СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Пионеры, или У истоков Сосквеганны (The Pioneers, or The sources of the Susquehannh). 5 часть.»

"Пионеры, или У истоков Сосквеганны (The Pioneers, or The sources of the Susquehannh). 5 часть."

Волнение улеглось и поселенцы начали расходиться по домам с важным видом людей, только что решивших "судьбы отечества", когда Эдвардс, возвращавшийся от мистера Гранта, встретился с молодым юристом мистером Липпетом. Так как из вежливости следовало перемолвиться двумя-тремя словами при встрече, то между ними завязался разговор.

- Прекрасный вечер, мистер Эдвардс,- начал юрист, как более словоохотливый,- но надо бы дождичка. Эта самая неприятная черта нашего климата: или засуха, или потоп. Вы, вероятно, привыкли к более ровной погоде.

- Я уроженец этого штата,- ответил Эдвардс сухо.

- Да? Я часто слышал разговоры об этом. Впрочем, натурализоваться легко, и вовсе не важно, кто где родился. Интересно, какое направление судья даст делу Натти Бумпо?

- Натти Бумпо? - отозвался молодой человек.- Что вы хотите сказать, сэр?

- Неужели вы не слыхали? - воскликнул Липпет с выражением изумления на лице, которое вполне могло обмануть его собеседника.- Однако же его дело может кончиться плохо. Кажется, старик застрелил сегодня утром оленя, а это, как вы знаете,- преступное действие в глазах судьи Темпля.

- Застрелил оленя? - сказал Эдвардс, отворачиваясь, чтобы скрыть краску, выступившую на его лице.- Ну, что же, он заплатит штраф.

- Пять фунтов, однако,- заметил юрист.- Найдется ли у Натти такая сумма?

- Найдется ли? - воскликнул молодой человек.- Я не богат, мистер Липпет, мало того, я беден и трачу свое жалованье на дело, близкое мне; но я отдам все до последнего цента, прежде чем старик проведет хоть час в тюрьме. Кроме того, он убил двух пантер, и премия покроет штраф с избытком.

- Да, да,- сказал юрист, потирая руки с искренним удовольствием,- эту часть мы уладим. Я вижу, что эту часть...

- Какую часть, сэр? Я вас не понимаю.

- Видите ли, убийство оленя пустяк в сравнении с тем, что произошло под вечер,- продолжал мистер Липпет доверчивым и дружеским тоном, который невольно действовал на молодого человека, несмотря на его нерасположение к юристу.- По-видимому, кто-то донес об этом и показал под присягой, что улика должна находиться в хижине, и вот судья Темпль выдал предписание об обыске...

- Предписание об обыске! - воскликнул молодой человек с ужасом, снова отворачиваясь и чувствуя, что бледнеет.- Что же они нашли? Что они видели?

- Они видели ружье старого Бумпо. А это зрелище способно угомонить любопытство большинства местных жителей.

- Вот в чем дело! - крикнул Эдвардс, разразившись судорожным хохотом.- Значит, старый смельчак прогнал их! Да? Прогнал?

Юрист с удивлением смотрел на него, но после минутного недоумения заметил:

- Тут нет ничего смешного, позвольте вам сказать, сэр! Сорок долларов премии и ваше полугодовое жалованье едва покроют издержки по делу. Насилие над должностным лицом при исполнении служебных обязанностей и угроза констэблю огнестрельным оружием,- это дело серьезное и грозит не только крупным штрафом, но и тюремным заключением.

- Тюремным заключением! - повторил Оливер.- Посадить в тюрьму Кожаного Чулка! Нет, нет, сэр! Это значило бы свести старика в могилу. Они никогда не посадят в тюрьму Кожаного Чулка!

- Ну, мистер Эдвардс,- возразил Липпет, на этот раз уже без всякого притворства,- вы слывете образованным человеком, но если вы растолкуете мне, как вам удастся помешать присяжным вынести обвинительный приговор в таком ясном деле, при таких очевидных доказательствах, то я признаю, что мне далеко до вас по части знания законов, даром, что у меня имеется диплом.

Рассудок Эдвардса взял верх над чувством, и он сообразил, что случай действительно трудный, и стал внимательнее слушать юриста. Крайнее возбуждение, в которое привела его неожиданная весть, улеглось, и теперь он мог обсудить советы юриста.

Несмотря на свое волнение, Эдвардс не замедлил убедиться, что все предложения Липпета сводятся к плутовству и вдобавок требуют значительного времени для их выполнений. Но на всякий случай он намекнул Липпету, что рассчитывает пригласить его в защитники в случае судебного разбирательства, чем последний остался очень доволен. Затем они расстались. Один направился, не торопясь, к домику, над дверями которого красовалась вывеска с надписью "Честер Липпет, ходатай по делам", а другой быстрыми шагами пошел к усадьбе.

Войдя в залу, огромные двери которой были открыты, Эдвардс увидел Бенджамена, занимавшегося уборкой, и спросил его, где судья.

- Судья только что пошел в свой кабинет вместе с этим сутягой Дулитлем, а мисс Елизавета в гостиной. А что, мистер Оливер, ведь чуть не сыграла с нами штуку эта пантера или пентера - не знаю толком, как она называется, потому что это не английский зверь! Я говорил зимой, что она бродит по холмам, потому что еще осенью слышал ее голос однажды вечером на берегу озера, когда плыл в челноке с рыбной ловли. Если бы она выплыла на озеро, где человек видит, как ему управлять своим судном, я бы с ней разделался, но разыскивать ее среди деревьев, это для меня все равно, что стоять на палубе одного корабля и смотреть на мачты другого. Я бы не мог разобраться в снастях...

- Хорошо, хорошо,- перебил Эдвардс,- я должен видеть мисс Темпль.

- И вы ее увидите, сэр,- отвечал дворецкий.- Она в той комнате. Боже, мистер Эдвардс, вот была бы потеря для судьи! Я говорю, сэр, что этот мистер Бумпо почтенный человек и одинаково ловко владеет ружьем и острогой. Я его друг, мистер Оливер, а стало быть, и ваш, потому что вы плаваете под одним флагом с ним.

- Благодарю вас, дружище! - воскликнул Оливер, крепко пожимая ему руку.- Возможно, что нам понадобится ваша дружба. В таком случае, мы известим вас.

Не дожидаясь ответа, молодой человек вошел в гостиную.

Елизавета была одна. Она прикрыла глаза рукой и, по-видимому, задумалась.

Удивленный ее позой, молодой человек осторожно и почтительно приблизился к ней и сказал:

- Мисс Темпль, мисс Темпль, я боюсь показаться навязчивым, но мне необходимо сказать вам несколько слов.

Елизавета опустила руку и взглянула на него своими черными глазами, на которых виднелись слезы.

- Это вы, Эдвардс? - сказала она таким мягким тоном, каким говорила до сих пор только с отцом.- В каком состоянии вы оставили нашу бедную Луизу?

- Она со своим отцом, счастлива и рада спасению,- сказал взволнованный ее тоном Оливер.- Вы не можете себе представить, с каким глубоким чувством она приняла мои поздравления. Мисс Темпль, когда я узнал о страшной опасности, которой вы подвергались, мои чувства были слишком сильны, чтобы найти выражение. Потом я успокоился, пока шел к мистеру Гранту, и, вероятно, сумел выразить их лучше, потому что мисс Грант... плакала, слушая меня.

На минуту Елизавета снова закрыла глаза рукой. Но чувство, вызвавшее это движение, быстро миновало, и, открыв лицо, она продолжала с улыбкой:

- Ваш друг, Кожаный Чулок, сделался теперь и моим другом, Эдвардс! Я обдумывала, что бы мне сделать для него. Может быть, вы, зная его привычки и желания, скажете мне...

- Могу! - воскликнул молодой человек с волнением, поразившим его собеседницу.- Могу! Натти был так неблагоразумен, что нарушил закон и убил сегодня оленя. Не один... я должен разделить с ним ответственность, потому что участвовал в этой охоте. Вашему отцу донесли об этом, и он предписал произвести следствие...

- Я знаю все,- перебила Елизавета.- Я знаю все. Законные формы должны быть соблюдены, следствие должно быть произведено, олень найден и штраф уплачен. Но я повторяю ваш вопрос: неужели, прожив так долго с нами, вы не знаете нас? Взгляните на меня, Оливер Эдвардс! Неужели вы думаете, что я способна допустить, чтобы человек, спасший мне жизнь, томился в тюрьме из-за пустого штрафа? Нет, нет, сэр! Мой отец - судья, но он человек. Мы уже столковались на этот счет. Никто не потерпит обиды.

- Какую тяжесть вы снимаете с моей души! - воскликнул Эдвардс.- Значит, его оставят в покое? Ваш отец защитит его? Я имею ваше заверение, мисс Темпль, и должен верить!

- Вы можете получить подтверждение от него самого,- сказала Елизавета.- Вот он идет.

Но наружность Мармадюка, который вошел в комнату, противоречила ожиданиям его дочери. Брови его были нахмурены и лицо расстроено. Елизавета и молодой человек молчали. Судья же прошелся раз или два по комнате и, наконец, воскликнул:

- Наши планы расстроены, дочка! Упорство Кожаного Чулка навлекло на него преследование закона, и теперь уже не в моей власти предотвратить последствия.

- Как! Каким образом! - воскликнула Елизавета.- Штраф ничего не значит; конечно...

- Я не думал, я не мог предположить, что одинокий старик осмелится оказать сопротивление представителям правосудия,- перебил судья.- Я предполагал, что он подчинится обыску, а затем штраф будет уплачен, и закон удовлетворен. Но теперь ему придется испытать на себе строгость закона.

- Каким же наказанием угрожает ему закон, сэр? - спросил Эдвардс, стараясь говорить спокойно.

Мармадюк быстро повернулся к нему и воскликнул:

- Вы здесь? Я и не заметил вас. Не знаю, каким, сэр! Судья не может решать, пока не выслушаны свидетели и не высказались присяжные. В одном только могу вас уверить, мистер Эдвардс: оно будет соответствовать закону, как бы ни было это тяжело для меня в виду того, что этот горемыка оказал такую услугу моей дочери.

- Кто же сомневается в справедливости судьи Темпля? - с горестью возразил Эдвардс.- Но будем рассуждать спокойно, сэр! Неужели годы, привычки, наконец, невежество моего старого друга не могут избавить его от наказания?

- Каким образом? Это смягчающие обстоятельства, но разве они могут оправдать его? Может ли какое бы то ни было общество потерпеть, молодой человек, чтобы служителей закона встречали с оружием в руках? Для этого ли я цивилизовал пустыню?

- Если бы вы цивилизовали зверя, который угрожал жизни мисс Темпль, сэр, ваши рассуждения были бы основательнее.

- Эдвардс! - воскликнула Елизавета.

- Тише, дитя мое! - перебил отец.- Молодой человек несправедлив. Но я не подал ему повода к этому. Я пропущу мимо ушей твое замечание, Оливер, так как знаю, что ты друг Натти, и что эта дружба заставила тебя перейти границы приличия.

- Да, он мой друг! - воскликнул Эдвардс.- И я горжусь этой дружбой. Он простой, не ученый, даже невежественный человек, быть может, не без предрассудков, хотя я чувствую, что его мнение о людях во многом справедливо; но у него есть сердце, судья Темпль, которое искупило бы тысячу недостатков: он помнит своих друзей и никогда не покидает их, хотя бы это была его собака.

- Это почтенные качества, мистер Эдвардс,- мягко возразил Мармадюк.- Правда, мне никогда не удавалось приобрести его расположение, так как он всегда проявлял ко мне антипатию, но я приписывал это своенравию старика. Как бы то ни было, когда он явится передо мной, как перед судьей, его прежнее отношение ко мне не послужит к отягчению его преступления так же, как его недавние услуги - к смягчению.

- Преступления! - повторил Эдвардс.- Да разве это преступление - отогнать от своих дверей назойливого негодяя? Преступления! Нет, сэр, если есть в этом деле преступник, то, во всяком случае, не он.

- А кто же, сэр? - спросил судья, спокойно глядя на взволнованного юношу.

Этот вопрос вывел из себя молодого человека. Возбуждение, которое он до сих пор подавлял, охватило его безудержно.

- Кто! И вы спрашиваете об этом меня! - крикнул он.- Спросите вашу совесть, судья Темпль! Подойдите к этой двери, сэр, взгляните на эту долину, на это спокойное озеро, на эти туманные холмы и спросите свое сердце, если оно у вас есть: "Откуда взялись у меня эти богатства, эти владения, эти холмы и каким образом я сделался их собственником?" Я думаю, сэр, что вид могикана и Кожаного Чулка, когда вы их встречаете в этой местности бесприютными и обездоленными, колет вам глаза.

Мармадюк выслушал эту бурную речь с глубоким изумлением, но когда молодой человек кончил, он остановил дочь, хотевшую что-то сказать, и ответил:

- Оливер Эдвардс, ты забываешь с кем говоришь! Я слыхал, молодой человек, что ты считаешь себя потомком туземных обладателей этой страны, но плохо же ты воспользовался своим образованием, если не знаешь, на каком основании покоятся права белых. Эти земли мои, потому что они уступлены моим предшественникам твоими предками, если ты действительно от них происходишь. А хорошо ли я пользуюсь ими, - судить не мне. После этого разговора мы должны расстаться. Я слишком долго давал тебе приют в моем доме, но наступило время, когда ты должен оставить его. Приходи ко мне в кабинет, и я уплачу мой долг. Предупреждаю тебя, что эта выходка не отразится на твоей карьере, если ты послушаешься человека, который на много лет старше тебя.

Чувства, вызвавшие бурную выходку молодого человека, на время улеглись, и он следил за удаляющейся фигурой Мармадюка блуждающим взором, как человек с помутившимся сознанием. Наконец он опомнился и, медленно повернув голову, увидел Елизавету, которая по-прежнему сидела на кушетке, опустив голову на грудь и закрыв лицо руками.

- Мисс Темпль,- сказал он тихо дрожащим от волнения голосом,- мисс Темпль, я забылся и забыл о вашем присутствии. Вы слышали решение вашего отца. Я ухожу немедленно. Мне бы хотелось, чтобы мы расстались друзьями.

Елизавета медленно подняла голову и отняла руки от лица, на котором лежало выражение печали, но когда она встала, глаза ее блеснули прежним огнем и краска появилась на щеках.

- Я прощаю вас, Эдвардс, и мой отец простит вас,- сказала она, остановившись в дверях.- Вы не знаете нас, но придет время, когда ваше мнение о нас изменится...

- О вас! Никогда! - перебил молодой человек.- Я...

- Я хочу говорить, сэр, а не слушать. В этом деле есть что-то, чего я не понимаю, но скажите Кожаному Чулку, что он имеет в нас не только судей, но и друзей. Не огорчайте старика рассказом об этом разрыве. Прощайте, мистер Эдвардс, желаю вам счастья и преданных друзей!

Молодой человек хотел отвечать, но она исчезла так быстро, что, войдя в залу, он уже не увидел ее. Он простоял с минуту в нерешительности, а затем, не заходя в кабинет судьи, выбежал из дому и направился в хижину охотников.

ГЛАВА XXXII

Ричард вернулся из своей поездки только поздно вечером на другой день. Он должен был распорядиться насчет ареста шайки фальшивомонетчиков, которая укрывалась в лесах и чеканила там фальшивые деньги, которые затем распространялись по всем штатам. Поездка увенчалась полным успехом, и около полуночи Ричард въехал в деревню во главе отряда милиции, окружавшего четырех скованных фальшивомонетчиков. У ворот дома судьи он расстался со своим отрядом, приказал ему отвести арестованных в местную тюрьму и поехал по аллее к крыльцу, чрезвычайно довольный собой.

- Эй! Эгги! - крикнул он, подъехав к крыльцу.- Где ты, черный пес? Уж не собираешься ли продержать меня всю ночь на дворе? Эй! Эгги! Верный! Верный! Куда ты запропастился, Верный? Так-то ты стережешь дом! Все спят, кроме меня! Ох, я, несчастный, должен бодрствовать, когда другие почивают сном праведников! Верный! Верный! Однако, как ни обленился этот пес, но до сих пор он ни разу не допускал к крыльцу никого, не убедившись предварительно, честный это человек или нет. У него на этот счет чутье не хуже, чем у меня. Эй! Агамемнон! Да где же ты? О, вот наконец и собака!

Шериф слез с лошади и заметил, что из конуры выползает фигура, которую он принял за Верного. Но, к его удивлению, она выпрямилась, и он разглядел курчавую голову и черное лицо негра.

- Э? Какого черта ты забрался в конуру, черный негодяй? - воскликнул он.- Или для твоей африканской крови дом недостаточно теплый, что ты выгоняешь бедного пса и спишь на его соломе?

- О, масса Ричард, масса Ричард! - отвечал негр, всхлипывая.- Такая беда! Такая беда! Кто бы подумал, что это случится! Умер, умер, только не зарыт; я дожидался, когда вернется масса Ричард и велит выкопать могилу...

Здесь горе окончательно овладело негром, и вместо того, чтобы объяснить, в чем дело, он принялся громко всхлипывать.

- Как? Что такое? Умер? Зарыт? Могилу! - воскликнул Ричард с дрожью в голосе.- Надеюсь, ничего серьезного! Надеюсь, что с Бенджаменом ничего не случилось. Я знаю, что у него расходилась желчь; но я дал ему...

- О, хуже этого! Хуже этого! - хныкал негр.- Мисс Луиза и мисс Грант... гуляли... в лесу. Бедняга Верный... убил пантеру... Натти Бумпо... вся глотка разорвана... вот посмотрите, он здесь, он здесь!

Не понимая, в чем дело, шериф дождался, пока Эгги сбегал на кухню за фонарем и показал ему в конуре окровавленный труп Верного, холодный и окоченевший, но прикрытый курткой негра. Ричард попробовал было расспрашивать, но бестолковый негр продолжал всхлипывать и нести околесицу. К счастью, в эту минуту дверь дома отворилась и показался Бенджамен, державший свечку над головой. Ричард бросил узду и, приказав ему поставить лошадь в конюшню, вошел в дом.

- Что значит эта смерть собаки? - спросил он.- Где мисс Темпль?

Бенджамен указал большим пальцем левой руки через правое плечо и ответил:

- У себя.

- А судья Темпль?

- В своей каюте.

- Но объясните, отчего издох Верный? И о чем горюет Эгги?

- Тут все найдете, сквайр! - сказал Бенджамен, указывая на грифельную доску, лежавшую на столе рядом с кружкой грога, недокуренной трубкой и молитвенником.

К числу причуд Ричарда принадлежала страсть вести дневник событий, наподобие корабельного журнала. В него заносились не только вещи, касавшиеся его лично, но и происшествия в семье, деревенские события, а также и наблюдения над погодой. Со времени своего назначения на должность, требовавшую частых отлучек, он поручал Банджамену записывать случившееся в его отсутствие на грифельной доске, а возвратившись, переносил эти заметки в журнал, присоединяя к ним подробности и точные даты.

Одно обстоятельство, впрочем, являлось сущей помехой для Бенджамена, помехой, которую могла устранить только изобретательность Ричарда. Дворецкий умел читать только свой молитвенник, да и то лишь некоторые места, заученные им наизусть, и не мог написать ни одной буквы. Это препятствие, затруднявшее ведение журнала, оказалось бы непреодолимым для большинства людей, но Ричард придумал род иероглифических знаков, обозначавших различные состояния погоды - ведра, дождь, направление ветра и т. п., а в остальном, дав несколько указаний, положился на изобретательность дворецкого. На эту-то хронику указал Бенджамен вместо прямого ответа на вопрос Ричарда.

Выпив стаканчик грога, мистер Джонс достал из потайного ящика свой собственный журнал и уселся за стол, приготовляясь переписать заметки Бенджамена и вместе с тем удовлетворить свое любопытство. Бенджамен фамильярно облокотился одной рукой на спинку стула шерифа, оставив другую на свободе, чтоб помогать жестами при объяснении своих знаков.

Первое, на что обратил внимание шериф, была диаграмма компаса, нарисованная в углу грифельной доски, с обозначением главных румбов, так что человек, которому случалось править кораблем, не мог бы ошибиться.

- О,- сказал шериф, усаживаясь поудобнее,- у вас, я вижу, дул юго-восточный ветер всю прошлую ночь; я думал, что он нагонит дождь.

- Хотя бы капля упала, сэр,- отвечал Бенджамен.- Похоже на то, что там, наверху, бочка совсем опорожнилась.

- Да, но разве ветер не переменился сегодня утром? Там, где я был, он переменился.

- Разумеется, переменился, сквайр, но я и отметил перемену ветра.

- Где же отметка, Бенджамен?

- Неужели не видите? - перебил дворецкий довольно сердито.- А вот же черта против востока к северу и еще к северу, а на конце восходящее солнце. Значит, было в утреннюю вахту.

- Да, да, это очень понятно. Но где же отмечена перемена?

- Как где? А вот же вам чайник, а от него прямая черта,- она вышла чуть-чуть криво,- и к западу, и к югу, и еще к югу! Это и значит перемена ветра, сквайр!

- Ага, понимаю,- сказал шериф, делая отметку в своем журнале.- Но у вас тут облако над восходящим солнцем, значит, утром было пасмурно?

- Ну, конечно, сэр,- отвечал Бенджамен.

- Ага, воскресенье! А что это вы поставили против десяти часов утра? Полная луна! Неужели луна у вас была видна днем? Я слыхал о таких явлениях, но... А это что? Зачем рядом с ней песочные часы?

- А это, сквайр,- отвечал Бенждамен, заглядывая ему через плечо и перекладывая табачную жвачку с одной стороны рта на другую,- это уже мои собственные делишки. Это вовсе не луна, сквайр, а лицо Бетти Холлистер! Изволите видеть, сэр, узнав, что она получила с реки новый запас ямайского рома, я завернул к ней в десять часов утра и попробовал стаканчик, а здесь отметил, чтобы не позабыть расплатиться, как подобает честному человеку.

- Вот оно что! - сказал шериф с некоторым неудовольствием.- Вы бы могли получше нарисовать стакан, а то вышло похоже на мертвую голову с песочными часами.

- Изволите видеть, сквайр, дело в том, что мне понравилось это пойло,- возразил Бенджамен,- вот я и хватил стаканчик, а на него опрокинул другой, оно и вышло две скляночки, ни дать ни взять песочные часы. Но вы можете стереть это губкой, сквайр, так как я вечером заходил к ней опять и расплатился за все.

- Я куплю вам отдельную доску для ваших личных дел, Бенджамен,- сказал шериф.- Таких отметок не следует делать в журнале.

- Незачем, незачем, сквайр! Мне часто придется иметь дело с этой женщиной, пока бочонок не опустеет. Потому я и столковался с Бетти, что она будет делать отметки у себя на двери, а я вот на этой палочке.

Бенджамен показал палочку с пятью зарубками. Шериф мельком взглянул на нее и продолжал:

- А тут что такое? Суббота, два часа пополудни. Да это целая попойка! Две опрокинутые бутылки.

- Это не бутылки, а барышни: вот мисс Лиза, а вот дочь пастора.

- Кузина Бесс и мисс Грант! - воскликнул шериф с изумлением.- Зачем они попали в мой журнал?

- Как же им не попасть в журнал, когда они чуть было не попали в когти пантеры! - отвечал невозмутимый дворецкий.- Вот эта зверюшка, сквайр,- она, пожалуй, смахивает на крысу,- это она самая и есть, пантера то есть; а вот эта, что лежит, задравши лапы кверху, бедняга Верный, который умер честно, как воин; а вот здесь...

- Чучело? - перебил Ричард.

- Да, пожалуй, он выглядит немножко косматым,- продолжал дворецкий.- Но, на мой взгляд, это лучшая фигура, которую я нарисовал, имея в виду сходство: это Натти Бумпо. Он застрелил эту самую пантеру, которая заела собаку и хотела заесть барышень.

- На какого черта вы нарисовали весь этот вздор? - нетерпеливо воскликнул Ричард.

- Вздор! - отозвался Бенджамен.- Это так же верно, как корабельный журнал "Боадицеи"...

Тут шериф перебил его и, предложив ряд вопросов, получил на них более толковые ответы, которые дали ему возможность составить себе правильное представление о происшедшем. Когда удивление и волнение, вызванные этим рассказом, несколько улеглись, шериф снова обратился к доске, на которой видел еще менее понятные иероглифы.

- А это что такое? - воскликнул он.- Двое людей дерутся на кулачки! Значит, произошло нарушение общественной тишины? Так и есть! Стоит только мне на минуту отвернуться...

- Это судья и молодой мистер Эдвардс,- перебил дворецкий.

- Как! Дюк подрался с Оливером? Да что вас, бес обуял, что ли? За эти двое суток произошло больше событий, чем за предыдущие полгода.

- Да, это верно, сквайр,- отвечал дворецкий,- я помню одно сражение, после которого пришлось меньше записывать в корабельный журнал, чем на мою доску. Но до кулаков у них не дошло, они только побранились.

- Объяснитесь, объяснитесь! - воскликнул Ричард.- Это произошло из-за мины. Да, да, я вижу: вот человек с киркой на плече. Стало быть, вам известно все, Бенджамен?

- Да, мины-то они строили друг другу важные, сквайр; это я сам видел, потому что стоял у окна, а оно было открыто. Но это не кирка, а якорь, и обозначает, что молодец снялся с якоря и отплыл в море.

- Значит, Эдвардс оставил дом?

- Именно!

После продолжительных расспросов Ричард выпытал от Бенджамена все, что тому было известно, не только о столкновении между судьей и Эдвардсом, но и о попытке обыска в хижине и неудаче Гирама. Выслушав этот рассказ, шериф схватил шляпу и, приказав удивленному дворецкому запереть за ним дверь и ложиться спать, вышел из дома.

В течение пяти минут после ухода Ричарда Бенджамен стоял подбоченившись и не сводя глаз с двери. Собравшись наконец с мыслями, он решил исполнить приказание шерифа.

Для ареста фальшивомонетчиков Ричард собрал значительный отряд констэблей, которым пришлось вести их в Темпльтон, и не сомневался, что найдет их в тюремном буфете обсуждающими качество напитков, которые держал тюремный смотритель. В виду этого он направился по безмолвным улицам деревни прямо к небольшой постройке, в которой содержались местные преступники и несостоятельные должники. Прибытие четырех злоумышленников и дюжины констэблей было событием в Темпльтоне, и когда шериф подошел к тюрьме, то шум, раздававшийся в сторожке, показал ему, что его подчиненные не собираются ложиться спать в эту ночь.

Ричард вызвал двух своих помощников и шесть или семь констэблей. С этими силами он направился через деревню на берег озера среди глубокой тишины, нарушаемой изредка лаем собак, обеспокоенных шумом шагов. Пройдя мост, перекинутый через Сосквеганну, они свернули с большой дороги и направились по поляне, где происходила весной стрельба голубей. Отсюда они углубились вслед за шерифом в кустарники, росшие по берегу озера, и вскоре вступили в лес. Здесь Ричард остановился и обратился к своему отряду с речью.

- Мне потребовалась ваша помощь, друзья мои,- сказал он вполголоса,- чтобы арестовать Натаниэля Бумпо, прозванного Кожаным Чулком. Он оскорбил должностное лицо при исполнении служебных обязанностей и воспротивился исполнению предписания об обыске, угрожая констзблю огнестрельным оружием. Короче сказать, друзья мои, он явил собою пример возмущения против законов и вследствие этого сам стал вне закона. Вы должны окружить его хижину, когда же я крикну "пора", броситься вперед и, не дав преступнику опомниться, силой войти в его жилище и арестовать его. Теперь разойдитесь, чтобы подойти к хижине с разных сторон, я же спущусь на берег и встречу вас перед хижиной.

Эта речь, которую Ричард сочинил по дороге, произвела обычное действие, внушив всем преувеличенное представление об ожидающей их опасности.

Люди разошлись по лесу и направились к хижине, причем каждый старался идти как можно тише, чтобы остальные успели его перегнать.

Когда, по мнению шерифа, времени прошло достаточно, чтобы все успели собраться вокруг хижины, он громко крикнул свой сигнал. Но когда последний отзвук его голоса замер в лесной тишине, ответом был не лай собак, которого он ожидал, а только треск хвороста в лесу под ногами его подчиненных, но и эти звуки прекратились точно по молчаливому соглашению. Наконец нетерпение и любопытство шерифа до такой степени пересилили его осмотрительность, что он бросился на берег и минуту спустя стоял на том самом месте, где так долго жил Натти. К своему изумлению, он увидел перед собою вместо хижины груду дымящихся головешек.

Спутники его один за другим собрались вокруг пожарища, по которому еще перебегало бледное пламя, бросая слабый, трепетный свет на изумленные лица. Никто не вымолвил ни слова. Зрелище было так неожиданно, что даже Ричард утратил на минуту так редко изменявшую ему способность речи.

Никто еще не успел опомниться от изумления, когда из мрака выступила высокая фигура, в которой все узнали Кожаного Чулка. С минуту он смотрел на собравшихся, а затем сказал скорее грустным, чем гневным тоном:

- Что вам нужно от беспомощного старика? Вы принесли ябеду и крючки ваших законов туда, где ни один человек еще не обижал другого. Вы изгнали меня, прожившего здесь сорок долгих лет, из моего жилища и лишили меня крова. Вы заставили меня сжечь эти бревна, чтобы не допустить в мою хижину вас с вашим законом, и плакать над ними, как отец плачет над погибшими детьми. Вы наполнили сердце старика, который никогда не делал вреда вам или вашим близким, горькими чувствами против вашего рода в такое время, когда ему следовало бы думать о смерти. Вы заставили его желать, чтобы звери лесные, которые никогда не едят своих кровных, были бы его родом и племенем, а теперь, когда он пришел в последний раз взглянуть на остатки своего жилища, вы травите его ночью, как стая голодных собак изнуренного оленя. Что вам еще нужно? Я один, а вас много. Я пришел сюда плакать, а не драться. Делайте со мною, что хотите!

Сказав это, старик обвел взглядом толпу, как будто спрашивая, кто первый решится арестовать его. Никто не отвечал ни слова. Все отступили, точно приглашая его воспользоваться темнотой и скрыться в лесу. Но, по-видимому, Натти вовсе не собирался сделать этого. Он стоял неподвижно, переводя взгляд с одного на другого. Так прошло несколько мгновений, и наконец Ричард собрался с мыслями, выступил вперед и, сославшись на свой служебный долг, заявил старику, что он арестован. Тогда остальные окружили Натти, и все двинулись вслед за шерифом по направлению к деревне.

По пути у пленника пытались выпытать, что заставило его сжечь хижину и куда девался могикан, но он упорно хранил молчание. Наконец они вошли в деревню, и вскоре стража разошлась по домам, после того, как шериф замкнул тюремную дверь за старым и, казалось, всеми покинутым Кожаным Чулком.

ГЛАВА XXXIII

С наступлением следующего дня по дорогам и лесным тропинкам, сходившимся в Темпльтон из окрестных лесов и долин, двигались конные и пешие, спешившие к заседанию суда.

В десять часов улицы деревни были полны озабоченными лицами; одни толковали о своих частных делах, другие вели разговоры на политические темы, третьи, толпясь под навесами лавок, рассматривали топоры, косы и тому подобный товар, возбуждавший их любопытство или восхищение. В толпе было несколько женщин, большею частью с детьми на руках, шедших ленивою походкою за своими мужьями. При первом ударе колокола, возвестившего о наступлении часа, назначенного для суда, Ричард вышел из дверей "Храброго драгуна", размахивая шпагой в ножнах, которая, по его словам, служила его предку, сражавшемуся под знаменами Кромвеля, и крикнул повелительным тоном:

- Дорогу суду!

Приказание было исполнено быстро, но без всякой угодливости. Встречные фамильярно кивали судьям. За шерифом двигалась группа констэблей, а за ней шел Мармадюк и четверо фермеров, его помощников в суде. Шествие замыкала другая группа констэблей, а за ними хлынула толпа зрителей.

Тюрьма была бревенчатым квадратным зданием с маленькими окнами, за которыми виднелось несколько лиц, глазевших на толпу. Среди заключенных можно было заметить угрюмые лица фальшивомонетчиков и простые, честные черты Кожаного Чулка.

Судебные заседания происходили в верхнем этаже, в большой комнате, приспособленной для целей правосудия. В конце комнаты находилась платформа в рост человека, обнесенная спереди высокими перилами. На платформе помещалась судейская скамья, середина которой, предназначавшаяся для председателя, была отделена деревянными ручками, придававшими ей вид кресла. Перед платформой на полу стоял большой стол, покрытый зеленой байкой и окруженный скамьями; по обеим сторонам его находились ряды стульев для присяжных. Каждое из этих отделений было обнесено решеткой. Остальная часть залы предоставлялась публике.

Когда судьи уселись, адвокаты заняли места за столом, и шум в зале утих. Заседание было объявлено открытым. Присяжные были приведены к присяге, судья обратился к ним с обычным "словом", и суд приступил к разбирательству очередных дел.

Двенадцать граждан, составлявших "обвинительную камеру" и решающих вопрос о предании суду обвиняемых, удалились в соседнюю комнату рассмотреть врученные им обвинительные акты. Когда они вернулись в залу и старшина подал два постановления, судья с первого взгляда заметил имя Натаниэля Бумпо. Он шепнул несколько слов шерифу, который отдал приказ своим подчиненным, и спустя несколько минут тишина, господствовавшая до сих пор, сменилась общим движением. Кожаный Чулок появился под конвоем двух констэблей. Вскоре шум прекратился, и наступила такая глубокая тишина, что можно было расслышать тяжелое дыхание подсудимого.

Бумпо первый раз в жизни был в суде, и любопытство, по-видимому, пересилило все остальные его чувства. Он поднял глаза на судейскую скамью, затем перевел их на присяжных, на публику, всюду встречая устремленные на него взоры. Осмотрев свою собственную фигуру, как-будто отыскивая причину этого необычайного внимания, он еще раз повернулся лицом к собранию и раскрыл рот в припадке своего странного беззвучного смеха.

- Подсудимый, снимите шапку! - сказал судья Темпль.

Это приглашение осталось неуслышанным или непонятым.

- Натаниэль Бумпо, снимите шапку! - повторил судья.

Услыхав свои имя, Натти встрепенулся и, повернувшись к судейской скамье, спросил серьезно:

- Что вы говорите?

Липпет встал и шепнул ему на ухо несколько слов. Натти кивнул головой и снял свою оленью шапку.

- Господин прокурор,- сказал судья,- подсудимый здесь, он ждет обвинительного акта.

Дирк Ван-дер-Скуль, исполнявший обязанности публичного обвинителя, водрузил себе на нос очки, бросил недоверчивый взгляд на своих собратьев, еще раз взглянул на них поверх очков и приступил к чтению обвинительного акта.

Натти обвинялся в оскорблении действием Гирама Дулитля. Обвинение было изложено обычным судейским языком, с тщательным соблюдением всех терминов. Кончив чтение, Ван-дер-Скуль снял очки, положил их в футляр и сунул в карман, по-видимому, с единственной целью вытащить их обратно и снова водрузить себе на нос. Повторив эту операцию два или три раза, он протянул акт Липпету с учтивым видом.

Натти слушал чтение обвинительного акта с величайшим вниманием, наклонившись к обвинителю с выражением, свидетельствовавшим о глубоком интересе. Когда чтение кончилось, он выпрямился и глубоко вздохнул. Все устремили глаза на подсудимого, ожидая, что он скажет, но он молчал.

- Натаниэль Бумпо, вы слышали обвинительный акт,- сказал судья.- Что вы можете сказать по поводу обвинения?

Старик на минуту опустил голову, как будто обдумывая положение, затем поднял ее, рассмеялся и ответил:

- Это верно, что немного я грубо обошелся с тем человеком, но все остальное, что написал этот джентльмен, сплошная неправда. Я вовсе не кулачный боец, стар я для этого. Вот в старые годы был я однажды у шотландских поселенцев... Постойте-ка, когда это было? Да, в первый год старой войны...

- Мистер Липпет,- сказал судья, перебивая Натти,- если вы защитник подсудимого, объясните ему, как он должен отвечать по поводу обвинения, в противном случае суд назначит ему защитника.

Оторвавшись от чтения обвинительного акта, адвокат встал и после непродолжительной беседы вполголоса с охотником заявил суду, что подсудимый готов отвечать.

- Признаете ли вы себя виновным или не признаете? - спросил судья.

- По чистой совести скажу, что я не виновен,- отвечал Натти.- Какая же это вина? Отстаивать свое право? Да я бы скорее умер на месте, чем пустил его в свою хижину.

Ричард встрепенулся при этом заявлении и бросил значительный взгляд на Гирама, который ответил легким движением бровей.

- Господин прокурор, потрудитесь начать судебное следствие. Секретарь, потрудитесь занести в протокол, что подсудимый не признал себя виновным.

После небольшой вступительной речи Ван-Дер-Скуля был вызван в качестве свидетеля Гирам. Показание его не уклонилось от обвинительного акта и было пересыпано выражениями вроде "отнюдь не желая принять обиду", "чувствуя себя связанным служебным долгом", "в виду явной нерешительности констэбля" и т. п. Когда он окончил и обвинитель отказался от дальнейших вопросов, Липпет встал и предложил свидетелю вопрос:

- Вы констэбль этого графства?

- Нет, сэр,- отвечал Гирам.- Я только мировой судья.

- Я спрашиваю вас, мистер Дулитль, в присутствии суда, ставя этот вопрос перед вашей совестью и вашим знанием законов, имеете вы право входить в жилище частного лица против воли последнего?

- Гм! - произнес Гирам.- Я полагаю... то есть... то есть... если принять в расчет строгий закон... То, пожалуй... пожалуй, у меня не было настоящего, законного права... но по обстоятельствам дела... когда Билли так медлил... Я думаю... мне кажется, что я мог действовать.

- Скажите, сэр,- продолжал защитник,- этот старик, этот одинокий старик не запрещал ли вам несколько раз входить в его дом?

- Ну, да, я должен сказать,- ответил Гирам,- что он сердился на это, и совсем не умно, потому что какая же тут обида, что соседу вздумалось зайти к соседу?

- Значит, вы сами признаете это только соседским посещением, без всякой санкции закона. Прошу вас, джентльмены, запомнить слова свидетеля: "соседу вздумалось зайти к соседу". Теперь, сэр, я опять спрашиваю вас, не запрещал ли вам, и притом неоднократно, Натаниэль Бумпо входить в его жилище?

- Мы поспорили немного,- сказал Гирам,- но я прочел ему вслух предписание.

- Я повторяю мой вопрос: запрещал ли он вам входить в его жилище?

- Мы поговорили довольно крупно... Но со мною было предписание. Может быть, суду угодно взглянуть на него?

- Свидетель,- сказал судья Темпль,- отвечайте на вопрос защиты: запрещал или не запрещал вам подсудимый входить в его жилище?

- Изволите видеть, я полагаю...

- Отвечайте без уверток,- сурово перебил судья.

- Запрещал.

- А вы все-таки пытались войти после этого запрещения?

- Да, но у меня было предписание.

- Продолжайте, мистер Липпет!

Но защитник видел, что впечатление было в пользу клиента, и, не желая ослабить его, ответил с небрежным жестом, как будто считая обидным для присяжных дальнейшее расследование дела:

- Нет, сэр, я считаю дело достаточно разъясненным.

- Господин прокурор,- сказал судья,- слово за вами.

Ван-дер-Скуль снял очки, уложил их в футляр, снова достал и оседлал ими нос, взглянул на второй обвинительный акт, лежавший перед ним, взглянул поверх очков на адвоката и объявил:

- С позволения суда, я считаю вопрос исчерпанным.

Судья Темпль встал и обратился к присяжным.

- Джентльмены,- сказал он,- вы слышали свидетельские показания, и я задержу вас только на минуту. Если должностное лицо встречает сопротивление при исполнении законного требования, то оно имеет бесспорное право призвать на помощь всякого гражданина, и действия такого помощника находятся под покровительством закона. Я предоставляю вам, джентльмены, решить на основании свидетельских показаний, в какой мере это относится к случаю со свидетелем, и мне тем легче отказаться в данном случае от обычных форм судоговорения, что имеется еще обвинительный акт, содержащий гораздо более тяжелые обвинения против подсудимого.

Мармадюк говорил мягким и убедительным тоном, и его сочувствие Натти, заметное при всем его внешнем беспристрастии, произвело впечатление на присяжных. Они пошептались несколько минут, не выходя из зала суда, а затем старшина встал и после необходимых формальностей объявил:

- Не виновен.

- Вы оправданы по этому обвинению, Натаниэль Бумпо,- сказал судья.

- Как это? - отозвался Натти.

- Вы признаны невиновным в оскорблении действием мистера Дулитля.

- Нет, нет, я не спорю, что не очень-то любезно схватил его за плечи,- простодушно сказал Натти,- и это я...

- Суд оправдал вас,- перебил судья,- и никаких дальнейших разговоров по этому делу не требуется.

Радость осветила черты старика, который понял наконец, в чем дело, и, весело надев шапку, сказал взволнованным голосом, собираясь выйти из отделения для подсудимых:

- Я должен сказать, судья Темпль, что закон поступил со мной не так жестоко, как я опасался.

Но палочка констэбля загородила ему выход, а Липпет шепнул несколько слов на ухо старику, который снова опустился на скамью, снял шапку и провел рукой по своим седым, выцветшим волосам с убитым и покорным видом.

- Господин прокурор,- сказал судья Темпль,- прочтите обвинительный акт.

Ван-дер-Скуль постарался, чтобы ни одна деталь акта, к чтению которого он теперь приступил, не ускользнула от внимания слушателей. Подсудимый обвинялся в вооруженном сопротивлении исполнению предписания об обыске, причем в неопределенных выражениях упоминалось об "употреблении оружия вообще и ружья в частности". Это обвинение было гораздо серьезнее обвинения в простом самоуправстве или оскорблении действием, и присутствующие выслушали чтение с напряженным вниманием.

Затем началось разбирательство дела. Защитник на этот раз постарался заранее подсказать Натти его ответы. Но старый охотник был так возмущен некоторыми выражениями обвинительного акта, что, забыв о всякой осторожности, воскликнул:

- Это постыдная ложь! Я никогда не был кровожадным. Мошенники-ирокезы, и те скажут, что я никогда не жаждал человеческой крови. Я сражался, как солдат, но когда я спускал курок, передо мной стоял вооруженный и готовый к бою враг. Никогда я не убивал безоружного врага, хотя бы это был минг.

- Отвечайте на обвинение, Бумпо,- сказал судья.- Вас обвиняют в употреблении огнестрельного оружия против представителя правосудия. Признаете ли вы себя виновным или не признаете?

Гнев Натти уже остыл. Он задумался на минуту, потом поднял голову со своим беззвучным смехом и, указывая на лесоруба, сказал:

- А вы думаете, Билли Кэрби стоял бы здесь, если бы я употребил против него ружье?

- Значит, вы отвергаете обвинение? - подхватил Липпет.- Вы не признаете себя виновным?

- Разумеется, нет,- ответил Натти.- Билли знает, что я не стрелял. Помните, Билли, индейку? Недурной был выстрел, хотя я и не по-прежнему стреляю.

Гирам снова был приведен к присяге и дал показание по второму обвинению. Он заметил свои промахи и на этот раз был гораздо осторожнее. Он изложил очень толково, как возникло подозрение против охотника, как было выдано предписание и приглашен в констэбли Билли Кэрби. Все это, утверждал он, произошло с соблюдением всех законных форм. Затем он сообщил о приеме, оказанном констэблю, и определенно заявил, что Натти направил ружье на Кэрби и угрожал его жизни, если тот попытается исполнить свой долг. Все это было подтверждено Джотэмом, который старался ни в чем не расходиться с показаниями Гирама. Липпет проявил большое искусство, подвергнув обоих свидетелей перекрестному допросу, но потерял попусту время и принужден был отказаться от попытки выжать из них что-нибудь в пользу своего клиента.

Наконец прокурор вызвал лесоруба. Билли дал очень бестолковое показание, хотя, очевидно, стремился не уклоняться от истины. Наконец Ван-дер-Скуль поставил ему ряд вопросов.

- Судя по имеющимся показаниям, вы предъявили законное требование пропустить вас в хижину, но угрозы и вид ружья заставили вас опасаться за свою жизнь?

- Я этого не говорил, приятель,- сказал Билли, щелкнув пальцами,- плох бы я был, если бы испугался Кожаного Чулка!

- Но, если я правильно понял вас (я имею в виду слова, сказанные вами здесь, в суде, в начале показания), вы думали, что он хочет выстрелить в вас.

- Ну, конечно, думал; да и вы бы тоже подумали, сквайр, если бы увидели, что он направил на вас ружье, которое никогда не дает промаха, и прищурил глаз так натурально, будто целится. Я думал, что тут без греха не обойдется. Но Кожаный Чулок выдал мне шкуру, и на том дело кончилось.

- Ах, Билли! - сказал Натти, покачивая головой.- Счастливая эта мысль пришла мне в голову: выдать шкуру, а то бы, пожалуй, пролилась чья-нибудь кровь; и если бы это была ваша, я горевал бы весь остаток дней своих.

- Ну, Кожаный Чулок,- отвечал Билли, обращаясь к подсудимому с фамильярностью и развязностью, совершенно противоположными важности судей,- на этот счет я скажу вам...

- Продолжайте допрос, господин прокурор!

Ван-дер-Скуль, относившийся с явным негодованием к фамильярной беседе свидетеля с подсудимым, заявил суду, что он кончил.

- Так вы не испугались, мистер Кэрби? - спросил защитник.

- Я? Нет! - отвечал Билли, оглядывая с очевидным самодовольством свою огромную фигуру.- Меня не так-то легко испугать!

- Вы выглядите мужественным человеком, где вы родились, сэр?

- В штате Вермонт, это гористая местность, и почва там каменистая, но леса хорошие.

- Я тоже слыхал это,- подхватил адвокат ласково.- Вы ведь тоже владеете ружьем?

- Я второй стрелок по здешним местам. Перед Натти Бумпо я пасую с тех пор, как он убил голубя.

Кожаный Чулок поднял голову, рассмеялся и, протягивая свою морщинистую руку, сказал:

- Вы еще молоды, Билль, и не имели такой практики, как я. Вот моя рука - я не питаю к вам злобы!

Липпет подождал, пока они обменялись рукопожатием, так как имел в виду, что эти дружелюбные отношения произведут благоприятное впечатление на присяжных, но судья вмешался в дело:

- Здесь не место для таких объяснений,- сказал он.- Продолжайте ваш допрос, мистер Липпет, или я дам слово другой стороне.

Защитник встрепенулся и, как ни в чем не бывало, продолжал:

- Итак, вы дружелюбно уладили дело с Натти, да?

- Он выдал мне шкуру, а я вовсе не собирался ссориться со стариком. Со своей стороны, я не считаю важным преступлением застрелить оленя.

- И вы расстались друзьями? Вы не собирались подать на него жалобу в суд?

- Нет, с какой стати? Он выдал мне шкуру, и мне не за что было на него сердиться, хотя сквайру Дулитлю малость влетело.

- Я кончил, сэр,- сказал мистер Липпет судье и уселся с видом человека, не сомневающегося в успехе.

Ван-дер-Скуль обратился к присяжным со следующей речью:

- Джентльмены присяжные, я протестовал бы против наводящих вопросов защиты (под наводящими вопросами я разумею вопросы, подсказывающие ответ), если б я не был уверен, что закон страны окажется недосягаемым для всяких преимуществ (разумею законные преимущества), которые можно таким способом приобрести. Защита старалась убедить вас, джентльмены, наперекор вашему здравому смыслу, что прицелиться из ружья в констэбля (служащего по выбору или по приглашению) - невинная шутка, не представляющая для общества никакой опасности. Но позвольте мне обратить ваше внимание на особенности этого возмутительного происшествия.

Тут Ван-дер-Скуль повторил вкратце сущность показаний, которая в его изложении могла сбить с толку его достойных слушателей, и заключил свою речь следующими словами:

- А теперь, джентльмены, ясно обнаружив перед вами преступление, в котором повинен этот несчастный человек, несчастный как в виду его невежества, так и в виду его виновности, я предоставлю дело вашей совести, ни минуты не сомневаюсь, что вы понимаете, как важно, несмотря на старания защиты, без сомнения, обнадеженной вашим предыдущим вердиктом, показать себя уверенной в успехе, наказать преступника и восстановить достоинство закона.

Теперь наступила очередь судьи. В своем заключении он дал краткий и сжатый обзор показаний, устранявший хитрости защиты и восстанавливавший факты в их действительном виде, не оставлявшем места для недоразумений.

- Живя на границах цивилизованного мира, джентльмены,- заключил он,- особенно необходимо защищать представителей закона. Если вы верите показаниям свидетелей относительно действий подсудимого, то вам придется осудить его. Но если вы думаете, что стоящий здесь старик не хотел причинить вреда констэблю и действовал под влиянием своих понятий, а не из злобы, то ваш долг отнестись к нему снисходительно.

Так же, как и в первый раз, присяжные не выходили из зала, и после непродолжительного совещания старшина встал и провозгласил:

- Виновен.

Этот приговор не вызвал изумления, так как показания свидетелей были слишком ясны. Судьи, по-видимому, ожидали этого решения, так как совещались между собой одновременно с присяжными, и потому не заставили долго ждать приговора.

- Натаниэль Бумпо...- начал судья.

Старик, который снова задумался, опустив голову на перила, вскочил и крикнул по-военному:

- Здесь!

Судья жестом пригласил его соблюдать тишину и продолжал:

- Вынося свой приговор, суд принимал в соображение как незнание вами законов, так и необходимость покарать вас за их оскорбление. Суд не нашел возможным приговорить вас к публичному наказанию плетьми в виду ваших преклонных лет, но так как достоинство закона требует публичного искупления вашей вины, то суд признал необходимым посадить вас в колодки на площади, где вы должны оставаться в течение часа; кроме того, к уплате штрафа в сто долларов и к заключению в местной тюрьме на один месяц, с тем, однако, что вы останетесь в ней и дольше, если штраф не будет уплачен в течение месяца. Я считаю своим долгом, Натаниэль Бумпо...

- А где я возьму деньги? - перебил Кожаный Чулок.- Где я возьму деньги? Вы отобрали мою премию за то, что я перерезал глотку оленю. Где же найти старику в лесах столько золота или серебра? Нет, нет, судья, подумайте об этом и не заставляйте меня доживать в тюрьме немногие дни, которые мне осталось прожить!

- Если вы имеете возразить что-нибудь против приговора, то суд выслушает вас,- сказал судья мягким тоном.

- Еще бы не возражать! - крикнул Натти, судорожно хватаясь за перила.- Где я достану эти деньги? Отпустите меня в леса и холмы, где я привык дышать чистым воздухом, и хотя мне семьдесят лет, но если вы оставили достаточно дичи в стране, я буду странствовать день и ночь и принесу вам деньги прежде, чем кончится год. Да, да, вы не можете не понять, что безбожно запирать в тюрьму старика, который провел свою жизнь, можно сказать, под открытым небом.

- Я должен повиноваться закону...

- Не говорите мне о законе, Мармадюк Темпль! - перебил охотник.- Разве думал о законе лесной зверь, когда жаждал крови вашего ребенка!

- Мои личные чувства не должны влиять на...

- Послушайте меня, Мармадюк Темпль,- перебил старик,- и послушайтесь разума! Я бродил в этих горах, когда вы не были еще судьею, когда вы были еще младенцем, и чувствую себя в праве бродить в них до конца дней моих. Помните ли вы то время, когда вы первый раз явились на берег этого озера и когда здесь не было даже тюрьмы, в которой вы могли бы приютиться? Не принял ли я вас в своей хижине, не разостлал ли медвежью шкуру для вашего ночлега, не предложил ли вам утолить голод мясом жирного оленя? Да, да, небось, тогда вы не говорили, что грешно убивать оленей! Я это сделал, хотя у меня не было причины любить вас, потому что вы не сделали ничего, кроме зла, тем, кто любил меня и дружил со мной. А теперь, в отплату за мое гостеприимство, вы хотите запереть меня в тюрьму. Сто долларов! Где мне взять столько денег? Нет! Нет! Есть люди, которые дурно говорят о вас, Мармадюк Темпль, но вы не так злы, чтобы желали уморить в тюрьме старика, который отстаивал свои права. Пропустите меня, друг! Я не привык к толпе и тоскую по лесам. Не бойтесь, судья, говорю вам, не бойтесь: еще не перевелись бобры по лесным рекам, еще довольно оленей в лесах, и вы получите ваш штраф до последнего пенни. Где мои собаки? Сюда! Это нелегкий труд в мои годы, но я обещал и сделаю.

Констэбль снова остановил Кожаного Чулка, но прежде чем он имел время что-нибудь сказать, движение и шум среди публики привлекли к себе внимание всех.

Бенджамен протискался сквозь толпу и взобрался одной ногой на окно, а другой на перила отделения присяжных. К удивлению суда, дворецкий, очевидно, собирался говорить. Действительно, вытащив не без труда из кармана кошелек, он заявил:

- Если вашей чести угодно отпустить этого беднягу в новое плавание среди диких зверей, то вот безделица, которая уменьшит риск. Здесь тридцать пять пиастров, и я от всего сердца желал бы ради старика, чтобы они были настоящими британскими гинеями. Но чем богат, тем и рад, и если сквайр Джонс потрудится подвести итог этого маленького счета и отделить из кошелька сколько нужно для уплаты, то остальное он может удержать в залог до тех пор, пока Кожаный Чулок не вернется со своими бобрами, а то и навсегда.

Сказав это, Бенджамен протянул в одной руке бирку с зарубками, обозначавшими стаканчики, выпитые у "Храброго Драгуна", а в другой кошелек с долларами. Это неожиданное заявление заставило всех онеметь от изумления, и глубокая тишина, водворившаяся в зале, была нарушена только шерифом, который ударил шпагой по столу и крикнул:

- Тише!

- Надо положить конец этому! - сказал судья, стараясь овладеть своим волнением.- Констэбль, отведите подсудимого в колодки. Мистер секретарь, какое дело следует по списку?

Натти, по-видимому, покорился своей судьбе, так как понурил голову и молча последовал за констэблем. Толпа расступилась, чтобы пропустить подсудимого, и когда его высокая фигура исчезла за дверями суда, почти все бросились за ним к месту наказания.

ГЛАВА XXXIV

Древние наказания еще сохранялись в то время в штате Нью-Йорк. Столб, к которому привязывали приговоренных плетьми, с его неизменными колодками, были обычными орудиями "правосудия". Эти остатки старых времен помещались на площади, перед тюрьмой, на страх злоумышленникам. Натти следовал за констэблем, понурив голову, с покорностью человека, сознающего бесполезность сопротивления, а жители толпились вокруг него, выражая на своих лицах живейшее любопытство. Один из констэблей приподнял верхнюю часть колодок и указал на углубления, в которые старик должен был положить ноги.

Не возражая ни слова, Кожаный Чулок спокойно уселся на землю и безропотно предоставил вложить свои ноги в отверстия колодок, хотя все-таки окинул взглядом окружающих, ища сочувствия, как это свойственно человеку в минуты страдания.

Если он не встретил прямых выражений сожаления, то не заметил и злорадства, не услышал ни единого оскорбительного слова. Настроение толпы было внимательное и сдержанное.

Констэбль готовился опустить верхнюю доску, когда Бенджамен, протискивавшийся к самым колодкам, сказал сердитым тоном, как будто отыскивая предлог завести ссору:

- Какая польза, мистер констэбль, сажать человека в эти колодки? Ведь они не мешают ему тянуть грог и не оставляют рубцов на его спине. На кой же прах это проделывается?

- По приговору суда, мистер Пенгвильян, и на основании закона, я полагаю.

- Да, да, я знаю, что есть такой закон. Но какой от него прок, спрашиваю я вас? Ведь это пустяки: продержать человека за ноги на какие-нибудь две стклянки.

- Так это пустяки, Бенни Помпа,- сказал Натти, бросая грустный взгляд на дворецкого,- это пустяки - выставить семидесятилетнего старика напоказ толпе, точно ручного медведя! Это пустяки - посадить старого солдата, который служил в войне пятьдесят шестого и имел дело с неприятелем в семьдесят шестом, в колодки, на площади, где мальчики могут показывать на него пальцами, а потом колоть ему глаза до самой смерти! Это пустяки - приравнять честного человека к лесным зверям?

Бенджамен сердито обвел глазами толпу и, если бы заметил насмешку на чьем-нибудь лице, то, без сомнения, немедленно завел бы ссору, но, встречая всюду спокойные или сочувствующие взгляды, он кончил тем, что уселся рядом с охотником, положил ноги в свободные выемки колодок и сказал:

- Теперь опускайте, мистер констэбль, опускайте, говорят вам. Если тут есть человек, который желает поглазеть на медведя, то пусть глазеет, будь он проклят! Он увидит двух медведей и в том числе такого, который умеет не только рычать, но и кусаться.

- Но я не получил приказа посадить вас в колодки, мистер Помпа! - воскликнул констэбль.- Уходите и не мешайте мне исполнять мою обязанность.

- Вы получили приказ от меня. Надеюсь, я имею право распоряжаться собственными ногами? Стало быть, опускайте, и я посмотрю, посмеет ли кто-нибудь скалить надо мною зубы!

- Ну, что ж, если человек добровольно желает сесть в колодки, то я не вижу, почему мне не исполнить его желания,- сказал констэбль, смеясь и опуская верхнюю доску.

Он вовремя сделал это, так как желание, выраженное Бенджаменом, развеселило толпу, которая вовсе не считала нужным сдерживать это веселое настроение. Раздраженный смехом, дворецкий рванулся было из колодок с очевидным намерением затеять драку, но ключ уже повернули, и все его усилия остались тщетными.

- Послушайте, мистер констэбль,- крикнул он,- выпустите меня на минутку. Я покажу этим молодцам, что значит смеяться надо мной.

- Нет, нет, вы уселись в них добровольно,- возразил констэбль,- и не можете выйти, пока не пройдет время, назначенное судьей для арестанта.

Бенджамен, убедившись, что все его угрозы и усилия остаются тщетными, решил запастись терпением, как и его сосед, и уселся поудобнее рядом с Натти с презрительным выражением на своей круглой физиономии. Когда его взволнованные чувства несколько успокоились, он обратился к товарищу по колодкам и принялся утешать его, как умел.

- В конце концов, мистер Бумпо, если смотреть на вещи здраво, то это чистые пустяки,- сказал он.- Я знал на "Боадицее" очень хороших ребят, которым приходилось сидеть в колодках из-за всякого вздора, из-за того, например, что человек, забыв, что уже получил свою порцию грога, пропускал вторую. Это, изволите видеть, все равно, что стоять на двух якорях, положив один против прилива, а другой против отлива, или в ожидании перемены ветра, при мягком грунте, когда места довольно, чтобы дрейфовать с якорей. Да, так я видел не одного молодца, который оказался, как я вам уже объяснял, ошвартованным с кормы и с носа, так что он не мог бы даже поворотить на другой галс, да еще с кляпом в пасти по всему траверсу.

Охотник, по-видимому, оценил добрые намерения Бенджамена, хотя ничего не понял в его красноречии. Он поднял голову, попытался улыбнуться и сказал:

- Что вы говорите?

- Я говорю, что это ничего не значит. Маленький шквал, который налетел, тряхнул судном и пошел себе дальше,- продолжал Бенджамен.- Для вас, при таком длинном киле, это, должно быть, чистые пустяки, у меня же нижние шпангоуты коротковаты, так что трудно сохранить устойчивость. Да это не велика важность, мистер Бумпо! Вот снимемся с якоря, и будь я проклят, если не пойдем вместе в плавание за бобрами. Я не мастер действовать ружьем, но могу носить дичь или ловить ее в тенета, и если вы так же ловко действуете ими, как острогой, то наше плавание будет короткое. Я подвел счеты со сквайром Джонсоном сегодня утром и напишу ему, чтобы он вычеркнул меня из списка, пока наше плавание не кончится.

- Вы привыкли жить с людьми, Бенни,- уныло сказал Кожаный Чулок,- лесная жизнь будет слишком тяжела для вас, если...

- Ничуть, ничуть! - воскликнул дворецкий.- Я не из тех молодцов, что плавают только при попутном ветре, мистер Бумпо! Уж если я нашел друга, то не отстану от него, изволите видеть, вот, например, сквайр Джонс - хороший человек, и он мне мил, как новый бочонок рома мистрис Холлистер.

Буфетчик замолчал, взглянул на охотника, подмигнул ему и, изобразив на своем лице усмешку, прибавил вполголоса:

- Я вам говорю, мистер Кожаный Чулок, ром хоть куда, и освежителен, и горячителен - не чета голландскому. Не послать ли нам за ним? У меня ноги сводит в этих колодках, так что не мешает полечиться!

Натти вздохнул и обвел взглядом толпу, которая уже начала расходиться. Он рассеянно взглянул на Бенджамена, но ничего не ответил. Глубокое волнение, казалось, заглушало все его чувства и делало печальным его изборожденное морщинами лицо.

Дворецкий собирался поступить по старинному правилу: молчание - знак согласия, когда Гирам Дулитль, в сопровождении Джотэма, появился на площадке и направился к колодкам. Он прошел мимо Бенджамена и остановился на безопасном расстоянии против Кожаного Чулка. Встретив его пристальный взгляд, он невольно съежился, испытывая какую-то странную неловкость, но собрался с духом, взглянул на небо и сказал развязным тоном, точно встретился с приятелем:

- Хоть бы капля дождя, похоже на то, что будет засуха.

Бенджамен доставал в эту минуту деньги из кошелька и не заметил, как подошел Гирам, а Натти отвернулся с глубоким отвращением. Это только подзадорило Гирама, который, после коротенькой паузы, продолжал:

- Облака имеют такой вид, словно в них нет ни капли воды, а земля совсем растрескалась от жары. По-моему, нам грозит неурожай, если дождь не пойдет на днях.

Гирам произносил эти слова холодным, насмешливым тоном, как будто говорил своему злополучному противнику: я действовал на законном основании. Старик не выдержал:

- Тебе ли ждать дождя от облаков,- крикнул он с негодованием,- когда ты заставляешь стариков, больных и бедных лить слезы! Ступай, ступай прочь! Зло гнездится в твоем сердце. Уходи! У меня тяжело на душе, и твой вид будит в ней горькие мысли.

Бенджамен положил кошелек и поднял голову в тот момент, когда Гирам, раздраженный словами охотника, забыл всякую осторожность и подошел близко к дворецкому. Тот схватил его за ногу и опрокинул на землю, прежде чем Гирам успел что-нибудь сообразить. Завязалась непродолжительная борьба, кончившаяся тем, что Бенджамен посадил мирового судью на землю лицом к себе.

- Вы каналья, мистер Дулитль! - крикнул дворецкий.- Вы не что иное, как каналья, сэр! Я знаю вас, да, вы подлизываетесь к сквайру Джонсу, а потом сплетничаете на его счет со всеми кумушками в поселке. Мало вам того, что вы привязали за ноги честного старика, вы еще распускаете паруса и прете прямо на него, точно собираетесь пустить его ко дну. Но я давно уже точу на вас зубы, сэр, и намерен с вами посчитаться, изволите видеть. Поэтому становитесь в позицию, негодяй, становитесь в позицию, и посмотрим, кто кого одолеет.

- Джотэм! - крикнул перепуганный Гирам.- Джотэм! Позовите констэблей! Мистер Пенгвильян, я мировой судья и запрещаю вам нарушать мир.

- Между нами и то было больше мира, чем дружбы! - крикнул дворецкий, делая самые недвусмысленные жесты своим кулачищем.- Готовьтесь же, говорят вам! Становитесь в позицию! Как вам нравится этот молот?

- Осмельтесь только наложить на меня руку! - вопил Гирам, тщетно стараясь стряхнуть с себя железную лапу дворецкого, державшую его за ворот.- Осмельтесь только наложить на меня руку!

Но Бенджамен взмахнул молотом,- как называл он свой огромный кулачище,- и опустил его на наковальню, которой оказалась в данном случае физиономия мистера Дулитля. На площади произошло смятение. Публика столпилась вокруг колодок, иные бросились в суд, чтобы поднять тревогу, двое или трое юнцов помчались во весь дух в жилище Гирама, чтобы сообщить его супруге о критическом положении мирового судьи...

А Бенджамен продолжал действовать с великим усердием и большой ловкостью, поднимая одной рукой своего противника и нанося удары другой, так как он считал бы постыдным бить лежачего. Это продолжалось до тех пор, пока шериф, извещенный о происшествии, не протискался к месту побоища.

Впоследствии Ричард рассказывал, что независимо от негодования, которое он испытал как хранитель порядка в графстве, он никогда не был так огорчен, как при виде этого разрыва между своими любимцами. Гирам сделался необходимым для его тщеславия, а Бенджамена он, хотя это может показаться странным, искренне любил. Эта привязанность объясняет первые вырвавшиеся у него слова:

- Сквайр Дулитль! Сквайр Дулитль! Я изумляюсь, что человек, облеченный таким званием, как ваше, забывается до того, что нарушает общественную тишину, оскорбляет суд и колотит бедняжку Бенджамена.

При звуках голоса мистера Джонса дворецкий прекратил свое занятие, а Гирам повернул изуродованное лицо к шерифу и, ободренный его присутствием, закричал с бешенством:

- Я притяну его к суду! Распорядитесь арестовать этого человека, мистер шериф, и заключите его под стражу!

Ричард распознал истинное положение дел и с упреком сказал дворецкому:

- Бенджамен, как вы попали в колодки? Я всегда считал вас кротким и послушным, как ягненок. Именно за ваше послушание я и ценил вас. Бенджамен, Бенджамен! Вы унизили не только самого себя, но и ваших друзей этим постыдным поведением! Мистер Дулитль, он превратил вашу физиономию в нечто невообразимое!

Гирам поднялся на ноги и, отойдя на безопасное расстояние от дворецкого, разразился бранью и угрозами. Буйство было слишком явным, чтобы игнорировать его, и шериф, помня о беспристрастии своего кузена при недавнем разборе дела Кожаного Чулка, пришел к плачевному заключению о необходимости арестовать дворецкого.

К этому времени срок, назначенный для Натти, истек, и Бенджамен, очутившись под стражей и узнав, что ему придется провести по крайней мере эту ночь в обществе Кожаного Чулка, не стал спорить против ареста, не потребовал освобождения на поруки, а только обратился к шерифу с следующей речью:

- Я ничего не имею, сквайр Джонсон, против того, чтобы провести ночь или две в одной каюте с мистером Бумпо, потому что он честный человек и как нельзя лучше владеет острогою и ружьем. Но я утверждаю, что противно разуму наказывать человека чем-нибудь, кроме двойной порции рома, за то, что он попортил фасад этому плотнику. Если есть кровопийца в вашем графстве, так это он! Да, я знаю его и они меня знают. Да и что за беда случилась, сквайр? Почему вы принимаете это дело так близко к сердцу? Самая обыкновенная баталия, бортом к борту! Только и было в ней особенного, что мы оба стояли на якорях, как в порту Прайя, когда Сюффрен напал на нас.

Ричард не удостоил ответом эту речь и, отведя обоих арестантов в тюрьму, запер ворота на ключ и отправился восвояси.

Остаток дня Бенджамен провел в дружеских беседах с приятелями, толпившимися у окна, причем было опрокинуто немало стаканчиков флипа и грога, но его товарищ расхаживал по тесной комнате взад и вперед быстрыми, нетерпеливыми шагами, понурив голову, поглощенный тяжелыми размышлениями.

Под вечер к окну подошел Эдвардс и довольно долго беседовал вполголоса со своим другом. По-видимому, он сообщил охотнику что-то утешительное, так как после его ухода Натти бросился на койку и вскоре заснул. Собеседники дворецкого мало-помалу разошлись. Билли Кэрби, остававшийся у окна дольше всех, ушел в восемь часов вечера в "Темпльтонскую кофейню", а Натти встал и завесил окно одеялом.

ГЛАВА XXXV

С наступлением вечера присяжные свидетели и другие члены суда начали расходиться, и к девяти часам деревня успокоилась и улицы опустели. В это время судья Темпль и его дочь вместе с мисс Грант медленно шли по аллее, в тени молодых тополей.

- Конечно, никто не сумеет утешить его лучше тебя, дитя мое,- говорил судья.- Но не старайся оправдывать его поступка; надо чтить святость законов.

- Но, сэр,- нетерпеливо ответила Елизавета, - я решительно не могу признать совершенными законы, присуждающие человека, подобного Кожаному Чулку, к такому суровому наказанию за поступок, который даже я считаю вполне простительным.

- Ты говоришь о том, чего не понимаешь,- возразил отец.- Общество не может существовать без известных стеснений, обуздывающих самоуправство. Эти стеснения не могут налагаться, если лица, обязанные их осуществлять, не пользуются безопасностью и почтением, и было бы очень некрасиво, если бы судья избавил от наказания осужденного за то, что он спас жизнь его дочери.

- Я понимаю... Я понимаю затруднительность вашего положения, дорогой папа! - воскликнула дочь.- Но, обсуждая поступок бедного Натти, я не могу отделить служения закону от человека.

- Ты рассуждаешь по-женски, дитя мое! Он наказан не за оскорбление Гирама Дулитля, а за угрозу жизни констэблю, находившемуся при исполнении служебных...

- За то или за другое, это решительно все равно,- перебила мисс Темпль.- Я знаю, что Натти невиновен, и, зная это, не могу считать правыми тех, кто его притесняет.

- В том числе и его судью! Твоего отца, Елизавета?

- Не предлагайте мне таких вопросов, отец, давайте ваше поручение и объясните, что я должна делать.

Судья помолчал с минуту, ласково улыбаясь дочери, потом с нежностью положил руку ей на плечо и сказал:

- Ты во многом права, Бесс, но сердце у тебя берет верх над рассудком. Слушай, однако: в этом бумажнике двести долларов. Сходи в тюрьму,- там никто тебя не тронет, будь покойна,- отдай эту записку смотрителю. Когда увидишь Бумпо, скажи ему, что найдешь нужным для его утешения, дай волю своему горячему сердцу, но постарайся сохранить, Елизавета, уважение к законам.

Мисс Темпль ничего не ответила. Взяв под руку подругу, она вышла с ней на главную улицу деревни.

Они шли молча вдоль ряда домов, где сгустившаяся мгла скрывала их фигуры. Кругом было тихо, только скрипели колеса повозки, которую пара волов тащила по улице в одном направлении с идущими девушками. В сумерках можно было различить фигуру погонщика, который брел около волов ленивой походкой, точно утомленный дневным трудом. На углу, где стояла тюрьма, волы на минуту загородили путь девушкам, свернув к стене, подле которой они остановились и принялись жевать вязанку сена, которую погонщик дал им в награду за труды. Все это было так естественно и обыкновенно, что Елизавета даже не взглянула на повозку, как вдруг услышала голос погонщика, говорившего волам:

- Ну же, Пестрый! Пошевеливайся!

Что-то в голосе погонщика поразило мисс Темпль. Она подняла глаза и узнала Оливера Эдвардса в грубой одежде погонщика. Глаза их встретились, и, несмотря на темноту, он тоже узнал ее.

- Мисс Темпль!

- Мистер Эдвардс! - вырвалось у них почти одновременно, хотя какое-то чувство, общее обоим, заставило их произнести эти слова вполголоса.

- Возможно ли это? - продолжал Эдвардс после минутного недоумения.- Вас ли я вижу так близко от тюрьмы! Но вы идете к пастору. Прошу прощения, мисс Грант! Я было не узнал вас в темноте.

Луиза вздохнула, но так тихо, что этот вздох расслышала только Елизавета, ответившая:

- Мы не только поблизости от тюрьмы, мистер Эдвардс, но и идем туда. Мы хотим показать Кожаному Чулку, что не забыли его услуги и, считая своей обязанностью быть справедливыми, остаемся в то же время благодарными. Я полагаю, что вы идете с той же целью. Но позвольте нам опередить вас на десять минут. Покойной ночи, сэр, я... я... мне очень жаль, мистер Эдвардс, что вам приходится заниматься такой работой. Я уверена, что мой отец охотно...

- Я буду ждать сколько вам угодно, сударыня! Могу ли просить вас не упоминать о моем присутствии здесь?

- Конечно,- сказала Елизавета, отвечая на его поклон легким движением головы и увлекая за собой замешкавшуюся Луизу.

Когда они вошли в сторожку смотрителя, мисс Грант улучила минутку, чтобы шепнуть ей на ухо:

- Не лучше ли было предложить часть ваших денег Оливеру? Половина их достаточна для уплаты штрафа Бумпо, а он не привык к нужде! Я уверена, что мой отец не откажется уделить часть своих скудных средств, чтобы доставить ему достойное его положение.

Невольная улыбка мелькнула на лице Елизаветы, но она не успела ничего ответить, так как появление тюремщика отвлекло внимание обеих.

Услуга, оказанная Кожаным Чулком девушкам, была уже известна всем, и тюремщик не удивился их появлению. К тому же приказ судьи Темпля устранял сам по себе всякие возражения, и тюремщик без разговоров повел девушек в комнату арестантов. Когда он всунул ключ в замок, послышался грубый голос Бенджамена:

- Эй, кто там?

- Гости, которым вы обрадуетесь,- отвечал смотритель.- Что такое вы сделали с замком? Ключ не поворачивается.

- Легче, легче, хозяин! - отозвался дворецкий.- Я только что заклепал его гвоздем, изволите видеть, чтобы мистер Дулитль не вздумал явиться сюда и затеять новую драку, а то меня и за первую собираются обложить штрафом. Коли так, прощай мои доллары! Положите ваш корабль в дрейф и подождите немного, я очищу проход.

Послышались удары молотка, и вскоре ключ повернулся.

Бенджамен, очевидно, предвидел, что его деньги будут отобраны на штрафы, так как в течение дня не раз посылал к "Храброму Драгуну" за своим любимым напитком. Немало понадобилось жидкости, чтобы заставить этого старого морского волка утратить равновесие, так как, по его собственному выражению, он был "такой хорошей оснастки, что мог неста паруса во всякую погоду". Теперь он дошел уже до такого состояния, которое выразительно называл "мутным".

Узнав гостей, он поспешил к своей койке и, несмотря на присутствие своей молодой госпожи, уселся с видом трезвого человека, упираясь спиной в стену.

- Если вы будете портить мои замки, мистер Помпа,- сказал тюремщик,- то я заклепаю ваши ноги, как вы выражаетесь, и пришвартую их к кровати.

- Это с какой стати, хозяин? - проворчал Бенджамен.- Я уже был сегодня пришвартован за ноги и больше не хочу. Почему это я не могу делать того, что вы делаете? Не запирайте дверь снаружи, и я не буду запирать ее внутри.

- Я должен запереть тюрьму на ночь в девять часов,- сказал смотритель девушкам,- а теперь без восьми минут девять.

С этими словами он поставил свечу на стол и удалился.

- Кожаный Чулок,- сказала Елизавета, когда ключ в замке снова повернулся.- Мой добрый друг, Кожаный Чулок! Я пришла выразить вам свою благодарность. Если бы вы подчинились обыску, то штраф за оленя был бы уплачен и все устроилось бы к лучшему...

- Подчиняться обыску! - перебил Натти, поднимая голову, но не выходя из угла, где он сидел.- Неужели вы думаете, девушка, что я впустил бы в хижину такую тварь? Нет, нет, даже для вас я не открыл бы свою дверь. Но пусть их теперь производят обыск в золе и головешках. Ручаюсь, что ничего другого там не найдут.

Старик снова опустил лицо на руки и, по-видимому, погрузился в печальные мысли.

- Хижину можно выстроить заново и лучше прежней,- возразила мисс Темпль.- Я возьму это на себя, когда ваше заключение кончится.

- Можете ли вы воскресить мертвого, дитя? - сказал Натти печальным тоном.- Может ли человек, попав на то место, где он похоронил отца, мать и детей, собрать их прах и сделать из него тех самых людей, какими они были? Вы не знаете, что значит прожить более сорока лет под одной кровлей и видеть вокруг себя одни и те же вещи. Вы еще молоды, дитя! Была у меня насчет вас одна надежда, которая, думалось мне, может сбыться. Но теперь все кончено, дела так повернулись, что ему об этом и думать нечего.

Мисс Темпль, по-видимому, поняла значение слов старика лучше, чем остальные слушатели, так как, в то время как Луиза глядела на него, сочувствуя его горю, она отвернула лицо, чтобы скрыть свое смущение. Но это длилось всего мгновение.

- А я говорю вам, мой старый защитник,- продолжала она,- что можно выстроить новую и лучшую хижину. Ваше заключение скоро кончится, и прежде, чем оно кончится, я приготовлю для вас дом, в котором вы можете провести остаток вашей жизни в покое и довольстве.

- В покое и довольстве! Дом! - медленно повторил Натти.- У вас добрые намерения, и я жалею, что не могу ими воспользоваться. Я сидел в колодках на посмеяние людям...

- Черт бы побрал ваши колодки! - воскликнул Бенджамен, размахивая бутылкой, из которой он только что сделал несколько торопливых глотков, презрительно жестикулируя другой рукой.- Нашел о чем говорить! Вот нога, которая провела в них целый час! Что ж, стала она хуже от этого? Скажите мне, хуже она стала, а?

- Вы, кажется, забываете о нашем присутствии, мистер Помпа? - сказала Елизавета.

- Забыть вас, мисс Елизавета! - возразил дворецкий.- Ну, нет, будь я проклят!

- Довольно,- сказала Елизавета.

- Есть, есть, мисс! - отвечал дворецкий.- Но вы не приказали мне не пить.

- Не будем говорить о других,- продолжала мисс Темпль, снова обращаясь к охотнику.- Речь идет о вашей участи, Натти! Я позабочусь о том, чтобы вы могли провести остаток вашей жизни в покое и довольстве.

- В покое и довольстве! - снова повторил Кожаный Чулок.- Какой может быть покой для старика, которому придется брести мили по открытым полям, прежде чем он найдет тень, чтобы укрыться от солнца? Какое довольство может быть для охотника, когда, проходив целый день, он не встретит оленя и, может быть, не увидит дичи крупнее выдры или случайной лисицы? Ах, трудненько мне будет добыть бобровых шкур для уплаты этого штрафа. Придется идти за ними на пенсильванскую линию, миль за сто отсюда, потому что здесь уж не найдешь этих зверей. Ваши расчистки и улучшения выгнали их из этой страны. Вместо бобровых плотин вы задерживаете течение рек вашими мельничными плотинами. Бенни, если вы будете так часто прикладываться к бутылке, то не сдвинетесь с места, когда придет время.

- Послушайте, мистер Бумпо,- сказал дворецкий,- не бойтесь за Бена. Когда позовут на вахту, поставьте меня на ноги, дайте мне направление, и я пойду под всеми парусами не хуже любого из вас.

- Время уже пришло,- сказал охотник, прислушиваясь,- я слышу, как волы трутся рогами о стену тюрьмы.

- Ну, что ж! Отдавай команду, приятель, и отчаливай!

- Вы не выдадите нас, девушка? - сказал Кожаный Чулок, простодушно глядя на Елизавету.- Вы не выдадите старика, который стосковался по вольному воздуху? Я не замышляю ничего худого. Закон требует от меня сотню долларов, и я буду охотиться целый год, но заплачу их до последнего цента, а этот добрый человек поможет мне.

- Что вы затеяли? - с изумлением воскликнула Елизавета.- Вы должны провести здесь месяц! Вот деньги на уплату вашего штрафа. Возьмите их, уплатите утром и потерпите, пока кончится ваше заключение. Я буду часто посещать вас с моей подругой. Мы позаботимся о ваших удобствах.

- В самом деле, детки? - сказал взволнованный Натти, подходя к Елизавете и протягивая ей руку.- Вы так добры к старику за то только, что он застрелил зверя, хотя это ему ничего не стоило! Стало быть, кровь тут ни при чем, так как я вижу, что вы не забываете услуги. Но вашим маленьким пальчикам не справиться с оленьей кожей, и вы не привыкли шить оленьими жилами. А все-таки он услышит и узнает об этом. Да, узнает, как и я, что есть еще люди, помнящие добро.

- Не говорите ему ничего,- сказала Елизавета серьезно,- если вы любите меня, если вы уважаете мои чувства, не говорите ему ничего. Речь идет только о вас, и я позабочусь только о вас. Мне жаль, Кожаный Чулок, что закон удерживает вас здесь так долго, но в конце концов ведь это только один месяц...

- Месяц! - воскликнул Натти, открывая рот со своим характерным смехом.- Ни единого дня, ни единого часа, девушка! Судья Темпль может приговаривать меня к тюрьме, но если хочет удержать меня в ней, то пусть выстроит тюрьму получше. Я попался однажды в плен к французам, и они посадили нас, меня и остальных пленных, всего шестьдесят два человека, в блокгауз, но не большого труда стоило перепилить сосновые бревна тем, кто привык иметь дело с лесом.

Охотник замолчал и, оглянувшись вокруг, снова засмеялся и, осторожно отодвинув дворецкого, приподнял одеяло и показал выпиленный кусок бревна в стене.

- Стоит только толкнуть бревно - и мы на улице...

- Отчаливай! - крикнул Бенджамен, очнувшись от своего оцепенения.- Ветер попутный, плывем за бобровыми шапками!

- Боюсь, что этот молодец наделает мне хлопот,- сказал Натти.- До леса отсюда не близко, за нами будет погоня, а он не может бежать.

- Бежать? - отозвался Бенджамен.- Нет, пойдем борт к борту и возьмем их на абордаж!

- Тише! - сказала Елизавета.

- Есть, есть, мисс!

- Не уходите, Кожаный Чулок! - продолжала Елизавета Темпль.- Подумайте: вам придется скитаться в лесах, а ведь вы уже старик. Потерпите немного, и вы выйдете свободно и открыто.

- Разве здесь можно наловить бобров, девушка?

- Нет, но вот деньги на уплату штрафа, а через месяц вы будете свободны. Посмотрите, сколько золота!

- Золото! - сказал Натти с детским любопытством.- Давненько я не видал золотых монет. В старую войну их случалось видеть чаще, чем теперь медведей. Я помню одного драгуна в армии Диско, который был убит, и в рубашке у него оказалась зашитой дюжина таких монет. Я видел, как их доставали, они были больше этих.

- Это английские гинеи, и они ваши,- сказала Елизавета.- Но мы вовсе не думаем ограничиться этим.

- Мои! Почему вы даете мне эту казну? - спросил Натти, серьезно глядя на девушку.

- Как! Да разве вы не спасли мне жизнь? Разве вы не вырвали меня из когтей зверя! - воскликнула Елизавета.

Охотник взял монеты и пересмотрел их одну за другой.

- Говорят, в Вишневой долине есть ружье, которое бьет на пятьсот шагов. Я видал хорошие ружья на своем веку, но такого не видывал. Пятьсот шагов - это выстрел. Но я старик, и моего ружья хватит на мой век. Возьмите ваше золото, дитя! Однако пора, я слышу, что он говорит с волами. Время идет. Вы ведь не расскажете, девушка, не расскажете о нашей затее?

- Рассказать о вас! - воскликнула Елизавета.- Но возьмите деньги, старик, возьмите деньги, они в лесах пригодятся.

- Нет, нет,- сказал Натти с ласковой улыбкой, покачав головой.- Я и за двадцать ружей не соглашусь вас обобрать. Но есть одна вещь, которую вы можете сделать для меня и которую мне сейчас некому поручить.

- В чем же дело? Скажите.

- Купите рог пороха, он будет стоить два серебряных доллара. У Бена есть деньги, но мы не можем заходить в поселок. Купить нужно у француза. У него лучший порох, самый подходящий для ружья. Сделаете?

- Я принесу порох, Кожаный Чулок, хотя бы мне пришлось проискать вас целый день в лесу. Но где мы встретимся и каким образом?

- Где? - сказал Натти, задумываясь на минуту.- Завтра на горе Видения, на самой вершине, я встречу вас в полдень. Смотрите, чтобы зерно было хорошее, вы увидите это по блеску и по цене.

- Я сделаю все,- сказала Елизавета.

Натти присел у стены и легким толчком ноги открыл проход на улицу. Девушки услышали шорох сена, которое жевали волы, и поняли, почему Эдвардс нарядился погонщиком.

- Идем, Бенни,- сказал охотник,- темнее уже не будет, а через час взойдет луна.

- Постойте! - воскликнула Елизавета.- Нехорошо, если будут говорить, что вы бежали в присутствии дочери судьи Темпля. Вернитесь, Кожаный Чулок, и дайте нам сначала уйти.

Натти, уже вылезавший в отверстие, не успел ответить - шаги смотрителя, раздавшиеся за дверью, заставили его вернуться. Едва он успел прикрыть отверстие одеялом, щелкнул замок и дверь отворилась.

- Мисс Темпль, еще не собираетесь уходить? - учтиво спросил смотритель.- Пора запирать тюрьму.

- Я следую за вами,- отвечала Елизавета.- Покойной ночи, Кожаный Чулок!

- Смотрите же, девушка, зернистый порох! С ним ружье будет бить дальше, чем обыкновенно. Я уже стар и не могу гоняться за дичью, как в прежние времена.

Мисс Темпль приложила палец к губам и вышла из комнаты с Луизой и смотрителем. Смотритель повернул ключ только на один оборот, заметив, что он еще вернется и запрет арестантов покрепче, когда проводит дам на улицу. Когда смотритель выпустил их из тюрьмы, девушки с замирающими сердцами направились к месту побега.

- Так как Кожаный Чулок отказывается от денег,- прошептала Луиза,- то их можно отдать Эдвардсу, а, прибавив к этому...

- Тише,- перебила Елизавета,- я слышу шорох сена. Они убегают из тюрьмы в этот момент. О, побег сейчас же заметят!

В это время они подошли к углу, где Эдвардс и Натти вытаскивали в отверстие почти бесчувственное тело Бенджамена. Волов отвели от стены, чтобы освободить место.

- Бросьте сена в телегу, чтобы не узнали, как это было сделано. Живее, пока они еще не увидели нас.

В эту минуту в отверстии показался свет и послышался голос тюремщика, окликавшего своих узников.

- Что же нам делать? - сказал Эдвардс.- Этот пьяница погубит нас. Нам нельзя терять ни минуты.

- Сам ты пьяница,- промычал дворецкий.

- Бежали! Бежали! - раздался крик в тюрьме. Несколько голосов отозвалось на него, и внутри поднялась суматоха.

- Придется бросить его,- сказал Эдвардс.

- Это не годится, малый,- возразил Натти.- Он доброй души человек и сидел сегодня в колодках для моего утешения.

В эту минуту двое или трое людей вышли из дверей "Храброго Драгуна", и послышался голос Билли Кэрби.

- Луна еще не взошла,- говорил лесоруб,- но довольно светло. Ну, кто идет домой? Постойте-ка, что это за шум в тюрьме? Надо посмотреть, что там творится.

- Мы пропали,- сказал Эдвардс,- если не бросим этого человека.

В эту минуту Елизавета подошла к нему и быстро сказала вполголоса:

- Положите его в телегу и подгоните волов. Никому не придет в голову осматривать.

Предложение было немедленно приведено в исполнение. Дворецкого уложили на сено, посоветовав ему лежать спокойно и действовать кнутом, который вложили ему в руку, и подогнали волов. Затем Эдвардс и охотник исчезли в переулке. Волы поплелись по улице, на которой уже раздавались крики и мелькали фигуры людей.

Девушки ускорили шаги, желая избежать приближавшейся с криком и хохотом толпы констэблей и зевак. Громче всех раздавался голос Кэрби, который клялся, что поймает беглецов и принесет Натти в одном кармане, а Бенджамена - б другом.

Фенимор Купер - Пионеры, или У истоков Сосквеганны (The Pioneers, or The sources of the Susquehannh). 5 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Пионеры, или У истоков Сосквеганны (The Pioneers, or The sources of the Susquehannh). 6 часть.
- Расходитесь в разные стороны, ребята! - кричал он.- Расходитесь в ра...

Последний из могикан (The Last of the Mohicans). 1 часть.
Перевод Е. М. Чистяковой-Вер и А. П. Репиной. Стихотворные эпиграфы в ...