СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Прерия (The Prairie). 4 часть.»

"Прерия (The Prairie). 4 часть."

- Мать хочет, чтобы мы узнали, как погиб Аза,- проговорил он.

- Мы обязаны его смертью этим проклятым сиу, - сказал Измаил; - теперь я должен вдвойне отомстить им. Только бы мне найти их, и наши счеты будут покончены.

Это правдоподобное объяснение не удовлетворило его сыновей; к тому же они, может быть, были, рады оторваться от зрелища, возбуждавшего в их беспечных сердцах непривычные ощущения; как бы то ни было, но все они отошли от матери, чтобы заняться расследованием, которого она, по их мнению, желала. Несмотря на ограниченность ума молодых людей, они в совершенстве знали все, что относилось к их почти дикому образу жизни, и потому расследование, успех которого зависел от знаков и примет, по которым можно было напасть на след, должно было, по-видимому, вестись систематично и легко. И действительно, сыновья Измаила принялись за это тяжелое дело сознательно и быстро.

Абиер и Энох совершенно сходились в своих рассказах о положении, в котором они нашли труп брата. Он полусидел, прислонясь к большому кусту; одна его рука еще сжимала ветку ольхи, должно быть, сломанную им. Может быть, благодаря первому обстоятельству, труп, его избег алчности хищных птиц, летавших над лесом. Второе же указывало на то, что жизнь еще не покинула несчастного, когда он вошел в лес. Общее мнение было, что Аза получил смертельную рану в прерии и дотащил свое ослабевшее тело до этого места, чтобы спрятаться. Следы, замеченные среди кустов, подтверждали это мнение. Продолжая поиски, молодые люди увидели, что на опушке леса произошла отчаянная борьба: сломанные ветви, следы ног, ясно отпечатавшиеся на сырой почве, и пролитая кровь являлись очевидными доказательствами борьбы.

- Он был ранен на равнине и пришел сюда, чтобы укрыться, - сказал Абирам. - Следы это ясно доказывают. На него напала шайка дикарей, и он сражался, как герой - каким и был - пока силы его не истощились, и тогда они стащили его в лес.

Это объяснение казалось правдоподобным, и против него возражал один голос. Измаил потребовал осмотра тела, чтобы убедиться, от каких ран умер Аза. После осмотра оказалось, что ружейная пуля прошла насквозь и, выйдя под плечом, вышла через грудь. Для того, чтобы решить этот трудный вопрос, нужно было некоторое знание характера ран от огнестрельного оружия, но опыт охотников не оставлял никакого сомнения. И дети Измаила невольно улыбнулись странной улыбкой дикого довольства, когда Абнер объявил решительным тоном, что враги напали на Азу сзади. Отец внимательно выслушал их.

- Должно быть так, - проговорил он с мрачным видом. - Аза был слишком хорошего рода и слишком хорошо обучен, чтобы бежать перед человеком или зверем. Помните, дети мои: пока вы находитесь лицом к неприятелю, каков бы он ни был, вы защищены от нечаянного нападения или измены. Эстер, да ты с ума сходишь! Чего ты дергаешь ребенка за волосы и одежду! Теперь уже ты ничего не можешь сделать для него.

- Взгляните, - крикнул Энох, вынимая из одежды брата роковой кусок свинца, так быстро прервавший дни сильного молодого человека, - вот пуля, от которой он умер!

Измаил взял пулю в руки и долго рассматривал ее.

- Нельзя ошибиться, - проговорил он сквозь стиснутые зубы, - эта пуля принадлежит проклятому Трапперу. Как у большинства охотников, у него есть свой собственный значок, чтобы узнавать убитую им дичь. Взгляните, он виден совершенно ясно: шесть маленьких дырочек, расположенных крестом.

- Я могу поклясться в этом! - крикнул Абирам с торжествующим видом. - Он сам показывал мне такую пулю, хвастаясь количеством оленей, убитых им такими же. Теперь вы поверите мне, Измаил, если я скажу, что этот старый негодяй - шпион краснокожих.

Роковой кусок свинца переходил из рук в руки. К несчастью для репутации старика, многие из молодых людей вспомнили, что видели у него такие пули, когда с любопытством рассматривали его смешной наряд. Кроме этой раны, Аза получил еще несколько ран, которые, казалось, служили доказательством предполагаемого преступления Траппера.

С того места, где переселенцы впервые увидели следы крови, ведшие к маленькому лесу, в который, как предполагали, удалился Аза, ища пристанища, они встретили еще несколько мест, очевидно, бывших театром борьбы. Это обстоятельство было сочтено доказательством личности убийцы, который покончил бы со своей жертвой скорее, если бы не сила молодости умирающего, страшная даже в такое время для противника, изнемогающего под бременем лет. Боязнь привлечь кого-нибудь из охотников вторичным выстрелом была сочтена достаточным объяснением, почему Траппер не зарядил снова ружья после того, как ранил противника. Оружия покойного рядом не было: убийца, должно быть, воспользовался им, как и некоторыми мелочами, которые постоянно носил Аза.

Независимо от пули, было еще одно обстоятельство, которое усиливало подозрение в преступлении, падавшее на Траппера. Идя по следам крови, переселенцы убедились, что Аза, хоть и раненный насмерть, был еще в состоянии оказать долгое, отчаянное сопротивление убийце. Измаил настаивал на этом доказательстве со странной смесью горя и радости - горя, что потерял сына, которым так дорожил, гордости - при виде смелости и силы, выказанных им до последнего вздоха.

- Он умер так, как должен был умереть мой сын! - проговорил он с торжеством, словно он находил пустое утешение в этой неестественной идее. - До последней своей минуты без всякой помощи законов он держал врага в страхе! Ну, дети, сначала надо вырыть ему могилу, а потом отправиться отыскивать его убийцу.

Молодые люди в мрачном безмолвии принялись исполнять эту грустную обязанность. Через несколько времени упорного труда они вырыли большое углубление в земле, и каждый дал для покрытия тела покойника те части своей одежды, которые были наименее необходимы ему.

Когда все приготовления были окончены, Измаил подошел к Эстер, которая, казалось, не видела ничего происходившего вокруг нее, и сказал ей, что сейчас будут хоронить покойного. Она услышала слова мужа, и, оставив руку сына, которую продолжала еще держать в своих руках, молча встала и спокойно проводила тело до последнего его жилища. Тут она села на край могилы и стала следить глазами за всеми движениями своих детей.

Когда останки Азы были покрыты достаточным количеством земли, Энох и Абнер спустились в могилу и стали изо всех сил утаптывать землю со странной смесью заботливости и равнодушия. Это предосторожность была необходима для того, чтобы кровожадные животные прерии, инстинктом привлеченные к этому месту, не могли вырыть труп. Даже хищные птицы, казалось, поняли значение церемонии и как будто каким-то таинственным образом почувствовали, что несчастная жертва будет покинута человеческим родом: они вернулись в еще большем количестве и стали кружиться над головами работавших, испуская крики и, казалось, намереваясь заставить людей отказаться от их работы.

Измаил, стоял, скрестив руки, и спокойно наблюдал за действиями сыновей. Когда все было окончено, он обнажил голову, поклонился сыновьям и поблагодарил их за труды с достоинством, которое приличествовало бы и более воспитанному человеку. Во время всей церемонии, всегда внушающей торжественные мысли, он сохранял важный, серьезный вид. Глубокая печаль лежала на невыразительных чертах его лица, но он не выказал ни малейшего признака слабости, пока не отвернулся навсегда, как он полагал, от могилы своего первенца. Тогда голос природы заговорил с могучей силой в глубине его сердца, и мускулы сурового лица ослабели. Сыновья устремили на него глаза, как бы стараясь найти объяснение необыкновенного волнения, испытываемого ими самими. Но внутренняя борьба Измаила внезапно прекратилась; он подошел к жене и, взяв ее за руку, поднял на ноги так легко, как если бы она была ребенком.

- Эстер, - сказал он вполне твердым голосом, в котором внимательный наблюдатель мог бы, однако, подметить более нежные оттенки, чем обыкновенно; - мы сделали все, что могут сделать мужчина и женщина. Мы воспитали нашего ребенка, мы сделали из него такого человека, какие редко встречаются на границах Америки, и теперь мы дали ему могилу. Идем, Эстер.

Дойдя до вершины, откуда в последний раз можно было видеть место упокоения Азы, все невольно обернулись, как будто прощаясь с ним. Глаз уже не различал маленького холма земли, набросанного над его останками, но - ужасное зрелище! - его местонахождение можно было узнать по хищным птицам, летавшим вокруг. С противоположной стороны маленькая, синеватая гора на краю горизонта указывала на место, где Эстер оставила своих младших детей; оно обладало притягивающей силой, заставившей ее, хотя неохотно, покинуть могилу старшего сына. При виде этой горы природа заговорила в сердце матери, и, наконец, любовь к живым взяла верх над сожалением об умершем.

Описанные нами события, внезапно поразившие людей холодного, бесчувственного характера, грубых и необразованных, вызвали в них искру, которая помогла им сохранить почти потухший огонь семейной любви. Молодые люди были связаны с родителями только силой привычки, и Измаил предвидел, что слишком полному улью грозит опасность, что рои вскоре вылетят из него, и ему, Измаилу, придется заботиться о нуждах младших членов семьи, которые не могут быть полезны ему без помощи достигших уже взрослого возраста. Дух неповиновения, высказанный несчастным Азой, распространился между его молодыми братьями, и Измаил невольно с тяжелым чувством припоминал время, когда он сам в полном расцвете неразумной молодости покинул своего старого отца, свободный от всяких уз. Но теперь эта опасность прошла, по крайней мере, на некоторое время, и если власть отца не вернула себе всего прежнего значения, то ясно было, что она все же признается и может заставить уважать себя еще несколько времени.

Празда, в тупых умах сыновей Измаила, хотя и поддавшихся впечатлению только что совершившегося события, сохранились проблески ужасных подозрений насчет того, как был убит их старший брат. В воображении двух-трех из старших мелькали смутные, неясные представления об отце. Но образы эти были так мимолетны и появлялись в таких густых облаках, что не оставили сильного впечатления, и, в общем, как мы уже говорили, это событие не только не ослабило авторитета Измаила, но даже укрепило его.

Маленькая кучка переселенцев двигалась к месту, откуда вышла утром на поиски, закончившиеся таким роковым успехом. Продолжительный, бесполезный переход, сделанный ими по указаниям Абирама, находка трупа Азы и работа, необходимая для его погребения, - все это заняло столько времени, что солнце стояло уже низко над горизонтом, когда переселенцы отправились в путь по пустынной местности, отделявшей могилу Азы от утеса. По мере того, как они подходили ближе, утес подымался перед их глазами, словно башня, выходящая из лона волн. А когда они были на расстоянии одной мили от него, малейшие предметы на его вершине начали выясняться все более и более.

- Наше возвращение будет печально для наших дочерей, - сказал скваттер. Он нарочно произносил время от времени несколько слов, которые, как он думал, могли дать утешение его старой, убитой горем подруге. - Аза был любимцем всех наших младших, он редко возвращался с охоты, не принеся чего-нибудь приятного для них.

- Это правда! - вскрикнула Эстер. - Аза был перл нашей семьи, другие мои дети ничто в сравнении с ним.

- Не говори так, моя милая, - сказал муж, оборачиваясь и с гордостью окидывая взглядом группу молодых атлетов, шедших на некотором расстоянии от родителей, - не говори так, моя старая Эстер: мало отцов и матерей могут так гордиться своими детьми, как мы.

- Быть благодарными, Измаил, благодарными, - смиренно проговорила Эстер; - ты хочешь сказать, что мы должны быть благодарными.

- Ну, хорошо, быть благодарными, если это тебе больше нравится, старая Эстер. Но где же Нелли и дети? Дурочка забыла обязанности, которые я возложил на нее. Она не только позволила детям лечь спать, но и сама в эту минуту видит во сне тенессийские поля. Душа твоей племянницы осталась там, Эстер.

- Да, она не из наших. Я говорила и думала это, беря ее к себе, когда смерть лишила ее всех остальных родственников. Смерть производит страшные опустошения в семьях, Измаил. Аза с удовольствием смотрел на нее, и со временем они могли бы занять наше место.

- Нет, она не годится в жены пограничному жителю, если будет так сторожить, когда муж уйдет на охоту. Абнер, дай выстрел, чтобы предупредить их о нашем возвращении. Мне кажется, что все там спят.

Молодой человек исполнил приказание с поспешностью, показывавшей, как приятно было бы ему увидеть на бесплодной вершине горы изящную фигуру Эллен. Но никто не ответил на выстрел. Вся толпа остановилась, пораженная. Не получив ответа, все невольно выстрелили сразу. Шум этот непременно должен быть услышан на таком близком расстоянии.

- А вот они, наконец! - крикнул Абирам, всегда готовый воспользоваться всяким обстоятельством, которое могло бы рассеять неприятные страхи.

- Это юбка, висящая на веревке, - сказала Эстер, - я сама повесила ее.

- Вы правы, - ответил Абирам, - но вот она идет; лентяйка отдыхала в палатке.

- Вовсе нет! - вскрикнул Измаил. На его обычно апатичном лице выразилось беспокойство. - Это ветер раздувает холст палатки. Вероятно, дети отвязали его по глупости от кольев. Ветер опрокинет палатку, если не принять мер.

Только проговорил он эти слова, как сильнейший вихрь пролетел мимо места, где они стояли, подняв и унеся с собой облако пыли и листьев. Как будто управляемый невидимой рукой, смерч, покинув землю, направился к месту, куда устремлялись взгляды всех переселенцев. Палатка испытала его влияние и пошатнулась, но вскоре пришла в равновесие и осталась неподвижной. Облако листьев, подымаясь все выше, закружилось на одно мгновение над утесом, спустилось с быстротой сокола, устремляющегося на добычу, и упало на прерию длинными, прямыми линиями, как стая ласточек, парящих на своих крыльях. Белая палатка была тоже поднята ветром, но вскоре упала за утес, оставив его вершину такой же обнаженной, какой она возвышалась прежде.

- Убийцы были и здесь! - горестно закричала Эстер. - Мои дети! Где мои дети?

Сам Измаил пошатнулся на одно мгновение под таким неожиданным ударом, но затем встряхнулся, как просыпающийся лев, и бросился вперед, разбрасывая на пути все препятствия, словно перышки. Он поднялся по крутой лестнице со стремительностью, показавшей, каким страшным может стать даже самый беспечный человек, когда он сильно возбужден.

Глава XIII

Для того, чтобы подвигаться ровным шагом среди событий нашего рассказа, необходимо рассказать, что произошло с тех пор, как Эллен Уэд оставили сторожить лагерь.

В первое время единственным, что смущало эту честную молодую девушку с горячим сердцем, были постоянные требования детей: они то просили есть, то хотели пить. Стоило ей воспользоваться минутой спокойствия и проскользнуть в палатку, как громкие крики оставленных ею детей призвали ее к забытым на минуту обязанностям.

- Смотри, Нелли, смотри, - кричали дети, - там люди, и Фебе говорит, что это индейцы сиу.

Эллен взглянула в сторону, куда указывали протянутые руки, и к своему великому ужасу увидела людей, шедших большими шагами и, очевидно, направлявшихся прямо к утесу. Она насчитала четыре человека, но не могла хорошенько разглядеть их. Единственное, в чем она могла убедиться, было, что они не из числа тех, кого можно было пустить в крепость.

То было мгновение жестокого беспокойства для Эллен. Она окинула глазами кучу испуганных детей, окруживших ее, и постаралась припомнить рассказы о героинях, отличившихся на западной границе Соединенных Штатов. Тут один мужчина с помощью трех-четырех женщин в продолжение нескольких дней защищался против ста врагов; там одни женщины защитили своих детей и вещи; еще где-то женщина, попав в плен, перебила сонных врагов и завоевала свободу себе и своим детям. Ободренная такими примерами, с румянцем на щеках, с блестящими глазами, она стала обдумывать способы защиты и готовить их.

Эллен поставила двух старших девочек у рычагов, приготовленных для того, чтобы сбрасывать обломки скалы на нападающих. Что касается остальных детей, то от них нельзя было ожидать никакой пользы. Как опытный командир, она взяла на себя общий надзор, право приказаний и заботу о поддержании бодрости отряда. Покончив с приготовлениями, она стала ожидать их результатов, приняв, насколько возможно, спокойный, безмятежный вид, чтобы внушить своим товаркам уверенность, необходимую для обеспечения успеха.

Хотя Эллен обладала в значительной степени мужеством, проистекающим из нравственных качеств, она сильно уступала двум старшим дочерям Эстер в качестве, не менее драгоценном для военных действии - в презрении к опасности. Воспитанные среди трудностей бродячей жизни, на границе цивилизованного мира, они освоились со всеми опасностями пустынь и обещали стать со временем такими же неизменно смелыми, как и их мать, и отличаться той же странной смесью хороших и дурных качеств, которая, наверно, поставила бы супругу Измаила в число самых замечательных женщин ее времени, если бы ей пришлось действовать в более обширной сфере. Эстер уже пришлось раз защищать хижину своего мужа против нападения дикарей; в другой раз варвары оставили ее, сочтя мертвой, после сопротивления, которое заставило бы более цивилизованных врагов по крайней мере предложить ей почетные условия сдачи. Эти подвиги и другие в этом же роде она часто вспоминала в надлежаще восторженном тоне перед своими дочерьми; и в сердцах двух молодых амазонок в такие минуты к чувству естественного страха странным образом примешивалось желание совершить что-нибудь такое, что доказало бы, что дочери достойны матери. Казалось, что вскоре им удастся заслужить это странное и мало желательное отличие.

Четверо незнакомцев уже были приблизительно в тридцати саженях от утеса. Потому ли, что благоразумие этого требовало, или из страха перед грозным видом воительниц, удалившихся за свои баррикады, из-за которых высовывались дула двух старых мушкетов, незнакомцы остановились у маленького возвышения, покрытого густой травой, где им было удобно спрятаться от взоров осажденных. Оттуда они принялись рассматривать крепость, на что употребили несколько минут, показавшихся Эллен очень долгими. Наконец, из кучки вышел один человек, имевший скорее вид парламентера, чем неприятеля, явившегося с враждебными намерениями.

- Стреляй, Фебе! Нет, Гетти, стреляй ты! - сказали друг другу напуганные дочери скваттера. Эллен спасла незнакомца если не от настоящей опасности, то от напрасной тревоги.

- Опустите ваши мушкеты! Это доктор Баттиус.

Часовые повиновались, т. е. их пальцы перестали дотрагиваться до собачек их ружей, но дула были все еще угрожающе направлены на дерзкого, осмелившегося направиться к утесу.

Естествоиспытатель, подходивший с большой осторожностью, наблюдая малейшее проявление враждебности гарнизона, поднял белый платок на кончике своего ружья и приблизился, наконец, настолько, что можно было расслышать его. Приняв важный вид, как будто для того, чтобы произвести впечатление своим авторитетом, он заговорил таким громким голосом, что его можно было бы расслышать на гораздо большем расстоянии:

- Слушайте! Именем конфедерации Соединенных Штатов Северной Америки я требую от всех вас подчинения законам.

- Доктор это или не доктор, он, во всяком случае, враг, Нелли! Слышите! Слышите! Он говорит о законах!

- Погодите, пока я не выслушаю его, - ответила Эллен, еле дыша и насильно опуская мушкеты, угрожающие герольду.

- Я предупреждаю и объявляю вам, - продолжал немного испуганный доктор, - что я мирный гражданин вышеупомянутой конфедерации или, вернее, союза, один из устоев социального договора, друг порядка и мира! - Заметив, что опасность устранена, по крайней мере, на время, он принял прежний тон и прибавил, возвысив голос: - Итак, я во второй раз требую от всех вас подчинения законам.

- Я считала вас другом, - ответила Эллен, - и думала, что вы путешествуете с дядей в силу условия.

- Оно не существует! - крикнул доктор. - Его первые посылки оказались ложными, и я был обманут. Итак, я объявляю некий договор, условленный и заключенный между скваттером Измаилом Бушем и доктором медицины Обедом Баттиусом, отныне нарушенным и недействительным. Но вам, дети, следует знать, что недействительность договора - качество отрицательное, не вызывающее никаких неприятностей для вашего достойного отца; поэтому опустите ружья и выслушайте доводы рассудка. Да, договор недействителен, отменен, неправилен с самого своего начала. Что касается тебя, Нелли, у меня к тебе самые миролюбивые чувства, без малейшей примеси вражды, поэтому выслушай, что я тебе скажу, и не закрывай ушей, считая себя в безопасности. Тебе известен характер человека, у которого ты живешь, молодая девушка, известна и опасность, грозящая тому, кого найдут в дурном обществе; поэтому откажись от ничтожных преимуществ твоего положения и мирно покинь этот утес под покровительством людей, которые пришли со мной. Их целый легион, молодая девушка, грозный, непобедимый легион, заверяю тебя. Брось этого дурного человека, презирающего законы. Дети, выказывать так мало уважения к человеческой жизни, значит, буквально уничтожить всякое удовольствие, испытываемое при общественных отношениях; бросьте это опасное оружие, умоляю вас, скорее ради вас самих, чем себя. Гетти, кто утишил твои страдания, бывшие следствием холодных испарений земли? А ты, Фебе, неблагодарная Фебе! Без этой руки, которую ты хочешь парализовать навеки, ты до сих пор испытывала бы неслыханные муки от боли резцов. Опустите оружие, дети, последуйте совету человека, который всегда был вашим другом. А теперь, Эллен, в третий - следовательно в последний раз - я торжественно требую, чтобы ты сдала этот утес без промедления, без сопротивления, во имя власти справедливости и... - Он хотел прибавить - закона, но, вспомнив, что это слово вновь пробудит враждебные чувства детей Измаила, остановился вовремя и заменил его словом, менее опасным и более подходящим - разума.

Это странное требование не произвело того эффекта, которого ожидал доктор. Оно было совершенно непонятно для дочерей Эстер, за исключением некоторых слов, показавшихся им оскорбительными; а Эллен, хотя и поняла лучше смысл слов доктора, но, по-видимому, они произвели на нее не более сильное впечатление, чем на ее товарок. В то время, как доктор произносил фразы патетичные и ласковые, по его мнению, умная молодая девушка, хотя душу ее и раздирали боровшиеся в ней тяжелые чувства, видимо, еле удерживалась от смеха и не обращала никакого внимания на угрозы.

- Я не понимаю хорошенько всего, что вы говорите, доктор Баттиус, - спокойно проговорила Эллен, когда доктор закончил свою речь, - но знаю одно: что, если вы желаете уговорить меня обмануть оказанное мне доверие, я не должна слушать вас. Не пробуйте прибегнуть к силе: каковы бы ни были мои тайные желания, вы видите, что я окружена силами, превосходящими мои, и вы знаете слишком хорошо - или должны знать - характер этой семьи, чтобы позволить себе в подобного рода деле играть с ее членами, какого бы возраста и пола они ни были.

- Я думаю, что несколько знаю человеческий характер, - сказал естествоиспытатель, благоразумно отходя на несколько шагов от позиции, которую он так смело занимал до того времени, к подошве утеca, - но есть некто, кто, может быть, лучше меня знает его тайные изгибы.

- Эллен! Эллен Уэд! - крикнул Поль Говер, подходя к доктору без тревоги, которую, видимо, испытывал тот. - Я не ожидал встретить в вас врага.

- Я не буду врагом, если вы потребуете от меня того, что я могу исполнить, не совершив измены и не поступив бесчестно. Вы знаете, что дядя оставил свою семью на меня; неужели же я могу обмануть его доверие настолько, чтобы позволить самым, его жестоким врагам, может быть, убить его детей и взять то немногое, что оставили ему индейцы?

- Разве я убийца, Эллен? Неужели вот этот старик, этот офицер Соединенных Штатов, - прибавил Поль, указывая на приблизившихся к нему Траппера и Миддльтона, - заслуживают, по вашему мнению, этого названия?

- Но чего же вы требуете? - вскрикнула Эллен, в жестоком смущении ломая руки.

- Зверя, кровожадного зверя, которого прячет Измаил.

- Прелестная молодая женщина, - начал незнакомец, который, как мы видели, только недавно появился в прерии, но Траппер прервал его выразительным жестом и прошептал ему на ухо:

- Предоставьте говорить этому молодому человеку. Природа произведет свое действие на сердце молодой девушки, и мы в свое время достигнем цели.

- Надо сказать всю правду, Эллен, - приблизившись, сказал Поль, - мы раскрыли тайные, преступные козни Измаила и пришли оказать справедливость той, которую он держит в плену. Если сердце у вас таково, каким я всегда считал его, вы не только не будете ставить нам препятствий, но и сами пойдете с нами и бросите старого Измаила, его улей и пчел.

- Я дала торжественное слово...

- Обещание, данное по неведению или вырванное силой, недействительно в глазах всех моралистов! - крикнул доктор.

- Тс! Тс! - сказал Траппер, стоявший несколько поодаль. - Предоставьте все природе, предоставьте действовать молодому человеку.

- Я дала слово, - продолжала Эллен, сильно взволнованная, - что никогда не допущу, чтобы узнали, кто живет в палатке, и не помогу бежать тому, кто находится в ней. Мы обе, может быть, обязаны жизнью этому обещанию. Правда, вы открыли эту тайну, но помимо меня. И я не знаю, сумела ли бы я оправдаться в своих собственных глазах даже в том случае, если бы я оставалась нейтральной в то время, когда вы собираетесь напасть на жилище дяди таким враждебным образом!

- Я могу доказать, не опасаясь возражений, - заметил естествоиспытатель, - и опираюсь на авторитет Пейлея, Берклея и даже бессмертного Бинкершека, что договор, заключенный, когда одна из сторон - все равно, государство или отдельная личность - находится в состоянии принуждения...

- Вы только рассердите ее этими словами, - сказал осторожный Траппер. - Если же вы предоставите этому молодому человеку говорить сообразно голосу природы, он кончит тем, что приручит ее, как молодую лань. Ах! Вы похожи на меня! Вы также не знаете, сколько тайной доброты может быть скрыто в человеческой душе.

- Разве это единственное обещание, данное вами, Эллен? - спросил Поль тоном, который звучал печально и с упреком в устах обыкновенно легкомысленного и веселого охотника за пчелами. - Разве вы не давали другого? Неужели все ваши слова, обращенные к Измаилу, - мед в ваших устах, а все остальные ваши обещания - соты, из которых вынули мед.

Бледность, покрывавшая обыкновенно румяное лицо Эллен, сменилась таким ярким румянцем, что его можно было разглядеть даже на таком расстоянии. Одно мгновение девушка поколебалась, как будто сдерживая Движение досады, потом ответила с присущей ей энергией:

- Не знаю, по какому праву можно меня расспрашивать об обещаниях, касающихся только той, которая дала их, - если она действительно давала обещания, вроде тех, на которые вы намекаете. Я не стану больше разговаривать с человеком, который так много думает о себе и слушается только своих личных чувств.

- Ну. старый Траппер, слышали вы? - сказал простой, откровенный охотник за пчелами, внезапно оборачиваясь к своему старому другу. - Самое жалкое насекомое, набрав ношу, отправляется честно и прямо в свое гнездо или в улей, смотря по породе, но пути женского ума так же спутаны, как узловатые ветки дерева, и более извилисты, чем течение вод Миссисипи.

- Ну, ну, дочь моя, - сказал Траппер примирительным тоном, защищая Поля, - вспомните, что молодежь горяча и безрассудна; но обещание всегда остается обещанием и нельзя его сбрасывать и забывать, как это делают буйволы со своими рогами и копытами.

- Благодарю, что вы мне напоминаете о моей клятве, - сказала Эллен, кусая в гневе свои хорошенькие губки, - без этого, я, пожалуй, забыла бы о ней.

- А, природа женщины просыпается в ней, - сказал старик, покачивая головой: очевидно, он не был доволен результатом разговора; - но она проявляется не так, как следует!

- Эллен! - крикнул Миддльтон, до сих пор внимательно прислушивавшийся к разговору. - Так как вы носите имя Эллен...

- К нему часто прибавлялось и другое, - сказала Эллен. - Иногда мне дают имя моего отца.

- Называйте ее Нелли Уэд, - сказал Поль, - это ее законное имя, и я согласен, чтобы она всегда носила его.

- Итак, я прибавляю - Уэд, - продолжал Миддльтон. - Вы должны сознаться, что, хотя я и не связан никакими обещаниями, но я умел, по крайней мере, уважать слово других. Вы сами - свидетельница, что я удержался и не крикнул ни разу, хотя уверен, что мой крик долетел бы до ушей, которые с восторгом услыхали бы его. Позвольте мне одному подняться на утес и обещаю вам щедро вознаградить вашего родственника за все убытки, которые он может понести.

Эллен колебалась, но, заметив Поля, который, гордо опираясь на ружье, насвистывал с самым равнодушным видом какую-то морскую песенку, приняла снова свой решительный вид.

- Охрана этого утеса поручена мне на время отсутствия моего дяди, - ответила она, - и я буду защищать его от всякого нападения, пока дядя не вернется.

- Мы теряем минуты, которые никогда не возвратятся, и упускаем удобный случай, который, может быть, никогда более не представится нам, - серьезно проговорил молодой военный. - Солнце уже начнет садиться, и через несколько минут скваттер может вернуться со своими дикими сыновьями.

Доктор Баттиус с беспокойством оглянулся вокруг.

- Совершенство всегда достигается в зрелости, - заговорил он, - как в животном царстве, так и в духовном мире. Размышление - мать благоразумия, а благоразумие - мать успеха. Мой совет - удалиться на приличное расстояние от этой недоступной позиции, составить совещание о том, как устроить правильную осаду этой местности и обсудить вопрос, не следует ли отложить наши операции до тех пор, когда можно будет добыть помощников из обитаемых стран и таким образом оградить достоинство закоа от опасности поражения.

- Штурм был бы более пригоден, - ответил с улыбкой молодой капитан, измеряя глазами высоту утеса и обдумывая трудности подъема, - ведь в самом худом случае мы рискуем сломать только руку или разбить голову.

- Итак, на штурм! - крикнул горячий охотник за пчелами и в три прыжка очутился вне опасности ружейного выстрела, на вершине утеса, где находился гарнизон.

- Поль! Поль! - поспешно крикнула Эллен. - Не делайте ни шагу дальше, не то эти каменные глыбы раздавят вас. Они ни на чем не держатся, а эти несчастные девочки готовы сбросить их на вас.

- Ну, так прогоните из улья этот проклятый рой, так как я вскарабкаюсь на утес, хотя бы он был покрыт осами.

- Пусть он подойдет, если посмеет! - крикнула старшая дочь Эстер, потрясая мушкетом с решительным видом, который сделал бы честь ее матери-амазонке. - Я знаю вас, Нелли Уэд, и знаю, что в глубине души вы стоите за людей закона. Но если вы сделаете хоть шаг, вы будете наказаны по-пограничному. Принесите другой рычаг, сестры. Поторопитесь. Хотела бы я знать, кто из них осмелится войти в лагерь Измаила Буша, не спросив позволения его детей.

- Не трогайтесь с места, Поль! - кричала Эллен. - Оставайтесь под скалой, дело идет о вашей жизни!

Ее слова были прерваны появлением той самой девушки, которая накануне вызвала переполох в лагере.

- Умоляю вас остановиться - вас, подвергающихся такой большой опасности, и вас, настолько дерзких, что решаетесь отнять у одного из своих ближних то, что не сможете возвратить ему, - сказал нежный, молящий голос с легким иностранным акцентом. При звуке этого голоса глаза всех устремились в ту сторону, откуда он раздался.

- Инеса! Милая Инеса! - воскликнул молодой, офицер. - Наконец-то я вижу вас. Вперед, храбрый Поль, и дайте мне место рядом с собой!

Внезапное появление на вершине горы женщины, вышедшей из палатки, повергло гарнизон в короткое оцепенение, которым можно было бы воспользоваться. Но при звуке голоса Миддльтона, удивленная Фебе, дрожа, выстрелила в незнакомую женщину, не сознавая хорошенько, в кого она стреляет - в человека или в призрак. Эллен в ужасе вскрикнула и поспешно побежала в палатку к страшно перепуганной, а, может быть, и тяжело раненной подруге.

В это время у подножия утеса раздался шум серьезной атаки. Поль, воспользовавшись смятением, царствовавшим на вершине, переменил место, уступив свое Миддльтону; за ним последовал доктор: от страха, испытанного им при выстреле, он как бы инстинктивно искал убежища под утесом. Траппер не тронулся с места; он казался невозмутимым. Но он внимательно наблюдал за всем происходившим, и хотя и не принимал деятельного участия в осаде, но все же приносил пользу нападающим. Со своей позиции он мог сообщать им о всех движениях тех, кто покушался на их жизнь, и давать им знать, когда можно продвигаться дальше.

Дочери Эстер доказывали, что в них живет, до известной степени, дух их грозной матери. Лишь только они избавились от присутствия Эллен и ее незнакомой товарки, они обратили свое внимание на более мужественных и, конечно, более опасных врагов, окончательно утвердившихся среди острых вершин утеса, окруживших крепость. Требования сдачи, обращаемые к ним Полем, который нарочно говорил грубым голосом, чтобы заронить страх в их молодые сердца, производили на них столь же мало впечатления, сколько и увещания старого Траппера, уговаривавшего прекратить сопротивление, которое может оказаться роковым для них и которое не имеет никаких шансов на успех. Одобряя друг друга, они привели в равновесие каменные глыбы, велели младшим детям вооружиться камнями и вскинули ружья с решительным, равнодушным видом, который сделал бы честь солдатам, давно привыкшим к опасностям войны.

- Подымайтесь все время под защитой утеса - сказал Полю Траппер, показывая, как он должен идти, - ставьте ноги ближе одну к другой. Ну вот, видите, совет оказал вам пользу: если бы камень дотронулся до ног, пчелы не видали бы своего приятеля, по крайней мере, с месяц. А вы, который носит имя моего друга - Ункас по имени и духу! Если вы так же ловки, как Быстроногий Олень, вы можете прыгнуть направо и подняться безопасно на двадцать футов. Не доверяйтесь этому кусту, не доверяйтесь! Корень подается. Ну вот, он и там, и обязан этим столько же счастью, сколько смелости. Ну, теперь ваша очередь, любитель красоты природы, направляйтесь налево, чтобы отвлечь внимание детей. Так, молодые девушки! Стреляйте в меня; мои старые уши привыкли к свисту пуль, а имея восемьдесят лет за плечами, нечего трусить.

Он покачал головой с печальной улыбкой. Ни один мускул его лица не дрогнул когда вблизи него пролетела пуля, не задев его. Гетти, рассерженная словами старика, выстрелила в него.

- Вернее целиться по прямой линии, чем зигзагом, - продолжал он, - когда такой слабый палец дотрагивается до собачки ружья. Но какое это тяжелое зрелище, видеть, как сильна природная наклонность ко злу даже в таком молодом существе. Очень хорошо, любитель растений и насекомых! Еще один такой скачок, и все преграды и укрепления Измаила будут вам нипочем! Наконец-то, у доктора проснулась смелость: я вижу это по его глазам. Теперь можно будет сделать из него кое-что. Держитесь ближе к скале, доктор! Держитесь ближе!

Траппер не ошибался, предполагая, что доктор выказывает более отваги, чем обыкновенно, но он не подозревал причины ее. Все дело было в том, что с большой осторожностью и еще большей тревогой подымаясь на скалу вслед за товарищами, доктор вдруг увидел какое-то неизвестное ему растение, росшее в расщелине, в нескольких футах над его головой, и как раз на пути, наиболее открытом для больших камней, которые две старшие дочери Измаила беспрерывно скатывали с вершины скалы. В это мгновение доктор забыл обо всем, кроме того, что его ожидает слава, если ему первому удастся записать эту драгоценность в каталог науки, которой он занимался, и бросился на находку с жадностью воробья, налетающего на муху. В ту же минуту скатившаяся с грохотом глыба доказала, что доктора увидели сверху. Естествоиспытатель скрылся в облаке мыли, поднятой падением такой массы, и Траппер подумал, что он погиб. Но минуту спустя он увидел доктора сидящим в безопасности во впадине, образованной несколькими большими камнями, сдвинутыми с места силой удара. В руках он держал желанное растение и смотрел на него жадными восхищенными глазами.

Поль воспользовался этим случаем. С быстротой молнии он прыгнул, в свою очередь, туда, где находился доктор, и, когда естествоиспытатель нагнулся, чтобы поближе рассмотреть свое сокровище, бесцеремонно воспользовался его плечом, как ступенькой. Пройдя через брешь, проделанную большим камнем, отклонившимся от утеса, во мгновение ока он очутился на площадке. Миддльтон немедленно присоединился к нему, и им нетрудно было обезоружить и схватить обеих молодых девушек.

Таким образом, над крепостью, которую Измаил хвастливо считал недоступной на время своего короткого отсутствия, была одержана победа, не стоившая ни одной капли крови.

Глава XIV

В войсках, посланных правительством Соединенных Штатов, чтобы принять во владение новую территорию, приобретенную на западе, находился отряд, которым командовал молодой военный, игравший такую важную роль в последних сценах нашего рассказа.

Среди новых владельцев страны Миддльтон был одним из первых, сердце которого покорилось чарам одной красавицы из Луизианы. Вблизи поста, порученного ему, жил глава одной из тех старинных семей колонистов, которые из рода в род довольствовались мирным прозябанием среди комфорта, беспечности и богатства испанских колоний. Это был офицер на службе испанского правительства. Получив богатое наследство, он решил покинуть Флориду и поселиться среди французов соседней колонии. Имя дона Августина де-Сертавальос было мало известно за пределами городка, в котором он жил, но он втайне испытывал удовольствие, когда по его приказанию его единственная дочь читала это имя в старых пергаментах, где оно было записано среди героев и грандов древней и новой Испании. Это обстоятельство, столь важное для него и совершенно не важное для других, было главной причиной его сдержанности. В то время как его соседи-французы, более живые и открытые, легко привыкали к новым поселенцам, он держался в стороне и, по-видимому, удовлетворялся обществом дочери, еле вышедшей из детского возраста.

Между тем молодая девушка не могла оставаться такой равнодушной к тому, что творилось вокруг нее. Всякий раз, когда она слышала военную музыку гарнизона, доносимую вечерним ветром, или видела новое знамя, развевавшееся на вершинах невдалеке от громадных имений ее отца, она испытывала тайное чувство, свойственное ее полу. Но ее природная застенчивость, присущая жительницам испанских колоний под тропиками, придающая им немало очарования, была так велика, что если бы не случайность, давшая Миддльтону возможность оказать личную услугу отцу Инессы, весьма вероятно, что молодые люди никогда бы не познакомились друг с другом.

В благодарность за услугу, оказанную Миддльтоном, дон Августин открыл двери своего дома офицерам гарнизона. Сначала он принял их несколько холодно, но мало-помалу его сдержанность исчезла под влиянием чистосердечия и любезности молодого начальника гарнизона. Прошло немного времени, и богатый плантатор, как и его дочь, с удовольствием слушал хорошо знакомый стук в калитку, извещавший их о приятном посещении командира поста.

Бесполезно распространяться о впечатлении, произведенном на молодого человека красотой Инесы. Мужественная красота молодого человека и его образованный ум тоже производили все большее впечатление на живущую в уединении молодую шестнадцатилетнюю девушку, впечатлительное сердце которой ждало только удобного случая, чтобы заговорить. Достаточно сказать, что они полюбили друг друга, и раньше, чем через полгода после присоединения Луизианы к Соединенным Штатам, молодой офицер стал женихом Инесы.

Утром, в день их свадьбы, солнце встало такое ясное и сверкающее, что чувствительная Инеса приняла это за предзнаменование ее будущего счастья. Отец Игнатий совершил обряд бракосочетания в маленькой часовне, выстроенной в имении дона Августина, и задолго до заката солнца Миддльтон прижал к сердцу молодую застенчивую креолку как свою признанную жену, с которой ничто не могло разлучить его. Было решено, что они проведут этот день в уединении, вдали от шума и обычных празднеств, на которых царит принужденное веселье, а сердце не принимает никакого участия.

Возвращаясь из лагеря, где он должен был побывать по делам службы, в час, когда свет солнца начал уступать вечерней тьме, Миддльтон проходил по владениям дона Августина. Вдруг среди листвы деревьев, в зеленой беседке, он заметил платье, похожее на то, в котором была Инеса, когда стояла рядом с ним перед алтарем. Сначала он остановился из чувства деликатности, тем более сильного, что она, может быть, дала ему право появляться перед ней в каждую данную минуту, даже в те, которые она захотела бы посвятить уединению; но звук ее нежного голоса, возносившего к небу молитвы, в которых он услышал свое имя, произносимое с самыми нежными эпитетами, заставил его отбросить чрезмерную деликатность, и он решил стать так, чтобы слышать ее слова, не боясь быть увиденным ею.

Для молодого супруга было действительно восхитительно читать в беспорочной душе своей супруги и видеть, что образ его царил там среди самого чистого набожного рвения. Она умоляла небо ниспослать ей милость и сделать ее смиренным орудием его обращения, молила простить ей, если самонадеянность или равнодушнее отношение к советам церкви заставили её слишком рассчитывать на влияние, которое она приобретет над ним, и, может быть, рисковать спасением своей души, благодаря браку с еретиком. Она выражала эти чувства так горячо и естественно; сама она, когда молилась, так походила на ангела, что Миддльтон простил бы ей, если бы даже она назвала его язычником, ради нежности, с которой она просила за него.

Инеса стояла на коленях; он подождал, пока она встала, чтобы подойти к ней, и не показал виду, что слышал ее молитвы.

- Уже поздно, моя Инеса, - сказал он, - и дон Августин мог бы упрекнуть вас за то, что вы не бережете своего здоровья, оставаясь на воздухе до такого часа. Что же должен сделать я, облеченный всем его авторитетом и питающий вдвое нежные чувства?

- Походить на него во всем, - ответила она, глядя на него со слезами на глазах; - во всем! - повторила она, очевидно, намеренно делая ударение на этих словах. - Подражайте во всем отцу, Миддльтон, большего я не могу требовать от вас.

- И я также, Инеса, - сказал Миддльтон. - Я не сомневаюсь, что стану тем, кем вы желаете меня видеть, если буду походить на достойного уважения дона Августина. Но вы должны иметь некоторое снисхождение к слабостям и привычкам военного человека. Отправимся же к этому превосходному отцу.

- Нет еще, - ответила Инеса, тихонько освобождаясь от руки, которой он обвил ее талию, чтобы увлечь, за собой. - Я должна исполнить еще один долг прежде, чем совершенно подчиниться вашим приказаниям, хотя вы и командир. Я обещала моей кормилице, Инезилье - вы часто слышали, Миддльтон, что она в продолжение многих лет заменяла мне мать, - зайти к ней сегодня вечером. Она думает, что это будет последнее посещение ее дитятки, и я не могу обмануть ее ожиданий. Пойдите к дону Августину, а через часок я буду с вами.

- Так через час, помните же, - сказал Миддльтон.

- Через час, - ответила Инеса, посылая ему воздушный поцелуй и краснея, как бы от стыда, что позволила себе такую вольность; она вышла из беседки и побежала по дороге к хижине кормилицы. Миддльтон видел, как она через несколько минут вошла туда.

Он вернулся к тестю медленно, с задумчивым видом, часто оборачиваясь в сторону, где только что видел жену, как будто воображая, что может еще увидеть ее легкую фигуру, словно порхавшую при вечерних сумерках. Дон Августин принял его ласково и подробно рассказал ему о своих планах на будущее. Потом старый испанец выслушал блестящий рассказ Миддльтона о все возрастающем благосостоянии Соединенных Штатов, в соседстве с которыми его тесть провел всю жизнь, ничего не зная о них. Слушая зятя, он выказывал иногда удивление, иногда недоверие, испытываемое людьми, когда они сомневаются в беспристрастии рассказчика и подозревают его в желании придать слишком яркие краски описываемой картине. Таким образом, час прошел для Миддльтона скорее, чем он мог предполагать. Наконец, он стал поглядывать на часы, считать протекавшие минуты, но Инесы все еще не было. Большая стрелка сделала еще половину второго оборота вокруг циферблата, когда он, наконец, встал и сказал, что пойдет сам за женой, чтобы ей не возвращаться одной в такой поздний час.

Ночь была темная; небо было покрыто грозовыми облаками, которые в этом климате, предвещают ураган. Вид неба и тайное беспокойство, ощущаемое Миддльтоном, заставили его прибавить шагу, и он поспешно побежал к хижине Инезильи. Раз двадцать он останавливался: ему чудилась легкая фигура Инесы, направлявшейся к дому отца. Убедившись в своей ошибке, он снова бежал дальше. Наконец, он добежал до хижины, постучался в дверь, открыл ее, увидел старую кормилицу и не нашел той, которую искал. Инеса уже ушла; вероятно, она прошла мимо него во тьме, и они не заметили друг друга. Он немедленно вернулся к дону Августину. Там его ожидал ужасный удар: Инеса не приходила домой. С сильно бьющимся сердцем он побежал, не сказав никому о своем намерении, в беседку, но не нашел ее там, и неясные, тяжелые сомнения и предположения охватили его душу.

В продолжение нескольких часов он окружал свои поиски таинственностью и различными предосторожностями. Но когда наступил день и Инеса не вернулась, всякая осторожность была отброшена; пришлось объявить о ее непонятном отсутствии. Новые поиски, на этот раз произведенные открыто, не дали никаких результатов. Никто не видел ее, никто ничего не слышал о ней с тех пор, как она ушла из хижины кормилицы.

Дни проходили за днями и, несмотря на продолжавшиеся поиски, известий не было. Наконец, всякая надежда была потеряна, и родные Инесы и ее друзья стали считать ее погибшей навеки.

Такое необыкновенное событие не могло скоро забыться. Оно породило много шуму, предположений и даже лжи. Среди переселенцев этой местности, у которых после их многочисленных занятий хватало времени настолько, чтобы интересоваться чужими делами, господствовало мнение, что исчезнувшая супруга добровольно лишила себя жизни.

Миддльтон был слишком подавлен, как влюбленный, как муж, бременем этого ужасного, неожиданного удара. Нет нужды распространяться о всех нравственных страданиях, о различных предположениях, надеждах, за которыми следовало отчаяние, обо всем, что он перенес в первые недели после несчастного события. Он стал уже отчаиваться увидеть когда-либо свою Инесу, как вдруг его надежды снова пробудились и очень странным образом.

После вечернего парада молодой офицер печально и медленно возвращался в свое жилище, находившееся на некотором расстоянии от лагеря, хотя и в черте его. Его рассеянный взгляд остановился на человеке, который, по военным законам, не должен был находиться в эти часы близ лагеря. Незнакомец был плохо одет, и все в нем говорило о склонности к пьянству и разврату. Горе смягчило военную гордость Миддльтона. Проходя мимо несчастного, он заметил кротким, добрым тоном:

- Вам придется ночевать на гауптвахте, друг мой, если патруль застанет вас здесь. Возьмите этот доллар и поищите где-нибудь пристанище и чего-нибудь, что можно пожевать.

- Я проглатываю пищу, не жуя, капитан, - ответил бродяга, схватывая поданные ему деньги с жадностью испорченного, готового на все человека. - Дайте еще девятнадцать таких монет, и я продам вам одну тайну.

- Уходите, - сказал Миддльтон, принимая строгий вид, - уходите, не то я позову часового и велю арестовать вас.

- Ну, что ж, и уйду, - ответил незнакомец, - но если я уйду, капитан, то вы можете остаться вдовцом до тех пор, пока не пробьет час вашей разлуки с жизнью.

- Что вы хотите сказать? - крикнул Миддльтон, поспешно оборачиваясь к оборванцу, который уже собрался уходить.

- Хочу сказать, что я куплю испанской водки на весь этот доллар, а потом вернусь и скажу вам тайну, за которую вы заплатите мне столько, что можно будет купить целую бочку водки.

- Если у вас есть что сказать, говорите сейчас! - крикнул Миддльтон, с трудом сдерживая нетерпение.

- У меня глотка пересохла, капитан, а я могу выражаться изящно только тогда, когда она промочена. Что вы мне дадите за то, что я могу сказать вам? Предложите что-нибудь хорошенькое... такое, что мог бы один джентльмен предложить другому.

- Я думаю, что справедливее всего было бы отправить вас на гауптвахту, негодяй. Чего касается ваша великая тайна?

- Брака, жены только по имени, хорошенького лица, богатого приданого. Достаточно ли ясно сказано, капитан?

- Если вы знаете что-нибудь о моей жене, объясните немедленно и не беспокойтесь о вознаграждении.

- Мне не раз на моем веку приходилось заключать сделки, капитан. Иногда мне платили чистыми денежками, иногда прекрасными обещаниями. Ну, а эта последняя монета - кушанье не сытное.

- Сколько вы хотите с меня?

- Двадцать... нет, черт возьми! Моя тайна стоит тридцати долларов или ничего.

- Ну, вот вам тридцать долларов.

Незнакомец тщательно оглядел банковые билеты, убедился, по-видимому, в их годности и положил в карман.

- Люблю я эти билеты Северных Штатов - проговорил он с величайшим хладнокровием, - у них со мной одинаковое свойство падать в цене. Не бойтесь, капитан, я честный человек, и не скажу ни слова, которого я не знаю наверно.

- Говорите же, не задерживайте, а то я могу пожалеть, что дал вам деньги и билеты, и прикажу отобрать все.

- Честь прежде всего, капитан, если бы даже пришлось поплатиться жизнью, - сказал бродяга, при этой фразе подымая руку в притворном ужасе. - Ну, так видите, должен сказать вам, что вы знали что не все порядочные люди живут одинаковым ремеслом: одни живут тем, что имеют, другие берут, что найдут.

- Иначе говоря, вы были вором.

- Я презираю это название. Я был охотником на людей. Вы знаете, что это значит? Это можно понимать различно. Есть люди, которые очень жалеют негров, потому что их заставляют работать на плантациях, под палящим солнцем среди всяких неудобств. Так вот, капитан, в свое время я был человеком, которые доставлял им, по крайней мере, удовольствие разнообразия, меняя для них место действия. Вы понимаете меня.

- Говоря на хорошем английском языке, вы вор и торговец человеческим мясом?

- Был им, достойный капитан, был, потому что теперь я несколько изменил занятие, как купец, который покидает оптовую торговлю, чтобы заняться мелочной. В свое время я был тоже солдатом. В чем главный секрет нашего ремесла? Можете вы сказать мне?

- Не знаю, - ответил Миддльтон, которому начало надоедать это предисловие. - В мужестве?

- Нет, в ногах, потому что ноги нужны и для битвы, и для бегства. Поэтому, вы сами видите, что мои два ремесла хорошо согласовались между собой. Но теперь мои ноги не так хороши, как прежде, а без ног ремесло охотника за людьми ничего не стоит. Но на свете есть еще люди, у которых ноги получше моих.

- Ее похитили! - в ужасе вскрикнул Миддльтон.

- Во время ее прогулки - и это так же верно, как то, что я стою перед вами.

- Несчастный! Какое вы имеете основание думать это?

- Прочь руки! Прочь руки! Вы думаете, что, сжимая мне горло, заставите быстрее двигаться мой язык? Имейте терпение и узнаете все, но если еще раз обойдетесь со мной так бесцеремонно, я принужден буду обратиться к представителям закона.

- Продолжайте. Но если вы скажете мне что-нибудь, кроме правды, или не скажете всей правды - бойтесь моего мщения; оно не заставит ждать себя.

- Неужели вы были бы так глупы, капитан, что поверили бы такому негодяю, если бы вы не считали его сообщения вероятными? Нет, я знаю, что вы не так глупы. Поэтому я расскажу вам все, что знаю, и оставлю вас пережевывать пищу, пока пойду выпить на ваши денежки. Я знаю некоего Абирама Уайта. Я думаю, что негодяй принял это имя, чтобы выказать свою ненависть к черным (White - по-английски "белый".). Как бы то ни было, мне известно, что в продолжение многих лет он занимался - да занимается и теперь - перевозкой живого товара из одного штата в другой. В свое время я вел с ним торговлю - эта собака только и думает, как бы надуть; чести в нем не больше, чем мяса в моем желудке. А я видел его здесь, в городе, в самый день вашей свадьбы. Он был с мужем своей сестры и рассказывал, будто они отправляются на новую территорию, чтобы поохотиться. Это шайка людей, как раз таких, какие требуются для выгодных дел - семь малых такого же роста, как ваш сержант вместе с его каской. Ну вот, как только я узнал об исчезновении вашей жены, я сейчас же сказал себе, что это дело рук Абирама.

- Неужели это верно? Откуда вы знаете это? Какие у вас есть основания верить этому?

- Какие основания? Те, что я знаю Абирама Уайта. А теперь не прибавите ли вы безделицу, чтобы не дать пересохнуть глотке?

- Полно, полно. Вы и так пили слишком много, несчастный, потому что не знаете, что говорите. Уходите и смотрите, не попадайтесь патрулю.

- Опыт - хороший проводник - сказал негодяй. Уходя, он на мгновение оглянулся, чтобы посмотреть на Миддльтона, улыбнулся с самодовольным видом и направился к лавочке маркитанки.

Раз сто в продолжение ночи Миддльтон решал, что следует обратить внимание на слова бродяги, и столько же раз отбрасывал эту мысль, как слишком необычайную для того, чтобы останавливаться на ней хотя бы на одно мгновение. После ночи, проведенной в волнении и без сна, Миддльтон к утру заснул. Вскоре его разбудил сержант, явившийся доложить, что в черте лагеря, вблизи его жилища, найден мертвый человек. Миддльтон поспешно оделся, отправился на место и увидел того, с кем разговаривал накануне. Покойный лежал как раз на том месте, где его встретил Миддльтон.

Несчастный стал жертвой своей невоздержанности. Красные, вышедшие из орбит глаза, распухшее лицо и нестерпимый запах, уже распространявшийся от его тела, служили ясными доказательствами этого возмутительного факта. Молодой офицер с отвращением отвернулся от столь ужасного зрелища и отдал приказание вынести труп за пределы лагеря. Но вдруг его поразило положение одной руки покойного. Взглянув пристальнее, Миддльтон заметил, что ее указательный палец вытянут, как бы для письма, и увидел на песке плохо написанные, но четкие слова: "Капитан, все верно, как то, что я чест..." - Но раньше, чем он закончил фразу, его постигла смерть, или же он впал в пьяный сон, служивший предтечей смерти.

Миддльтон никому ничего не сказал, повторил приказание и удалился. Упорство покойника и стечение обстоятельств заставили его навести справки, и он узнал, что семья, описание которой вполне совпадало с описанием, сделанным пьяницей, действительно прошла через город в день его свадьбы. Ее следы легко были отысканы на берегах Миссисипи на известном расстоянии. Там переселенцы сели на судно и поднялись вверх по реке до ее слияния с Миссури. Отсюда они исчезли, как исчезали, подобно им сотни других авантюристов, отправившихся искать счастья внутри страны.

Удостоверившись в этом, Миддльтон взял с собой маленький отряд из самых надежных людей и начал розыски в степи. Ему нетрудно было напасть на след семьи Измаила, пока он был в пределах поселений. Когда он узнал, что переселенцы покинули эти пределы, подозрения его, естественно, усилились, и вместе с тем возросла надежда на успех.

Так как нельзя было больше надеяться получить словесные сведения в тех пустынных местностях, в которые направился терзаемый беспокойством муж, то ему оставалось только рассчитывать на обычные признаки, указывающие на прохождение преследуемых им людей. Эта задача была довольно легка, пока он не дошел до прерии; но тут на жесткой почве следы не сохранялись. Он совершенно потерялся и решил отправить всех своих спутников поодиночке в разных направлениях, назначив всем свидание в довольно отдаленный день. Умножая таким образом количество наблюдателей, он надеялся легче найти потерянный след. Он бродил один уже целую неделю, пока случайно не встретился с Траппером и охотником за пчелами.

Прошел целый час в поспешных, почти бессвязных вопросах и в таких же ответах, прежде чем Миддльтон, смотревший на найденное им сокровище с той ревнивой тревогой, какую испытывает скупец, стерегущий свой денежный сундук, закончил, наконец, бессвязный разговор, спросив жену:

- А как ты жила, моя Инеса? Как обращались о тобой?

- Если не считать несправедливости, совершенной ими, когда они насильно оторвали меня от друзей, то, должна сказать, что в общем мои похитители обращались со мной настолько хорошо, насколько позволяли обстоятельства. Я думаю, что глава семьи, собственно, еще новичок в дурных делах. В моем присутствии у него была страшная ссора с похитившим меня негодяем. Окончили они дело тем, что обещали не подвергать меня никакому принуждению и даже не навязывать мне своего присутствия, если я дам слово не делать ни малейшей попытки к бегству и не буду показываться до назначенного ими времени.

- До какого? - нетерпеливо спросил Миддльтон. - До какого же времени?

- Это время прошло. Я поклялась и сдержала клятву, так как показалась на утесе только тогда, когда тот, кого называют Измаилом, перешел к насильственным действиям, и тогда срок моего обещания окончился. Я думаю, что сам отец Игнатий освободил бы меня от клятвы, ввиду измены моих похитителей.

- В противном случае, - сжав зубы, проговорил молодой капитан, - я освободил бы его от обязанности руководить далее вашей совестью.

- Вы, Миддльтон? - ответила жена, глядя на его вспыхнувшее лицо; ее нежное, кроткое лицо также покрылось ярким, румянцем. - Вы можете принимать мои клятвы, но, конечно, не имеете права освобождать меня от них.

- Конечно, не имею, Инеса, вы правы. Я ничего не понимаю в этих тонкостях совести. Я все, что угодно, только не священник. Но скажите, что могло побудить этих чудовищ к такому отчаянному предприятию, к такой игре моим счастьем?

- Вы знаете мое незнание света, знаете, как мало я могу отдать себе отчет в мотивах поведения людей, так не похожих на всех, кого я видела до сих пор. Но жажда золота часто ведет людей к еще большим преступлениям. Я думаю, они рассчитывали, что богатый отец охотно даст большой выкуп за дочь. А, может быть, - прибавила она, вопросительно подняв влажные глаза на Миддльтона, - может быть, они несколько рассчитывали и на любовь молодого мужа...

- Они высосали бы по капле всю кровь моего сердца! - воскликнул Миддльтон.

- Да, - продолжала робкая молодая жена, опуская украдкой поднятые глаза и поспешно возобновляя нить рассказа, как будто стараясь заставить забыть свою смелость, - мне говорили, что существуют люди достаточно низкие, чтобы давать ложные клятвы с целью; воспользоваться богатством молодых, ничего не знающих, доверчивых девушек! Если любовь к деньгам может довести до такой низости, то можно поверить, что люди, одержимые ею, способны на несправедливые, хотя, может быть, и менее преступные поступки.

- Без сомнения - это чувство было мотивом их поступков. А теперь, Инеса, хоть я и здесь и буду защищать вас до последней капли крови, хоть мы и завладели утесом, но опасности, грозящие нам, еще не окончились. Вам придется вооружиться всем своим мужеством, моя Инеса, и вынести это испытание, доказав, что вы жена солдата.

- Я готова отправиться немедленно. Письмо, которое вы прислали мне с доктором, дало мне большую надежду, и я готовилась бежать по первому знаку.

- Отправимся сейчас же и присоединимся к нашим друзьям.

- Нашим друзьям! - воскликнула Инеса, обводя взглядом маленькую палатку. - У меня есть здесь подруга. Где же она?

Миддльтон нежно, взял ее за руку, чтобы вывести из палатки, и, улыбаясь, ответил:

- Может быть, ей нужно так же, как и мне, сказать кое-что особому слушателю.

Но молодой человек был несправедлив к Эллен Уэд, приписывая такие мотивы ее поступкам. Умная и чуткая, она поняла, что ее присутствие при только что описанном нами разговоре совершенно излишне, и удалилась с той природной деликатностью, которая, кажется, составляет особую принадлежность ее пола. Она села на вершину скалы и так закуталась в свой плащ, что невозможно было рассмотреть ее лицо. Там она оставалась в продолжение целого часа. Никто не подходил к ней, никто не наблюдал за ней - так, по крайней мере, ей казалось. Но проницательность бдительной Эллен обманула ее в последнем отношении.

Первым делом Поля Говера после овладения крепостью Измаила, было испустить победные звуки странным смешным способом, часто употребляемым пограничными жителями. Он ударил руками по бокам, как петух бьет крыльями после победы над противником, и смешно передразнил победную песнь этой птицы так громко, что крик этот мог бы послужить военным сигналом, если бы его услышал кто-нибудь из атлетических сыновей скваттера.

- Вот это я называю правильно срубить дерево, чтобы добыть мед из его ствола, - заметил он, - и чтобы падение его никому не сломало костей. Ну, старый Траппер, в свое время вы были дисциплинированным солдатом: вперед, марш! Ведь вам не впервой видеть, как берут крепости и расстраивают чужие планы, не так ли?

- Правда, правда, - ответил старик, сохранивший свой пост у подножия горы. - Вы храбро вели себя во всем этом деле.

- Теперь скажите мне: разве после кровавой битвы нет обычая делать перекличку живых и хоронить мертвых?

- Иногда да, иногда нет. Когда сэр Уилльям (Сэр Уилльям Джонсон (См. "Последний из могикан").) загнал немца Дискау в ущелья Гори...

- Ваш сэр Уилльям - трутень в сравнении с сэром Полем: он не знал правильной военной службы. Итак, я приступаю к перекличке. Да, кстати, Траппер, со всеми этими пчелами, горбами бизона и другими делами я позабыл до сих пор спросить ваше имя, а между тем, я собираюсь начать перекличку с моего арьергарда, так как знаю, что передовой корпус слишком занят, чтобы отвечать мне. Как вас зовут?

- Как меня зовут? Право же, всякое племя, с которым я жил, давало мне различные имена. Делавары дали мне имя, придуманное ими, потому что они считали, что зрение у меня такое же острое, как у сокола (Соколиный глаз (См. "Последний из могикан").). Колонисты, жившие на холмах Отсего, окрестили меня, в свою очередь, по моей манере обувать ноги (Кожаный Чулок (См. "Пионеры").). Мне и не сосчитать всех имен, которые я носил в своей жизни.

Поль громовым голосом позвал естествоиспытателя. Доктор Баттиус не пожелал воспользоваться своим успехом и отправиться дальше ниши, предоставленной ему счастливым случаем. Он отдыхал там после трудов с приятным сознанием безопасности и с чувством удовольствия от приобретения сокровища растительного мира, о котором мы уже говорили.

- Подымитесь, подымитесь-ка сюда, ловец кротов; придите посмотреть на перспективу, которой любовался этот негодяй Измаил; взгляните прямо в лицо природе и не прячьтесь больше в высоких травах прерии, ища там кузнечиков.

Легкомысленный, веселый охотник за пчелами вдруг стал молчаливым настолько, насколько был шумно разговорчив перед тем, как увидел Эллен Уэд, выходившую из палатки. Когда она одиноко уселась на вершине утеса, Поль сделал вид, что внимательно рассматривает все имущество Измаила. Без зазрения совести он опустошил ящики Эстер, разбросал по земле вокруг себя деревенские уборы молодых девушек, не обращая ни малейшего внимания ни на цену, ни на элегантность их, и опрокинул все котлы и сковородки, словно они были из дерева, а не из железа. Все это он делал безо всякого видимого мотива, потому что не думал брать себе ничего из всего, что прошло через его руки; по-видимому, он даже не обращал никакого внимания на ценность предметов, пострадавших от его бесцеремонного обращения.

Осмотрев таким образом внутренность всех хижин, он сделал еще раз визит к детям, которых предусмотрительно связал веревками; потом из шалости ударом ноги скатил одно из ведер Эстер с вершины утеса, словно мяч; приблизился к краю площадки и, засунув руки за пояс, принялся насвистывать песню кентуккийских охотников так усердно, словно ему платили за то, что он пел перед слушателями. Он еще продолжал заниматься этим делом, когда Миддльтон вышел из палатки с Инесой и дал новое направление мыслям всех своих спутников. Он заставил Поля забыть его музыкальные упражнения, отвлек доктора от созерцания найденного им растения и, как признанный вождь отряда, отдал приказание к немедленному отправлению.

Хлопоты и смятение, естественно, последовавшие за этим, не дали никому времени для жалоб и размышлений. Все занялись приготовлениями, сообразно силам и положению. Траппер поймал осла, который спокойно жевал траву невдалеке от утеса и надел ему на спину сложную машину, которую доктор Баттиус называл седлом своего изобретения. Доктор схватил свои портфели, гербарий и коллекцию насекомых и старательно уложил их в два мешка, привешенных к вышеупомянутому седлу, но Траппер выкинул все, как только доктор отвернулся. Поль снес вниз легкие узлы, приготовленные заранее Инесой и Эллен на случай бегства. Миддльтон, пустив в ход угрозы и обещания, уговорил детей лежать в том положении, в каком их оставили, и спустился с женой со скалы. Все делалось с чрезвычайной быстротой, так как можно было ожидать появления Измаила.

Старый Траппер уложил провизию, необходимую для более слабой и деликатной части отряда, в те два мешка, из которых он так бесцеремонно выбросил сокровища естествоиспытателя, и уступил место Миддльтону. Тот помог Инесе сесть в седло, сзади которого Траппер устроил нечто вроде соломенной подушки для Эллен.

- Теперь ваша очередь, девушка, - сказал Траппер, делая знак Эллен сесть на круп лошади и в то же время вытягивая с беспокойством шею, чтобы взглянуть на прерию. - Хозяин квартиры не замедлит вернуться домой, а он не такой человек, чтобы мог отказаться без шума от своего имущества, каким бы способом оно ни было добыто.

- Вы правы, - сказал Миддльтон, - мы потеряли драгоценные минуты, и нужно торопиться.

- Я это думал, - ответил Траппер, - и хотел сказать вам, но я вспомнил, как во время юности и счастья ваш дедушка любил смотреть на ту, которая должна была стать его супругой. Это природа, природа; и гораздо умнее уступать внушаемым ею чувствам, чем стараться остановить поток, который должен все же прорваться.

Эллен подошла к ослу и, взяв руку Инесы, сказала самым ласковым тоном, напрасно стараясь овладеть своим волнением, от которого она еле могла говорить:

- Прощайте, дорогая. Надеюсь, что вы забудете и простите все проступки моего дяди.

Бедная девушка не могла говорить дальше. Как она ни сдерживалась, горячий поток слез прервал ее слова.

- Что это значит? - воскликнул Миддльтон. - Ведь вы же говорили мне, Инеса, что эта превосходная девушка должна сопровождать вас и остаться у нас, по крайней мере, пока не найдет другого, более приятного места жительства.

- Я говорила это и надеюсь на это и теперь, - ответила Инеса. - Она заставила меня верить, что, после выказанного ею сострадания и дружбы во время моих несчастий она не покинет меня в более счастливое время.

- Я не могу следовать за вами, - продолжала Эллен, преодолевая минутную слабость. - Я не должна. Это значило бы придать вид измены по его дурному мнению, и так достаточно подозрительному. Дядя Измаил был ко мне настолько добр, насколько позволяет его характер, и я не могу бежать от него в такую минуту.

- Она такая же родня Измаилу, как я епископ! - крикнул Поль, откашлявшись, как будто он не мог говорить, не приняв предварительно этой предосторожности. Если старый негодяй из милости давал ей кусок дичи или ложку похлебки, то она щедро заплатила ему за это, научив этих молодых дьяволиц читать и помогая старой Эстер шить и штопать ее лохмотья. Скажите мне, что у шмеля есть жало, и я скорей поверю этому, чем соглашусь, что Эллен Уэд обязана чем-нибудь кому-либо из этой семьи.

- Не все ли равно, кто кому обязан, - ответила Эллен. - Никто не обязан заботиться о бедной девушке, лишившейся отца и матери. Нет, нет, уезжайте, дорогая моя. Я лучше останусь в пустыне, где никто не узнает моего стыда.

- Ну, старый Траппер, - сказал Поль, - вот что я называю знать, откуда дует ветер. Вы человек опытный и знающий свет. Ну, вот я и беру вас в судьи. Скажите откровенно, разве не в природе вещей, чтобы улей роился, когда вырастают молодые пчелы? А если дети покидают своих родителей, то молодая девушка, которая ни...

- Тс! - крикнул старик. - Гектор что-то недоволен. Ну, чего ты ворчишь, старина? Говори ясно, что есть нового?

Почтенная собака встала и, подняв нос, втягивала ветер, доносившийся с прерии. На вопрос хозяина Гектор ответил новым ворчанием, оскаливая с угрозой остатки зубов. Его молодой приятель, отдыхавший после утренней охоты, также проявил некоторые признаки беспокойства. Видно, воздух донес до собак какой-то след. Потом обе собаки, очевидно, порешили, что сделали достаточно, и спокойно улеглись на свои места.

Траппер схватил уздечку осла и крикнул, погнав его:

- Не время разговаривать: скваттер и его сыновья не более чем в двух милях отсюда.

Миддльтон, весь погруженный в заботы о новых опасностях, угрожавших его жене, забыл об Эллен. Нечего говорить, что доктор Баттиус не стал дожидаться особого предостережения, чтобы начать отступление. Следуя по дороге, указанной старым Траппером, отряд покинул утес и направился в прерию, чтобы под защитой возвышения как можно скорее скрыться с глаз преследователей.

Один Поль Говер не тронулся с места и продолжал стоять, с мрачным видом опершись на свое ружье. Прошло около минуты, прежде чем Эллен увидела его, так как она закрыла глаза, чтобы скрыть от самой себя одиночество, в котором она осталась.

- Почему вы не бежите? - со слезами вскрикнула она, заметив, что она не одна.

- Я не привык убегать.

- Придет дядя. Вам нечего ждать пощады от него.

- Кажется, и от его племянницы тоже. Пусть идет. Он может только убить меня.

- Поль! Поль! Если вы любите меня - бегите!

- Один? Если я сделаю это, пусть я...

- Если вы дорожите жизнью...

- Она ничего не стоит, если я потеряю вас...

- Поль!

- Эллен!

Она протянула руки и пролила новый поток слез. Охотник за пчелами обвил рукой ее талию и, тихонько увлекая ее, направился вместе с ней по дороге в прерию, чтобы присоединиться к своим товарищам.

Глава XV

Маленький ручей, доставлявший воду семье скваттера и питавший деревья и кусты у подошвы скалы, брал свое начало невдалеке оттуда, среди группы диких виноградных кустов и хлопчатника. Туда и отправился Траппер в эту опасную минуту.

Следует припомнить, что старик с прозорливостью, ставшей почти инстинктом в случае неожиданной опасности, благодаря долгому опыту и пережитым событиям, пошел по этому направлению, чтобы поставить гору между своим маленьким отрядом и врагами, появления которых он опасался. Благодаря этому обстоятельству, он и его спутники успели добраться до закрытого места. Только успел Поль Говер, еле дыша, дойти туда с Эллен, когда Измаил появился, как мы уже описывали, на вершине скалы. Одно мгновение скваттер стоял, как обезумевший, увидев беспорядок, в котором было разбросано все его имущество, и найдя своих детей связанными в маленьком сарае, покрытом корой деревьев, где их оставил Поль. Стоило выстрелить из длинного карабина, и пуля могла бы попасть в лесок, где укрывались беглецы, сделавшие все это зло.

Траппер оглядел всех своих спутников, собравшихся вокруг него, словно хотел убедиться, все ли тут, и заговорил первым, как человек, на ум и опытность которого рассчитывали остальные.

- А! Природа все-таки есть природа, и она исполнила свое дело, - сказал он с улыбкой одобрения Полю, который имел вид триумфатора. - Я думаю, что было бы очень тяжело, если бы молодые люди, так часто встречавшиеся и в хорошую, и в дурную погоду, при свете звезд, и когда луна бывала скрыта облаками, разошлись совсем в гневе друг на друга. Однако не надо терять времени, нужно делать дело. Скоро одна из этих молодых лисиц подымет нос, чтобы учуять наш след. А если они найдут его, что будет наверно, они станут преследовать нас так беспощадно, что придется пустить в ход всю нашу смелость. Это будет спор, который придется решать ружьем. Капитан, можете вы отвести нас куда-нибудь, где были бы ваши солдаты? Дети скваттера, насколько я знаю их характер, мешкать не станут.

- Мы договорились встретиться на берегу Ла-Платы, очень далеко отсюда.

- Тем хуже! Тем хуже! Когда приходится сражаться, лучше, чтобы силы были равны. Но следует ли человеку, приближающемуся к могиле, думать о битвах? Выслушайте мнение человека с седой головой, имеющего некоторую опытность, и, если кто-нибудь из вас укажет лучший способ отступления, мы можем последовать этому совету и забудем мои слова. К западу отсюда и, следовательно, подальше от поселений, есть лесок. Он тянется приблизительно на расстоянии мили...

- Довольно, довольно! - вскрикнул Миддльтон: нетерпение не дало ему дождаться конца несколько пространного объяснения старика. - Время слишком дорого, чтобы терять его на разговоры. Идем!

Траппер кивнул головой в знак согласия и, взяв снова за повод осла, повел его по болотистой почве леса. Пройдя лес, маленький отряд очутился на твердой почве со стороны, противоположной той, где находилось жилище Измаила.

- Если взгляд старого негодяя упадет на этот лес, - сказал Поль, поспешно оглядываясь на следы, оставленные путниками на сырой земле, - ему не нужно будет дощечки с указанием дороги, чтобы узнать куда идти. Но пусть только придет! Я знаю, что бродяга ничего не имеет против того, чтобы примешать к своей породе немного честной крови. Но если кто-нибудь из его негодных детей станет когда-либо мужем...

- Тише, Поль, молчите! - с испугом, краснея, проговорила Эллен, которая шла, опираясь на его руку. - Ваш голос могут услышать.

Охотник за пчелами замолчал; но пока путники шли по опушке леса, он по временам оглядывался и бросал угрожающие взгляды, довольно ясно показывающие его воинственное настроение. Погруженные в свои размышления, члены маленького отряда через несколько минут дошли до одного из холмов. Они взошли на холм, спустились с него и очутились вне опасности, так как Измаил и его дети не могли видеть их, хотя, конечно, могли преследовать и найти по следам. Старик воспользовался расположением местности и переменил направление, как корабль меняет путь в тумане или во тьме, чтобы обмануть бдительность неприятеля.

Двух часов ускоренной ходьбы было достаточно, чтобы описать полукруг и прийти к месту, диаметрально противоположному направлению, взятому в начале бегства. Большинству беглецов положение их было известно не лучше, чем невежественному путешественнику, находящемуся посреди океана, известно положение корабля, на котором он совершает плавание. Но старик руководил переходом с видом, который внушал доверие и давал благоприятное понятие о его знании местности. Его собака шла все время впереди хозяина, останавливаясь по временам, чтобы принять во внимание выражение его глаз, с такой уверенностью, как будто они заблаговременно сговорились, по какому направлению следует идти. Но к тому времени, о котором мы говорим, собака остановилась, как бы отыскивая какой-то след, и залаяла глухо и жалобно.

- Да, Гектор, да! Я знаю это место, знаю, и поводов у нас достаточно, чтобы хорошо запомнить его, - сказал старик, останавливаясь рядом с верным четвероногим в ожидании остальных путников. - Видите вот этот лесок? - спросил он, когда все подошли к нему. - Там можно было бы остаться, пока прерия не превратится в лес, не опасаясь, что кто-либо из рода Измаила осмелится тронуть нас.

- Это место, где лежит тело мертвого человека! - вскрикнул Миддльтои, взглянув на лес, и, видимо, возмущенный воспоминанием.

- Совершенно верно, но надо узнать, нашли ли покойника его родственники и предали ли его прах земле. Собака узнаёт след, но кажется несколько сбитой с толку. Пойдите, осмотрите хорошенько местность, друг мой, охотник за пчелами, пока я останусь здесь с собаками, чтобы помешать им лаять слишком громко.

- Я? - вскрикнул Поль, запуская руку в свои густые волосы с видом человека, считающего благоразумным хорошенько подумать, прежде чем взяться за такое страшное предприятие. - Слушайте, старый Траппер, мне приходилось бывать в бумажной одежде среди многих роев, потерявших царицу, и я не боялся, и позвольте сказать вам, что человек, способный на это, не должен бояться никого из сыновей негодяя Измаила, находящихся в живых. Но идти искать кости мертвецов - это не мое дело, и у меня нет охоты к нему. Поэтому благодарю вас за предпочтение, как говорит тот, кого в Кентукки зовут капралом милиции, и объявляю вам, что не беру на себя этой обязанности.

Старик с разочарованным видом обернулся к Миддльтону, но тот был слишком занят, стараясь придать бодрости Инесе, чтобы заметить его смущение. Неожиданно его вывел из затруднения человек, от которого, судя по предыдущим обстоятельствам, никак нельзя было ожидать проявления храбрости.

Во все время отступления доктор Баттиус отличался чрезвычайным усердием и подвижностью. Его желание удалиться от Измаила было настолько велико, что одержало верх над всеми его обычными наклонностями. Доктор принадлежал к тому классу ученых, которые бывают очень плохими спутниками для человека, торопящегося куда-нибудь. Ни один камень, ни одно растение, ни одно насекомое не ускользали от его бдительного взгляда, и дождь, и гром не могли прервать этого приятного занятия. Но ученик Линнея не думал ни о чем этом в продолжение двух истекших часов: ум его был исключительно занят важным вопросом - не станут ли дюжие потомки Измаила оспаривать его право на свободное расхаживание по прерии. Собака самой хорошей породы, отлично выдрессированная, не могла бы идти по следу с большим жаром, чем доктор вслед за Траппером.

Может быть, к счастью для его храбрости, доктор не знал, что старик заставил своих спутников обходить вокруг крепости Измаила. Ученый был в сладком убеждении, что каждый шаг, который он делает по прерии, удаляет его от опасной скалы. Несмотря на мимолетное потрясение, испытанное им, когда он узнал свою ошибку, он смело вызвался войти в лес, где, как он предполагал, еще находился труп убитого Азы. Может быть, вызваться на трудное дело его побудила тайная боязнь, что его спутники неблагоприятно взглянут на поспешность, которую он выказал при отступлении. Кроме того, каков бы ни был страх, внушаемый ему живыми, но его привычки и познания возвышали его над страхом перед мертвыми.

- Если идет речь о каком-нибудь деле, требующем полного обладания нервной системой, - сказал ученый тоном, которому старался придать оттенок отваги, - то вам нужно только дать направление умственным способностям. Перед вами тот, на физические силы которого вы можете рассчитывать.

- Он привык говорить притчами, - сказал Траппер, ум которого не мог подняться до высоты научного языка доктора, - но я думаю, что во всех его речах кроется какой-нибудь смысл, хотя отыскать его так же трудно, как найти трех орлов, сидящих на одном дереве. Благоразумие требует, чтобы мы укрылись куда-нибудь, а то дети Измаила нападут на наши следы. Ну, а как вы хорошо знаете, доктор, есть некоторое основание опасаться в этом лесу зрелища, ужасного для глаз женщины. Достаточно ли вы мужчина для того, чтобы взглянуть прямо в лицо смерти, или мне придется рисковать, что собаки залают, когда я пойду туда сам? Вы видите, Гектор уже готов бежать туда с разинутой пастью.

- Достаточно ли я мужчина! - повторил естествоиспытатель. - Достопочтенный Траппер, отношения между нами возникли еще очень недавно, а не то подобный вопрос мог бы вызвать очень серьезный разговор между нами. Я имею право быть отнесенным к классу mammalia; порядок - primates; род - homo. Таковы физические атрибуты; что касается моих нравственных качеств, то о них будет судить потомство; не мне говорить.

- Физика имеет значение только для тех, кто любит ее. Для меня, по моим вкусам и суждениям, это представляется неважным, а нравственность никогда никому не вредит, где ни живи: в лесу ли, или среди окон со стеклами и в дыму каминов. Нас разделяют только слова, которые трудно понять, друг мой; а я знаю, что, поговорив откровенно, мы поняли бы друг друга и вынесли бы одинаковое суждение о людях и делах этого мира. Тише, Гектор, тише! Что с тобой? Точно ты никогда не чуял человеческой крови!

Доктор удостоил природного философа милостивой улыбкой, к которой примешивалось сострадание, потом отошел на два шага от места, куда его увлек избыток храбрости, чтобы иметь более простора и свободы в жестах и позе.

- Каждый homo, конечно, homo, - начал он, вытягивая руку внушительным жестом, придавшим больше силы аргументации. - Во всем, что касается животных отправлений, существуют узы гармонии, порядка, сходства намерений, соединяющие весь род; но тут и оканчивается сходство. Человек может быть унижен невежеством и отодвинут до самого крайнего предела, отделяющего его от животного, или может быть поднят наукой настолько, что приближается к веществу, управляющему миром. Я даже думаю, что, если бы у него было время и случай, он мог бы достигнуть полного познания всех наук и таким образом стать движущим принципом вещей.

Старик задумчиво покачал головой и ответил с естественной твердостью, совершенно затмившей вид напускной важности, принятой его собеседником:

- Все это не что иное, как развращенность рода человеческого. Времена года сменились восемьдесят шесть раз с тех пор, что я на земле, и за все время я видел, как деревья росли и умирали, и все же не знаю, почему бутон открывается под лучами весеннего солнца или почему лист опадает при первом заморозке. Вот вы думаете, что так легко достичь познания всех вещей, а можете вы сказать мне, каково было их начало и каков будет конец? Или, так как ваше ремесло состоит в том, чтобы лечить болезни и раны, то скажите мне, пожалуйста, что такое жизнь и что такое смерть; почему орел живет так долго, а бабочке суждено такое короткое существование? Ответьте мне на более простой вопрос: почему вот эта собака выказывает беспокойство, а вы, который целыми днями зарываетесь в свои книги, вы не видите причин для беспокойства?

Доктор, несколько удивленный энергичным и полным достоинства тоном старика, глубоко вздохнул, как борец, горло которого перестал сжимать противник, и воспользовался паузой, чтобы ответить:

- Это вследствие инстинкта.

- А что такое инстинкт?

- Низшая степень разума, таинственное соединение материи и мысли.

- А что вы называете мыслью?

- Достопочтенный Траппер, этот способ аргументации делает излишним употребление определений; могу вас заверить, что он не допускается в школах.

- В таком случае в ваших школах более лукавства, чем я думал, потому что это самый верный способ доказать всю тщету их тщеславия, - ответил Траппер. Он вдруг бросил разговор, который только что начал обещать много удовольствия естествоиспытателю, и повернулся к собаке. Поглаживая ей уши, чтобы сдержать нетерпеливые движения, он говорил: - Что это? Никто не принял бы тебя за разумную собаку! Ты точно плохо выдрессированная собака, все воспитание которой заключается в том, чтобы следовать за другими, словно ребенок в поселениях, всегда идущий по следам своих учителей - худо ли, хорошо ли они идут. Покажи приобретенную тобой опытность. Ну-ка, друг, вы, который можете столько сделать, в состоянии ли вы войти в этот лес, или мне нужно идти самому?

Доктор принял решительный вид и пошел к лесу. Собаки ограничились тем, что тихонько ворчали по временам. Но, когда молодая собака увидела, что естествоиспытатель отправился в путь, она не выдержала больше, описала, лая изо всех сил, три-четыре круга вокруг него, опустив нос к земле, и вернулась к своему товарищу.

- Скваттер и его гнездо оставили ясный след на земле, - сказал Траппер, все время посматривая, не дает ли посланный им пионер знака, что путь свободен. - Надеюсь, - прибавил он, - что у ученого хватит смысла настолько, чтобы не забыть, зачем он пошел в этот лес.

Доктор Баттиус уже исчез среди деревьев, и Траппер стал снова выказывать нетерпение, как вдруг присутствующие увидели естествоиспытателя. Он пятился, повернувшись лицом к месту, откуда вышел, как будто там было что-то, прикозавшее его взгляд.

- Судя по испуганному виду ученого, там есть нечто, заслуживающее внимания! - крикнул Траппер, отпуская Гектора и бросаясь к смущенному естествоиспытателю. - Ну, друг, - сказал он, - какую новую страницу отыскали вы в вашей книге мудрости?

- Это василиск,- пробормотал доктор. Смущение и растерянность выражались на его изменившемся лице. - Животное из порядка змей. Я считал баснословными приписываемые ему свойства, но всемогущая природа в состоянии произвести все, что может выдумать человек.

- Что же это такое? Что там? Змеи, встречающиеся в прерии, не опасны, за исключением разъяренной гремучей змеи, но она всегда своим хвостом предупреждает нас об опасности, прежде чем успеет ранить зубами. Что за унизительное чувство - страх! Вот человек, который обыкновенно произносит такие большие слова, что, кажется, их не удержать во рту, и он же так теряет разум - и пищит, как козодой. Ну, соберитесь с духом! Что случилось? Что вы видели?

- Чудо! Чудовище, которое природе угодно было создать для доказательства своего могущества. Никогда я не видел такого нарушения законов природы, никогда не встречал предмета, который до такой степени уничтожает все различия класса и вида. Надо отметить - пока есть время и представляется возможность - все его характерные признаки, - прибавил он, роясь в кармане, чтобы достать записную книжку, но рука его слишком дрожала, чтобы выполнить свое дело. - Глаза, одаренные притягивающей силой, цвет - изменяющийся, сложный и...

- Можно подумать, что бедняк сошел с ума со своими глазами и цветами! - крикнул Траппер с недовольным видом. Он начинал тревожиться: прошло несколько времени, а товарищи его все еще не укрыты от чужих взглядов в глубине леса. - Если в кустарнике есть какое-нибудь пресмыкающееся, покажите мне его, а если оно не согласится спокойно уступить нам место - мы посмотрим, кто из нас господин.

- Гам, - сказал доктор, указывая на густую группу деревьев, шагах в пятидесяти от того места, где он стоял.

Траппер с самым спокойным видом обратил свои взор в указанную ему сторону; но лишь только его опытный взгляд увидел предмет, смешавший все познания естествоиспытателя, он вздрогнул, направил на этот предмет дуло ружья, но сейчас же опустил его, как будто пришедшая ему на ум мысль доказала, что не следует поддаваться первой.

Оба движения - поспешности и благоразумия - имели свои основания. На краю леска, на земле виднелось нечто вроде живого шара, вид которого мог оправдать расстройство, воцарившееся в уме доктора. Трудно было бы описать форму и цвет этого необыкновенного существа; можно только сказать в общих выражениях, что оно было почти сферической формы и соединяло на себе все цвета радуги, перемешанные без всякого порядка, гармонии и какого-либо рисунка. Основными цветами были черный и ярко-красный, но белые, желтые и малиновые полосы смешивались на них самым странным образом и как бы случайно. Будь только это, трудно было бы сказать, что это существо, одаренное жизнью. Но пара черных, блестящих подвижных глаз, неусыпно следивших за малейшими движениями Траппера и его товарища, достаточно устанавливали важный факт его принадлежности к животному миру.

- Или ваше пресмыкающееся - разведчик, или я ничего не понимаю в раскрашивании и хитростях индейцев, - сказал старик, опираясь о землю прикладом, ружья и глядя на страшный предмет с самым хладнокровным видом. - Он думает, что мы потеряли зрение или разум; ему хочется, чтобы мы поверили, будто голова краснокожего - камень, прикрытый осенними листьями. А, может быть, у него на уме какая-нибудь другая дьявольщина.

- Как, это животное - человек? - вскрикнул доктор. - Он принадлежит к роду homo? A я принял его за неописанное еще сушество.

- Он такой же человек и такой же смертный, как и все воины этих прерий, - сказал Траппер. - Было время, когда любой краснокожий оказался бы в дураках, если бы посмел показаться в таком виде на глаза некоему охотнику, которого я мог бы назвать; но теперь этот охотник слишком стар и слишком близок к своему концу, чтобы быть чем-нибудь иным, кроме жалкого траппера. Но все же надо поговорить с индейцем и дать ему знать, что он имеет дело с людьми, у которых есть борода на подбородке. Эй, друг, - крикнул он на языке дакотов, - выходи-ка из своего убежища, в прерии еще хватит места для одного лишнего воина.

Фенимор Купер - Прерия (The Prairie). 4 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Прерия (The Prairie). 5 часть.
Глаза, казалось, блеснули новым блеском, но масса, которая, по мнению ...

Прерия (The Prairie). 6 часть.
- Тише, тише, - прошептал он, - глаза их закрыты в настоящую минуту, з...