если вы поговорите с ней несколько минут, то это все, что нам надо.

- Я весь к вашим услугам, - заявил мистер Ворден, - мы, по справедливости, вправе отнять то, что взяли у нас!

Сказано - сделано. Гурт с несколькими товарища-ми, захватив большие корзины, накрытые салфетками, задним ходом пробрались в кухню соседнего дома в то время, как мистер Ворден в сопровождении меня пошел улицей к крыльцу, над которым висел зажженный фонарь, и мы подумали, что здесь помещается какая-нибудь гостиница или ресторан.

Маленький негритенок выманил старуху Доротею на крыльцо, сказав ей, что ее спрашивает какой-то священник. Завидев священника, старуха рассыпалась в любезностях в его адрес, а мистер Ворден принялся ласково внушать ей, что воровство есть грех, что это поступок непростительный, противный христианской морали и тому подобное. Напрасно бедная Доротея старалась его уверить, что она никогда ничего не воровала и хозяина своего никогда не обсчитывает, что даже остатки холодного мяса без его личного приказания или разрешения не отдает бедным. Наконец пронзительный свист возвестил нам, что ужин наш водворен на место. Тогда мистер Ворден простился со своей собеседницей, и мы вместе вернулись к своим друзьям. Гурт подошел к нам и благодарил за оказанное содействие, после чего все мы весело сели за стол.

Ужин был приготовлен на славу, и все оказали ему должную честь; в продолжение нескольких минут ничего не было слышно, кроме шума ножей и вилок; затем стали пить за здоровье, провозглашать тосты и в заключение петь песни и рассказывать забавные случаи из своей или чужой жизни.

Гурт спел несколько песенок частью английских, частью голландских; все ему шумно аплодировали; голос у него был звучный и приятный, и все слушали его с удовольствием.

Когда шум аплодисментов несколько затих, Гурт предложил, чтобы каждый из присутствующих предложил тост непременно за даму, и первый пример, как старший из присутствующих, должен подать его преподобие.

- Непременно за даму, господа? - спросил мистер Ворден. - Ну что же, если уж таково ваше условие, то я готов! Надеюсь, что вы найдете ее столь же уважаемой, как и я! Пью за нашу общую мать, за святую церковь!

Все приветствовали громкими криками находчивость его преподобия, и затем Ван Брюнт торжественно объявил, что очередь за мной.

- Господа, я пью за мисс Аннеке Мордаунт, о которой все вы, вероятно, слышали!

- За мисс Аннеке Мордаунт! - сдержанным хором подхватили присутствующие.

- Ваша очередь, Гурт!

- Я пью за мисс Мэри Уаллас! - громко и торжественно произнес он, и на мгновение красивое лицо его приняло серьезное, почти благоговейное выражение.

- Право, я мог это наперед сказать, Гурт! - воскликнул Ван Брюнт. - Вот уже десятый раз вы неизменно провозглашаете этот самый тост!

- И это еще не последний раз вы его слышите, друг мой, так как я и впредь никогда не буду провозглашать другого тоста, кроме этого! - решительно заявил он в тот момент, когда в дверях появилась фигура констебля.

- А-а, господин констебль, - весело воскликнул Гурт, - чем обязан чести вашего посещения в такое позднее время?

- Делам службы, мистер Гурт! Прошу покорно извинения, что потревожил, - ответил констебль, маленький пузатенький голландец, весьма добродушного вида, немилосердно коверкавший английский язык. - Если разрешите, позволю себе передать вам возложенное на меня поручение!

ГЛАВА XIII

Мне кажется, друзья, что все вы ученики-мошенники, но если предоставить вам свободу, вы очень скоро превзойдете своих учителей

Догберри

- Сделайте одолжение, я слушаю! - сказал Гурт.

- Так вот, мистер Гурт, господин мэр поручил мне сказать, что он будет очень рад видеть вас теперь же у себя вместе с преподобным отцом, читавшим наставление его кухарке, старухе Доротее, и молодым человеком, находившимся при нем, вероятно, в качестве причетника.

"Кухарка мэра! Так вот в чем фокус! Значит, то был не собственный ужин Гурта, которым мы помогли ему овладеть; мы уничтожили ужин мэра, всеми уважаемого Петера Кюйлера. Значит, фонарь над входом обозначал не гостиницу, а присутственное место - резиденцию власти. Судя по количеству яств, ужин этот был приготовлен не на одну семью, а на гостей", - думал я, с невольной тревогой взглянув на мистера Вордена. Тот смотрел мрачно. Но делать было нечего; мы взяли свои шляпы и последовали за констеблем в дом мэра.

- Вы не беспокойтесь, господа, такие вещи здесь, в Альбани, часто случаются, - сказал Гурт, когда мы вышли на улицу. - Во всяком случае, вы оба ни в чем не повинны, так как были уверены, что содействуете возвращению похищенного у нас ужина.

- А кому же, собственно, принадлежал этот уничтоженный нами ужин? - спросил мистер Ворден.

- Почему бы теперь и не сказать вам этого?! - весело отозвался Гурт. - Собственно говоря, это был ужин мэра, но будьте спокойны - все это объяснится как нельзя лучше! Моя мать близкая родственница жены мэра. Впрочем, мы здесь в Альбани все между собой родня так или иначе, так что я, в сущности, поужинал за счет своего родственника, хотя и без приглашения!

- Я, право, не знаю, мистер Тен-Эйк, не вправе ли мы с мистером Литльпэджем пожаловаться на вас. Я счел возможным прочесть наставление кухарке, которая, как я полагал, являлась участницей похищения нашего ужина. Но что теперь мне сказать господину мэру, если он обвинит меня в том, в чем я обвинил его кухарку? Ведь я все-таки лицо духовное!

- Положитесь во всем на меня, ваше преподобие, - сказал Гурт, готовый принести себя в жертву, обвинить себя в чем угодно, лишь бы не причинить огорчения другому. - Я уже привык к таким проделкам и отвечаю за все!

- Да, да, - подтвердил констебль, - мистер Гурт знаком с такими делами. С ним каждую неделю что-нибудь подобное случается, а только все-таки вы на этот раз хватили через край, мистер Гурт, - стащили ужин из-под носа у самого мэра! Вы бы лучше обратились ко мне, я указал бы вам, у кого ваша дичь и паштеты!

- Это, конечно, было бы лучше, но мы так торопились, у нас были званые гости, нельзя же было их морить голодом!

Мэр распорядился, чтобы нас ввели прямо в его гостиную, вероятно, для того, чтобы пристыдить Гурта в присутствии одной особы, и представьте себе мой ужас, когда среди общества, обреченного нами на голод, я увидел Германа Мордаунта с дочерью и мисс Уаллас. Все знали, что было сделано, но до нашего появления в гостиной один мэр знал - кем. Гурт смело и решительно выступил вперед, несмотря на присутствие Мэри, на лице которой ясно читалась мучительная тревога. Аннеке же даже не взглянула в мою сторону, но лицо ее горело.

При виде мистера Вордена мэр был крайне удивлен. Он ожидал увидеть знакомое лицо какого-нибудь шутника, переодетого для случая, а вместо того здесь стоял незнакомый господин почтенной наружности, несомненно духовное лицо.

- Здесь, верно, какое-нибудь недоразумение, - сказал мэр. - С какой стати побеспокоили этих господ наравне с Тен-Эйком? - спросил он у констебля.

- Мне было приказано пригласить сюда и сообщников мистера Гурта! Так вот они!

- Послушайте, Гурт, скажите же мне, кто эти господа, которых я имею честь видеть у себя?

- Я давно сказал бы вам это, господин мэр, если бы нас не ввел констебль, а в таких случаях я все представления предоставляю делать ему!

Как я мог заметить, мэр с трудом сдерживал смех: очевидно, мы очутились не в руках строгого судьи, а в гостях у милейшего человека.

- Этот уважаемый священник только что прибыл из Англии и на следующий день будет говорить проповедь в церкви Святого Петра для поучения всех нас, не исключая и мисс Мэри Уаллас, если она соблаговолит прийти послушать его, по свойственной ей доброте и снисходительности.

Взглянув на Мэри, я увидел, что она скорее была огорчена случившимся, чем возмущена поведением Гурта. Аннеке же была, видимо, шокирована откровенностью и нескромностью Гурта, который так явно афишировал свои чувства к ее подруге.

- Прекрасно, - сказал мэр, - я весьма рад видеть вас у себя, ваше преподобие!

- А этот молодой человек - мистер Корнелиус Литльпэдж из Сатанстое в Вест-Честере!

Мэр любезно поклонился, но, видимо, не знал, что ему теперь делать с нами. Что молодые шалуны крали у соседей птицу и свиней и затем устраивали себе грандиозный ужин, это было дело довольно обычное; что две группы таких шалунов похищали одни у других такой ужин, который иногда успевал несколько раз перейти из рук в руки, прежде чем бывал съеден, тоже случалось нередко; но до сего дня еще никому не приходило в голову дерзнуть похитить ужин из кухни мэра.

В первый момент возмущения этим поступком мистер Кюйлер послал за констеблем, но затем одумался и при виде замешанных в это глупое дело двух посторонних, из которых одно было духовное лицо, решил сменить гнев на милость.

- Идите себе с Богом, Ханс, - сказал он, обращаясь к констеблю, - когда мне понадобятся ваши услуги, я пошлю за вами. - А вам, господа, я хочу доказать, что старый Петер Кюйлер умеет угостить своих гостей даже вопреки столь опасному соседству, как соседство шалуна Гурта Тен-Эйка. Мисс Уаллас, позвольте мне предложить вам руку! Мистер Ворден, вероятно, не откажется повести мою жену к ужину, и остальные господа последуют нашему примеру.

Гурт поспешил предложить руку одной из дочерей хозяина дома, сын мистера Кюйлера повел Аннеке к ужину, а я должен был удовольствоваться оставшейся барышней, кажется, также родственницей хозяев.

Надо отдать справедливость - наспех собранный ужин был превосходен и, пожалуй, не уступал первому. Хозяин дома всячески старался доказать нам, что мы все прощены и что теперь мы у него желанные гости. Мы старались помочь ему в этом со своей стороны, хотя я не могу сказать, что чувствовал себя вполне хорошо.

Мистер Кюйлер, желая показать, что он смотрит на всю эту проделку как на шутку, от души смеялся и подтрунивал над случившимся. Мистер Ворден очень мило отшучивался, и мэр был им совершенно очарован.

Видя, что Гурт не совсем в своей тарелке, мэр, желая выказать ему свое расположение, сказал:

- Гурт, налейте себе вина и чокнитесь со мной или же выпейте его за здоровье одной из присутствующих дам!

- Я уже пил, мэр, за здоровье одной из них сегодня, но за ваше я выпью с удовольствием. Но прежде я должен признаться, что мне весьма совестно за мою глупую проделку. В оправдание могу сказать только то, что вам известно, какие мы бесшабашные головы: все мы - молодые альбанийцы, и как только задето наше самолюбие и нам необходим ужин...

- То в таком случае, что же делают? Расскажите нам, мой милый, это может нам пригодиться! Впрочем, теперь я знаю: его добывают у соседей. Но скажите, почему у вас явился столь внезапный аппетит на стряпню моей кухарки? Разве кухарка Ван Брюнта не могла приготовить ужин вам?

- Она не только могла, но и приготовила нам прекрасный ужин, но он внезапно исчез бесследно, и мне неизвестно даже, как и кем он похищен. Откровенно говоря, у нас не оставалось иного выбора, кроме вашего ужина. У нас были приглашенные, вот эти господа, и нам нечего было предложить им. Мы их звали на ужин, а ужина не было. На беду, один из наших негров проходил мимо вашей кухни, почуял чудесный запах и сообщил мне об этом. И вот под влиянием излишнего стремления к гостеприимству я и решился лишить вас ужина.

- А, так это под влиянием духа гостеприимства вы отправляете ваших гостей зарабатывать себе ужин наставительными проповедями, а сами опорожняете чужие кастрюли!

- Опорожнять кастрюли нам не пришлось, все кушанья уже были выложены на блюда, и мы забрали блюда вместе с кушаньем. Эти же господа были мною введены в заблуждение, чтобы не сказать, обмануты, как и ваша Доротея. Я их уверил, что мы отбираем отнятый у нас наш же ужин, а что в этом доме живете вы, этого они тоже не знали. Я никак не могу допустить, чтобы ни в чем не повинные люди были замешаны там, где только один виновный.

После этого чистосердечного признания липа всех присутствующих разом прояснились. Аннеке испытующе взглянула на Гурта, желая убедиться, что он говорит правду, и после того лицо ее осветилось обычной милой улыбкой, и она, обратившись ко мне, осведомилась о здоровье моей матушки. Мы сидели как раз друг против друга, так что разговаривать нам было удобно; кроме того, все перекидывались шутками, и в столовой было весьма шумно.

- Здесь в Альбани совершенно иные обычаи, чем у нас в Нью-Йорке, как вы успели убедиться, - сказала она.

- Не знаю, на что вы намекаете, на утреннее происшествие или на вечернее? - отвечал я.

- На то и на другое, если хотите, - улыбаясь отозвалась Аннеке, - эти обычаи одинаково странны для нас.

- Поверьте, мисс Мордаунт, я весьма огорчен всем случившимся, - сказал я.

- Ну, мы поговорим об этом в другой раз, - улыбнулась Аннеке, и так как все встали из-за стола, то встала и она.

Поблагодарив хозяина, все стали прощаться, потому что было уже поздно. Прощаясь со мной, Герман Мордаунт пригласил меня к завтраку на следующее утро, к девяти часам, и поручил мне передать его приглашение Дирку.

Когда мы вышли на улицу и вдвоем с мистером Ворденом направились к нашей гостинице, последний сказал мне:

- А знаешь ли, Корни, я боюсь, что новый приятель, пожалуй, окончательно скомпрометирует нас.

- Но мне казалось, что вы им очарованы.

- Да, он мне нравится, я этого не отрицаю. Но я, главным образом, сошелся с ним из политических целей, - я опасался, что надо мной станут подтрунивать, и хотел заручиться поддержкой в здешнем обществе.

- Ну, я помимо всякой политики полюбил этого славного Гурта и останусь ему верен, хотя он уже дважды поставил меня в неприятное положение. Это славный малый, чистосердечный и открытый, любящий жизнь и беззаботно веселый.

На этом мы закончили свой разговор и пошли спать.

На другой день я отправился к Герману Мордаунту настолько рано, насколько это позволяло приличие. Меня провели в маленькую гостиную, где не было никого, но на диване лежал тот самый красный шарф Аннеке, который был на ней в памятный день Пинке тера; вместе с этим шарфом лежала пара крошечных дамских перчаток, таких прелестных, что я не мог противостоять искушению взять их и поднести к своим губам. В этот момент я услышал совсем близко от меня шаги. Поспешно положив перчатки на прежнее место, я обернулся и увидел Аннеке. Она смотрела на меня с таким милым выражением, что я едва удержался, чтобы не кинуться перед ней на колени и просить ее быть моей женой.

- Что вам так понравилось в этих перчатках Мэри Уаллас? - спросила она, стараясь скрыть лукавую улыбку.

- Мне показалось, что они издают столь восхитительный запах, что я хотел убедиться...

- Вероятно, они пахнут лавандой, которой мы, женщины, вообще имеем привычку душить перчатки и платки. Но что за странного руководителя вы себе избрали в Альбани, мистер Литльпэдж, и как это случилось?

- Вы питаете антипатию к Гурту Тен-Эйку?

- Антипатию? К такому славному, чистосердечному и скромному во всех отношениях человеку! О нет, такого брата могла бы пожелать себе каждая сестра, хотя у него, конечно, есть и кое-какие недостатки.

- Но мне кажется, что, несмотря на все его безумство, он пользуется общим сочувствием дам, а разве мисс Мэри Уаллас не расположена к нему?

Взгляд Аннеке ясно сказал мне, что я был нескромен, и я поспешил извиниться.

- Вы должны сознаться, Корни, что ваши подвиги на салазках были довольно смешны и что вы можете этим удовольствоваться.

- Я с вами вполне согласен, Аннеке, - ответил я, - тем не менее я счастлив, что это катание на салазках вам кажется более важным, чем история с ужином.

- Да, если бы мэр не был столь мил, эта история могла бы стать весьма неприятной! - И Аннеке искренне рассмеялась.

- Даю вам слово, что этот сумасшедший, но славный Тен-Эйк воспользовался моим незнанием; в этом отношении я действовал, совершенно не подозревая, что я делаю. Бога ради, скажите мне, могу ли я надеяться заслужить ваше прощение? - И я протянул ей руку.

- Корни, - сказала она ласково, протянув мне кончики пальцев в знак примирения, - если вы полагаете, что нуждаетесь в прощении, то обратитесь к Тому, Кому дано право прощать. Но если Корни Литльпэджу придет фантазия забавляться, как забавляются маленькие мальчуганы, то какое право имеет Аннеке Мордаунт запрещать ему это?

- Всякое право! Право дружбы, право более разумного суждения, право...

- Тише! - остановила она меня. - Я слышу шаги в коридоре. Это мистер Бельстрод. Ему нет надобности слышать длинный перечень моих прав; но так как он еще будет минут пять снимать свою шубу, плащ и саблю, то я воспользуюсь этим временем, чтобы сказать, что Гурт Тен-Эйк - опасный руководитель для Корни Литльпэджа.

- А между тем разве не хорошая рекомендация его сердцу, уму и вкусу, что он полюбил Мэри Уаллас?

- Ах, он и вам уже успел сообщить об этом? А впрочем, кому он только этого не говорил?! Абсолютно весь город, включая уличных мальчишек, знает о его любви.

- И сама мисс Уаллас также. И в этом я его одобряю. По-моему, мужчина не должен оставлять девушку, которую он любит, в сомнении относительно своих чувств. Мне всегда казалось низким и малодушным выжидать с признанием до того момента, пока ты не получил полной уверенности во взаимности девушки. Как может последняя дать волю своему сердцу, без этого откровенного и чистосердечного признания, и для чего таить от всех честную, благородную любовь к достойной любви девушке?

- Да, в этом следует ему отдать справедливость, он не раз честно и открыто признавался ей в своей любви, даже и в моем присутствии, и просил ее позволить ему встать в ряды претендентов на ее руку с тем, чтобы ждать ее решения до тех пор, пока не сумеет заслужить ее расположение и уважение.

- Согласитесь, мисс Аннеке, что это поведение достойно честного и благородного человека.

- Без сомнения, так как мисс Уаллас, по крайней мере, знает цель его ухаживаний.

- Весьма рад, что вы одобряете подобный образ действий, - сказал я, - и хотя у меня сейчас остается всего одна минута до прихода Бельстрода, я все же еще успею сказать вам, что Корнелиус Литльпэдж желает поступить по отношению к мисс Мордаунт совершенно так же, как поступил Гурт по отношению к мисс Мэри!

Аннеке вздрогнула. Щечки ее побледнели, но затем снова вспыхнули; она ничего не ответила, но взглянула на меня так, что я никогда не забуду этого взгляда. Объясняться было уже некогда, так как дверь отворилась, и Герман Мордаунт вошел вместе с мистером Бельстродом в гостиную, где мы находились.

ГЛАВА XIV

О прекрасная возлюбленная моя, с гордо поднятой шеей и горящими глазами ты ждешь меня, роя копытом землю! Вот и я! Минута, и мы мчимся, пожирая пространство, и пусть тот, кто нагонит меня, потребует тебя себе в награду!

"Песнь Араба"

Бельстрод, казалось, был очень рад меня видеть, я отвечал ему тем же, и спустя несколько минут мы снова стали с ним добрыми приятелями, как в Нью-Йорке. Вскоре пришла Мэри Уаллас, и мы все прошли в столовую, куда явился и Дирк, немного запоздавший на этот раз.

Сначала разговаривали главным образом Герман Мордаунт и Бельстрод. Мэри Уаллас вообще была молчалива, Аннеке же стала как-то особенно задумчива и рассеянна, и только когда Бельстрод обратился непосредственно ко мне, задумчивость ее рассеялась и она внимательно стала прислушиваться к нашему разговору.

- Ну, мистер Литльпэдж, - сказал майор, - полагаю, что этот ваш приезд в Альбани связан с намерением присоединиться к нам в предстоящую кампанию. Как слышно, очень много молодежи из колоний намеревается двинуться с нами на Квебек.

- Мы собирались двинуться несколько дальше с Дирком Фоллоком, - сказал я, - тем более что мы не имеем представлениям о том, что королевские войска пойдут в этом направлении. Но мы намерены оба просить о прикомандировании нас к одному из полков в качестве волонтеров и дойти с ним по крайней мере до Тикондероги, потому что нам невыносимо знать, что этот важный пост занят французами!

- Такие речи приятно слышать, - промолвил Бельстрод, - я надеюсь, что, когда наступит момент вашего прикомандирования, вы вспомните обо мне. Наше офицерское общество примет вас с особым удовольствием в свою среду, где я со времени ухода подполковника являюсь председателем.

Я поблагодарил его за себя и за Дирка, и разговор перешел на другую тему.

- Я сейчас встретил Гарриса, - продолжал Бельстрод, - и он рассказал мне весьма пикантную историю об одном ужине, в котором он участвовал. Ужин этот весь был похищен компанией молодых альбанийских мародеров у кого-то и принесен к нам в казармы. Эту скверную штуку они сыграли с другой компанией молодежи, и хотя говорят, что голландцы на такие вещи не сердятся, тем не менее, я полагаю, что пострадавшим было не особенно приятно лишиться своего ужина. Но самое забавное то, что эти пострадавшие, недолго думая, утешились тем, что точно таким же образом стащили ужин мэра, сделав набег на его кухню и опорожнив все кастрюли и сковороды, так что у бедного мэра не осталось ни одной картофелины.

Я почувствовал, что кровь прилила мне в голову; мне казалось, что все глаза обращены на меня, и вздохнул с облегчением, когда услышал ответ Германа Мордаунта:

- Как водится, история обросла домыслами, переходя из уст в уста. Но в том, что вы говорите, есть доля правды. Мы как раз ужинали вчера у мэра - на столе был не один картофель, а прекраснейшие блюда и закуски.

- Как? И ваши барышни были у мэра?

- Да, и даже мистер Литльпэдж ужинал вместе с нами и также может засвидетельствовать, что нам подали превосходный ужин.

- Однако, судя по выражению лиц, я вижу, что от меня что-то скрывают, и я желал бы быть посвященным в секрет.

В ответ на это Герман Мордаунт рассказал ему все как было, со всеми подробностями, несмотря на то, что Аннеке несколько раз пыталась остановить его.

- Нет, право, этот Тен-Эйк не имеет себе равного! - воскликнул Бельстрод. - Это совершенно непостижимый человек. Я не знаю человека более смелого, любезного, услужливого и устойчивого в своих взглядах, а вместе с тем это какой-то ребенок по своим вкусам и склонностям.

- Да, вы, пожалуй, правы. Но это объясняется тем, что Гурт Тен-Эйк не получил воспитания в Оксфорде, а имеет лишь домашнее воспитание и потому еще долго останется во многих отношениях ребенком.

Меня удивило столь определенное высказанное Аннеке мнение: она обыкновенно воздерживалась от резких суждений; но затем я понял, что она старалась этим умерить то влияние, какое Гурт с каждым днем все больше приобретал над Мэри Уаллас. Герман Мордаунт твердо держался той же системы, и вскоре я убедился, что бедный Гурт не имел здесь других сторонников, кроме мисс Мэри и меня. После завтрака я пошел проводить Бельстрода до его казарм, тогда как Дирк остался еще беседовать с барышнями.

- Это действительно прелестная девушка, мисс Аннеке, - сказал Бельстрод, когда мы вышли с ним на улицу, - я положительно горжусь моим родством с нею - и надеюсь со временем вступить с ней в еще более близкое родство! - хвастливо добавил он.

Я невольно вздрогнул и взглянул ему прямо в лицо. Бельстрод самонадеянно улыбался, но был при этом совершенно спокоен и с легкостью светского человека продолжал:

- Я вижу, что моя откровенность вас удивляет, но я не вижу причины скрывать, что намерен просить руки этой девушки; мне, напротив, кажется, что порядочному человеку даже подобает громко заявить о своем намерении в подобном случае.

- Заявить? Да, конечно, самой девушке или ее семье, но не всем и каждому.

- Я, пожалуй, готов с вами согласиться в обычных случаях, но когда речь идет о мисс Аннеке Мордаунт, то человеколюбие требует не допускать, чтобы бедные молодые люди питали несбыточные надежды и тратили даром свои сердечные чувства. Ваши отношения к семье Мордаунт мне хорошо известны, но другие молодые люди легко могут проникнуть в эту семью с более корыстными намерениями. Не правда ли?

- Что же вы хотите этим сказать, мистер Бельстрод? Что мисс Мордаунт - ваша невеста?

- О нет! Она еще не дала мне своего согласия, но, с согласия моего отца, я просил ее руки у Германа Мордаунта, и это дело на мази. Приведет ли оно к желанным для меня результатам, об этом вы лучше в состоянии судить, чем я, потому что в качестве беспристрастного зрителя вернее можете оценить чувства мисс Аннеке ко мне, чем я сам.

- Вы забываете, что до сегодняшнего утра я целых шесть месяцев не видел ни вас, ни мисс Мордаунт. Неужели же вы все это время ждали ответа?

- Так как я считаю вас другом семьи, Корни, то не вижу причин скрывать от вас, в каком положении находится дело. Когда мы впервые встретились с вами, я уже объявил о своих намерениях и получил обычный в таких случаях ответ, что Аннеке еще очень молода, что она не думает о браке, что в Англии у меня еще живы родители, с которыми мне следует посоветоваться, что им тоже нужно время подумать и тому подобное, что обыкновенно говорится для начала. Все это я выслушал терпеливо, со всем решительно согласился и в заключение объявил, что намерен написать об этом отцу и повторить свою просьбу, заручившись его согласием.

- Ну, и это согласие пришло к вам с очередным почтовым судном? - спросил я, не допуская мысли, что можно колебаться принять в свою семью такую прелестную девушку, как Аннеке Мордаунт.

- Не могу сказать, что именно со следующим пакетботом, как вы предполагаете, но с одним из ближайших почтовых судов я действительно получил ответ от сэра Гарри, моего отца. Он слишком благовоспитанный человек, чтобы не ответить на письмо даже и в тех случаях, когда я его несколько настойчиво и преждевременно прошу о высылке мне денег. Я получил ответ отца, но, признаюсь откровенно, это не было ожидаемое согласие. Атлантический океан так ужасно велик, что для того, чтобы обсудить подобный вопрос и сговориться, требуется весьма много времени.

- Обсудить? Да что же тут обсуждать? Что может быть легче, как уверить сэра Гарри, что лучшего выбора вы не могли сделать, если только вам не откажут.

- Откажут мне? Вы очень наивны, милый Корни. Впрочем, это мы увидим, когда вернемся из Квебека.

- Но что же вам ответил сэр Гарри?

- Вы полагаете, что убедить сэра Гарри легко? Сильно ошибаетесь. И это объясняется тем, что вы никогда не бывали у нас в Англии и не знаете, какого там вообще держатся взгляда на колонии, иначе вы бы поняли, что это значит. Вы все, конечно, верноподданные короля, об этом я не спорю, но все же Альбани - не Бэс, и Нью-Йорк - не Вестминстер!

- Значит, сэр Гарри не поддался вашим убеждениям и доказательствам?

- Сначала он оказал дьявольское сопротивление, и потребовалось целых три письма, из которых последнее было весьма энергичное, чтобы уломать его.

Наконец мне удалось получить его согласие, и я вручил его мистеру Мордаунту. Конечно, на моей стороне та выгода, что сэр Гарри страдает подагрой и астмой и не владеет ни малейшим клочочком земли, которая не была бы уже отписана мне по наследству от деда, так что даже в случае его несогласия это был бы просто вопрос времени.

- И все эти подробности были сообщены и отцу, и дочери? - спросил я.

- Нет, за кого вы меня принимаете? Я не столь глуп. Вы, провинциалы, во многих вопросах удивительно щепетильны, и к вам не знаешь как подойти. Я думаю, что Аннеке не согласилась бы стать женой даже самого герцога Норфолка, если бы узнала, что его семья высказала хоть малейшее нежелание принять ее в свой круг.

- И вы не находите, что она была бы совершенно права в этом?

- Не думаю. Ведь она выходила бы только за самого герцога, а не за всех его тетушек, дядюшек, кузин, братьев и сестер. Впрочем, мы еще не дошли до этого, я не получил еще формального согласия, но Аннеке знает, что согласие сэра Гарри получено, и это уже большой шаг вперед. Теперь я знаю, что главнейшим возражением с ее стороны будет ее нежелание расстаться с отцом, который вдов и одинок и для которого разлука с ней будет тяжела. Кроме того, вероятно, и расстаться со своей страной ей будет трудно. Вы, американцы, такие домоседы и думаете, что только у вас хорошо.

- Мне кажется, что последний упрек нами не заслужен, - возразил я, - напротив, здесь вообще принято думать, что в Англии все лучше, чем у нас в колониях. Еще если говорить о Гурте Тен-Эйке или Дирке Фоллоке, то за них я, пожалуй, не поручусь, но я и все мы, у кого отцы и деды англичане, мы всей душой преданы Англии.

- Да, пожалуй, вы правы, Корни, - сказал Бельстрод. - Колонии лояльны, хотя голландцы здесь на нас все-таки косятся, этого я не мог не заметить: быть может, это следует приписать остаткам недовольства нашим завоеванием этих провинций.

- Да ведь завоевания не было; это был просто обмен. Голландцы уступили Англии эти колонии взамен других владений, но мне кажется естественным, что потомки голландцев предпочитают голландцев англичанам.

- Да, но им не следовало бы забывать, что мы явились сюда для того, чтобы помешать французам завоевать их.

- Но на это они вам скажут, что французы не тронули бы их, если бы англичане не поссорились с французами. А теперь я должен проститься с вами: меня ждут еще кое-какие дела.

Мы пожали друг другу руки и расстались.

У меня действительно было немало дела в этот день: прибыл Джеп с нашим обозом, и мне опять пришлось пойти к тому самому скупщику, с которым меня познакомил Гурт. Последний отправился вместе со мной, и при его содействии мне удалось прекрасно распродать все, что мне было поручено продать, и даже сопровождавших обоз негров, за исключением, конечно, Джепа, который остался при мне для личных услуг. Остальные же были приобретены для армии в качестве обозной, лазаретной и офицерской прислуги, чем они остались чрезвычайно довольны.

Я же впервые почувствовал в своем кармане столь громадную сумму, как восемьсот девяносто восемь долларов.

Было уже поздно, когда все эти дела были окончены, и Гурт предложил мне сесть в его сани и прокатиться по реке. Из беседы с моим новым другом я вскоре узнал, что у него нет уже родителей, что они оставили ему хорошее состояние и что он живет широко и весело. Здесь, в Альбани, главной роскошью богатых людей являлись кровные рысистые лошади, щегольская упряжка и обильный стол, в Нью-Йорке же роскошь выражалась серебром, хрусталем и ценной посудой, дорогим столовым бельем и иногда ценными картинами старых мастеров.

Катаясь, мы заехали к Гурту. Его холостое хозяйство в образцовом порядке содержала старушка домоправительница; старинный дом, унаследованный им еще от деда, был во всех отношениях полной чашей.

Я высказал мнение, что таким домом и таким идеальным порядком могла бы не побрезговать и мисс Уаллас.

- Согласись она стать моей женой, я построил бы для нее новый дом, настоящий дворец! Этому дому более ста лет, и хотя по тому времени он был великолепен, но теперь он не достоин ее! Счастливый вы смертный, Корни, вы сегодня завтракали у Мордаунтов! Вы, как вижу, в самых дружеских отношениях с этой семьей!

- Да, я имел счастье оказать однажды маленькую услугу мисс Аннеке, и с тех пор вся семья помнит об этом.

- И, насколько я мог заметить, особенно хорошей памятью в этом отношении может похвастать мисс Аннеке! Мисс Уаллас рассказала мне всю эту историю. Ах, хоть бы мне привел Бог оказать подобную же услугу мисс Уаллас, чтобы доказать ей, что и Гурт Тен-Эйк не трус, что и у него есть сердце! Но пока не предвидится подобного случая, я хотел попросить вас, Корни, об одной услуге!..

- Все, что в моих силах, я сделаю с величайшей готовностью! - сказал я.

- Надо вам сказать, что на целых двадцать миль в округе вы ни у кого не найдете таких коней, как мои!

- Так вы желали бы их продать мисс Мэри Уаллас?

- Да, пожалуй, и с упряжью, и с санями, и с домом, и с фермами, и со складами на реке, и с вашим покорным слугой в придачу, если бы только она захотела. Но так как она пока еще не высказалась на этот счет, то я хотел бы только прокатить ее на моих рысаках, в моих санях, вместе с мисс Аннеке.

- Я думаю, что это возможно будет устроить: барышни обыкновенно любят такие прогулки.

- Вы посмотрите только, Корни, что это за кони! Ведь они доносили меня за час двадцать минут отсюда до Шенектади; это шестнадцать миль по линии птичьего полета и чуть не шестьдесят по проезжей дороге. А какие красавцы! Я назвал их Джек и Моиз и готов дать что угодно, чтобы прокатиться на них с мисс Мэри.

Я обещал Гурту сделать все от меня зависящее, чтобы уговорить барышень согласиться на такую прогулку. Чтобы убедить меня в достоинствах коней, саней и возницы, Гурт приказал подать сани и предложил мне прокатиться за город. Сани его, окрашенные в небесно-голубой цвет, излюбленный цвет голландцев, были покрыты мехами черно-бурых лисиц, с такой же полостью необычайной красоты, окаймленной алым сукном. Вороные кони его были увешаны бубенцами и колокольцами в таком множестве, что получился целый концерт.

Промчавшись по главной улице города, мы понеслись вдоль западного берега Гудзона к северу от Альбани по гладкой снежной равнине, излюбленной дороге для вечерних катаний всего избранного общества. По пути заезжали к госпоже Скайлер, почтенной вдовствующей аристократке, стоявшей во главе местного общества и пользовавшейся громадным влиянием в городе. Гурт предложил заехать к ней и представить ей меня, тем более что знатные приезжие никогда не упускали случая представиться этой даме, а я еще не успел исполнить этой приятной обязанности.

- Ну и счастье же нам! - воскликнул Гурт, когда мы въехали в ворота дома госпожи Скайлер. - Смотрите, ведь это сани Германа Мордаунта. Вероятно, барышни здесь!

Действительно, Аннеке и Мэри Уаллас обедали у почтенной дамы и теперь собирались уезжать. Я много слышал еще дома о госпоже Скайлер, и потому в первый момент все мое внимание сосредоточилось на ней.

Это была чрезвычайно тучная особа, едва умещавшаяся в большом кресле и с трудом поднимавшаяся с него; но у нее были прекрасные, умные и добрые глаза и приятная ласковая улыбка. Когда Гурт назвал ей мою фамилию, она многозначительно переглянулась с барышнями, и я заметил, что Аннеке покраснела и как будто несколько сконфузилась, на лице же Мэри Уаллас, как всегда при виде Гурта Тен-Эйка, отразилась робкая радость.

- Имя вашей матери мне хорошо знакомо, мистер Литльпэдж, - приветливо обратилась ко мне хозяйка, - мы с ней знавали друг друга в молодости. Добро пожаловать, молодой человек, как ради нее, так и ради вас самих, тем более что вы оказали такую громадную услугу моей юной приятельнице мисс Мордаунт.

"Значит, Аннеке рассказала ей об этом, и в лестных для меня словах", - подумал я, и сердце мое радостно забилось при этой мысли. Гурт был, по-видимому, в большом фаворе у этой почтенной и уважаемой дамы, относясь к нему как к балованному ребенку, которого нельзя не любить, несмотря на все его шалости и проделки.

- Ваша чудная вороная пара все еще у вас, Гурт? - спросила хозяйка с любезностью светской женщины, умеющей всегда сказать каждому то, что ему особенно приятно и интересно.

- Еще бы! Лучших нельзя найти во всей округе, и хотя господа военные уверяют, что хороши только кровные лошади, то есть, по их мнению, английские, а мои чистокровные голландцы, но Скайлеры и Тен-Эйк никогда не согласятся, что голландская порода не кровная, - и раз уж зашла речь об этом, то я желал бы попросить этих барышень позволить мне сегодня отвезти их домой на моих лошадях. Ваш экипаж может ехать за нами, и так как ваши лошади, мадемуазель, английские, то можно будет устроить испытание. Ваши будут везти порожние сани, а мои - четверых седоков, и я готов прозакладывать что угодно, что мои обойдут их и придут первыми!

Однако Аннеке не сочла возможным согласиться на это испытание. Репутация Гурта была не такова, чтобы двум барышням было прилично показаться вечером в его санях, в которых нередко появлялись дамы совершенно другого сорта. Она мягко отклонила его предложение, но он так горячо настаивал на своем желании их прокатить, и я, со своей стороны, всячески старался уговорить обеих барышень доставить ему это удовольствие, что наконец было решено переговорить с мистером Мордаунтом и заручиться его разрешением для подобной прогулки как-нибудь на будущей неделе.

ГЛАВА XV

Вдруг протяжный крик тревоги заставил его вздрогнуть до глубины сердца. Лорд Вилльям, встань скорее: вода подмывает твои стены!

Лорд Вилльям

Мы были у госпожи Скайлер в субботу вечером, а в понедельник решено было испытать скорость бега Джека и Моиза. Но, проснувшись утром в воскресенье, я увидел, что на улице льет дождь и дует сильный южный ветер. Было уже 21 марта, и эта оттепель предвещала конец зимы.

Это, конечно, не помешало мистеру Вордену произнести свою проповедь в церкви Святого Петра, а мне и Дирку прослушать ее с надлежащим вниманием. Аннеке и Мэри также присутствовали при богослужении. Гурт тоже пришел к нам на хоры, откуда можно было видеть обеих девушек. По окончании службы Гурт бегом побежал усаживать барышень в экипаж и на ходу напомнил мне, чтобы я не опоздал завтра к условленному времени.

Ночью дождь прекратился, но ветер все еще дул южный. Я отправился к Гурту завтракать и по дороге встретил несколько экипажей на колесах.

- Что ни говори, а настала весна, - сказал я и высказал по этому случаю мое соболезнование Гурту, что прогулка должна расстроиться вследствие оттепели.

- А почему ей не состояться? - спросил Гурт. - Джек и Моиз в превосходном состоянии, бодры и веселы, и я готов держать пари, что за два часа они домчат нас в Киндерхук!

- Но ведь на дорогах нет больше снега!

- А на что он нам? У нас есть река, а на реке лед, лед гладкий, ровный, без трещин! Чего же лучше?

Признаюсь, мысль ехать по льду мне не совсем улыбалась, но я ничего не сказал. После завтрака мы отправились к Герману Мордаунту. Барышни, узнав, что мы явились потребовать исполнения данного ими обещания, крайне удивились: ехать по льду в оттепель им казалось небезопасным.

- Опасности нет никакой, - уверял Гурт, - я прошу вас позволить моим вороным поддержать честь голландской породы, не то я никогда не посмел бы настаивать. Поверьте, я буду очень ценить оказанную мне милость, так как вполне сознаю, что совершенно не заслуживаю ее!

Решить этот вопрос предоставили Герману Мордаунту, который вспомнил, что несколько лет тому назад он также ездил по льду здесь, в Альбани, когда уже кругом нигде не было снега.

- Да разве это было в конце марта?

- Нет, это было в начале февраля, но в настоящий момент лед здесь имеет еще не менее восемнадцати дюймов толщины и, вероятно, еще может выдержать воз с сеном!

- Да, господин, - подтвердил старый негр Катон, когда-то нянчивший Германа Мордаунта, - я сейчас видел несколько возов с сеном, переправлявшихся по льду через реку.

После таких доказательств нечего было долее сомневаться в крепости льда, и обе барышни согласились участвовать в катании. В санях Гурта поместились обе барышни, Гурт и я, в других санях - Герман Мордаунт, Дирк и одна старая родственница, мистрис Богарт. Мы должны были ехать обедать к другой родственнице Мордаунтов, мистрис Ван дер Гейден, жившей в Киндерхуке, и после обеда вернуться в Альбани.

Ровно в десять утра вся наша компания в двух санях выехала из ворот дома, занимаемого Германом Мордаунтом. Двигаясь по краям улиц, чтобы воспользоваться остатками снега, мы добрались до берега реки. Неподалеку виднелась большая прорубь, по которой можно было судить о толщине льда. Гурт не преминул обратить на это внимание всех присутствующих. Множество саней виднелось тут и там на льду; целые возы сена тянулись по реке в город. Вскоре последние признаки страха и опасений совершенно исчезли, и мы неслись со скоростью ветра по гладкой поверхности скованной льдом реки. Быстрый бег саней, чистый весенний воздух и ясное солнце вызывают радостное ощущение в каждом человеке, и девушки невольно поддались этому веселому настроению, которое разделяли с ними и мы.

- Я удивляюсь, почему мистер Мордаунт не пригласил мистера Бельстрода принять участие в этой поездке, - заметил Гурт, - майор любит кататься в санях, а в тех санях как раз есть одно свободное место!

У нас же ему не нашлось бы места, даже будь он генерал!

- Мистер Бельстрод англичанин, - ответила Аннеке, - и смотрит на наши увеселения как на нечто стоящее ниже его достоинства!

- Что касается меня, то я не согласен с вашим мнением относительно майора Бельстрода, - сказал Гурт. - Он англичанин и гордится этим, как и Корни Литльпэдж.

- Ну, Корни Литльпэдж лишь наполовину англичанин, да и до той половины надо еще кое-что скинуть, потому что он родился и воспитывался в колониях, и, вероятно, с детства любил сани; а эти господа из Англии, кажется, участвуют в наших увеселениях с известной снисходительностью, и испытываемое ими при этом удовольствие совершенно иного характера, чем наше.

- Мне кажется, что вы несправедливы к Бельстроду, мисс Аннеке, - сказал я, - он так расположен к нам, а некоторых лиц любит настолько, что это трудно не заметить.

- Мистер Бельстрод - превосходный актер, как вам известно и по роли Катона, и по роли Скриба. Судя по всему, талант у него чрезвычайно гибкий. Я уверена, что он чувствует себя гораздо лучше, председательствуя за офицерским столом, чем за столом у нашей милой родственницы в ее скромной голландской столовой, где радушие и хлебосольство заменяют всякий этикет. А у них ведь за два дня следует спросить разрешения приехать, затем узнать, не обеспокоишь ли, не то вас ожидает удивленный взгляд хозяйки и прием далеко не радушный.

Гурт выразил крайнее удивление, что можно быть столь негостеприимным, чтобы не быть расположенным во всякое время принять своих друзей, но я вполне понимал, что иные условия жизни в Англии создают иные требования и обычаи, точно так же как условия городской жизни обусловливают иные обычаи, чем в деревне.

Без особых приключений и вполне благополучно мы прибыли в Киндерхук и, за отсутствием и здесь снега, не без труда добрались от берега до дома мистрис Ван дер Гейден.

Здесь нас ждал самый радушный и ласковый прием.

Все были как нельзя более в духе, и когда мы собрались уезжать, то милая хозяйка ни за что не соглашалась нас отпустить прежде, чем взойдет луна. Нам всем было так хорошо и приятно у гостеприимной старушки, что решено было остаться, но когда на городской башне пробило восемь часов, мы стали садиться в экипажи и вскоре, добравшись до берега, понеслись по льду со скоростью одиннадцать миль в час.

Луна была неяркая, так как в воздухе висела легкая дымка, но все же было достаточно светло, чтобы видеть перед собой путь. Бесчисленные бубенчики на упряжи Гурта весело звенели и переливались. Все мы были веселы, и час пролетел незаметно. Мы приближались уже к возвышенности, лежащей над берегом реки и прозванной Обезьяньим Городом. Это дома на выезде из Альбани, составляющие, так сказать, пригород.

Как я уже говорил, луна была затянута легкой облачной дымкой, а потому, хотя дома и деревья на обоих берегах мы хорошо различали, заметить более мелкие предметы издали было трудно. Утром, когда мы ехали в Киндерхук, то повстречали саней двадцать, но теперь на реке не было ни души. Когда мы были на полпути между островами, лежащими против Куемана и упомянутой возвышенности, Гурт, стоявший впереди и правивший лошадьми, увидел быстро мчавшиеся навстречу сани, направлявшиеся к западному берегу реки, где седоки, по-видимому, рассчитывали высадиться. Проносясь мимо нас, один господин громко крикнул нам что-то, но наши бубенцы помешали нам расслышать его слова. Но у голландцев было в обычае при езде в санях при встрече окликать друг друга, а потому этому случаю не придали значения.

- Слышали вы, что кричал этот господин? - спросил Герман Мордаунт, поравнявшись с нашими санями.

- Это, вероятно, возвращаются из Альбани молодчики под хмельком и желают всем встречным покойной ночи.

- Мистрис Богарт показалось, что он кричал что-то об Альбани и о реке!

- Посмотрим! - сказал Гурт, передавая мне вожжи, и, выскочив из саней, с кнутом в руке пошел к проруби и, измерив толщу льда, вернулся с доказательством - отметиной пальцем на кнутовище. Барышни ничуть не встревожились и даже подтрунивали над воображаемым страхом бедной мистрис Богарт.

Но во мне зародилось какое-то смутное беспокойство. Гурт теперь ехал осторожнее; шум бубенцов привлек внимание жителей Обезьяньего Города, и некоторые из них, добежав до самого берега, тоже стали кричать нам что-то по-голландски.

- Они вечно что-нибудь кричат всем едущим в Альбани, - сказал Гурт, - такая уж у них привычка!

И мы продолжали путь, не останавливаясь. Все по-прежнему были веселы, но я не был спокоен. Мэри Уаллас даже запела, и мы с Гуртом обернулись, чтобы лучше слышать ее.

Вдруг резкий звук трения полозьев по льду и громкое восклицание заставили нас посмотреть вперед: в тридцати шагах от нас мчались сани, которыми стоя правил один человек. Он размахивал кнутом и кричал нам что есть мочи; он мчался во весь опор, и когда мы оглянулись, я увидел, что он всем телом подался вперед, еще разгоняя быстрее своих коней. В следующий момент Герман Мордаунт поравнялся с нашими санями и властно потребовал, чтобы мы остановились.

- Что это значит, мистер Тен-Эйк? Вот уже третий раз нам кричат об Альбани и реке? На этот раз я сам вполне отчетливо слышал эти слова!

- Это значит, что все они завидуют моим вороным и когда проносятся мимо, то непременно пускают мне вслед какое-нибудь глупое замечание! Что прикажете делать?

Мы помчались снова Гурт, по-видимому, спешил достичь города, как вдруг звук, похожий на залп из нескольких орудий, заставил разом обоих возниц остановить на месте лошадей. Мистрис Богарт слабо вскрикнула, барышни точно застыли.

- Очевидно, что-нибудь неблагополучно. Что это такое? Вы должны это знать, мистер Тен-Эйк! - обратился к Гурту Герман Мордаунт.

- Да, что-то есть! Надо посмотреть, что это? - проговорил Гурт и, выйдя из саней, несколько раз сильно ударил каблуком сапога о лед, желая убедиться в его прочности. В этот момент другой такой же выстрел раздался позади нас. Гурт вгляделся в даль, затем, став на колено, приложил ухо ко льду и стал прислушиваться. Еще два таких же выстрела последовали один за другим прежде, чем он успел подняться.

- Да, теперь я понимаю, в чем дело, - сказал Гурт. - Но лед надежен, и в этом отношении нам нечего опасаться, хотя, быть может, лучше было бы выехать на берег. Вероятно, дождь и сильная оттепель настолько увеличили прибыль воды в реке, что лед поломался во многих местах вблизи берега. В этих местах образуется род шлюзов, у которых вода приобретает громадную силу давления, и лед трескается на большом протяжении, причем обломки и глыбы льда, взгромождаясь друг на друга, образуют преграды в двадцать и тридцать футов вышиной. Ничего подобного здесь пока еще не произошло, но позади нас, в полумиле отсюда, лед действительно дал трещину.

Мы оглянулись и в указанном направлении увидели трещину, преградившую нам путь назад. Западный берег Гудзона в этом месте был очень крутой и обрывистый, и, вглядевшись попристальнее, мы заметили, что лед, на котором мы стояли, описывает медленное вращательное движение: нас, несомненно, несло по реке. Минуту спустя это стало ясно для всех. Следовало принять какое-нибудь решение. Прежде всего мы обратились к мистеру Мордаунту как к старшему, но он предоставил решение Гурту, как наиболее знакомому со всеми этими явлениями.

- Пока льдину несет, мы, конечно, не можем добраться до берега, и мне думается, всего лучше ехать дальше вперед: мы с каждой саженью будем становиться тогда ближе к Альбани, а если мы проедем полторы или две мили, то будем между островов, где несравненно легче выбраться на берег, чем здесь, в этом широком месте реки. Мне не раз приходилось переправляться через реку на плавучих льдинах; пока еще, могу вас уверить, никакой серьезной опасности нет!

Все заняли свои места, но я видел, что Герман Мордаунт сильно встревожен. Пересадить дочь к себе в сани он не мог: неловко было оставить Мэри Уаллас одну, и так же неловко было покинуть мистрис Богарт. Это он прекрасно сознавал. Видя его положение, я подошел к нему и уверил, что ни одну минуту не буду спускать глаз с Аннеке.

- Спасибо вам, Корни, мой дорогой, - сказал растроганно Мордаунт, горячо пожимая мою руку. - Да вознаградит вас Бог! Я хотел вас просить пересесть в мои сани и пустить меня на ваше место, но думаю, что под вашей охраной моя дочь будет даже в большей безопасности, чем под моей. Поручаю ее вам! Если бы Бельстрод был с нами, мы могли бы... Впрочем, Гурт торопится, не надо его задерживать.

Мы вскочили в сани, и Гурт, не теряя ни секунды, понесся вперед. Я сказал несколько слов, чтобы подбодрить девушек; затем все смолкли.

ГЛАВА XVI

Он содрогнулся всем телом в смертельном страхе. Он слышал только шум бури среди ночи.

Лорд Вилльям

Гурт хотел добраться до мелких островов, лежащих близ Альбани, и искать на них спасения в случае, если опасность на льду возрастет еще более.

Между тем треск льда раздавался все чаще и чаще то впереди, то сзади нас. Гурт гнал вперед лошадей, зная, что в этом месте реки берега с обеих сторон неприступны.

Берега Гудзона вообще очень крутые и обрывистые, и до самого города Альбани нет долин - река течет среди гор и холмов и потому чрезвычайно живописна. Ниже города вид реки совершенно изменяется. Здесь уже чувствуется влияние морских приливов и отливов; здесь она становится судоходной. Главнейшим притоком является Мохок, протекающий между плодородными равнинами, окаймленными с севера и юга крутыми холмами. По весне, когда тают снега, равнины эти заливает водой, и наводнения влекут за собой множество несчастий.

Предыдущая зима была чрезвычайно снежная, и теперь воды со всех сторон неудержимыми потоками неслись к морю, сокрушая и разрушая все на своем пути и заливая все низменные места.

В то время как Гурт гнал вперед своих коней, Гудзон с обеих сторон города совершенно вскрылся и теперь нес громадные льдины и целые горы льдин к морю, и от всей этой огромной ледяной равнины, по которой мы ехали еще утром, уже ничего не осталось.

Звон бубенцов саней Германа Мордаунта все еще слышен был где-то за нами, но чем дальше мы продвигались вперед, тем чаще и громче трещал лед со всех сторон. Обе девушки сознавали, конечно, грозящую нам опасность, но не жаловались и не малодушничали. Наконец, совершенно выбившись из сил, вороные заметно убавили ход, и Гурт понял, что всякая надежда добраться до города благополучно безвозвратно погибла. Тогда он сам стал сдерживать лошадей, как вдруг страшный треск раздался прямо перед нами, и лед стал вздыматься горой под нашими санями или, вернее, под ногами наших коней до высоты десяти футов, образуя подобие двухскатной крыши. Возвращаться назад было поздно. Громко гикнув на своих вороных, Гурт вытянул их со всего маха кнутом, и благородные животные, точно поняв, чего от них требуют, собрали все свои силы, взлетели на верх крыши и, перелетев через трещину в три фута шириной, вынесли сани на ровный лед.

Все это было делом одной секунды. Девушки насилу усидели в санях; я сам держался с трудом; только Гурт стоял как вкопанный, не дрогнув и не пошатнувшись. Когда же мы перенеслись через трещину, он сразу натянул поводья и остановил лошадей. Позади нас все еще слышались бубенцы вторых саней, но из-за ледяной горы мы не могли их больше видеть. Осколки льдин, громоздясь одна на другую, в одну минуту образовали преграду футов в пятнадцать высотой, через которую невозможно было перебраться даже и пешком. Но голос Германа Мордаунта до нас долетел:

- Держите к берегу, Гурт! Ради Бога, держите к берегу!

Затем, судя по звуку бубенцов, задние сани стали удаляться по направлению к западному берегу. Мы все четверо прислушивались к этим бубенцам с чувством скрытой тревоги, а кругом нас трещал и ломался лед, и когда бубенцы совершенно замерли вдали, нам показалось, что мы отрезаны от всего живого мира.

Но нельзя было терять времени, следовало немедленно принять какое-нибудь решение: или постараться добраться до западного берега, или же до одного из ближайших островков, лежащих как раз в противоположном направлении. Гурт предпочел последнее и, пустив своих коней шагом, повернул в сторону островка. Чтобы успокоить Аннеке, он заявил, что весьма счастлив, что мистер Мордаунт остался по ту сторону ледяной преграды, так как теперь ему легче будет добраться до берега, чем нам.

Подъехав к острову, Гурт передал мне вожжи, а сам пешком пошел посмотреть, есть ли возможность сойти на берег; прошло четверть часа, показавшихся нам целой вечностью. Кругом трещал лед и разбивались, налетая друг на друга, громадные глыбы. Мы не могли поручиться ни за одну секунду безопасности; при этом я невольно удивлялся невозмутимому спокойствию, холодной рассудительности и присутствию духа Гурта. Вернувшись, он заявил, что все обстоит благополучно и что беспокоиться пока не о чем, затем отозвал меня в сторону и сказал:

- Корни, я был безумцем, когда мечтал спасти мисс Мэри из какой-нибудь страшной опасности. Вот она теперь налицо, и я боюсь, что она ужаснее всякого льва и тигра, но мы с вами не должны терять голову: необходимо во что бы то ни стало спасти этих девушек или погибнуть вместе с ними. Лед идет на всем протяжении; мы с вами, пожалуй, добрались бы до берега, перескакивая с льдины на льдину, но льдины эти поминутно разбиваются - ни за одну нельзя поручиться. Как быть с девушками?! Я сильно опасаюсь за судьбу Германа Мордаунта, Корни, и боюсь, что он и его спутники погибли!

- Боже мой! Неужели это возможно? Нет, нет, я не хочу думать об этом! - воскликнул я, невольно протестуя против этой ужасной мысли.

- Дай Бог! А теперь, когда вы понимаете всю опасность, Корни, поспешим переправить наших спутниц на остров. Одной минуты достаточно, чтобы сообщение с ним прервалось, и тогда нам нет спасения! - сказал Гурт.

Но пока мы говорили, между островом и нами выросла целая стена льдин; лошади никаким образом не могли взобраться на эти почти отвесные ледяные торосы. Пришлось попросить барышень выйти из саней и перевести их пешком через ледяной барьер на остров. Хотя мороза почти не было, но все же топкая, вязкая, болотистая почва размытого водой острова несколько затвердела, что значительно облегчило нам нашу задачу. Оставив двух подруг под деревом, мы вернулись назад на льдину за санями, решив перетащить их на остров на себе. Гурт стал выпрягать лошадей; мало того, он снял с них даже уздечки, затем звонко щелкнул по воздуху кнутом раз, другой и третий, и вороные, почуяв свободу, помчались как вихрь по направлению к городу.

- Было бы жестоко, - проговорил Гурт, глядя им вслед, - не дать беднягам возможности спасти свою жизнь. Для нас они теперь бесполезны; в упряжи они были обречены потонуть; теперь же, руководствуясь природным инстинктом, эти умные животные, быть может, выберутся на берег; они умеют плавать. Сани мы перетащим на остров, а если представится возможность, то и на берег; они легки.

Сани перетащить оказалось не так трудно, как я думал. Мы подтащили их к дереву, под которым нас ожидали барышни, усадили их, укутали мехами, так как ночь все-таки была свежая, и девушки совершенно успокоились, полагая, что всякая опасность теперь миновала, так как они чувствовали у себя под ногами твердую почву. Но бедняжки жестоко ошибались. Все острова в этой части Гудзона чрезвычайно низменны, и весной их ежегодно совершенно затопляет водой, которая смывает деревья и размывает берега. Чтобы предотвратить это размывание, каждый остров густо засажен деревьями, назначение которых - преграждать дорогу плавучим льдинам и задерживать хоть немного воду, но и это мало помогает.

Усадив барышень в сани. Гурт предложил мне отправиться на разведку - осмотреть состояние реки и постараться найти средство добраться до Альбани. В несколько минут мы дошли до конца острова, и Гурт указал мне на огромные массы льдин, скопившихся здесь.

- В них теперь наша главная опасность, - сказал он, - и эта рощица нас не спасет! Такого страшного наводнения, как нынче, я не помню! Видите эту ледяную преграду? Она образовалась оттого, что наш остров и другие преградили путь льдинам; они, скопившись и нагромождаясь друг на друга, образовали ледяную плотину. Но поток силен, он каждую минуту может прорвать эту плотину своим страшным напором, и тогда вода в одно мгновение смоет все, что есть на острове. Понимаете теперь? Оставаться здесь нельзя. Каждую минуту мы можем погибнуть! Вы, Корни, вернитесь к нашим бедным дамам, а я попытаюсь как-нибудь перебраться по льдинам через пролив, отделяющий нас от соседнего острова, - сказал Гурт, - и посмотрю, что там происходит.

- Мне не хотелось бы опускать вас одного; те опасности, которые вдвоем нетрудно преодолеть, нередко становятся роковыми, когда человек один!

- Ну, если хотите, пойдемте вместе и посмотрим, что отделяет тот остров от восточного берега реки, вода или лед. Если там лед, то вы как можно скорее вернетесь к барышням, чтобы перевести их на тот остров, а я тем временем постараюсь отыскать удобное место для переправы. Признаюсь, Корни, мне не нравится вид этой ледяной запруды, и я положительно опасаюсь за участь наших дорогих спутниц!

Мы собрались разойтись, как вдруг раздался страшный треск, более ужасный, чем все слышанные нами до сего момента. Как обезумевшие, кинулись мы к тому месту, где огромная ледяная глыба сломила, как щепку, большую старую иву, росшую у берега, и теперь медленно, но неудержимо надвигалась на остров, давя и сокрушая все на своем пути.

- Надо бежать с этого острова, бежать, не теряя ни минуты! - крикнул Гурт, и мы побежали что было сил к тому месту, где оставили сани. Каков же был мой ужас, когда саней не оказалось на месте, и вся эта низменная часть острова была уже покрыта льдинами. Я готов был кинуться по ним в реку, чтобы догнать какой-то уносимый льдинами предмет, который я в первый момент принял за сани, когда крик отчаяния заставил нас обоих обернуться совсем в другую сторону. Мэри Уаллас вышла из-за дерева и, протягивая к Гурту руки, молила его не оставлять ее.

- А Аннеке! Где Аннеке? - крикнул я, не помня себя.

- Она не захотела выйти из саней. Я ее молила, просила, говорила, что вы непременно вернетесь, но она не послушала!

Не слушая дальше, я кинулся вперед, перескакивая с одной льдины на другую, и вскоре увидел перед собой сани, которые медленно уносило вниз по реке. Но льдины шли здесь такой сплошной массой, что я, как по мосту, добежал до саней. Аннеке, спрятавшись в мехах, на коленях молила Бога о своем спасении в каком-то экстазе. Когда она очнулась и увидела меня возле себя, то прежде всего спросила о Мэри Уаллас и успокоилась, услышав, что Гурт возле нее и что он не отойдет от нее ни на минуту. Я указал ей на их силуэты в тот момент, когда они вместе перебирались через пролив, отделявший этот остров от соседнего островка.

- Последуем за ними, - сказал я, - переправа еще возможна, и с того острова мы достигнем берега!

- Идите, Корни, спасайтесь сами! Вы - единственный сын, единственная надежда ваших родителей!

- Аннеке! Возлюбленная моя! Что вы говорите? Неужели вы думаете, что я отойду от вас, уйду без вас? Ведь вы тоже единственный ребенок у вашего отца! Разве вы забыли о нем?

- Нет, нет! Бежим, Корни, помогите мне выбраться из саней. Я пойду за вами хоть на край света, лишь бы только не причинить горя моему бедному отцу!

С этого момента она ни на минуту не падала духом. Не знаю, как описать то, что было дальше. Я почти не сознавал, что со мной. Единственная моя мысль была - спасти эту девушку. Я совершенно забыл о себе. Мы бежали, перескакивая по льдинам, через тот пролив, через который несколько минут назад переправились Гурт и Мэри, и очутились наконец на восточном берегу соседнего острова, рассчитывая таким же путем добраться с него до берега; но, увы, нас от него отделяла вода, несшаяся поверх льда, и на мой зов никто не отвечал. Вдруг я ясно расслышал звук бубенцов - ближе и ближе, наконец в пятидесяти шагах от нас промчались сани. Кони неслись как стрела, очевидно, обезумев от страха. Я узнал эти сани и лошадей. Это были сани Германа Мордаунта. В них не было никого. Лошади кидались из стороны в сторону; сани, проносясь мимо нас, зацепились за льдину, опрокинулись, затем снова перевернулись и понеслись дальше.

- Неужели есть еще, кроме нас, и другие несчастные в эту ночь на реке?! - воскликнула Аннеке.

Я ничего не ответил, но едва замерли вдали бубенцы, как до меня явственно донесся звук человеческого голоса. Мне показалось, как будто кто-то издалека звал меня по имени. Аннеке это послышалось тоже. Голос этот слышался как будто с противоположного, западного берега реки, южнее от нас, но в следующий же момент все эти звуки заглушил страшный шум и треск немного повыше острова.

Обхватив за талию свою спутницу, я быстро зашагал в ту сторону, откуда доносился голос; стараясь достичь западного берега, я заметил ледяную глыбу, которую гнало по гладкой ледяной поверхности реки впереди целого ряда льдин менее значительной величины. Эти мелкие льдины подвигались и как будто срастались с глыбой, увеличивающейся в размерах у нас на глазах с такой быстротой, что она грозила образовать затор, попав в более узкое место пролива, где бы она задержалась. Мне думалось, что если бы нам удалось взобраться на эту глыбу настолько высоко, чтобы вода не могла добраться до нас и затопить, как затопляла она острова, то мы могли бы найти на ней довольно надежное временное убежище. Почти неся Аннеке на руках, я устремился к этой глыбе с тем большей поспешностью, что до нас доносился страшный шум от ледяной преграды, защищавшей остров со стороны течения; с минуты на минуту она должна была уступить напору воды.

Добравшись до ледяной глыбы, мы взобрались на первые ее уступы не без труда, но вскоре крутизна стала столь опасна, что мне приходилось взбираться первому, а затем втягивать за руки Аннеке. Пока у меня хватало сил, я продолжал подниматься все выше и выше; наконец мы вынуждены были присесть и перевести дух, чтобы собраться с новыми силами. В это время до моего слуха снова донесся какой-то странный шум. Я привстал, нагнулся вперед и увидел, что река прорвала ледяную плотину, и теперь вода неслась на нас бешеным потоком с неудержимой силой и быстротой.

ГЛАВА XVII

Фенимор Купер - Сатанстое (Satanstoe: or The Littlepage Manuscripts, a Tale of the Colony). 2 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Сатанстое (Satanstoe: or The Littlepage Manuscripts, a Tale of the Colony). 3 часть.
Сердце мое трепещет от радости при виде радуги в небесах. Так было, ко...

Сатанстое (Satanstoe: or The Littlepage Manuscripts, a Tale of the Colony). 4 часть.
- Ну, так что же? Велика важность! - пробормотал Джеп. - Немного посте...