СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Прерия (The Prairie). 3 часть.»

"Прерия (The Prairie). 3 часть."

Доктор, не обращавший до сих пор большого внимания на охотника за пчелами, устремил задумчивый взгляд на него; по тому, как он смотрел на молодого человека, было видно, что он старался припомнить что-то.

- Черты вашего лица знакомы мне, молодой человек, - проговорил он. - Наверное, я где-то видел вас или индивидуума вашего класса.

- Вы встретились со мной в лесах к востоку от Большой реки и хотели уговорить меня идти за шершнем до его гнезда, как будто глаз у меня недостаточно наметан и я могу, подобно вам, принять за пчелу какое-нибудь другое насекомое. Если припомните, мы провели с вами вместе целую неделю: вы искали ваших жаб и ящериц, я - пни дерева (Занятие охотой за пчелами в то время было довольно распространено в пограничных местностях Америки, хотя здесь оно несколько приукрашено. Пока пчелы высасывают сок из цветков, охотник ловит одну или две пчелы. Потом он выбирает удобное место и выпускает одну из пчел, которая неизменно летит к своему улью. Затем охотник отходит на некоторое расстояние и выпускает другую. Заметив направление, по которому полетели пчелы, он рассчитывает точку пересечения двух линий. Там и находится улей.). И оба мы были хорошо вознаграждены за свои труды. Я собрал самый лучший мед, какой кто-либо отправлял в поселения, а ваш мешок еле мог вместить ваш пресмыкающийся зверинец. Я никогда не осмеливался спросить вас прямо в лицо, чужестранец, но я думаю, что вы собираете коллекцию редкостей.

- Я узнал вас, - сказал доктор. - Хорошо узнал, - повторил он, радушно пожимая руку Поля. - Это была счастливо проведенная неделя, что и докажут миру в один прекрасный день мои бумаги и гербариум. Да, я отлично припоминаю ваши черты, молодой человек. Вы из класса mammalia; разряд - primates; род - homo; вид - Кентукки.

Он остановился на минуту, улыбнулся шутке, которая, по-видимому, понравилась ему, потом прибавил:

- Со времени нашей разлуки я совершил большие путешествия, я вступил в соглашение или договор с неким Измаилом...

- Бушем! - прибавил Поль со своим обычным нетерпением. - Боже мой, это письмо, написанное кровью, о котором мне говорила Эллен...

- На этот раз милая Нелли была несправедлива ко мне, - сказал озабоченный доктор; - я вовсе не принадлежу к кровопускательной школе и несравненно предпочитаю метод очищения крови кровопусканию.

- Вы плохо поняли: она отдает полную справедливость вашему искусству.

- Она слишком снисходительна ко мне, - ответил доктор, со смиренным видом опуская голову, - Эллен - добрая, нежная девушка и вместе с тем с характером. Я никогда не видал более очаровательного ребенка.

- В самом деле! - вскрикнул Поль, роняя кость, которую обгладывал, чтобы отдалить момент разлуки с горбом, и бросая грозный взгляд на ни в чем не повинного доктора. - Уж не намереваетесь ли вы включить Эллен в коллекцию редкостей, которую собираетесь увезти?

- Да сохранит меня небо от желания сделать малейшее зло этому милому ребенку! Ради всех богатств мира - животного и растительного вместе - я не срезал бы ни одного волоса на ее голове! У меня к Эллен amor naturalis, вернее, peternus - отцовская любовь.

- Действительно, это больше подходит к вашему возрасту, - насмешливо сказал Поль, - что стал бы делать старый шмель с такой хорошенькой пчелой?

- В том, что он говорит, есть доля правды, - заметил Траппер, - это в природе вещей. Но вы говорили, что жили в лагере некоего Измаила Буша...

- Правда, в силу условия...

- Есть у вас условия или нет, а только скажу я вам, что я был свидетелем, как сиу пробрались в ваш лагерь и отняли у бедняка, которого вы называете Измаилом, все его стада...

- Исключая Азинуса, - пробормотал доктор, спокойно кушавший свою часть горба бизона, не заботясь больше о его отличительных признаках, - исключая моего Азинуса.

- Не можете ли вы сказать мне, - прервал его Траппер, - какую такую драгоценность хранит путешественник под белым холстом палатки, вход в которую он оберегает, грозно оскаливая зубы, подобно волку, охраняющему остов, покинутый в лесу охотником?

- Вы слышали об этом? - воскликнул. естествоиспытатель, от удивления роняя кусок мяса, который поднес было ко рту.

- Ничего я не слышал, но видел палатку, и меня чуть не загрызли за то, что я хотел узнать, что в ней находится.

- Загрызли! Ну, значит, это животное все-таки плотоядное. Оно слишком спокойно для ursus horribilis; будь это canis - лай выдал бы его. И к тому же Эллен Уэд не была бы так фамильярна с каким-нибудь из рода ferae. Достопочтенный охотник, одинокое животное, запираемое днем в повозке, а на ночь в палатке доставило мне больше тревог и повергло меня в большее недоумение, чем номенклатура всех четвероногих, взятых вместе, и по этой простой причине я не знаю, к какому классу его отнести.

- Животное! Так вы думаете, что Измаил Буш путешествует с животным, запертым в маленькой повозке?

- Я уверен в этом, - ответил доктор Бат. - Я уже говорил вам, что в силу условия я путешествую с вышеупомянутым. Измаилом Бушем; но хотя я обязался исполнять некоторые обязанности во время путешествия, однако в договоре не существует параграфа, который говорил бы, что это путешествие должно быть sernpiternum, или вечным. А так как эта местность, пусть и мало исследована: наука, может, быть, вовсе даже не проникала в нее - но она совершенно лишена сокровищ растительного царства, я давно уже направился бы на несколько сот миль ближе к востоку, если бы не желание видеть животное, о котором идет речь, чтобы описать его и классифицировать, как следует. Это желание, - прибавил он, понижая голос, как человек, сообщающий важную тайну, - это желание будет вскоре удовлетворено, и у меня даже есть некоторая надежда, что Измаил позволит мне анатомировать это животное.

- Так вы его видели?

- Не глазами, но при гораздо более верном свете рассуждения. Молодой человек, я умею наблюдать и, благодаря стечению многих обстоятельств, незначительных с виду, которые остались бы незаметными для обыкновенного наблюдателя, я могу безбоязненно заявить, что это чудовищное животное с сильно развитым аппетитом и, кроме того, по неопровержимому свидетельству этого достойного охотника, плотоядное.

- Все, что я хотел бы знать, чужеземец, - сказал Поль, на которого слова доктора произвели сильное впечатление, - уверены ли вы, что это животное?

- Что касается до этого, то если бы мне нужно было представить доказательства факта, установленного мною неопровержимо, я мог бы привести свидетельство самого Измаила, так как я не делаю ни малейшего вывода, которого не мог бы доказать, Мною движет не чувство простого любопытства, молодой, человек, если я желаю расширить круг моих познаний. Должен признаться, что. делаю я это, прежде всего, ради преуспевания в науках и затем в интересах моих ближних. Я горел желанием узнать, что находилось в палатке, так тщательно оберегаемой скваттером, но он взял с меня слово, что я не подойду к ней на известное количество локтей в продолжение установленного времени. Клятва - вещь серьезная, с которой нельзя шутить. Но так как это было условие, от которого зависело мое дальнейшее путешествие, то я подчинился ему, оставив себе свободу наблюдать издали. Десять дней тому назад Измаил, сжалясь над моим состоянием, сказал мне, что в повозке находится зверь, которого он везет в прерию как приманку для ловли других зверей того же рода или, может быть, вида. С тех пор я ограничился простым наблюдением над привычками зверя и записью полученных результатов. Когда мы приедем в такое место, где, как говорят, эти животные водятся в огромном числе, мне можно будет подробно рассмотреть животное, о котором идет речь.

Поль слушал в глубоком молчании. Когда доктор окончил рассказ, он с недоверчивым видом покачал головой.

- Чужеземец, - сказал он, - старый Измаил обморочил вас или же ваши глаза служат вам так же плохо, как жало шмелю. Я тоже знаю кое-что об этой повозке и уверен, что старик - наглый лжец! Послушайте, неужели вы верите, что такая девушка, как Эллен Уэд, стала бы проводить время в обществе дикого зверя?

- А почему бы и нет? Почему нет? - повторял естествоиспытатель. - Нелли любит науку и часто с удовольствием слушает уроки, которые я даю ей. Отчего ей не изучать привычек какого-нибудь животного, хотя бы даже носорога?

- Потише, потише, - сказал охотник sa пчелами тем же тоном: по-видимому, менее ученый, чем доктор, он все же знал этот предмет гораздо лучше. - Эллен девушка смелая, я знаю. У нее сильный характер - никто не убежден в этом лучше меня - но, несмотря на все свое мужество, она все же женщина. Сколько раз я видел, как она проливала слезы.

- А, так вы знаете Нелли?

- Немножко, если желаете знать, но я знаю, что женщина всегда женщина, и все книги Кентукки не могли бы заставить Эллен Уэд остаться одной в палатке с диким зверем.

- Мне кажется - спокойно заметил Траппер, - во всей этой истории есть что-то темное и таинственное. Я - свидетель, что путешественник не любит, чтобы совали нос в эту палатку, и у меня есть доказательство гораздо более верное, чем те, которые могли бы привести вы оба, что в повозке нет никакого животного. Вы видите Гектора: никогда ни у одной собаки не было такого хорошего, тонкого чутья, как у него, и если бы вблизи нас был какой-нибудь зверь, он не замедлил бы сказать об этом своему хозяину.

- Неужели вы намереваетесь противопоставить собаку человеку, животное - ученому, инстинкт - разуму? - горячо проговорил доктор. - Скажите, пожалуйста, как могла бы собака различить привычки, вид или даже род животного, подобно человеку, которому помогают рассуждения и наука?

- Как? - холодно повторил житель прерии. - Вы сейчас увидите, до какой степени вы заблуждаетесь. Вы не слышите никакого шума в кустарнике? Он продолжается уже целых пять минут. Скажите же мне, какое животное производит этот шум?

- Надеюсь, оно не из кровожадных! - дрожа, воскликнул доктор. - Есть у вас ружья, друзья мои? Не благоразумнее ли было бы зарядить их, потому что нельзя слишком рассчитывать на мои пистолеты.

- Может быть, он и прав, - заметил Траппер, улыбаясь и подымая карабин, который он положил рядом с собой во время еды. - Ну, а теперь скажите мне название этого существа.

- Это выходит за пределы человеческих знаний. Сам Бюффон не мог бы сказать, четвероногое это животное или змея, ягненок или тигр.

- Ну, так ваш буфон (Игра слов: Бюффон - известный естествоиспытатель, буфон - шут.) - дурак в сравнении с моим Гектором. Сюда, моя собака! Что там такое, старая? Скажи своему хозяину. Напасть ли нам на него или отпустить.

Собака, уже ранее вздрагиванием ушей показывавшая хозяину, что она чует что-то вблизи, подняла голову, лежавшую на. передних лапах, и слегка приоткрыла губы, как бы намереваясь показать остатки зубов. Но вдруг она отказалась от своих враждебных намерений, втянула на мгновение воздух носом, отряхнулась и спокойно улеглась на свое место у ног хозяина.

- Теперь, доктор, - сказал Траппер с торжествующим видом, - я уверен, что за этими деревьями нет никакого животного, которого нам следовало бы опасаться; и эта уверенность довольно приятна для человека слишком старого, чтобы не беречь своих сил, и к тому же не желающего попасть на обед пантере.

Собака ответила хозяину продолжительным лаем, но головы с земли не подняла.

- Это человек, - вскрикнул, вставая, Траппер, - человек, я не сомневаюсь в этом. Мы с тобой, Гектор, не любим много разговаривать, но редко бывает, чтобы мы не понимали друг друга.

В одно мгновение Поль Говер был на ногах и, прицелясь, крикнул грозным голосом:

- Кто бы ты ни был - друг или враг - выходи, не то умрешь.

- Это друг, белый, как и вы, - ответил чей-то голос, и в ту же минуту ветви кустарника раздвинулись, и говоривший появился перед собеседниками.

Глава X

Известно, что даже задолго до того, как огромные области Луизианы в последний раз переменили владетелей (Автор имеет в виду переход этой области к США.), эта открытая со всех сторон страна не была защищена от набегов белокожих искателей приключений. Полудикие охотники Канады рассеялись между различными индейскими племенами и влачили жалкую жизнь среди пустынных местностей, посещаемых бобрами и бизонами, или буйволами, по обычной терминологии этой страны.

Нисколько не удивительно поэтому, что в обширных пустынях Запада встречались, жители разных стран. Признаки, незаметные для неопытного взгляда, предупреждали авантюристов о близости кого-либо из им подобных, и они избегали, его или приближались к нему - сообразно своим чувствам или интересам. Вообще эти встречи носили мирный характер, так как у белых был один общий враг - прежние, более законные обладатели страны. Но случалось, что из-за алчности и зависти встречи эти заканчивались насилием, жестокостью и изменой. Поэтому встреча двух охотников в американской степи (как мы будем иногда называть эту страну) обычно вызывала с обеих строи благоразумие и осмотрительность, подобные тем, с которыми встречаются два корабля в море, где, как им известно, есть пираты. Ни тот, ни другой не хотят обнаружить своей слабости, оба выказывают опаску, оба всего менее желают скомпрометировать себя каким-нибудь проявлением доверия, после которого им было бы трудно отступить.

Такой же приблизительно характер носила и встреча, о которой мы будем рассказывать. Незнакомец шел осторожно, все время не сводя глаз с тех, к кому подходил. Он наблюдал за каждым их движением, нарочно создавая себе препятствия, чтобы идти медленно. Со своей стороны Поль небрежно проводил рукой по собачке ружья - слишком гордый, чтобы позволить кому-то подумать, что один человек может внушить какие-либо опасения троим, и в то же время слишком осмотрительный для того, чтобы пренебрегать обычными предосторожностями. Главная причина различного приема двух гостей законными владельцами угощения объяснялась полной разницей их наружного вида.

Внешность естествоиспытателя отличалась вполне мирным, чтобы не сказать не от мира сего, характером; наоборот, новый пришелец имел вид крепкого человека, по его осанке и походке нетрудно было узнать военного. На нем была шапка фуражира из прекрасного синего сукна с запачканной золотой кистью, почти исчезавшей в массе вьющихся, черных, как смоль, волос; вокруг шеи был небрежно повязан черный шелковый галстук. Одет гость был в охотничью одежду темно-зеленого цвета, отделанную бахромой и желтыми украшениями, какую носили иногда пограничные войска Соединенных Штатов. Из-под нее виднелись воротник и отвороты куртки такой же материи и того же цвета, как и шапка. На человеке были штиблеты из оленьей кожи, а на ногах индейские мокасины; кинжал с прямым клинком, богато убранный и чрезвычайно грозный, был засунут за пояс из красного шелка; на другом поясе - или, вернее, портупее - висели два крошечных пистолета в ловко пригнанных кобурах; через плечо было перекинуто короткое тяжелое ружье; в довершение всего на спине виднелся ранец с хорошо знакомыми инициалами, благодаря которым правительство Соединенных Штатов получило впоследствии смешное и странное прозвище - "Дядя Сэм" (Uncle Sam - от первых двух букв U S - United States (Соединенные Штаты).).

- Перед вами друг, - сказал незнакомец. Он слишком привык к виду оружия, чтобы испугаться грубо воинственной позы доктора Баттиуса. - Перед вами друг, человек, желания и намерения которого ни в коем случае не столкнутся с вашими.

- Незнакомец, - сказал Поль Говер довольно грубым голосом, - могли бы вы выследить пчелу от этой просеки до леса, который находится, может быть, в двенадцати милях отсюда?

- Пчела - такая птица, за которой мне никогда не приходилось охотиться, - улыбаясь, ответил незнакомец.

- Я так и думал, - крикнул Поль, протягивая ему руку с той свободной, радушной откровенностью, которая составляет характерную черту жителей пограничных провинций Соединенных Штатов. - Дадим руки друг другу: у нас не может быть ссор, так как вы совершенно равнодушны к меду. А теперь, если у вас есть пустой уголок в желудке и если вы умеете ценить каплю небесной росы, когда она попадает в рот, то вылейте-ка туда вот это. Попробуйте и скажите, ели ли вы что-нибудь такое вкусное после того, как... Сколько времени прошло с тех пор, как вы покинули поселения?

- Несколько недель, и боюсь, что пройдет еще столько же, прежде чем я вернусь туда. Я охотно принимаю ваше приглашение, потому что ничего не ел со вчерашнего дня, с восхода солнца. К тому же я слишком хорошо знаю достоинства горба бизона, чтобы отказаться от такого счастливого случая.

- А! Вы знакомы с этим блюдом! Ну, в таком случае, вы знаете больше, чем я знал недавно, но теперь, я думаю, можно сказать, что мы квиты. Я был бы счастливейшим малым на всем пространстве между Кентукки и Скалистыми горами, если бы у меня была хорошенькая хижина вблизи старого леса с дуплистыми деревьями, такое блюдо на обед каждый день, полная телега свежей соломы для ульев и маленькая Эл...

- Маленькая, что? - спросил незнакомец, которого, очевидно, заинтересовал откровенный общительный характер охотника за пчелами.

- Нечто, что будет у меня со временем и что касается только меня, - ответил Поль, поправляя кремень ружья, и с удалым видом засвистал песню, хорошо известную на водах Миссисипи.

Во время этого разговора незнакомец подсел к горбу бизона и весьма серьезно принялся за остатки. Доктор Баттиус следил за всеми его движениями с завистью, еще более поразительною, чем откровенность, с которой Поль отнесся к незнакомцу.

Но сомнения, или скорее, опасения естествоиспытателя не имели ничего общего с мотивами, вызвавшими доверие охотника за пчелами. Его поразило, что незнакомец дал животному, мясо которого ел, верное название, вместо того, которое обыкновенно давалось в стране. Он сам одним из первых воспользовался удалением препятствий, которые политика Испании чинила всем, кто хотел познакомиться с ее заморскими владениями как с коммерческой точки зрения, так и с более похвальными - научными намерениями. Обладая достаточной дозой философии, доступной всем людям, он сознавал, что те же мотивы, которые имели такое сильное влияние на него и могли заставить его решиться на известное предприятие, могли иметь такое же действие и на душу другого человека, с таким же пылом занимающегося изучением природы. Перед ним появилась перспектива опасного соперничества, которое грозило лишить его по крайней мере половины справедливой награды за его труды, лишения и опасности. Поэтому нет ничего удивительного - если взглянуть на его характер с этой точки зрения - что к обычной кротости естествоиспытателя примешалось в данное время чувство некоторого недовольства и что он следил за каждым движением незнакомца с бдительностью, которую считал необходимой для раскрытия его зловещих планов.

- Действительно, восхитительное кушанье! - сказал молодой, красивый незнакомец (он имел неотъемлемое право на оба эти эпнтега), не обращая внимание на взгляды доктора. - Или аппетит придает особый вкус этому мясу, или у бизона должно быть самое вкусное мясо из всей семьи быков.

- В обыкновенной речи, сударь, естествоиспытатели делают корове честь, определяя вид по ее имени, - сказал доктор Батткус, полный тайного беспокойства. Он откашлялся, прежде чем заговорил, вроде того, как дуэлянт рассматривает острие шлаги, которую готовится всадить в тело своего противника. - Этот образ вернее, так как bos, или бык в собственном смысле слева, неспособен бесконечно продолжать свой род, a bos в более обширном смысле слова, или vacca, конечно, наиболее благородное животное из этих двух.

Выразив свое мнение, доктор принял вид, долженствовавший выражать, что он готов немедленно вступить в прения о каждом из многочисленных предметов спора, которые, как он предполагал, должны были существовать между ним и незнакомцем, и ожидал ответа противника, чтобы нанести тому еще более сильный удар. Но молодой военный, по-видимому, был более расположен воспользоваться удобным, случаем, чтобы поесть вкусное кушанье, ниспосланное ему, чем поднять перчатку для обсуждения тех спорных точек зрения, которые так часто дают оружие любителям науки для интеллектуальной борьбы.

- Я думаю, что вы правы, сударь, -ответил незнакомец с хладнокровием, которое тем более раздражало доктора, что выражало, как мало этот вопрос занимает его противника, - да, я думаю, что vacca самое подходящее слово.

- Простите, сударь, - возразил доктор, - но зы очень дурно понимаете мои слова, если предполагаете, что я отношу bubulis Americanus к семье vacca без многочисленных особых подразделений; так как вам очень хорошо известно, сударь, - я полагаю, что вернее было бы сказать, доктор, - без сомнения, вы имеете докторский диплом?

- Вы делаете мне больше чести, чем я этого заслуживаю.

- Вы имеете низшую степень? Но, может быть, вы получили ученую степень в какой-нибудь иной отрасли свободных наук?

- Уверяю вас, что вы опять ошибаетесь.

- Наверное, молодой человек, вы не взялись бы за такое важное, смею сказать, чрезвычайно важное дело, не имея накаких свидетельств, что вы можете выполнить его. Вероятно, какая-нибудь комиссия дала вам право действовать в этом направлении, и на авторитет ее вы можете опираться, когда пожелаете войти в сношения с вашими сотоварищами по общественно-полезному делу, смею сказать, по делу милосердия.

- Не знаю, каким образом, с какой целью вы проникли в мои планы, - сказал, краснея, молодой человек. Он встал с живостью, которая доказывала, как легко он мог забывать о грубых телесных потребностях, когда дело шло о чем-либо, что затрагивало его сердце. - То дело, которое занимает меня, может быть, могло бы назваться делом милосердия, если бы относилось к кому-нибудь другому; но для меня это долг - не только дорогой сердцу, но и священный, и, признаюсь, я не понимаю, зачем мне нужно иметь какие-то свидетельства, или зачем их станут спрашивать у меня?

- Обыкновенно так бывает, - важно ответил доктор, - и необходимо следовать этому обычаю при всяком удобном случае для того, чтобы умы, склонные к привязанности и симпатии, могли бы сразу изгнать странные подозрения и, минуя, так сказать, элементы обсуждения, перейти сразу к вопросам, составляющим desideratum обеих сторон.

- Это странное требование! - пробормотал сквозь зубы молодой человек, нахмуривая брови и поглядывая своими черными глазами поочередно на всех присутствующих, как будто желая получить понятие об их характере и оценить их физические силы. Потом он засунул руку за пазуху, вынул оттуда маленький ящичек и подал его с сознанием своего достоинства доктору со словами: - Взгляните, сударь, и вы увидите, что я имею некоторое право на путешествие по стране, которая принадлежит в настоящее время Соединенным Штатам.

- Что это такое? - вскрикнул естествоиспытатель, разворачивая большой лист пергамента. - Как? Государственная печать? Скрепил военный министр! Это патент на чин капитана артиллерии, выданный Дункану Ункасу Миддльтону.

- Кому? Кому? - закричал Траппер. Во все время разговора он сидел молча и не сводил глаз с незнакомца; как будто желая подробно разглядеть все черты его лица. - Как его имя? Вы, кажется, сказали Ункас! Ункас! В самом деле Ункас?

- Это мое имя, - ответил молодой человек, - и имя вождя одного из туземных племен. Мой дядя и я гордимся им, потому что носим его в память об одной важной услуге, оказанной нашей семье одним воином во время прежних войн.

- Ункас! Вы назвали его Ункасом! - повторил, вставая, старик. Он подошел к молодому незнакомцу и откинул со лба падавшие на него черные локоны. Незнакомец, хотя и очень удивленный, не противился.

- Мои глаза стары, - продолжал Траппер, - они не так зорки, как в то время, когда я сам был воином, но я могу узнать черты отца в чертах сына. Я узнал его, лишь только он приблизился. Но с тех пор столько лиц прошло перед моими ослабевшими глазами, что я не мог сказать себе, где я видел того, на кого он похож. Скажите мне, молодой человек, как зовут вашего отца?

- Так же, как меня. Он был офицером на службе Соединенных Штатов во время революционной войны. Брата моей матери звали Дункан Ункас Хейворд.

- Еще один Ункас! Еще Ункас! - проговорил старик, дрожа от волнения. - А его отец.

- Носил те же имена, за исключением имени вождя одного из туземных племен. Услуга, о которой я говорил, была оказана ему и моей бабушке.

- Я так и знал! Я так и знал. - воскликнул Траппер дрожащим голосом, и на его застывшем от старости лице выразилось сильное волнение, как будто услышанные им имена пробудили в нем давно уснувшие представления, относившиеся к событиям прежнего века. - Я знал это! Сын или внук - все равно, та же кровь, те же черты! Скажите мне, тот, кого звали Дунканом и кто не носил имени Ункаса, жив еще?

Молодой человек грустно покачал головой:

- Нет, он умер в глубокой старости.

- В глубокой старости! - повторил Траппер, бросая взгляд на свои худые, иссохшие, но еще мускулистые руки. - Ax! Он учился в поселениях и был умен по-тамошнему. Но вы часто видали его? Вы слышали, что он говорил об Ункасе, о пустынных лесах Америки?

- Очень часто. Прежде он был офицером королевской службы, но когда возгорелась война между Англией и колониями, мой дед не забыл, которая из этих двух стран его родина, и, отбросив верность, состоявшую только в пустых словах, остался верен своей стране и сражался за ее свободу.

- Это было разумно и - что еще лучше - естественно. Ну, садитесь, молодой человек, и расскажите, о чем говорил вам дед, когда рассказывал о чудесах наших пустынь.

Молодой человек улыбнулся любопытству старика: его удивлял интерес, который выказывал Траппер; но, видя, что никто из окружающих не имеет ни малейших враждебных намерений относительно его, он присел, не колеблясь, рядом со стариком.

- Да, да, расскажите все Трапперу с начала до конца, - сказал Поль, хладнокровно подсаживаясь к молодому военному. - Старик всегда любит вспоминать старину, да и я не прочь послушать ваши рассказы.

Миддльтон опять улыбнулся, на этот раз несколько насмешливо, но потом повернулся к старику и с добродущным видом начал свой рассказ.

- Это длинная история. Слушать ее так же, тяжело, как и рассказывать. На каждом шагу тут встречаются кровавые сцены и все ужасы, вся жестокость войны с индейцами.

- Ничего, расскажите нам все, - сказал Поль, - мы в Кентукки привыкли к этому. Я должен сказать, что любая история не покажется мне хуже оттого, что в ней окажется несколько скальпов.

- Но он говорил вам об Ункасе, не правда ли? - спрашивал старик; не обращая внимания на слова охотника за пчелами. - А что он говорил о нем?

- Я не сомневаюсь, что это были те же самые разговоры, которые он вел бы в лесах, если бы встретился со своим другом.

- Разве он назызал дикаря своим другом? Он не был слишком горд, чтобы называть своим другом этого бедного индейца, воина с разрисованным телом?

- Он считал эту дружбу почетной для себя, и как я уже говорил вам, дал имя индейца своему старшему сыну. Это имя по всем вероятиям будет повторяться у всех его потомков, как семейное наследство.

- Он хорошо сделал! Он поступил как человек! Он всегда говорил, что делавар был легок на ногу. Вспоминал ли он это обстоятельство?

- Легок, как антилопа. Он часто называл его быстроногим оленем.

- И у него самого было не менее смелости и отваги, - продолжал Траппер. Его глаза, пристально устремленные на молодого военного, горели от удовольствия при похвалах существу, к которому, очевидно, он был очень привязан.

- Дед говорил, что он был храбр, как лев, и незнаком с чувством страха. Он всегда хвалил Ункаса и его отца, которого прозвали Великим Змеем за его осмотрительность, как образец героизма и постоянства.

- Он отдавал им справедливость. Ни в одном племени, ни в одной нации нельзя было найти двух более храбрых и верных людей, каков бы ни был цвет их кожи. Я вижу, что ваш дед был справедлив и исполнил свой долг, дав имя Ункаса своему сыну. Он пережил опасные минуты на горах и вел себя благородно. А скажите мне, молодой человек, это все, что он говорил вам?

- Конечно, нет. Ведь я же говорил вам, что это длинная история, полная интересных случаев, и воспоминание, которое сохранили о ней мой дед и его супруга...

- Ах, ее звали Алисой! - воскликнул старик, размахивая рукой в воздухе; лицо его оживилось при воспоминаниях, вызванных в нем этим именем. - Алиса, или Эльси, так как это одно и то же - живая, веселая девушка, когда она бывала счастлива, и меланхоличная и трогательная в несчастии. У нее были прекрасные белокурые волосы цвета шерсти молодого оленя, а кожа ее была белее самой чистой воды, которая когда-либо низвергалась с вершины утеса. Я хорошо помню ее. Да, очень хорошо помню.

Молодой человек не мог сдержать легкой улыбки и взглянул на старика с выражением, которое ясно говорило, что этот портрет далеко не походит на воспоминание, сохранившееся у него о его почтенной бабушке. Но, по-видимому, он подумал, что всякое возражение будет напрасно.

- Оба они, - сказал он, - сохранили слишком живые впечатления о перенесенных ими опасностях, чтобы забыть кого-либо из тех, кто разделял их с ними.

Траппер отвернулся, казалось, он боролся с каким-то сильно волновавшим его чувством. Потом он снова взглянул на молодого офицера, но взгляд его уже не остановился на нем с прежним интересом.

- Он говорил вам про всех? - спросил он. - Были ли это все краснокожие, за исключением его самого и двух дочерей Мунро?

- Нет. С делаварами был и белый, - разведчик английской армии, но родившийся в Америке.

- Уж, наверное, какой-нибудь пьяница, жалкий бродяга, как всякий, кто живет с дикарями.

- Старик, ваши седые волосы должны были бы приучить вас к большей сдержанности в речах. В человеке, о котором я вам говорю, истинное достоинство соединялось с простосердечием. Он совершенно отличался от большинства пограничных жителей. Он сохранил в себе лучшие их качества без всякой примеси их недостатков. Это был человек, обладавший, может быть, самым драгоценным даром природы - умением различать добро и зло. Его добродетели проявлялись чрезвычайно просто - они вошли у него в привычку. То же можно было сказать и о его предрассудках. По мужеству он был равен своим краснокожим товарищам; в военном искусстве превосходил их, так как был обучен лучше их. Одним словом, это был благородный отпрыск ствола человеческой натуры, не достигший величия и значения, которые он должен был бы приобрести, единственно потому, что вырос в лесу. Вот в каких выражениях мой дед говорил о человеке, к которому вы относитесь с таким неуместным презрением, старик..

Пока Миддльтон говорил с великодушной горячностью, так свойственной молодости, старик сидел, опустив глаза в землю, теребя пальцами то уши собаки, то края одежды; он то открывал, то закрывал полку ружейного курка рукой, дрожавшей так сильно, что можно было подумать, что она не в состоянии справиться с ружьем.

- Значит, ваш дед не совсем забыл этого белого?- спросил Траппер, когда молодой человек замолчал.

- Так мало забыл, что в нашей семье трое носят имя этого человека.

- Носят его имя, говорите вы? - вскрикнул, вздрагивая, старик. - Как? Его настоящее имя?

- Это имя моего брата и двух моих двоюродных братьев.

- Его настоящее имя? Написанное теми же буквами? Начинающееся на H и кончающееся на И?

- Совершенно верно, - улыбаясь, ответил молодой офицер. - Нет, нет, мы не забыли ничего, что касается его. В настоящую минуту у меня здесь вблизи преследует оленя собака, происходящая от собаки, которую этот скиталец прислал моему деду. Он сам выдрессировал ее, и на всем пространстве Соединенных Штатов не найдется собаки пусть даже лучшей породы, которая умела бы так выслеживать дичь и выгонять ее.

- Гектор, - сказал старик своей собаке таким тоном, как будто он говорил ребенку, стараясь победить волнение, от которого он почти задыхался, - слышишь, Гектор? У тебя в прерии есть родственники! Его имя! Удивительно, чрезвычайно удивительно!

Природа не выдержала более. Старик, удрученный множеством сильных ощущений, возбужденный давно заснувшими воспоминаниями, разбуженными так внезапно, таким странным образом, едва мог выговорить глухим голосом, которого почти нельзя было узнать, благодаря усилиям, которые ему приходилось делать, чтобы произносить слова.

- Молодой человек, этот разведчик - я. Прежде я был воин, теперь жалкий траппер. - И, точно из двух фонтанов, казалось, навсегда иссякших, из его глаз полились обильные слезы и потекли по его морщинистым щекам. Он опустил голову на колени, покрыл ее полой своей одежды из оленьей шкуры, и до слуха окружающих донеслись его рыдания (Изложенные здесь события описаны в романе автора "Последний из могикан".).

Это зрелище произвело почти одинаково сильное впечатление на всех присутствующих. Во время только что закончившегося короткого разговора глаза Поля Говера беспрерывно перебегали с одного собеседника на другого, и волнение его увеличивалось сообразно интересу, возбуждаемому в нем этой сценой. Он не привык к таким волнениям и покачивал головой из стороны в сторону. Казалось, он старался не увидеть что-то - а что, он и сам не мог бы сказать. Но когда он увидел слезы старика, услышал его рыдания, он порывисто встал и, схватив незнакомца за горло, спросил, по какому праву тот заставляет плакать его старого товарища. Однако в ту же минуту он вспомнил все, что произошло, отпустил Миддльтона и, не имея под рукой больше никого, на ком можно было бы излить свое волнение, схватил за волосы доктора, при чем обнаружил искусственную шевелюру его, так как волосы остались в руках Поля Говера, обнажив белый, блестящий череп, прикрытый одной только кожей.

- Ну, господин ученый, - крикнул молодой человек, - что вы думаете насчет всего этого? Не правда ли, это такая странная пчела, которую трудно проследить до ее дупла?

- Это замечательно, поразительно, назидательно! - ответил любитель природы с влажными глазами и изменившимся голосом, добродушно поправляя свой парик. - Это необыкновенно, это похвально, но я не сомневаюсь, что все это не изменяет обычной связи причин и их следствий.

Волнение, похожее на электрический ток, продолжалось лишь одно мгновение и все трое окружили Траппера в безмолвном удивлении, вызванном видом плачущего старика.

- Он сказал правду, - заговорил наконец Миддльтон, - иначе как бы мог он так хорошо знать подробности истории, известной только моей семье? - Говоря это, он отер слезы, не стесняясь выказать свое волнение.

- Да, это правда! - крикнул Поль. - Но если вам нужны доказательства, то я готов подтвердить все это клятвой.

- А мы уже давно считали его мертвым, - продолжал молодой военный. - Мой дед дожил до преклонных лет и считал себя моложе его.

- Не часто молодости случается видеть слабость старости, - сказал Траппер, подымая голову и оглядываясь вокруг со спокойным, полным достоинства видом. - Не сомневайтесь, что я тот, о ком мы говорим. Зачем мне сходить в могилу с такой бесполезной ложью на устах?

- Я верю вам, не колеблясь. Только это поразило меня. Но почему, достойный, почтенный друг моих предков, я нахожу вас в этой степи, вдали от удобств и безопасности обитаемых стран?

- Я пришел на эти равнины, чтобы не слышать звука топора, потому что надеюсь, что дровосеки не последуют сюда за мной. Но я могу предложить вам тот же вопрос: вы не из числа тех, кого Штаты послали на свою новую территорию, чтобы посмотреть, выгодно ли их приобретение?

- Нет, я не из них. Меня привело сюда мое личное дело.

- Нет ничего удивительного, в том, что охотник, чувствующий, что зрение и силы изменяют ему, находится вблизи жилищ бобров и ставит им западни вместо того, чтобы действовать ружьем; но очень странно, что молодой человек, имеющий патент капитана, появляется в прерии, да еще совсем один.

- Вы сочли бы меня правым, если бы узнали причины моих поступков, и вы узнаете их, потому что я считаю вас всех честными людьми, людьми, которые не только не выдадут человека, имеющего честные намерения, но, напротив, помогут ему, насколько это будет в их силах.

- Так расскажите же нам все, - сказал старик, садясь и приглашая сесть молодого человека. Миддльтон сел рядом с ним; Поль и доктор устроились как можно удобнее, и молодой человек рассказал им о мотивах, которые завели его так далеко в степь.

Глава XI

Между тем часы летели своим чередом. Солнце, весь день боровшееся с огромными массами тумана, медленно спустилось в ту часть небосклона, где туч не было, и зашло за край обширных степей, словно на лоно океана. Многочисленные стада, пасшиеся в прериях, постепенно исчезли; громадные стаи водяных птиц, совершающих свой обычный путь от девственных озер севера к Мексиканскому заливу, перестали рассекать своими крыльями воздух, насыщенный туманом и росой. Наконец, тени ночи упали на утес и прибавили покрой мрака к другим мрачным оттенкам пустынной местности.

Когда стало темнеть, Эстер собрала младших детей и, сев на вершине утеса, где находилась уединенная крепость, стала терпеливо ожидать возвращения охотников. Эллен Уэд сидела на некотором расстоянии, от них, несколько в стороне, словно хотела этим подчеркнуть разницу между собой и ими.

- Ваш дядя никогда не умеет рассчитывать и никогда не научится этому, Нелли, - сказала Эстер после долгого молчания, наступившего вслед за обсуждением того, что было сделано за день, - да, Измаил Буш ничего не понимает в расчетах и не имеет понятия о предусмотрительности. Он сидел себе, как лентяй, у подножия утеса с рассвета до полудня и только то и делал, что строил какие-то планы... замышлял что-то... замышлял, когда у него семь мальчиков, самых красивых, каких только женщина может принести мужчине. Ну, и что же вышло? Вот и вечер, а его работа не кончена.

- Конечно, это не благоразумно, тетушка, - сказала Эллен с рассеянным видом, показывавшим, что она мало думает о том, что говорит, - и это очень дурной пример для детей.

- В самом деле, девушка? А кто вам дал право судить тех, кто вдвое старше вас и во всех отношениях выше? Хотела бы я знать, кто из всех живущих на рубеже границы дает своим детям пример, более достойный подражания, чем Измаил Буш? Вы, которая так хорошо знаете недостатки других и не думаете исправить свои, укажите мне - если можете - семью, где мальчики могли бы, когда потребуется, срубить дерево и отесать его лучше моих мальчиков, хотя не мне хвалить их? Где вы найдете человека, который во главе кучки косарей сумел бы так ровно выкосить луг, как мой муж? А как отец он щедр, словно важный господин: его детям стоит только указать место, где они желают поселиться, и он сейчас же дарит им его, не требуя, чтобы они заплатили за расходы.

Договорив эти слова, она расхохоталась: ее хохот подхватила часть семьи, которую она приучила к такой же беззаботной, беспринципной жизни, полной тайного очарования, несмотря на неуверенность в завтрашнем дне.

- Эй, старая Эстер! - раздался снизу хорошо знакомый ей голос мужа, - как я погляжу, вы там только забавляетесь, в то время как мы добываем вам дичь и мясо буйвола. Ну-ка, старая курица, сходи сюда со всеми своими цыплятами: помогите нам снести дичь. Чего вы еще думаете? Идите сюда, у нас работы всем хватит.

Измаил мог бы пощадить свои легкие и не делать столько усилий, чтобы его услышали, потому что едва он назвал имя жены, как все потомство поспешно поднялось на ноги и бросилось бежать по опасному спуску с нетерпением, которого ничто не могло сдержать. Эстер пошла размеренными шагами вслед за детьми; Эллен сочла, что благоразумнее не отставать от остальных. Вся семья вскоре была в сборе на равнине, у подножия цитадели.

Тут они нашли скваттера, шатавшегося под тяжестью прекрасного оленя. Не замедлил появиться и Абирам, а через несколько минут и большинство охотников: кто пришел в одиночку, кто вдвоем, но все несли какую-нибудь добычу.

- Сегодня вечером по крайней мере на равнине совсем нет краснокожих, - сказал Измаил, когда немного улегся шум, вызванный его появлением. - Много миль я исходил по прерии и смею сказать, что умею различать следы индейских мокассин. Поэтому, старуха, приготовь-ка нам немного дичи, прежде чем мы ляжем отдохнуть после дневных трудов.

- Я не мог бы поклясться, что в окрестностях нет дикарей, - сказал Абирам, - хотя я тоже умею различать следы индейцев. И, если только у меня не испортились глаза, я смело поклялся бы, что индейцы недалеко. Но погодите, пока придет Аза: он проходил по тому месту, где я нашел следы, и я уверен, что он знает их не хуже других.

- Он слишком много знает, - мрачно сказал Измаил, - лучше было бы, если бы он думал, что знает, поменьше. Но все это пустяки. Если бы даже все племена сиу, находящиеся к западу от Большой реки, были в одной мили от нас, мы показали бы им, что нелегко взобраться на утес, защищаемый десятью решительными людьми.

- Двенадцатью, скажи двенадцатью, Измаил! - крикнула бой-баба. - Уж если ты считаешь мужчиной твоего друга-дурака, который только и знает, что рвать мох да ловить насекомых, то я требую, чтобы меня считали за двух. С ружьем в руках я не побегу от врага, а что до храбрости, то после годовалого теленка, которого у нас украли тетоны, - самого большого труса у нас - я ставлю твоего доктора. Веришь ли, он посоветовал поставить мне мушку у рта, когда я пожаловалась ему на боль ноги?

- Очень жаль, что ты не исполнила его совета, Эстер, - хладнокровно заметил муж, - я думаю, что лекарство было бы очень полезно тебе. Но, дети, если индейцы близко, как думает Абирам, то может случиться, что нам придется очень скоро взобраться на утес и бросить ужин. Поэтому поскорее припрячем дичь в безопасное место, а о предписаниях доктора поговорим, когда нечего будет больше делать.

Все поспешно исполнили его приказание, и через несколько минут вся семья была на вершине утеса. Эстер, не переставая ворчать, принялась приготовлять ужин, причем одно занятие вовсе не мешало другому. Когда ужин был готов, она позвала мужа голосом, громким, как голос имама, призывающего верующих.

Когда все уселись на свои обычные места вокруг, дымящегося блюда, Измаил подал пример, взяв кусок чудесной дичи, приготовленной так же, как и горб бизона, да так искусно, что натуральный вкус дичи не только не пропал, но, казалось, еще увеличился. Художник охотно воспользовался бы этим моментом, чтобы воспроизвести на холсте эту живописную сцену.

Читателю следует припомнить, что крепость Измаила стояла на уединенной, высоком, крутом месте и была почти неприступна. Яркий костер, зажженный в центре площадки, составлявшей середину утеса, вокруг которого собралась группа людей, делал из этого места что-то вроде громадного маяка, установленного в центре степей, чтобы светить искателям приключений, бродившим по огромным пространствам. Яркое пламя освещало обожженные солнцем лица, имевшие различные выражения, начиная с детской простоты, смешанной с какой-то дикостью - следствием полуварварской жизни, - и кончая тяжелой неподвижной апатией, замечавшейся на лице их отца, когда он не был возбужден. По временам порыв ветра, раздувая пламя, заставлял его подыматься выше, и тогда казалось, что маленькая уединенная палатка висит в воздухе, среди окружавшего ее мрака. Дальше все, как это бывает обыкновенно в такие часы, было погружено в непроницаемый мрак.

- Непонятно, почему это Аза не вернулся до сих пор, - с неудовольствием сказала Эстер. - Когда мы кончим ужинать и уберем все, он явится голодный, как медведь, проспавший всю зиму, и, ворча, потребует ужин. Его желудок - лучшие часы Кентукки, к тому же их не нужно заводить, чтобы знать, который час.

- Аза ест страшно много, особенно если аппетит его обострился работой, хотя бы и небольшой.

Измаил обвел суровым взглядом всех своих детей, как будто для того, чтобы видеть, осмелится ли кто-нибудь открыть рот в защиту отсутствующего преступника. Все молчали. Но так как не было никаких особенно возбуждающих причин, могущих оживить их вялый темперамент, то выступить на защиту обвиняемого брата казалось им делом, требующим слишком больших усилий, на которые они не были способны. Но Абирам, принимавший большое участие в своем сопернике после примирения с ним или, по крайней мере, показывавший вид, что принимает, счел нужные выказать беспокойство, которого, по-видимому, не испытывали другие.

- Счастье его, если он не попадается тетонам, - вполголоса пробормотал он. - Я был бы очень огорчен, если бы Аза, один из самых наших полезных товарищей и по храбрости, и по ловкости, попался в руки этих краснокожих дьяволов.

- Думайте про себя, Абирам, и не давайте работы ты своему языку, если умеете пользоваться им только для того, чтобы пугать женщину и ее дочерей. Вы уже согнали всякую краску с лица Эллен Узд, которая так побледнела, словно индейцы, о которых вы толкуете, уже стоят перед ней, или как тогда, когда мне пришлось разговаривать с ней при помощи выстрела из ружья, потому что мои голос не достигал до ее слуха. Почему это так случилось, Нелли? Вы еще не рассказали мне о причине вашей внезапной глухоты.

Бледность лица Эллен сменилась румянцем так же внезапно, как внезапен был выстрел Измаила в упомянутом им случае. Яркий румянец покрыл ее лицо, и прилившая кровь залила далее ее шею. Она опустила голову со смущенным видом, по, казалось, не сочла нужным ответить на этот вопрос.

Измаил был или слишком ленив, чтобы повторить свой вопрос, или удовольствовался сделанным им язвительным замечанием. Как бы то ни было, он поднялся со своего места и, потянувшись всем своим громадным телом, как хорошо откормленный бык, объявил, что ложится спать. Этот пример не мог не найти себе подражателей среди людей, живших почти только для удовлетворения своих естественных потребностей. Все исчезли один за другим на своих грубых ложах, и через несколько минут Эстер, уложив с ворчанием всю кучу ребят, осталась одна на утесе. Одна она не спала, да еще часовой, стоявший, по обыкновению, у подножия утеса.

Как бы печально не отразились на этой женщине привычки бродячей жизни, все же великое начало, вложенное природой в сердце каждой женщины, пустило слишком глубокие корни в ее сердце; любовь к детям, иногда как бы дремавшая в ее душе, никогда не могла угаснуть. Продолжительное отсутствие Азы беспокоило ее. Сама она была слишком смела для того, чтобы поколебаться хоть на минуту, если бы понадобилось идти по черной пропасти, в которую напрасно старались проникнуть ее глаза. Под влиянием охватившего ее чувства ее деятельному воображению представлялись различные опасности, которым мог подвергнуться ее сын. Могло случиться, как говорил Абирам, что Аза взят в плен одним из диких племен, которые охотились на буйволов в окрестностях. Да мало ли еще какое ужасное несчастье могло случиться с ним! Так думала мать, а безмолвие и тьма придавали еще более мрачный оттенок мыслям, таинственно внушаемым природой.

Взволнованная этими размышлениями, прогонявшими сон, Эстер оставалась на своем месте, прислушиваясь ко всякому шуму, который мог бы обнаружить приближение человека. Ее желания, по-видимому, осуществились: до ушей ее донеслись долгожданные звуки, и, наконец, она разглядела во тьме человека, стоящего у подножия утеса.

- Кто? - спросила Эстер голосом, ослабевшим настолько, что его едва мог расслышать тот, с кем она говорила. - Это ты, Аза?

- Женщина! - крикнул чей-то голос, старавшийся принять властный тон; но в то же время в голосе этом слышалась боязнь за последствия, которые может иметь такое позднее появление во мраке. - Женщина, именем закона запрещаю бросать на меня хотя бы один из ваших проклятых камней! Я - гражданин, собственник, имею ученые степени от двух университетов и нахожусь здесь по праву. Берегитесь, не совершайте человекоубийства, ни предумышленного, ни нечаянного! Это, я, ваш amicus, ваш товарищ, доктор Баттиус.

- Так это не Аза?

- Нет. Я не Аза, не Авессалом и никакой иной еврейский принц. Я - Обед, корень и родоначальник всех этих монархов. Не говорил ли я вам, женщина, что вы заставляете ожидать здесь человека, имеющего право на свободный вход и почетный прием? Не принимаете ли вы меня за животное из класса амфибий? Или вы думаете, что я могу пользоваться моими легкими, как кузнец мехами?

Легкие естествоиспытателя не отделались бы так легко, и ему снова пришлось бы употребить все усилия для достижения желаемого результата, если бы его не слышал никто, кроме Эстер. Обманутая в своих надеждах и встревоженная еще больше, она бросилась на свою постель с равнодушием, происходившим от отчаяния, и постаралась заснуть. Но Абнер, стороживший внизу, выведенный голосом доктора из весьма двусмысленного положения, придя в себя настолько, чтобы узнать его, впустил его без малейшего затруднения. Не теряя ни минуты, доктор Баттиус прошел через узкое отверстие и уже стал подниматься по крутому склону со странным нетерпением, как вдруг, взглянув на часового, внезапно остановился, чтобы дать ему совет тоном, которому постарался придать внушительный оттенок.

- Абнер, я замечаю в вас опасные симптомы сонливости. Они обнаруживаются слишком ясно в невольном растяжении мускулов вашей челюсти. Берегитесь! Это может быть опасно не только для вас, но и для всей семьи вашего отца.

- Вы никогда так не ошибались, доктор, - ответил, зевая, молодой человек. - У меня на теле нет, как вы говорите ни одного симптома. Что касается отца и детей, то оспа и корь давно уже сделали с ними, все, что могли.

Естествоиспытатель, удовлетворенный своим кратким замечанием, был уже на полудороге к вершине утеса, когда Абнер заканчивал свое оправдание. Обед ожидал встретить Эстер; ему слишком часто приходилось испытывать роковую силу ее языка, чтобы желать повторения нападений, вызвавших в нем почтительный страх. Идя на цыпочках и робко оглядываясь назади словно ожидая чего-то пострашнее потока слов, доктор, наконец, добрался до хижины, доставшейся на его долю при распределении спален.

Почтенный естествоиспытатель забыл и думать о сне; он сидел, размышлял обо всем, что видел и слышал за этот день. Но вскоре, по какому-то шуму и звукам в соседней хижине, где находилась Эстер, он догадался, что она еще не спит. Чувствуя необходимость обезоружить для выполнения задуманного плана: этого перебора в образе женщины, доктор решил открыть словесные сношения, несмотря на то, что ему очень не хотелось испытать силу ее языка.

- Вы, кажется, не спите, добрейшая, почтенная миссис Буш, - сказал он, думая прибегнуть к специфическому лекарству, действие которого он не раз уже испытал. - Очевидно, ваш покой чем-то нарушен. Не приготовить ли вам чего-нибудь, чтобы успокоить ваши страдания?

- А что вы мне приготовите? - угрюмо спросила Эстер. - Мушку, чтобы я заснула?

- Лучше припарку, - ответил доктор. - Но если у вас боли, то у меня есть успокоительные капли, и если их влить в стакан моего хорошего коньяка, они непременно должны утолить боль.

Естествоиспытатель знал, что попал на слабую струнку Эстер, и так как он нисколько не сомневался, что это лекарство будет принято ею, то немедленно принялся за его приготовление.

Когда доктор принес лекарство своей соседке, она взяла стакан с угрюмым, недовольным видом, но выпила с покорностью, которая показывала, что питье не противно ей. Она даже пробормотала несколько слов благодарности, и ее Эскулап уселся рядом с ней, чтобы следить за действием лекарства. Менее чем через полчаса дыхание Эстер стало так глубоко и, как сказал бы сам доктор, так прерывисто, что он мог бы испугаться действия своего лекарства, если бы не знал, что этот новый симптом сонливости вызван дозой опиума, подмешанного им в коньяк. Когда заснула эта беспокойная женщина, на утесе воцарилось общее глубокое молчание.

Тогда доктор Баттиус поднялся со всевозможными предосторожностями и без шума. Он вышел из хижины, вернее, из собачьей конуры, так как она не заслуживала другого названия, и отправился сначала к другим хижинам. Там он был, пока не убедился, что все их обитатели погружены в глубокий сон. Удостоверившись в этом важном обстоятельстве, он не стал раздумывать больше и начал карабкаться по крутому подъему к высшей точке скалы, хотя он и шел чрезвычайно осторожно, но невольно производил некоторый шум. В ту минуту, когда он мысленно поздравил себя с благополучным исходом своего предприятия и собирался было поставить ногу на самую вершину утеса, чья-то рука дернула его тихонько за край одежды. Это возымело на него такое действие, как будто исполинская сила Измаила Буша пригвоздила его к месту.

- Разве в этой палатке есть кто-нибудь больной, что доктор Баттиус является в столь поздний час? - спросил нежный голос.

Лишь только сердце естествоиспытателя вернулось на свое место после поспешной экспедиции в пятки - так описал бы человек, менее знакомый с анатомическим устройством животного организма, чем доктор Баттиус, то ощущение, которое он испытал при этом неожиданном столкновении, - он оправился настолько, что решился отвечать, не возвышая при этом голоса, столько же из страха, сколько из благоразумия.

- Благородная, Нелли, я в восторге, что это вы, а не кто-нибудь другой. Молчание, дитя мое, молчание! Если Измаил узнает наши планы, он, не задумываясь, сбросит нас обоих с вершины этого утеса на равнину. Тсс, Нелли, тсс!

Разговаривая, доктор продолжал идти дальше, и когда замолчал, его спутница и он очутились у края утеса.

- А теперь, доктор Баттиус, - серьезно сказала Эллен, - нельзя ли мне узнать, зачем вы подвергали себя опасности полететь без крыльев с вершины этого утеса, рискуя обязательно сломать себе шею при падении?

- Я ничего не скрою от вас, достойная и добрая Нелли. Но вы уверены, что Измаил не проснется?

- Этого нечего опасаться: он будет спать до тех пор, пока солнце не опалит ему веки. Опасность грозит только со стороны тетки.

- Эстер спит, - сказал доктор наставительным тоном. - А вы, Эллен, сторожите эту ночь на утесе?

- Я получила приказание.

- И вы видели, по обыкновению, бизона, антилопу, волка, оленя или животных из порядков pecora, belluae и ferae?

- Я видела животных, которых вы назвали по-английски, но я не знаю индейских языков.

- Есть еще один порядок, о котором я вовсе не говорил и который еы также видели, - порядок primates, не правда ли?

- Я не могу ответить вам, я не знаю животного этого имени.

- Ну, Эллен, вы говорите с другом; я говорю о роде homo, дитя мое.

- Что бы я ни видела...

- Тише, Нелли! Ваша живость выдаст нас. Скажете, бы не видели, чтобы некоторые двуногие, называемые людьми, бродили по равнине?

- Конечно, видела. Дядя и его дети охотились на буйвола с полудня.

- Вижу, что надо говорить вульгарным языком для того, чтобы вы поняли меня. Эллен, я говорю о разновидности Кентукки...

Эллен покраснела, как роза, но, к счастью, темнота скрыла ее румянец. Она колебалась одно мгновение; потом вооружилась мужеством и ответила решительным толом:

- Если вы желаете говорить загадками, доктор Баттиус, то ищите себе других слушателей. Задавайте мне вопросы на чистом английском языке, и я откровенно отлечу вампа том же языке.

- Как вам известно, Нелли, я путешествую в этой пустыне с целью отыскивать животных, оставшихся до сих пор неизвестными для взора науки. Среди многих других я открыл primates; qenus homo, species - Кентукки, и я называю его Поль...

- Тс! Ради бога! - вскрикнула Эллен. - Говорите тише, доктор; нас могут услышать.

- Поль Говер, - продолжал доктор, - охотник за пчелами по профессии. Теперь я говорю обыкновенным языком; вы понимаете меня?

- Отлично понимаю, отлично, - ответила удивленная, взволнованная молодая девушка, с трудом переводя дыхание. - Но почему вы говорите мне о нем? Он просил вас подняться на утес? Он ничего не знает. Клятва, которую меня заставил дать дядя, заставляет меня молчать.

- Да, но есть некто, кто не давал клятвы, и он открыл мне все. Мне хотелось бы быть в состоянии так же легко поднять завесу, прикрывающую тайны и сокровища природы. Эллен! Эллен! Человек, с которым я неосмотрительно заключил compactum, или договор, к сожалению, позабыл о законах, обязательных для честного человека. Я говорю о вашем дяде, дитя мое.

- Вы говорите об Измаиле Буше - муже вдовы брата моего отца, - ответила несколько раздраженным тоном оскорбленная молодая девушка. - Право, жестоко упрекать меня случайными узами, которые я порвала бы с восторгом и навеки.

Эллен не могла больше говорить от испытываемого ею чувства унижения и, прислонившись к выступу утеса, зарыдала так, что положение ее и доктора стало вдвойне критическим. Доктор пробормотал несколько слов извинения и объяснения; но прежде, чем он успел закончить свое изысканное оправдание, Эллен подняла голову и твердо проговорила:

- Я пришла сюда не для того, чтобы глупо проливать слезы, а вы здесь не для того, чтобы осушить их. Что привело вас сюда?

- Мне нужно видеть существо, находящееся в этой палатке.

- Значит, вы знаете, кто находится там?

- Я думаю, что знаю, и у меня есть письмо, которое я должен передать этому существу. Если в палатке четвероногое - мне не в чем упрекать Измаила. Если это двуногое, оперенное или неоперенное, он обманул меня, и наш договор расторгается.

Эллен сделала доктору знак, чтобы он оставался на своем месте и хранил молчание. А сама проскользнула в палатку и осталась там несколько минут, показавшихся очень продолжительными и тяжелыми для естествоиспытателя. Наконец Эллен вернулась, взяла его за руку, и они вместе вошли в таинственную палатку.

Глава XII

На следующее утро семья переселенцев собралась в мрачном, печальном безмолвии. За завтраком не слышно было обычно раздававшегося в это время голоса Эстер: ее ясный ум все еще находился под влиянием сильного наркотического средства, данного ей доктором. Молодые люди беспокоились об отсутствии старшего брата, а Измаил хмурил брови, с суровым видом оглядывая по очереди всех детей, как человек, готовый отразить всякое нападение на его авторитет.

Благодаря такому настроению семьи Эллен и ее ночной сообщник уселись на свои обычные места среди детей, не возбудив ни малейшего подозрения и не вызвав никаких разговоров. Единственным следствием ночного путешествия были то, что доктор подымал по временам глаза по направлению к утесу. Те из при сутствующих, кто заметил это, приписывали взгляды доктора научному созерцанию небосклона: в сущности же доктор исподтишка поглядывал на холст запретной палатки, развевавшейся от ветра.

Наконец Измаил, напрасно ожидавший более явных симптомов возмущения сыновей, решил сообщить им свои намерения.

- Аза ответит мне за свое безрассудное поведение, - сухо проговорил он.- Прошла целая ночь, а он остался в прерии, когда нам могли понадобиться его рука и ружье для схватки с сиу. Откуда он мог знать, что этого не случится?

- Пощади свои легкие, пощади, муженек, - ответила жена - может быть, тебе долго придется кричать, чтобы он услышал тебя.

- Правда, бывают мужчины, так похожие на женщин, что позволяют младшим забирать власть над старшими, - сказал Измаил, - но ты-то, старуха Эстер, должна была бы знать, что этого никогда не будет в семье Измаила Буша.

- Ах! Я отлично знаю, что ты деспот с детьми в этом отношении, - ответила Эстер. - Ну, и что же? Вот твой характер заставил уйти одного из них именно в то время, когда его присутствие особенно необходимо для нас.

- Отец, - сказал Абнер. Возбуждение его возросло до такой степени, что преодолело обычную леность и заставило сделать энергичное усилие над собой, - мы с братьями решили идти разыскивать Азу. Мы не верим, чтобы он предпочел оставаться на ночь в прерии вместо того, чтобы прийти и лечь в постель. Мы все знаем, что это было бы гораздо приятнее ему.

- Ну, ну! - сказал Абирам. - Он убил оленя или буйвола и улегся рядом с ними до рассвета, чтобы отогнать волков. Он, наверное, придет через несколько минут или крикнет, чтобы мы помогли ему снести ношу.

- Никто из моих детей не попросит помощи, чтобы снести оленя или разделать тушу быка, - возразила мать. - И это говоришь ты, Абирам! Ты сам же не позже как вчера вечером уверял, что в окрестностях бродят краснокожие.

- Да! - поспешно крикнул Абирам. Казалось, он жаждет поскорее отречься от только что сказанных слов. - Я сказал это и повторяю снова. И вы увидите, что это правда. Да, тетоны близко, и большое счастье для Азы, если он не встретится с ними.

- Мне кажется, - сказал доктор Баттиус важным, поучительным тоном человека, достаточно обдумавшего вопрос, - мне кажется, хотя я, правда, обладаю недостаточным опытом в деле распознавания знаков и признаков, что следовало бы всей семье поискать Азу часок-другой, так как некоторые из нас думают, что он в опасности, а другие не верят этому.

- Он прав, Измаил, - вскрикнула Эстер, - и надо исполнить его совет. Я сама возьму ружье на плечо, и горе тому краснокожему, который попадется мне на дороге. Мне стрелять не впервой, и я уже слишком наслышалась воя индейцев.

Настроение Эстер заразило всех ее ленивых детей, как победный крик возбуждает солдата. Все сразу вскочили с мест и заявили, что примут участие в опасном предприятии. Измаил благоразумно уступил возбуждению, слишком сильному для того, чтобы он мог противостоять ему.

Через несколько минут жена его появилась с ружьем в руках, готовая идти во главе тех из ее сыновей, которые хотят следовать за ней.

- Пусть кто хочет остается с детьми! - крикнула она. - А те, у кого сердце на месте, пусть идут со мной!

- Абирам, - сказал Измаил, бросая взгляд на вершину утеса, - не следует оставлять крепости без охраны.

Тот, к кому обращались эти слова, вздрогнул и ответил чрезвычайно поспешно:

- Я останусь и буду сторожить лагерь.

Все сразу стали громко возражать против этого. Он нужен, чтобы указать место, где он видел следы индейцев. Разгневанная сестра набросилась на брата, говоря, что такая мысль может прийти в голову только трусу. Абираму пришлось уступить, и Измаил сделал новые распоряжения о защите крепости. Все согласились, что для безопасности необходимо сохранить этот пост. Скваттер, предложил доктору Баттиусу место коменданта, но тот решительно и несколько высокомерно отказался от этой чести,- обменявшись перед этим выразительным взглядом с Эллен. Наконец, чтобы выйти из затруднения, скваттер назначил комендантам Эллен. Поручая ей этот важный пост, он дал нужные наставления и сообщил о всех предосторожностях, которые они должны принять,

Когда этот вопрос был решен, молодые люди стали приготовлять средства для защиты и устанавливать сигналы сообразно силам и характеру гарнизона. Большие камни были наложены на самый край утеса так, что малейшего усилия Эллен и подвластного ей отряда было достаточно, чтобы сбросить их на головы врагов, которые могли вскарабкаться на утес только по узкой, крутой тропинке, о которой мы уже говорили. Независимо от этих ужасных приготовлений к защите были укреплены и рогатки так, что перейти через них было почти невозможно. Приготовили кучу более мелких камней - они грозили опасностью осаждающим. Громадная куча из листьев и хвороста, наваленная на самой вершине утеса, должна была быть зажжена в случае нападения, чтобы служить сигналом. Когда были приняты все эти меры, осторожный Измаил решил, что его крепость может с честью выдержать осаду.

Укрепив утес, отряд не без тревоги отправился в экспедицию. Эстер в полумужском костюме, вооруженная, как и все, шла впереди и казалась предводителем группы шедших за нею полудиких людей.

- Ну, Абирам, - крикнула амазонка, - опусти нос к земле, и покажи, что ты - ищейка хорошей породы. Ведь ты видел следы индейских мокаесин; ну так пусть и другие познакомятся с ними. Иди! Иди вперед, говорю тебе, и веди нас, как следует!

Брат, находившийся постоянно в почтительном страхе перед властью сестры, сейчас же послушался ее, но с очевидным недовольством, вызвавшим насмешки даже ленивых и беззаботных сыновей Измаила. Последний шел среди своих детей с видом человека, ничего не ожидающего от этого предприятия и равнодушного к тому, удастся ли оно.

Так шли они некоторое время и удалились от своей крепости настолько, что она казалась им черной точкой на конце прерии. До сих пор они продвигались довольно быстро, молча подымаясь и опускаясь с холма на холм. Даже язык Эстер потерял свою обычную эластичность, и казалось, оцепенел. Беспокойство ее усиливалось по мере того, как они шли все дальше и дальше, не встречая ни единого живого существа и ничего, что хотя бы несколько нарушило однообразие сцены, расстилавшейся перед их глазами.

Наконец, Измаил счел нужным остановиться.

- Довольно, - проговорил он, ударяя о землю прикладам ружья. - здесь немало следов ног оленей и буйволов, но где же следы индейских мокассин, которые ты видел, Абирам?

- Дальше к западу, - ответил Абирам, протягивая руку в ту сторону. - Вот здесь я напал на след оленя, за которым гнался. После того как я убил его, я увидел следы тетонов.

- И, можно сказать, чисто убил, - сказал Измаил с насмешкой, указывая на перепачканную кровью одежду шурина и затем обращая внимание на свою собственную, составлявшую полный контраст с одеждой Абирама. - На этом самом месте, - прибавил он с видом триумфатора, - я убил двух самок и молодого оленя так, что ни одна капля крови не испачкала моей одежды, а вы по своей неловкости задали Эстер и ее дочерям столько работы, как если бы были профессиональным мясником. Ну, довольно, говорю я. Я достаточно опытен, чтобы узнать следы индейцев. Ни один индеец не проходил здесь со времени последних дождей. Идите за мной. По крайней мере, мы найдем хоть буйволов в награду за труды.

- Идите за мной! - повторила Эстер, пускаясь в путь. - Сегодня я вас веду, и вы должны идти за мной. Хотела бы я знать, кто лучше матери может вести тех, кто ищет ее сына.

Измаил взглянул на свою несговорчивую половину с улыбкой, полной сожаления и снисходительности. Видя, что она уже направилась не в ту сторону, которую указал Абирам, но и не в ту, в которую думал направиться он сам, Измаил не хотел натягивать повода супружеской власти в такой момент и молча подчинился воле жены. Но доктор Баттиус, который до сих пор молчаливо и с задумчивым видом шел за амазонкой, счел нужным, в свою очередь, возвысить свой слабый голос в виде протеста:

- Достойная и добрейшая миссис Буш, - сказал он, - я согласен со спутником вашей жизни и думаю, что воображение обмануло Абирама относительно признаков или симптомов, о которых он говорил вам.

- Сами вы симптом! - воскликнула бой-баба. - Сейчас не такое время, чтобы выискивать высокие слова в ваших книгах; да и место не подходящее, чтобы глотать ваши снадобья. Если вы устали, так скажите откровенно, присядьте на корточки, как собака, у которой заноза попала в лапу, и насладитесь отдыхом, в котором вы так нуждаетесь.

- Я принимаю ваш совет, - ответил естествоиспытатель с величайшим хладнокровием. И, следуя буквально ироническому совету Эстер, он уселся очень спокойно у куста и немедленно начал рассматривать его, чтобы наука ничего не потеряла из той дани, которую должна получить. - Вы видите, что я следую вашим превосходным советам, миссис Буш; продолжайте искать вашего сына; я же остаюсь здесь, чтобы заняться более важными поисками, исследованием великой книги природы.

Она ответила презрительным смехом, и через несколько минут отряд исчез за холмом, а доктор мог продолжать свои научные исследования в полном одиночестве.

В продолжение получаса Эстер шла вперед, ничего не находя. Но останавливалась она все чаще и чаще, бросая беспокойные взгляды во все стороны. Вдруг в кустарнике послышался шум. В то же мгновение оттуда выбежал олень и на глазах у всей семьи помчался в ту сторону, где остался естествоиспытатель. Появление оленя было так неожиданно, расположение места так благоприятно, что он убежал раньше, чем охотники успели прицелиться.

- Смотрите-ка, волк! - вдруг крикнул Абнер, качая головой от досады, что опоздал на одну секунду. - Волчья шкура никогда не бывает лишней в зимнюю ночь. Вот он, голодный дьявол!

- Погоди! - крикнул Измаил, хватаясь за ружье слишком разгорячившегося сына. - Это не волк, а собака, и, ей-богу, породистая собака. Тут близко охотники! Ага, вот две собаки!

Пока он говорил, животные, о которых шла речь, пробежали мимо них по следам оленя, с благородным пылом стремясь превзойти друг друга. Одна из собак была стара и, по-видимому, только благородное соревнование поддерживало ее силы, другая, совсем молодая, резвилась даже в то время, как с ожесточением преследовала свою добычу. Они уже пробежали дальше, как вдруг молодая сделала скачок, отбежала в сторону и сильно залаяла. Старая тоже остановилась и задыхающаяся, изнуренная, вернулась к месту, где ее товарка остановилась и теперь описывала круги, словно охваченная безумием. Когда старая собака подбежала к этому месту, она села на задние лапы и, подняв голову, завыла продолжительно и жалобно.

- Должно быть, они напали на очень ясный след,- проговорил Абнер. Он, как и все остальные, с удивлением следили за каждым шагом собак. - Иначе такие собаки не бросили бы так внезапно след, по которому бежали.

- Убейте ее! - крикнул Абирам. - Я знаю эту старую собаку, могу поклясться в этом. Это собака старого Траппера, нашего смертельного врага, как хорошо известно вам.

Однако брат Эстер, по-видимому, вовсе не был расположен следовать собственному совету. Удивление, охватившее всех переселенцев, выражалось на его лице не менее ясно, чем на лицах его товарищей. Поэтому его предложение не произвело никакого эффекта, и никто не тронул собак, которые, направлялись туда, куда призывал их инстинкт.

Прошло несколько минут, прежде чем зрители нарушили безмолвие. Наконец Измаил, вспомнив о своем, авторитете, решил, что он может воспользоваться своим правом и распорядиться, куда идти его детям.

- Пойдемте, дети, - сказал он более равнодушным чем когда-либо тоном, - и предоставим этим собакам петь в свое удовольствие. Я не хочу лишать жизни животное только потому, что его хозяин поселился слишком близко к расчищенной мною земле. Пойдем, у нас довольно своего дела. Нечего заниматься делами соседей.

- Не уходите, - крикнула Эстер голосом, похо=жим на таинственные предсказания Сивиллы, - в этом есть какой-то знак, какое-то предостережение. Я - женщина, я - мать, и я хочу узнать в чем оно.

При этих словах, размахивая ружьем, с видом, невольно действовавшим на зрителей, она подошла к месту, где еще были обе собаки, которые продолжали жалобно выть. Все ее спутники последовали за ней: иные из послушания, другие по беспечности, которая не позволяла им восстать против воли матери, но все с большим или меньшим интересом.

- Абнер, Абирам, Измаил, - крикнула Эстер, останавливаясь там, где земля была избита, истоптана ногами и еще окрашена кровью, - вы - охотники, скажите же, какое животное погибло здесь? Говорите! Вы - мужчины, вы должны знать все признаки, которые встречаются на равнине. Это кровь волка или пантеры?

- Это кровь буйвола - благородного сильного создания, - ответил Измаил, спокойно осмотрев роковые признаки, так взволновавшие его жену. - Вот место, где он бил землю ногами в предсмертной борьбе. А дальше он упал и взрыл землю рогами. Да, я уверен, что это был буйвол замечательной силы и смелости.

- А кто его убил? - спросила Эстер. - Если человек, то он должен был оставить его внутренности; если волки - они не съели бы кожи. Скажите мне, вы - мужчины и охотники - разве это кровь животного?

- Он, вероятно, бросился с этой возвышенности, - сказал Абнер, шедший несколько впереди. - Вы найдете его вон в том ивовом лесу. Посмотрите, сотни хищных птиц летают над ним.

- Значит, он еще не умер, - сказал Измаил, - иначе эти прожорливые птицы напали бы на свою добычу. По собакам я заключаю, что это какой-нибудь опасный зверь. Мне думается, что это медведь, зашедший сюда от порогов.

- Да, да, - сказал Абирам, - пойдемте прочь. Нечего бесполезно нападать на опасного взбешенного зверя. Обратите внимание, Измаил, это слишком большой риск, а выгоды мало.

Молодые люди улыбнулись при новом проявлении хорошо известной им трусости дяди. Старший из них выразил даже свое презрение.

- Мы можем посадить его в клетку вместе с другим животным, которое тащим за собой, - насмешливо проговорил он. - Тогда можно будет вернуться в поселения с полными руками и показывать наш зверинец перед присутственными местами и тюрьмами всего Кентукки.

Нахмуренные брови отца, говорившие о надвигавшейся буре, остановили шутки молодого человека. Он обменялся взглядами с готовыми возмутиться братьями и счел за лучшее замолчать. Но вместо того, чтобы удалиться, как советовал осторожный Абирам, все спустились к лесу и остановились в нескольких шагах от него.

Перед ними предстало зрелище, достаточно внушительное и поразительное, чтобы произвести впечатление даже на умы более развитые, чем умы невежественной семьи Измаила. Как всегда в это время года, небо было покрыто бегущими густыми облаками, под которыми неисчислимые стаи болотных птиц, махая усталыми крыльями, направляли свой тяжелый полет к отдаленным водам юга. Поднявшийся ветер то мчался низом по прерии, образуя вихри, которым почти нельзя было противостоять, то изливал свою ярость в высших слоях воздуха, как будто он играл висевшими там парами, то отделяя их друг от друга, то смешивая в беспорядке, великолепном и грозном, громадные массы облаков. Множество хищных птиц продолжало летать над маленьким лесом, описывая круги, борясь против ветра. Они то подымались на значительную высоту, то быстро падали вниз и сейчас же продолжали полет с криками ужаса, как будто вид чего-то особенного или инстинкт подсказывали им, что не наступил еще момент, когда добыча может достаться им.

Измаил стоял несколько времени в удивлении, доходившем до оцепенения. Глаза всех были устремлены на это необыкновенное зрелище. Голос Эстер нарушил, наконец, чары и напомнил слушателям о необходимости, разъяснить их недоумение мерами, более деятельными, чем удивленные, смущенные взгляды.

- Позовите собак, - крикнула Эстер, - и заставьте их войти в лес. Если вы не потеряли свойственного вам мужества, то вас достаточно много, чтобы справиться с самыми свирепыми медведями с запада от Большой реки. Позовите собак, говорю вам! Энох, Абнер, Габриэль, да оглохли вы и онемели от удивления, что ли?

Один из молодых людей исполнил приказание матери. Ему удалось заставить собак отойти от места, вокруг которого они продолжали бегать, и отвести; их к опушке леса.

- Заставьте их войти туда, - продолжала Эстер, - заставьте. А вы, Измаил, Абирам, если оттуда выйдет какой-нибудь опасный зверь, покажите ему, что умеете обращаться с оружием.

Молодые люди, державшие до сих пор собак на ремне, которым они окружили их шеи, отпустили их, уговаривая войти в лес. Но старая собака, очевидно, находилась под каким-то необыкновенным впечатлением, или же была слишком опытная, чтобы решиться на необдуманное предприятие. Дойдя до первых деревьев леса, она внезапно остановилась, дрожа всеми членами и как бы не в состоянии ни отойти, ни двинуться вперед. Поощрительные восклицания молодых людей не имели никакого влияния; она отвечала на них только медленным жалобным лаем. Молодая собака в продолжение нескольких минут обнаруживала те же симптомы, но, менее благоразумная, нежели более впечатлительная, чем ее старая товарка, она решилась, наконец, и исчезла в лесу, Через минуту послышался тревожный лай, собака вернулась почти тотчас же и стала по-прежнему с лаем бегать вокруг леса.

- Неужели между моими детьми нет мужчины? - громко воскликнула Эстер. - Дайте мне мушкет получше этого маленького охотничьего ружья, и я покажу вам, что может сделать храбрая женщина.

- Погоди, мать! - крикнули сразу Абнер и Энох. - Если тебе так хочется видеть зверя, мы выгоним его из леса.

Никогда, даже в самых важных случаях, они не вели таких длинных разговоров, но, раз приняв решение, они выполнили его быстро и решительно. Тщательно приготовив оружие, они смело вошли в лес. Люди с менее крепкими нервами, чем у молодых охотников, задрожали бы при мысли об опасностях, которые были связаны с таким рискованным предприятием. По мере того, как они углублялись в лес, вой собак становился пронзительнее и меланхоличнее. Ястреба и сарычи опускались так, что касались крыльями высоких ветвей деревьев, а ветер свистел в открытой прерии, как будто духи воздуха также спустились туда, чтобы присутствовать при раскрытии тайны.

Обыкновенно смелая Эстер почувствовала, как вся ее кровь прилила к сердцу. Она с трудом дышала, когда увидела, как сыновья раздвинули ветви густых кустарников и исчезли в лесу. Наступило торжественное молчание. Затем один за другим раздались два пронзительных крика, и снова наступило еще более страшное безмолвие.

- Вернитесь, дети мои, вернитесь! - крикнула Эстер. Чувства матери одержали верх над остальными чувствами.

Но голос у нее присекся, и вся она оледенела от ужаса, когда в то же мгновение ветки кустарником раздвинулись, и она увидела выходящих из леса молодых людей. Бледные, взволнованные, они положили к ее ногам окоченелый, безжизненный труп Азы, синеватые черты которого носили ясный отпечаток насильственной смерти.

Собаки протяжно завыли и в то же мгновение бросились по оставленному ими следу оленя. Птицы взвились к небу с жалобными криками, словно жалуясь, что их лишают добычи.

- Отойдите, отойдите все! - крикнула хриплым голосом Эстер спутникам, слишком тесно окружившим покойника. - Я - его мать. Разве я не имею больше прав, чем все вы? Кто это сделал? Отвечайте мне, Измаил, Абирам, Абнер! Откройте ваши рты и ваши сердца, и пусть оттуда выйдет только святая истина! Кто совершил это гнусное преступление?

Муж ничего не ответил ей. Он стоял, опираясь на ружье, и печальными, но сухими глазами смотрел на безжизненные останки сына. Мать поступила совсем иначе. Она бросилась на землю, положила себе на колени холодную, обезображенную голову Азы и несколько минут в безмолвии, более выразительном, чем рыдания, смотрела на мужественные черты, на которых еще лежала ужасная печать предсмертной агонии.

Голос ее точно оледенел от горя. Напрасно Измаил пробовал по-своему сказать ей несколько слов утешения; она не слушала его, не отвечала ему. Сыновья, окружили ее, выражая, как могли, свое сочувствие ee горю и свою личную печаль о потере брата, но она нетерпеливо махнула рукой, чтобы они отошли. Ее пальцы то приводили в порядок беспорядочно всклокоченные волосы покойника, то старались разгладить мускулы мертвого лица, выражавшие страдания, тем жестом, каким мать нежно проводит рукой по лицу своего спящего ребенка. Иногда она вздрагивала и водила руками вокруг себя, как бы напрасно ища средство против ужасного удара, так внезапно забравшего у нее сына, на которого она возлагала все свои надежды и который был предметом ее материнской гордости.

Пока она проделывала все эти непонятные движения, обыкновенно сонный Абнер сделал усилие, чтобы совладать с несвойственным ему волнением, и обратился к братьям:

Фенимор Купер - Прерия (The Prairie). 3 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Прерия (The Prairie). 4 часть.
- Мать хочет, чтобы мы узнали, как погиб Аза,- проговорил он. - Мы обя...

Прерия (The Prairie). 5 часть.
Глаза, казалось, блеснули новым блеском, но масса, которая, по мнению ...