СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Морские львы (The sea lions or The lost sealers). 2 часть.»

"Морские львы (The sea lions or The lost sealers). 2 часть."

Это замечание нашего молодого капитана в самом деле было очень важно. Ветер уменьшился так внезапно, что лоскуты парусов, бывшие на другой шхуне, повисли во всю длину мачт. Сначала наши моряки думали, что морские волны, все время подымавшие корабль, теперь несколько стихли, но происшедшая перемена была для них слишком очевидна и не оставляла никакого сомнения. Ветер с минуту опять дул еще с прежней яростью, но потом снова стих. Гарднер бросился к лоту, чтобы получить понятие об этом действии относительно собственного корабля. Шхуна более не тащила своего якоря.

- Бог помогает нам, - вскричал молодой капитан, - да будет всегда благословенно Его святое имя!

- И имя Его Сына! - отвечал чей-то голос.

Несмотря на сильное душевное волнение, Росвель Гарднер обернулся, чтобы видеть, откуда были эти слова. Самый старый из матросов, находившихся на палубе, Стимсон, произнес эти слова. Благоговение, с которым они были произнесены, произвело на молодого человека более действия, нежели самые слова. В самом деле, в этом благоговении было что-то более необыкновенное для матроса, нежели слова, им произнесенные. Гораздо позже Гарднер не забыл этого случая, который не остался без последствий.

- Я думаю, сударь, - вскричал Газар, - что ветер переменился! Часто случается даже подле наших берегов, что юго-восточный ветер вдруг переменяется на северо-восточный. Я надеюсь, что это не будет слишком поздно для спасения виньярдской шхуны, хотя она бежит к подводным камням с ужасной скоростью.

- Посмотрите на ее фоковый парус... Опять тишина, - сказал Гарднер. - Говорю вам, Газар, что ветер переменится, а это только и может спасти нас от подводных камней.

- Эта перемена случится только по милосердию Всемогущего Бога и Его Сына, - прибавил Стимсон с жаром, хотя говорил очень тихо.

Росвель ощутил то же удивление, которое уже почувствовал, и на несколько минут забыл бурю. Ветер стих, хотя колебание волн еще угрожало другой шхуне, увлекая ее к подводным камням, хотя и с меньшей скоростью.

- Почему она не бросает якорь? - вскричал Гарднер, беспокоясь за другой корабль, потому что он не боялся за свой. - Если он не бросит якорь, то сядет на мель или разобьется о подводные камни.

- Он, кажется, об этом не думает, - отвечал засмеявшийся Газар. - Посмотрите, у него снимают марсель, и вы можете заметить, что подымают большой парус.

В самом деле, казалось, что Дагге был не более расположен воспользоваться своими парусами, нежели канатами. Через несколько минут он поднял все паруса и старался отплыть от земли. Потом ветер совершенно перестал, и на пространстве полумили Гарднер и его товарищи услышали шум бившихся о мачты парусов. Потом паруса надулись с другой стороны, и ветер подул с земли. Нос шхуны тотчас же оборотился к морю, и лот, висевший на его стороне, показал, что он следовал по настоящему направлению. Эта внезапная перемена погоды, иногда пагубная, иногда спасительная, всегда ведет за собой столкновение двух противоположных течений воздуха.

- Теперь, - сказал Газар, - будет, наверное, северо-западный ветер.

Через десять минут подул довольно сильный ветер по направлению, почти совершенно противоположному тому, по которому он дул до сих пор. "Морской Лев" из Виньярда удалился от земли, рассекая волны океана, тогда как "Морской Лев" из Ойстер-Понда старался попасть под ветер и, казалось, находился между двумя противоположными силами.

Гарднер думал, что другая шхуна уйдет, но вместе того капитан Дагге подошел к лишившемуся мачты кораблю и бросил якорь. Этот знак истинного братства был слишком ясен и не нуждался в объяснениях. В самом деле, виньярдцы имели намерение остаться подле своего товарища до тех пор, пока он будет в опасности. Северо-западный ветер не позволил никакого сношения между экипажами до следующего утра. Сила ветра была невелика, и волны, почти что сгладившиеся, едва виднелись у берегов.

На подводных камнях заметна была только белая пена, но она уже более не пугала. Поправили мачты поврежденного корабля и с помощью шлюпок отыскали все паруса и большее число снастей.

Глава Х

Облако исчезнет с твоего чела, грусти не будет в твоем голосе; но там, где твоя улыбка для него, наши сердца напрасно будут ее искать.

Миссис Гименс

На другой день утром, лишь только можно было спустить шлюпки в море, капитан Дагге подошел к "Морскому Льву" из Ойстер-Понда. Его приняли самым дружеским образом, а его услуги столь же свободно, как в других обстоятельствах, могли быть ему самому предложены.

В этом была характерная смесь христианского чувства и человеческого расчета. Если христианские обязанности, требуемые религией, нередко пренебрегаются пуританскими выходцами, то можно сказать с такой же справедливостью, что они никогда не теряют из вида своей частной выгоды. Дагге имел две побудительные причины предложить свои услуги Гарднеру: он хотел в одно время исполнить нравственные обязанности и остаться подле "Морского Льва" из Ойстер-Понда. Он опасался того, что этот корабль один найдет тот остров, о котором и сам Дагге имел несколько любопытных сведений, недостаточных, однако, для полной уверенности в том, что он его отыщет.

Шлюпки Дагге помогли спасти паруса и снасти. Потом его люди работали, чтобы привести в надлежащее состояние часть мачт, и в полдень оба корабля находились далеко от берега на юго-востоке.

В эту ночь они прошли мыс Гаттерас. В следующую ночь они обогнули мыс Лук-Оут, прекрасную точку поворота для кораблей, идущих на север, и пришли в Порт-Бофор на другой день утром при восходе солнца. В это время стих северо-западный ветер, и обе шхуны, при небольшом южном ветре, вошли в этот порт, в котором было именно столько воды, чтоб им обеим поместиться.

Это было единственное место по всему берегу, где они могли остановиться, и, может быть, также единственный порт, где Росвель Гарднер мог получить материалы, в которых нуждалась его шхуна.

Бофор довольно замечательный порт, которому недостает немного более глубины, что заставило шхуны подождать до начала прилива. Это обстоятельство и дало Росвелю время отправиться на борт другого корабля и отблагодарить Дагге и его добрых офицеров.

- Наверное, капитан Дагге, вы не думаете войти в этот порт, - сказал наш герой. - По моей милости вы и так долго простояли. Если я найду мачты, о которых мне говорил лоцман, то через двое суток буду в море, и мы встретимся через несколько месяцев подле мыса Горн.

- Гарднер, я вам вот что скажу, - отвечал виньярдец, предлагая ром своему сотоварищу, - я человек простой и никогда не стараюсь делать шума, но люблю справедливость. Мы оба избежали большую опасность и спаслись от кораблекрушения. Если вместе проходишь подобные испытания, то не знаю, но мне кажется ужасным оставить вас здесь до случая увидеть вас с столькими же руками и ногами, как и я сам. Вот мое мнение, Гарднер, и я не берусь сказать утвердительно, что оно лучшее. Выбирайте.

- Это доброе мнение, капитан Дагге, сердце мое говорит мне, что вы правы, и благодарю вас за этот знак дружбы. Но вы не должны забывать, что в этом мире есть владельцы судов. Я должен буду отдать отчет в своих действиях моему, конечно, и вам тоже необходимо отдать отчет вашим. Теперь прекрасный попутный ветер, который гонит вас в открытое море, и, пройдя к югу от Бермудских островов, вы можете сократить вашу дорогу.

- Я пришел сюда, Гарднер, чтобы быть в обществе, и мы были не совсем свободны в выборе, в чем вы признаетесь, потому что мы не могли миновать отмели того берега. Я не считал бы наше положение очень дурным, если бы вы не лишились мачты. Это будет стоить двести или триста долларов и заставит вашего хозяина поворчать, но от этого человек не умирает. Я остаюсь с вами, и вы можете объяснить это Пратту в письме, которое вы напишете ему, когда мы выйдем.

- Ну, я очень благодарен вам за вашу доброту и постараюсь припомнить ее и, когда представится случай, отблагодарить.

Росвель Гарднер думал, что никогда еще не встречал столь великодушного экипажа, как экипаж "Морского Льва" из Гольм-Голя.

Китоловные суда и охотники за тюленями ничего не платят своим экипажам деньгами, как другие корабли. Успех экспедиции столь зависит от этих экипажей, что обыкновенно стараются непосредственно заинтересовать их. Вследствие этого все люди, находящиеся на палубе, нанимаются за известную часть, которую они получают в будущем грузе, владелец судна получает плату таким же образом, то есть за корабль и оснащение обыкновенно полагается две трети прибыли, а офицеры и экипаж получают остальное. Эти условия изменяются, смотря по увеличению цены на продукты от китовой ловли или охоты за тюленями, а также от увеличения издержек на оснащение судна. Из этого следует то, что капитан Дагге и его экипаж, теряя время подле поврежденного корабля, теряли свою собственную прибыль.

Как бы то ни было, Гарднер с помощью виньярдского экипажа немедленно сделал необходимый для его судна ремонт, и после полудня второго дня он уже мог поднять паруса, и шхуна его находилась в лучшем состоянии, нежели когда он оставил Ойстер-Понд.

Электрических телеграфов в это время не существовало. Если бы Морзе сделал это великое открытие ранее тридцатью годами, то Росвель Гарднер мог бы снестись с своим хозяином и получить от него ответ прежде, нежели бы поднял паруса, несмотря ни на какое расстояние, их разделявшее. Теперь же он принужден был ограничиться только написанием письма, которое через неделю Мария отдала своему дяде по возвращении его из небольшого путешествия.

- Вот вам письмо, дядюшка, - сказала Мария, стараясь преодолеть свое смущение, хотя краснела от мысли при интересе, который это письмо могло иметь для нее, - оно пришло из порта, Бетинг Джой принес его перед вашим приездом.

- Письмо с почтовым клеймом Бофор. От кого может быть это письмо? Пятьдесят центов за провоз!

- Это служит доказательством, дядюшка, что Бофор очень далеко, а письмо страховое. Я думаю, что оно от Росвеля.

Если бы племянница выстрелила из пушки над ухом своего дяди, то он не смутился бы более. Он побледнел и вместо того, чтобы сорвать печать, к чему уже был готов, колебался, боясь развернуть письмо.

- Что это значит? - закричал Пратт, останавливаясь, чтобы вздохнуть. - Почерк Гарднера. Да, это правда. Если этот неблагоразумный молодой человек разбил мою шхуну, то я никогда не прощу ему на этом свете, хотя и буду принужден это сделать на том.

- Дядюшка, нет надобности понимать все с дурной стороны. На море часто посылают письма со встречными кораблями, и я уверена, что Росвель так и сделал.

- Только не он, не он, беспечный молодой человек! Он разбил мою шхуну, и все мое богатство в руках грабителей, живущих кораблекрушениями, и которые вреднее крыс, живущих в лабазах. Бофор. Н. С. Да, там находится один из Багамских островов, а Н. С. означает остров Нового Провидения. Ах, боже мой! Боже мой!

- Но Н. С. не может означать остров Нового Провидения, в таком случае было бы Н. П. , дядюшка.

- Н. С. или Н. П. так похожи по звуку, что я и не знаю, что и подумать об этом. Возьми письмо и читай. Как оно велико. В нем должен быть какой-нибудь протест или какая-нибудь записка.

Мария взяла письмо и дрожащими руками развернула его. Она скоро увидала, что письмо написано к ней.

- Что в нем, Мария? Что в нем, дитя мое? Не опасайся сказать мне, - прибавил Пратт тихим и ослабевшим голосом. - Я надеюсь, что сумею снести несчастье с мужеством христианина. Нет ли в письме одной из тех штемпелеванных бумаг пагубного предзнаменования, которые употребляют нотариусы, если требуют деньги?

Мария покраснела и в это время показалась прекрасной.

- Это письмо ко мне, я уверяю вас, дядюшка, и ничего более; также есть и к вам, и оно в моем.

- Ну, ну, к счастью, что тут нет ничего худшего. Что же, откуда было писано это письмо? Обозначены ли широта и долгота?

Краска Марии исчезла, и она вся побледнела, когда пробежала первые строки письма, потом она вооружилась всей своей решительностью и начала рассказывать своему дяде содержание письма.

- Несчастье случилось с бедным Росвелем, - сказала она дрожащим голосом в сильном смущении, - хотя это несчастье не было и наполовину ужасным, каким могло быть. Письмо писано в Бофоре, в Северной Каролине, где остановилась шхуна, чтобы запастись новыми мачтами, утраченными при мысе Гаттерас.

- Гаттерас! - со стоном прервал Пратт. - Что там делает мой корабль?

- По правде, я этого не знаю, но я лучше прочту вам содержание письма Росвеля, и вы узнаете подробности.

В самом деле, Мария прочла письмо своему дяде. Гарднер ничего не скрыл и откровенно признался в ошибке, им сделанной. Он подробно говорил о "Морском Льве" из Гольм-Голя и выражал свое мнение, что капитан Дагге знал о существовании островов морских тюленей, не зная, впрочем, их широты и долготы. Что же касается берега, где было скрыто сокровище, то об этом Росвель умалчивал, потому что ему казалось, что Дагге ничего не знал об этой части экспедиции. Наконец, Гарднер выражал глубокую благодарность за добровольную услугу, которую оказали ему Дагге и его экипаж.

- Добровольная услуга! - вскричал Пратт с глухим ворчанием. - Как будто подобный человек может работать даром!

- Росвель, дядюшка, пишет нам, что капитан Дагге вел себя таким образом и что он согласился ничего не требовать за то, что он пришел с ним в Бофор, и за то, что сделал в бытность свою там. Я, во имя христианской любви к ближнему, хочу надеяться, что корабли подобным образом оказывают друг другу взаимную помощь.

- Но не без платы за спасение груза - при кораблекрушении, не без платы за спасение груза! Любовь к ближнему дело прекрасное, и наша обязанность - оказывать ее во всех случаях, но плата за спасение груза при кораблекрушении имеет свою часть в любви к ближнему. Я боюсь, что эта шхуна разорит меня, и в моей старости я буду принужден питаться городской милостыней.

- Этого не может быть, дядюшка, потому что вы ничего не должны за свой корабль, и все ваши фермы, все ваши другие собственности никому не должны, и я не понимаю, каким образом шхуна может разорить вас.

- Да, я погиб, - сказал Пратт, ударяя ногой по полу в состоянии нервного раздражения, - погиб столько же, сколько покойный отец Росвеля Гарднера, который мог быть самым богатым человеком между Ойстер-Пондом и Райвер-Хедом, если бы он не был одержим духом спекуляции! Мне помниться, что я видел его более богатым, нежели я, а он умер почти в нищете. Да, да, я это вижу, эта шхуна разорит меня!

- Но Росвель прислал счет всему им издержанному и сделал на вас перевод уплаты. Весь итог равняется ста шестидесяти шести долларам и десяти центам.

- Но это не плата за спасение груза при кораблекрушении. Дальше будет требование платы за спасение груза судовладельцам и экипажу "Морского Льва" из Гольм-Голя. Я это знаю, дитя мое, знаю, что это будет. Гарднер разорил меня, и я сойду в могилу нищим, как умер его отец!

- Если бы это и было так, дядюшка, так я одна страдала бы вместе с вами и употребила бы все мои усилия, чтобы не предаться горести. Но вот еще бумага, которую Росвель, без сомнения, по ошибке вложил в мое письмо. Посмотрите, дядюшка: это свидетельство, подписанное капитаном Дагге и его экипажем и удостоверяющее, что они, по чувству доброго расположения, пришли в Бофор и не требуют никакой платы за спасение груза при кораблекрушении. Вот бумага, дядюшка, вы можете прочесть ее сами.

Пратт не читал бумагу, а пожирал ее. Это свидетельство так его успокоило, что он не только сам с большим вниманием прочел письмо Гарднера, но даже простил ему издержки, которые причинили ему поправки, требуемые аварией корабля.

Слезы, пролитые Марией над письмом Росвеля, были в одно и то же время и горьки и сладки, потому что решение ее нисколько не переменилось, и хотя она любила Росвеля, но решила никогда не быть женой того, чей Бог не будет ее Богом.

Однако это письмо, которого она вовсе не ожидала, доставило ей глубокое утешение. Росвель писал, как и всегда, просто, естественно, он ничего не скрывал и оставался таким, каков был.

Газеты уведомили о прибытии в Бофор двух "Морских Львов" - близнецов, для исправления там своих повреждений. Мария вырезала эту статью из газеты и вложила в письмо, которое она получила от Росвеля. В следующем году не было ни одного дня, в который бы она не читала и не перечитывала письма и статьи...

Между тем оба "Морских Льва" подняли паруса. Гарднер и Дагге не совсем соглашались в направлении, которое должно было принять.

Гарднер советовал идти на юг к Бермудским островам, а Дагге думал, что должно отправиться к востоку и северу от этих островов. Гарднер нетерпеливо желал загладить свою ошибку и сократить дорогу; Дагге рассуждал гораздо хладнокровнее и принимал в расчет ветер и главную цель путешествия.

Глава XI

Лоснящаяся кожа, развевающаяся грива, дрожащие члены и пышущие ноздри и крепкие жилы рысака старались преодолеть подъем на противоположный берег.

С. Байрон. " Мазепа"

Росвель Гарднер почувствовал, что он дышал гораздо свободнее, когда потерял из виду Сюммерскую группу. Теперь он совершенно оставлял Америку и надеялся не видать ее, пока не встретит хорошо известного утеса, показывающего дорогу к самому лучшему порту на свете, порту Рио-де-Жанейро.

С нашими обоими "Морскими Львами" до пересечения ими экватора не случилось никакого события, которое бы заслуживало быть описанным. На шестнадцатый день после отплытия из Монтаука они встретили китолова, оставившего Рио на прошедшей неделе, он там был для продажи сала. Гарднер послал с этим кораблем письма, а так как он теперь уже мог сказать Пратту, что будет в Рио даже прежде назначенного срока, то надеялся этим успокоить старика.

В то время как обе шхуны шли на расстоянии кабельтова, Газар приметил внезапное и необыкновенное волнение на палубе "Морского Льва" из Виньярда.

- Смерч! - закричал Газар Стимсону, когда этот неожиданный случай нарушил спокойствие переезда. - Кто-нибудь упал с другой шхуны, или экипаж заметил смерч.

- Смерч! Смерч! - вскричал в ответ Стимсон. - А сверх того и кит.

Это было так Находившиеся в каютах выбежали на палубу, а бывшие на мачтах спустились с них с быстротою молнии. Капитан Гарднер выскочил из своей каюты одним прыжком и в одну минуту был в китоловной шлюпке.

Хотя ни одна из шхун не была совершенно оснащена, как китоловное судно, однако обе были снабжены пиками и гарпунами.

Четыре шлюпки, по две с каждой шхуны, находились одновременно на воде. Дагге стоял на руле одной, а Росвель на руле другой.

Скоро шлюпки обоих капитанов подошли так близко, что можно было говорить. На всех лицах можно было заметить выражение страшного соперничества. Это была борьба на смерть: ни на одном лице не было видно ни малейшей улыбки. Лица всех были сосредоточенны, решительны; каждая рука делала усилие, на которое только была способна. Матросы гребли превосходно, привыкнув к употреблению в море своих длинных весел, и через десять минут уже находились в миле от обеих шхун.

- Как это устроить, Гарднер? - кричал капитан виньярдцев. - Будем ли работать сообща, или каждая шхуна займется для себя?

Это было сказано дружеским тоном, но с большой хитростью.

К счастью для Гарднера, благоразумная мысль явилась в его уме в то время, как он хотел говорить, и заставила его обдумать свой ответ.

- Я думаю, - отвечал Росвель Гарднер, - что будет лучше, если каждый корабль станет работать для своих хозяев.

Вода вздымалась вокруг них, и только одни шхуны, шедшие против пассатного ветра, представлялись их бдительному и беспокойному взгляду. Двадцать раз им представлялось, что они видят черноватую спину или голову предмета, которого они искали, но то была волна, скоро исчезавшая в океане.

Наконец Гарднер заметил то, что его опытный глаз хорошо знал: это был хвост или скорее оконечность хвоста огромного кита, находившегося от него не более как на четверть мили и по месту, занимаемому этим животным, на равном расстоянии от Дагге.

Казалось, что оба заметили своего неприятеля в одно время, потому что обе шлюпки устремились, как будто они сами были одушевлены: щука или акула не могли бы броситься на свою добычу с большей скоростью, как эти две шлюпки. Скоро увидали все стадо, плывшее против ветра: огромный кит с полдюжиной молодых китов, столпившихся подле их матери или игравших между собой. Скоро мать беспечно подплыла к ним и дала сосать одному, причем и другие последовали этому примеру, а кит, сопровождавший это стадо, перестал плыть против ветра и со снисходительностью старой кормилицы стал кружиться около них. В эту любопытную минуту шлюпки вдруг вплыли в середину этого стада.

Если бы в наших смельчаках было менее желания соперничества, так они были бы осторожнее. На кита, который должен защищать своих маленьких, так же опасно нападать, как и на других животных. Но здесь никто не думал об опасности, которой подвергался, и только виньярдская шхуна спорила со шхуной из Ойстер-Понда, один "Морской Лев" с другим.

Росвель бросился в середину стада и направил свою шлюпку к боку кита, который мог дать, по крайней мере, сто бочонков жира. Лишь только это огромное животное почувствовало гарпун, брошенный в заднюю его оконечность, у хвоста, то бросилось в глубь океана с такой быстротою, что с поверхности волн поднялся как будто дым.

В случае, о котором говорится, кит, на которого напал Гарднер, опустившись на глубину трех или четырех сот сажен, выплыл на поверхность, вздохнул и тихо возвратился к стаду. Как скоро гарпун был брошен, то в расположении экипажа оказалась перемена. Лишь только кормщик или гарпунщик бросил свое железо, как китоловы называют гарпун, то поменялся местом с Росвелем, который оставил руль и схватил пику - оружие, которое употребляют для довершения победы. Экипаж вложил рукоятки своих весел в петли, оставляя весла на воздухе, так что они находились совершенно вне воды.

Видеть, что животное возвращается к тому месту, где его ранили, было делом столь необыкновенным, что Росвель не мог дать себе отчета в действиях кита. Сначала он предполагал, что животное хочет сражаться с ним и напасть на него своими страшными челюстями, но оказалось, что это движение происходило или от каприза, или от страха, потому что, подойдя на сто метров к шлюпке, кит повернул и поплыл по ветру, рассекая волны своим ужасным хвостом.

Кит при погоне не уходил еще с той скоростью, к которой был способен, хотя эта скорость превосходила шесть узлов.

Иногда она уменьшалась и во многих случаях доходила только до половины той, которую мы указали. Во время одного из таких отдыхов шлюпка подходила все ближе и ближе к киту и, наконец, находилась в пятидесяти футах от его ужасного хвоста. Дожидались только благоприятного случая, чтобы бросить копье.

Стимсон, самый лучший и старый моряк на шхуне, тот, который дал своему капитану совет о должном почтении Божеству, исполнял должность кормчего, исполнив перед тем должность гарпунщика; теперь к нему-то Гарднер, преследуя кита в течение двух часов, обращал свои замечания.

- Этот гуляка, - сказал капитан, говоря о морском чудовище, - без сомнения, еще долго протащит нас - И он покачивал копьем в руке, стоя в шлюпке. - Я нанес бы ему удар, если бы не опасался его хвоста.

В эту минуту кит перестал плыть и, поднимая свой огромный хвост, ударил пять или шесть раз по поверхности воды и произвел шум, который был слышен за полумилю, не говоря уже о пене, наполнившей все вокруг.

Лишь только его хвост показался в воздухе, то отпустили канат, державший гарпун, что увеличивало пространство между шлюпкой и китом до ста футов. Ничто не могло лучше выказать неустрашимого характера китоловов, как зрелище, представляемое в эту минуту Росвелем Гарднером и его товарищами. Среди океана, в нескольких милях от своего корабля и не имея в виду никакого другого судна, они терпеливо сидели, ожидая минуты, в которую морской исполин уменьшит свой ход, чтобы подойти к нему и захватить свою добычу.

Кит все еще ударял своим ужасным хвостом, как крик, который поднялся среди людей, составлявших его экипаж, поразил слух Росвеля, который, оборотившись, увидел Дагге, занятого преследованием небольшого кита, плывшего с большой скоростью, таща за собой шлюпку Дагге.

Сначала Росвель думал, что он будет принужден отказаться от своего кита, потому что другое животное плыло прямо к его собственной лодке. Но, вероятно, испуганное большими ударами, которыми самый большой кит продолжал волновать океан, животное, которое было очень невелико, отскочило вовремя, чтобы избежать угрожавшего столкновения, хотя сначала оно сделало обширный круг в том месте, где находился страшный великан его породы. Эта новая эволюция была другой причиной страха. Если бы небольшой кит продолжал делать большие крути, то надо было опасаться того, что шнур Дагге затронет лодку Гарднера и произведет толчок, который мог быть пагубным для всего экипажа. Для отвращения опасности Росвель приказал людям своей шлюпки держать их ножи наготове.

Еще не знали, какой будет результат для обеих лодок от этого кругообразного движения, потому что, прежде чем они могли сблизиться, бечевка Дагге попала в рот кита Гарднера и, нажимая на углы его челюстей, заставила чудовище сделать движение с такой силой, что он вырвал гарпун из тела маленького кита. Бег сделался так быстр, что Росвель был принужден вытравить канат, к которому был прикреплен его гарпун, и его кит опустился в неизмеримую глубину. Однако Дагге решил возможно дольше не резать своего каната.

Через пять минут большой кит выплыл на поверхность океана, чтобы вздохнуть.

Так как обе шлюпки вытравили много каната, пока кит плыл, то находились теперь в четверти мили от животного и плыли в пятидесяти футах одна за другой. Если дух соперничества уже был на палубах обоих экипажей, то теперь он дошел до того, что мог окончиться насилием.

- Вы, без сомнения, знаете, капитан Дагге, что этот кит мой, - сказал Гарднер. - Я его гарпунил и преследовал, дожидаясь только благоприятного случая для нападения на него копьем, но тут ваш кит бросился между мной и этим животным, и вы загарпунили моего кита непонятным образом и, наверное, противно всем правилам китовой ловли.

- Я ничего не знаю. Я гарпунил кита, капитан Гарднер, и держу сам кита. Мне надо доказать прежде, чем я откажусь от этой твари, что я на нее не имею никакого права.

Гарднер очень хорошо знал, с каким человеком имел дело, а потому не стал терять времени в пустых препирательствах. Решившись при случае поддержать свое право, он приказал своим людям тащить к себе канат, потому что движение кита стало так тихо, что позволяло этот маневр. Экипаж Дагге сделал то же самое, и сильный дух соперничества овладел обоими экипажами, готовыми к борьбе из-за того, кто из них имеет право овладеть китом.

Лодка Гарднера находилась подле левой стороны животного, в которую он вонзил свой гарпун, а Дагге с противной стороны, - его канат, выходящий из челюстей кита, влек его к этой стороне. Оба капитана стояли прямо на своих шлюпках, потрясая своим копьем и ожидая только минуты, чтобы стать поближе и поразить кита.

В это время люди экипажа нетерпеливо ударили в весла и поспешили напасть на кита. Может быть, из двух капитанов Дагге показал более хладнокровия, а Росвель был более горяч и смел. Шлюпка последнего толкнулась в бок кита в то время, как молодой капитан вонзил свое копье сквозь жир в жизненные органы животного.

В ту же минуту Дагге вонзил свое копье с удивительным навыком и нанес животному глубокую рану. После того раздался крик "назад!". Обе шлюпки побежали от опасности с наивозможной скоростью; море представляло взгляду только волны пены; животное лишь только было ранено и начало мучиться среди волн, и оба экипажа ощутили большую радость при виде красной крови, перемешивающейся с белыми волнами моря. Минут через десять оно перевернулось и умерло.

Глава XII

Бог да хранит вас, сударь! Идете ли вы еще дальше или вы уже на месте? - Сударь, мне предстоит еще странствовать одну или две недели.

Шекспир

Гарднер и Дагге встретились лицом к лицу на остове кита. Оба вонзили свои копья в живот животного и, опершись на древко этого оружия, смотрели друг на друга, как люди, решившиеся защищать свои права.

- Капитан Дагге, - с живостью сказал Росвель, - вы уже давно занимаетесь ловлей китов, а потому должны знать ее правила. Я первый гарпунил эту рыбу и не оставлял ее с тех пор, пока поразил и пока мое копье не убило ее. В таких обстоятельствах, сударь, я удивляюсь, что человек, знающий условия, освященные обычаем между китоловами, полагает, что он имеет право напасть на животное, как вы это сделали.

- Это в моем характере, Гарднер, - был ответ. - Я стеснил себя для вас, в то время как ваша шхуна была повреждена подле мыса Гаттерас, и никогда не оставлю того, что однажды предпринял; это я называю характером виньярдцев.

- Это пустые слова, - отвечал Росвель, бросая суровый взгляд на людей виньярдской шхуны, которые в это время улыбались, как будто они громко одобряли ответ своего капитана. - Вы знаете очень хорошо, что не законодательство Виньярда, но законодательство Америки - решать вопросы подобного рода. Если бы вы могли пожелать завладеть моим китом, чего я не думаю, то вы ответили бы при вашем возвращении за подобное действие, в котором тогда вас заставят раскаяться.

Дагге подумал и, вероятно, приходя понемногу в свое обычное хладнокровие, признал справедливость замечания Росвеля и неправоту своих требований; однако, казалось, что уступка для него была делом противоамериканским, и он упорствовал в своей ошибке с такой настойчивостью, как будто имел к этому какое-нибудь основание.

- Если вы гарпунили кита, то и я также гарпунил его. Я не слишком верю вашему закону. Если человек вонзает железо в кита, то кит обыкновенно принадлежит ему, когда он может его убить. Но есть закон еще выше всех законов китоловных судов, это закон Божественного Провидения. Провидение указало нам на это творение для того, чтобы дать нам над ним право, и я не верю, чтобы государственное законодательство не покровительствовало бы этому праву. А этот кит заставил меня потерять моего, и по этому случаю я требую вознаграждения.

- Вы потеряли вашего кита, потому что он обернулся вокруг моего и не только вырвал свой собственный гарпун, но даже почти принудил меня отказаться от моей собственной ловли. Если кто-либо за подобный поступок имеет право на вознаграждение, то это я.

- Я думаю, что мое копье убило "гуляку". Я нанес удар этому киту раньше, поэтому я предупредил вас и могу утверждать, что первый пустил кровь из этой твари. Но послушайте, Гарднер, вот моя рука. Мы до сих пор были друзьями, и я хочу, чтобы мы остались ими, а потому предлагаю вам с сей минуты согласиться все считать общим: китов и тюленей, а при возвращении все разделим поровну.

Надо отдать справедливость Росвелю, он тотчас же понял все лукавство этого предложения, но оно немного утишило его гнев, заставляя его думать, что Дагге поступил таким образом для того только, чтобы проникнуть в его тайну, а не с намерением посягать на его права.

- Вы отчасти владелец вашей шхуны, капитан Дагге, - сказал Росвель, - тогда как я пользуюсь своею только как капитан. Вы можете быть уполномочены заключить подобную сделку, а я нет. Моя обязанность заключается в приобретении возможно лучшего груза и скорейшем доставлении его Пратту, а я уверен, что ваши виньярдцы позволили вам плавать сколько угодно, и относительно возможной для них прибыли они положились на Провидение.

- Этот ответ справедлив, и он мне нравится. Сорок или пятьдесят бочонков жира не рассорят нас. Я помог вам в порте Бофор и отказался от платы за спасение груза во время кораблекрушения, а теперь я помогу вам буксировать вашего кита и окончить все это предприятие. Может быть, великодушие доставит мне счастье.

В решении Дагге было столько же благоразумия, как и опытности. Несмотря на остроумные притязания, которые он выразил относительно кита, он хорошо знал, что законы решат дело не в его пользу, хотя бы в эту минуту он и успел в своем намерении. И притом он имел действительную надежду, что его умеренность принесет ему счастье в будущем. Суеверие играет большую роль в понятиях матроса. До какой степени была оправдана его надежда в этом отношении, можно увидеть из письма, которое Пратт получил от капитана своей шхуны.

"Морской Лев" оставил Ойстер-Понд в конце сентября. Третьего марта следующего года Мария стояла подле окна, бросая задумчивый взгляд на ту часть рейда, в которой шесть месяцев тому назад она видела корабль Росвеля исчезающим за деревьями острова, носящего имя его семейства. Погода переменилась, и подул тихий южный ветер, показались все признаки весны. В первый раз за три месяца она открыла окно, и воздух, проникший в комнату, был приятен и возвестил новое время года.

- Дядюшка, - сказала она (господин Пратт писал подле небольшого камина, в котором был только один пепел), - как велико расстояние между Антарктическим морем и Ойстер-Пондом?

- Вы могли бы вычислить это сами, дитя мое, а то к чему же послужила бы плата за ваше воспитание?

- Я не знаю, как взяться за это, дядюшка, - сказала кроткая Мария, - хотя бы очень желала знать это. Ах! Вот Бетинг Джой, он несет письмо.

Может быть, тайная надежда воодушевила Марию, потому что она побежала, как молодая лань, навстречу старому моряку.

- Вот оно, дядюшка! - вскричала молодая девушка, бессознательно прижимая письмо к своему сердцу. - Письмо, письмо от Росвеля...

Поток слез облегчил столь давно страдавшее сердце, чувства которого были так долго обуздываемы. В другое время и при столь очевидном свидетельстве того влияния, которое молодой человек произвел над чувствами его племянницы, Пратт упрекнул бы ее за то безрассудство, по которому она не хотела быть женой Росвеля Гарднера; но вид этого письма изгнал все другие мысли, и он углубился в единственное размышление, размышление о судьбе своей шхуны.

- Посмотри, Мария, это письмо с клеймом антарктических стран? - сказал дрожащим голосом Пратт.

Он спросил это не столько по неведению, как по смущению. Он знал очень хорошо, что острова, которые должен был посетить "Морской Лев", необитаемы и что там не было почтовой конторы, но его мысли были перемешаны, и страх, который он чувствовал, заставлял его говорить нелепости.

- Дядюшка! - вскричала племянница, утиравшая свои слезы и стыдящаяся своей слабости. - Невозможно, чтобы Росвель там, где он теперь, нашел бы почтовую контору.

- Но должен же быть какой-нибудь штемпель на письме, дитя мое, Бетинг Джой не сам привез его сюда.

- Оно штемпелевано только в Нью-Йорке, сударь... но, да оно идет из Кана, Сприггса и Бютона, из Рио-де-Жанейро. Должно быть в этом городе его отдали на почту. Не лучше ли будет, если я распечатаю письмо и прочту его.

- Да, распечатай письмо, дитя мое, - отвечал Пратт. Мария не дожидалась вторичного позволения и тотчас же сорвала печать. В этом обстоятельстве был, может быть, результат полученного ею воспитания или женского инстинкта, но дело в том, что молодая девушка, в то время как развертывала письмо, обратилась к окну и неприметно сунула письмо на ее собственное имя в складки своего платья, так незаметно, что и глаза более опытные, нежели ее дяди, были бы обмануты. Лишь только она спрятала свое письмо, другое тотчас же отдала своему дяде.

- Прочти его, Мария, сама, - сказал этот последний упавшим голосом. - Глаза мои так плохи, что я не могу читать.

- "Рио-де-Жанейро, Бразильская провинция. Южная Америка, четырнадцатое ноября тысяча восемьсот девятнадцатого года", - начала читать племянница.

- Читай, Мария, милая дочь моя, читай письмо так скоро, как только ты можешь, читай скороговоркой.

- "Господину Пратту. Милостивый государь, - продолжала Мария, - обе шхуны отправились из Бофора, что в Северной Каролине, как я уже уведомил вас в письме, которое вы должны были получить. Погода была всегда хорошая, пока мы прибыли к южным широтам, где мы были удерживаемы почти с неделю. Восемнадцатого октября мы услыхали на палубе крик "водомет" и очутились недалеко от китов. Обе шхуны спустили свои шлюпки в море, и я быстро преследовал прекрасного кита, который довольно долго буксировал нас, пока я нанес ему удар пикой и пустил ему кровь. Сначала капитан Дагге выразил несколько требований на это животное, потому что его канат попал в челюсти кита, но скоро он отказался от этих требований и помог нам буксировать кита до самого корабля. Капитан Дагге со своим экипажем успел убить из этих рыб трех, а господин Газар убил нам еще одного, довольно большого.

Я счастлив тем, что маленький кит дал пятьдесят восемь бочонков жира, из которых двадцать лучшего качества. Дагге из своих рыб получил сто тридцать три бочонка, из которых большая часть первого качества, но не столь много, как у нас. Имея этот жир на палубе, мы после довольно долгого плавания пришли сюда, и я отослал, как вы можете видеть это из препровождаемой накладной, сто семьдесят бочонков китового жира к вам через Фиша и Гренниля из Нью-Йорка, на палубе брига "Джэсон", капитан Вильям, который отправится двадцатого числа следующего месяца и которому я передаю это письмо..."

- Остановись, милая Мария, эта новость тяготит меня, она слишком хороша, чтобы быть правдой, - прервал Пратт, почти столько же взволнованный своим счастьем, как был смущен своими опасениями, - перечитай, пожалуйста, Мария, да перечитай по слогам.

Мария исполнила желание своего дяди, желая сама подробно узнать успех Росвеля:

- "Моя часть составляет две трети и дает мне прекрасную круглую цифру, четыре тысячи долларов".

Пратт от радости потер руки, и голос к нему возвратился. Его племянница была удивлена такой веселостью, которая казалась неестественной для ее дяди.

- Четыре тысячи долларов, Мария, покроют первые издержки на покупку шхуны, разумеется, не включая сюда оснащения, для которого капитан израсходовал вдвое более, чем нужно. Гарднер славный молодой человек и будет прекрасным мужем, как я всегда говорил, дитя мое. Может быть, он немного расточителен, но, в сущности, очень честный молодой человек.

- Росвель прекрасный молодой человек, - отвечала молодая девушка с глазами полными слез, в то время как ее дядя читал похвальное слово молодому человеку, которого она любила столь нежно. - Никто не знает его более меня, дядюшка, и никто более меня его не уважает. Но не лучше ли дочитать письмо, его осталось еще довольно много.

- Продолжай, дитя мое, продолжай, но перечти опять ту часть письма, где говорится о количестве жира, которое он отослал к Фишу и Греннилю.

Мария исполнила то, что просил у нее дядя, а потом продолжала читать письмо:

- "Я сильно беспокоюсь насчет того, как мне держать себя относительно капитана Дагге. Он показал мне столько преданности подле мыса Гаттерас, что я не хотел разлучаться с ним ни во время ночи, ни в дурную погоду, что показалось бы неблагодарным с моей стороны; я также боюсь показать ему, что избегаю его. Я опасаюсь, что он знает о существовании наших островов, хотя сомневаюсь в том, чтобы он точно знал их широту и долготу. Мне часто приходит на мысль, что Дагге идет с нами только для того, чтобы узнать то, что ему еще неизвестно..."

- Остановись, Мария, остановись немного и дай мне время подумать. Не ужасно ли это, дитя мое?

Племянница, видя действительно ужасное отчаяние дяди, побледнела, хотя и не знала причин этого отчаяния.

Слабым голосом Пратт попросил свою племянницу передать ему письмо, конец которого он постарается прочесть сам. Хотя каждое слово, писанное Росвелем, было очень дорого для Марии, но милая девушка должна была прочесть еще одно письмо молодого человека, которое он написал ей и которого она не развертывала еще. Итак, она отдала дяде письмо, которое тот просил, и отправилась в свою комнату, чтобы прочесть свое письмо.

"Милая Мария, - писал Росвель, - ваш дядюшка скажет вам, что привело нас в этот порт. Я отослал более чем на четыре тысячи долларов жира и надеюсь, что мой судовладелец позабудет происшествия в Курритуке благодаря такому успеху. По моему мнению, наше путешествие будет счастливо и эта часть моей судьбы обеспечена. Дай бог, чтобы я мог быть также уверен в успехе и в том, что найду вас еще более расположенной ко мне при моем возвращении! Я каждый день читаю вашу Библию, Мария, и часто прошу Бога просветить мой разум, если я до сих пор обманывался. Что касается настоящего времени, то я не могу польститься ни на какую перемену, потому что мои старые мнения, кажется, во мне еще более укоренились, нежели при моем отъезде..."

В это время бедная Мария испустила глубокий вздох и утерла слезы.

"Однако, Мария, - продолжала она читать, - так как я имею наклонность к познанию истины, то, наверное, не отложу Библию в сторону. Я об этой книге думаю то же, что и вы, и мы расходимся только в мнениях и способе ее толкования. Помолитесь за меня, милая девушка, но я знаю, что вы и без того делаете это и будете делать, пока я буду в отсутствии".

- Да, правда, Росвель, - прошептала Мария, - пока я жива.

Письмо продолжалось в следующих выражениях:

"Кроме этого желания, которое выше моей жизни, я нахожусь под влиянием сильного сомнения, которое внушает мне этот Дагге. Во многих случаях я не знаю, что мне делать. Мне невозможно остаться с ним, не нарушая моих обязанностей к Пратту, а между тем и совсем нелегко от него избавиться. Во всех случаях он так великодушно помогал мне и казался столь расположенным вести себя в путешествии, как хороший товарищ, что если бы зависело только от одного меня, то я согласился бы охотиться вместе с ним за тюленями и разделить пополам нашу добычу. Но теперь это невозможно, и мне должно оставить его под каким бы то ни было предлогом...

А теперь, милая Мария..."

Но зачем поднимать нам завесы, покрывающие целомудренную любовь Росвеля. Он кончал свое письмо, выказывая свою любовь в некоторых откровенных и сильных фразах. Мария проплакала над этими несколькими словами почти целый день, пока ее глаза совершенно не устали.

Через несколько дней Пратт, к своей великой радости, получил письмо от господ Фиша и Гренниля, которое уведомило его о прибытии жира.

Жир был продан как только можно скорее, и старый Пратт сунул часть прибыли в карман в ожидании нового и полезнейшего употребления полученному капиталу.

Длинные месяцы, полные тоски, последовали для Марии за этим солнечным лучом, осветившим ее беспокойное в отсутствии Росвеля сердце. Весна следовала за зимою, лето заменило весну, а осень собрала плоды всех предшествующих времен года, не доставляя известия о наших путешественниках. Потом зима воротилась во второй раз, с того времени как "Морской Лев" поднял паруса, и наполнила печальным страхом сердца людей, которых моряки оставили в Ойстер-Понде, в то время как последние слушали свист ветров, царствующих в это холодное и бурное время года.

Пратт почти совершенно отказался от всякой надежды, а его расстроенное здоровье и то, что смерть казалась ему не слишком далекою, навели на него печаль. Что касается Марии, то молодость и здоровье еще ее поддерживали, но она душевно страдала, думая о столь долгом и столь необъяснимом отсутствии.

Глава XIII

В самом деле, в порту корабль короля: в том глубоком убежище, куда вы звали меня однажды в полночь.

"Буря"

Последнее письмо Росвеля Гарднера было от 10 декабря 1819 года, то есть спустя пятнадцать дней по отплытии его из Рио-де-Жанейро. Мы встречаем шхуну Пратта 18 числа того же месяца или через три недели и один день после того, как он оставил столицу Бразилии.

Читатель знает, как присоединился к Гарднеру Дагге, с тех пор как оба корабля прошли Блок-Айленд. Оба "Морских Льва" подняли паруса в Рио и направили суда к Штатен-Ленду накануне того дня, в который мы встретили ойстер-пондскую шхуну, и оба корабля были довольно близко один от другого, так что их капитаны могли разговаривать. Дагге возражал против того, чтобы пройти Лемеров пролив. Один из его дядей потерпел там кораблекрушение, и он считал этот проход самым опасным, какой только он когда-нибудь встречал. В самом деле он, по положению ветра и по приливу, представлял некоторые трудности, которые надо было победить, но Росвель верил благоприятным приметам Стимсона, который несколько раз огибал этот мыс. Было безветренно, ожидали бури.

Между тем Дагге настаивал на необходимости держаться вне Штатен-Ленда, что заставляло шхуны сделать большой поворот и идти навстречу ветрам, царствующим в этой стране, которые переменяются от северо-востока к юго-западу. Росвель думал об удаче и случае, которые представлялись ему для избежания общества Дагге. Поспорив несколько времени, он попросил Дагге идти вперед, обещая ему идти за ним.

Погода была туманная, и были минуты, в которые ветер разражался шквалом. Он увеличился, когда шхуны были подле Штатен-Ленда. Дагге, который был почти на полмили впереди, испытал всю силу одного из этих шквалов, выходившего из оврагов, и удалился еще более от земли. В это же время туман разделил оба корабля. Прибавим, что солнце зашло, и наступила темная и угрюмая ночь. Дагге ссылался на это обстоятельство, как на одну из причин, по которым он советовал миновать Штатен-Ланд. Воспользовавшись всем этим, Росвель направился к высотам Огненной Земли.

Штиль возвестил ему прилив, и он надеялся на силу потока, чтобы пройти пролив. Когда Росвель находился почти среди канала, то увидал, что его влечет в проход, и лишь только вошел в него, как очень быстро поплыл к югу. Шквалы не мешали ему и помогли даже достичь цели. На другой день утром он находился в водах мыса Горна.

Преодоление пролива давало большое преимущество, и Росвель был уверен, что не встретит в этот день своего спутника, если бы даже желал этого, чего, впрочем, он и не думал желать. Отделавшись от пиявки, он не имел ни малейшего желания позволить ей еще укусить себя. Именно на случай этих предосторожностей он старался отыскать порт.

Сделав несколько шагов по палубе, Росвель воротился к своему экипажу.

- Ты уверен, Стимсон, - сказал он, - что это мыс Горн?

- Уверен, капитан. Нельзя никак обмануться в подобном месте, которого никогда не позабудешь, если хотя бы однажды его видел.

- Стимсон, я хочу бросить якорь и поручаю тебе найти бухту, где бы мы были в безопасности.

- Постараюсь, капитан Гарднер, если позволит погода, - отвечал моряк с гордостью и скромной уверенностью.

Начали делать необходимые приготовления, чтобы причалить к берегу. Решились вовремя, потому что ветер усиливался, и шхуна быстро приближалась к земле. Через полчаса "Морской Лев" гнулся под небольшим ветром и взял на гитовы свои паруса.

Море быстро поднималось. Но в ветре было что-то туманное, и чувствовалось, что не следует терять времени. Надо много отваги, чтобы в подобное время года подойти к такому берегу, как мыс Горн.

По мере того как шхуна подходила к мысу, вид моря, стремившегося и натыкавшегося на разбитый утес, и глухой, производимый им шум имели что-то действительно ужасное. Каждый был задумчив и беспокоен. Если бы шхуна пристала к подобному месту, то одной минуты было бы достаточно, чтобы разбить ее в щепы, и нельзя было надеяться на то, чтобы спасся хотя бы один человек из всего экипажа. Росвель сильно беспокоился, хотя и сохранял хладнокровие.

- Приливы у этих берегов и под столь высокими широтами разбивают и большие корабли, - сказал он первому своему офицеру.

- Все зависит от хорошего маневра, - было ответом, - и помощи Провидения. Посмотрите на эту находящуюся перед нами точку, капитан; хотя мы не совсем под ветром, но нас страшно влечет к этому месту берега. Скорость, с которой это море стремится к юго-западу, ужасна. Ни один корабль не может идти так по ветру, как оно.

Это замечание Газара было справедливо. Маленькая шхуна стремилась на верх волн, как морская птица, а когда она исчезала посреди их, то для того только, чтобы явиться на вершине новой волны и опять пренебречь ветром. Самой большой опасностью угрожал шхуне поток, потому что это был невидимый поток, и можно было предполагать только последствия; он бросал небольшой корабль под ветер и по направлению к утесам.

Мыс Гаттерас и его опасности, о которых столько говорят, можно было считать пустяками в сравнении с тем критическим положением, в котором находились наши моряки. Мычание десяти тысяч быков не сравнилось бы с глухим ревом моря, в то время когда оно бросалось в пещеры утесов. Потом пена наполняла воздух, как обильный дождь, и были минуты, в которые мыс, хотя он был в ужасном соседстве, скрывался в этом пенном облаке.

Никто не говорил, ибо каждый знал, что этот момент один из тех, при котором молчание является знаком благоговения перед Божеством. Некоторые усердно молились, а глаза всех были устремлены на низкую и каменистую часть, перед которой надо было пройти, чтобы избежать несомненной гибели. Только одно обстоятельство благоприятствовало: знали, что это место моря глубоко, а этот берег очень редко представляет скрытые опасности. Рассказы Стимсона и других моряков сообщили Росвелю это обстоятельство, которое он счел очень важным.

Росвель Гарднер занял свое место на носу корабля и сделал знак Стимсону, чтобы тот подошел к нему.

- Ты припоминаешь это место? - спросил молодой капитан старого матроса.

- Да, сударь, и если мы успеем обогнуть эти утесы, так я введу вас в такую якорную стоянку, что вы будете в совершенной безопасности. Мы плывем с ужасающей скоростью, а поток уносит нас.

- Ничего, - спокойно отвечал Росвель. - Мы приближаемся к этому утесу невероятно быстро.

- Вперед, капитан, вперед - в этом единственное наше спасение. Может случиться, что мы разобьемся об утесы, но можем и пройти их.

- Если это случится с нами, то мы погибнем, в этом нельзя и сомневаться. Если мы и обогнем этот выступ, то немного подальше есть другой, которого мы не можем избежать, я боюсь этого. Посмотри, пролив открывается перед нами по мере нашего приближения.

Стимсон видел эту новую опасность и понимал всю ее величину. Однако он ничего не говорил, потому что, говоря правду, он в эту минуту отказался от всякой надежды и, погрузившись в религиозные чувства, молился. Весь экипаж очень ясно понимал всю опасность и, казалось, забыл ту, которую представлял им выступ утеса, к которому они стремились с такой удивительной скоростью. Можно было обогнуть этот выступ, и тогда еще оставалась какая-нибудь надежда; но что касается другого, находившегося в четверти мили далее, то и самый неопытный моряк видел, как трудно было избежать его.

Удивительная тишина царствовала на палубе шхуны, в то время как она проходила против первых утесов. Росвель устремил глаза на предметы, находившиеся против него, чтобы дать себе отчет в скорости движения.

- Шхуна чувствует противное течение, Стефан, - сказал он столь тихим голосом, что он, казалось, выходил из глубины его груди, - а судно под ветром.

- Что может обозначать этот внезапный поворот, капитан? Пусть Газар подымет полные паруса, иначе нам ничего не поможет.

Гарднер посмотрел на Газара и увидал, что он висел на руле, потому что чувствовал большое сопротивление. Тогда он понял истину и вскричал:

- Ребята, все идет хорошо! Хвала Богу! Мы встретили противоположное течение.

Эти немногие слова объяснили свойство перемены.

Спустя десять минут после встречи противоположного течения шхуна прошла пролив. Стимсон показал себя человеком, на которого можно было надеяться. Он искусно провел корабль позади острова, на котором поднимается мыс, ввел его в небольшую губу и бросил якорь. В этом месте было пятьдесят футов воды с грязным дном.

Итак, "Морской Лев" из Ойстер-Понда, который читатель три месяца назад видел подле набережной Пратта, бросил якорь в утесистом бассейне позади мыса Горн. Ни один из китоловов не мог подумать ввести свой корабль в подобное место, но такова их доля: бросаться во все каналы и проходы, в которых до них еще никто не был.

Таким-то образом Стимсон успел открыть этот рейд. Какое бы ни было движение волн вне, а шхуна наслаждалась совершенным спокойствием. Ветер дул, но так укрощался утесами, что только порхал между мачтами и снастями.

Этот ветер продолжался три дня и три ночи. На четвертый день была перемена, потому что ветер подул с востока. Росвель воспользовался бы удобным временем для выхода из губы, если бы не боялся встретить Дагге. Разлучившись со столь упорным товарищем, было бы с его стороны большой слабостью идти ему навстречу. Было весьма возможно, что Дагге и не подозревал того, что имели намерение его оставить, а потому стал бы искать по соседству своего потерянного товарища.

На всякий случай решились остаться в губе одним днем дольше, тем более что Газар открыл некоторые признаки, доказавшие, что морские слоны часто посещали довольно близкий остров. Итак, спустили шлюпки на море, и первый морской офицер отправился по этому направлению, тогда как капитан вышел на берег острова, справедливо заслуживающего название "Эрмита", или пустынника, потому что был последний из группы.

Он взял с собой Стимсона, который нес подзорную трубу. Вооруженный багром, чтобы помочь себе, Росвель начал влезать на пирамиду утеса.

Она была как будто разрушена и представляла тысячу препятствий. Но чего не может преодолеть мужество и сила? После нескольких минут постоянной борьбы и трудного восхождения, в котором они помогали друг другу, Росвель и Стимсон успели взойти на вершину пирамиды, имевшей вид неправильной остроконечности. Высота пирамиды была довольно значительна и представляла обширный вид на соседние острова и океан, казавшийся на юге печальным и грозным. Может быть, земля ни на одной из своих крайних границ не имеет столь значительного сторожа, как эта пирамида. Можно сказать, что она составляет последнюю возвышенность этого обширного материка.

С вершины пирамиды видно было: направо - Тихий океан, напротив - Южное, или Антарктическое море, налево - Атлантический океан. Несколько минут Росвель и Стефан молча созерцали этот обширный вид. Пирамида, на которой находились Росвель и Стимсон, потеряла свою белую одежду и грозно возвышалась со своим обычным черным цветом.

Лишь только наш молодой капитан охватил главные черты этого величественного вида, его глаза стали искать "Морского Льва" из Виньярда. Он заметил его в двух милях и в прямой линии с мысом. Было ли возможным, чтобы Дагге подозревал его маневр и пришел его отыскивать даже в то место, где он скрылся? Что касалось корабля, то нельзя было обмануться. Росвель с возвышения, на котором находился с подзорной трубой, без труда узнал его. Стимсон посмотрел на него и сказал, что это шхуна. На этом обширном и уединенном море она походила на черную точку.

- Если бы мы вспомнили о них, капитан Гарднер, - сказал Стефан, - так могли бы принести флаг, который водрузили бы на этих утесах, чтобы показать виньярдцам, где мы находимся. Но если ветер продолжится так, мы всегда можем идти им навстречу.

- Этого я не имел желания делать, Стефан, я пришел сюда, чтобы нарочно избавиться от этой шхуны.

- Вы меня удивляете, сударь. Всегда хорошо иметь товарища, если корабль находится под высокими широтами. Льды подвергают иногда стольким испытаниям, что я считаю за счастье, если имею товарища на случай кораблекрушения.

- Все это очень справедливо, но есть причины и для обратных намерений. Я слышал об островах, на которых изобилуют тюлени, а чтобы взять их, едва ли так же необходим товарищ, как на случай кораблекрушения.

- Это другое дело, капитан Гарднер, никто не обязан показывать берега, на которых он хочет охотиться.

- Течение должно быть очень благоприятно для этой шхуны, она идет очень скоро. Через полчаса она будет против мыса Горн. Подождем, чтобы видеть направление, которое она возьмет.

Предсказание Гарднера сбылось. Через полчаса "Морской Лев" из Гольм-Голя прошел подле увесистой пирамиды мыса Горн, отстоя от него только на одну милю.

Но Дагге совершенно не думал об этом. Он искал своего товарища по путешествию, которого надеялся найти подле мыса. В своем ожидании он проплыл столько на запад, что мог убедиться в том, что в этой стороне ничего не видать, а потому он отправился к югу. Росвель был доволен этим, потому что заключил из того, что Дагге ничего не знает о положении островов, которые он искал. Они лежали гораздо далее на запад; притом он скоро убедился в направлении, которого держалась другая шхуна, и поспешил сойти в свою шлюпку, чтобы поворотить свой корабль и воспользоваться попутным ветром.

Через два часа "Морской Лев" из Ойстер-Понда пошел по проливу, ведущему в океан. Другой корабль исчез тогда на юге, и Гарднер, зная дорогу, которой должен был следовать, поплыл на полных парусах в открытое море.

Небольшой корабль скользил по волнам со скоростью морской птицы. Скоро мыс Горн начал скрываться вдали по мере того, как шхуна удалялась. С наступлением ночи его уже не было видно, и корабль вошел в Антарктический океан.

Глава XIV

Идем! Это добрые места, - Смотрите кругом себя. - Видите наследство; идите вперед, - остановитесь на горе; затем, если можете, будьте спокойны.

Спраг

Мы дали бы ложное и преувеличенное понятие о характере Росвеля Гарднера, если бы сказали, что он, проникая в это обширное пространство Южного океана, ощущал равнодушие к своему назначению. Состояние его ума, когда он увидал мыс Горн, исчезающий, так сказать, шаг за шагом в океане и потом совсем пропавший, было совершенно противоположно подобному чувству.

Пока у него был в виду "Морской Лев" из Виньярда, этот корабль только и занимал его мысли, но теперь явились перед ним ожидающие его большие и важные препятствия.

Росвель не думал, чтобы было вероятно, что он встретит другого "Морского Льва", и это казалось тем вероятнее, что острова, которые он искал, не были в соседстве ни с какой землей и, следовательно, вне обыкновенной дороги охотников за тюленями. Это последнее обстоятельство, которое наш молодой мореплаватель умел достаточно оценить, дало ему надежду на то, что он будет один при завладении сокровищами этих островов, если он отыщет их там, где их скрыла сама природа.

Лишь только наступила ночь, Росвель приказал рулевому повернуть корабль на юг. Это была существенная перемена в направлении корабля, и если бы ветер, дувший до сих пор, продолжался, то шхуна на рассвете должна была находиться на значительном расстоянии к востоку от той точки, которой она достигла.

Теперь, когда наступила ночь и прошло довольно времени с тех пор, как он не видал другой шхуны, он думал, что может идти по истинному направлению. Хорошая погода в этих местах так непродолжительна, что каждый час дорог и без крайних причин нельзя пренебрегать главной целью путешествия. Все поняли, что корабль направился по прямой линии к местам, где будет охота за тюленями.

Никакой существенной перемены не было ночью, тогда как небольшой "Морской Лев" продолжал плыть к Южному полюсу.

На третий день подул сильный северо-восточный ветер. Приметили сияние льдов и скоро самые льды, которые начали появляться в форме небольших гор. Эти плавучие холмы привлекали взоры всех, но они таяли от волн и уже наполовину уменьшились. Теперь непременно надо было терять все ночное время, потому что плавать в темноте было очень опасно. Тишина воды довольно ясно возвещала близость льдов; об этом говорили не только вычисления Гарднера, но даже и его собственные глаза убеждали его в этом.

На пятый день, когда погода немного прояснилась, увидали лед, образующий высокие стены вроде гор, очень похожих на хребты Альп, хотя они тихо колебались на всегда волнующихся водах океана. По временам густой туман закрывал весь горизонт, и шхуна в этот день была принуждена несколько раз останавливаться, чтобы не натолкнуться на льдины или ледяные поля, которые начали в большом количестве появляться на море.

Морские птицы летали во множестве, альбатросы оживляли этот вид, а киты фыркали в соседних водах. По многим признакам Гарднер узнал, что приближались к земле, и начал надеяться на открытие островов, обозначенных на карте Дагге.

В это время шхуна отделялась ото льдов расстоянием не более одного кабельтова. Гарднер думал, что он находится на западе столь далеко, сколько было необходимо, и особенно старался найти проход в расстилавшемся перед ним вдали плавающем ледяном хаосе.

Так как ветер гнал к северу массы льда, которые плыли с той стороны, то они начали мало-помалу одна от другой отставать и отделяться, и, наконец, Гарднер был так счастлив, что увидел проход, в который мог ввести свою шхуну. Не теряя ни минуты, он ввел небольшого "Морского Льва" в проход, хотя он был во сто раз ужаснее Харибды и Сциллы.

Через четыре часа шхуна открыла себе дорогу к юго-востоку на протяжении двадцати пяти миль. Был полдень, воздух был чище обыкновенного. Гарднер влез на большую мачту, чтобы самому выяснить состояние дела.

На севере и в проходе, в который вошел корабль, лед опять сошелся, и гораздо легче было идти вперед, нежели возвратиться.

Между тем Росвель обращал свои нетерпеливые глаза к востоку и особенно к юго-востоку. В этой части океана и по крайней мере в десяти лье от того места, где он находился теперь, он надеялся открыть острова, предмет своих поисков, если они действительно существовали. Среди льдов в этом направлении было много проходов. Один или два раза Росвель принимал вершину некоторых гор льда за вершины истинных гор. Но лучи солнца каждый раз его разочаровывали, и вершина, казавшаяся ему, по магическому отражению, темной и печальной, вдруг освещалась, блистая цветами изумруда или девственной белизной, - вид, очаровывавший зрителя даже среди опасностей, которыми он был окружен.

Был туман, хотя и не такой сильный, чтобы закрыть самые высокие точки. Туманный пар, не перестававший двигаться и клубиться, как вскипевшая жидкость, пока был плотен, - рассеялся, и Росвель вдруг заметил гладкую вершину настоящей горы, имевшей до тысячи футов вышины. Нельзя было ошибиться в том, что это была земля и, без всякого сомнения, самый западный из островов, обозначенных умершим матросом. Все удостоверяло в этом заключении. Дагге сказал, что один высокий, гористый, полный неровностей, пустой, но довольно большой остров находился из всей группы далее на запад, тогда как другие острова были в нескольких милях от этого. Эти последние были ниже, меньше и представляли только одни голые утесы. Между тем Дагге утверждал, что один из островов был вулкан, который по временам извергал пламя и от которого несло теплом. Но, по его рассказам, экипаж, к которому он принадлежал, никогда не посещал этот вулканический остров и только издали дивился его ужасам.

Сердце Росвеля Гарднера забилось от радости, когда он уверился, что он открыл землю, главную цель своего путешествия. У него было теперь только одно желание - пристать к ней. В это время ветер подул к юго-востоку и усилился, толкая шхуну к горе и принуждая ледяные горы отчалить от земли и образовать непреодолимую преграду перед ее западным берегом. Между тем наш молодой капитан вспомнил, что Дагге указал на рейд подле северо-восточной стороны острова, где, по его рассказу, должен был находиться порт, в котором дюжина небольших кораблей могли расположиться весьма удобно. Гарднер старался направиться к этой стороне.

На севере не было никакого прохода, но довольно хороший канал открывался на юге группы. "Морской Лев" поплыл по этому направлению и к четырем часам после полудня обогнул другие острова, и, к бесконечному удовольствию находившихся на палубе, открылось большое пространство воды, свободной от льда, между большим островом и его маленькими соседями. Ледяные горы, подходя к этой группе, разбивались, и эта большая бухта, по-видимому, почти совершенно была свободна ото льда, за исключением некоторых незначительных его масс, плававших по поверхности. Избежать столкновения с ними было очень легко, и шхуна поплыла по большому бассейну, образованному различными островами этой группы. Как бы для придания еще большего веса указаниям Дагге, увидали на востоке поднимавшийся дым вулкана, который имел три или четыре мили в окружности и находился на востоке большого бассейна примерно в четырех милях от "Земли тюленей", как Дагге назвал однажды главный остров.

Будучи в центре островов и на достаточном расстоянии ото льдов, шхуна легко прошла бассейн или большую бухту и достигла северо-восточной оконечности "Земли тюленей". Так как день должен был еще продолжиться несколько часов, потому что в этих высоких широтах декабрьские ночи очень коротки и соответствуют нашим июньским, то Росвель велел спустить в море шлюпку и тотчас же отправился к тому месту, где надеялся открыть порт, если только он существовал. Все было так, как описывал Дагге, и наш молодой человек был совершенно доволен, когда вошел в бухту, имевшую не больше двухсот метров в диаметре и столь хорошо окруженную землей, что в ней не чувствовалось никакого влияния моря.

Вся бухта была очень удобна для плавания. Этот внутренний бассейн с севера на юг имел по крайней мере шесть миль длины и не менее четырех миль ширины. Но она была подвержена ветрам и волнам более, нежели маленький порт, хотя Росвель был поражен различными выгодами, ею представляемыми. Она была почти совершенно свободна ото льда, тогда как довольно значительная масса плавала вне островов: следствием этого было то, что плавание по ней было свободно даже для нашего маленького судна. Причина была та, что самый большой из островов имел два длинных мыса, далеко простиравшихся, один по направлению к северу-востоку, другой по направлению к юго-западу, и вся его западная сторона имела вид только что народившейся луны. Рейд, который мы описываем, лежал на юге, и наш молодой капитан назвал его в честь своего лейтенанта мысом Газара, который первый указал удобное место для якорной стоянки.

Хотя берег был утесист и неровен, однако было не слишком трудно взойти на северный берег порта, и Гарднер взобрался на него в сопровождении Стимсона, который с некоторого времени очень привязался к своему начальнику. Высота этой преграды, лежащей против волн океана, была немного менее ста футов, а когда они взошли на вершину, то у них вырвался крик удивления, если не сказать радости. До сих пор не видали они ни одной породы тюленей, и Гарднер ощущал какую-то боязнь за прибыль, на которую можно было надеяться за такие труды. Но все эти сомнения рассеялись с тех пор, как он открыл северный берег острова, простирающегося на несколько миль и представляющего взгляду такое множество морских животных, что от них и самый берег казался оживленным. Они тысячами лежали на низких утесах, расположенных на этой стороне острова, и грелись на солнце антарктических морей. Никак нельзя было обмануться в том, что это были они: морские львы и слоны, огромные животные страшного и отвратительного вида, не принадлежащие, так сказать, ни к земле, ни к морю. Эти животные подходили к краю утесов, бросались в океан, чтобы отыскать там себе пищу, тогда как другие ползком выходили из воды и выбирали уступы, чтобы на них улечься и насладиться дневным светом.

- Вот славная для нас жатва, дядя Стефан, - сказал Росвель своему товарищу, ударяя в ладоши. - Один месяц работы наполнит шхуну, и мы отправимся прежде равноденствия. Но не кажется ли тебе, что там, внизу, есть кости морских львов или тюленей различных видов? Как будто уже охотились на этих берегах.

- В этом нет никакого сомнения, капитан Гарднер. Как ни отдаленно место, и хотя я никогда не слыхал об этих островах, даже от самых старых матросов, но, без сомнения, не мы первые их открыли; кто-нибудь да был здесь один или два года тому назад и увез отсюда груз, я вам отвечаю за это.

Так как все это соответствовало рассказу Дагге, то Росвель нисколько не удивился; напротив, он видел подтверждение всему, что говорил Дагге, и тем более надеялся на самый счастливый результат своего путешествия. Шхуна уже подошла к острову, осторожно подвигаясь вперед, и второй морской офицер направил корабль к входу в маленький порт, в который и ввел его, как кормчий. Еще капитан не сошел с вершины утесов, а корабль уже вошел в порт, подгоняемый попутным ветром, бросил два якоря и укрепился канатом к берегу.

Лица всех светились радостью; ввести шхуну в столь надежный порт, где ее экипаж мог целую ночь отдыхать, не ощущая никакой боязни быть раздавленным и поглощенным льдами, являлось большой удачей. Но весь экипаж испытывал не одно только чувство безопасности, он нашел источник богатства, которого искал, что и освобождало его от многих опасностей и лишений. Все сошли на берег и взобрались на вершину утеса, чтобы насладиться видом всех этих животных, растянувшихся на низких утесах северной стороны острова.

Так как еще оставалось несколько часов дневного времени, то Росвель, сопровождаемый Стимсоном, оба вооруженные палками, как защитным оружием, вскарабкались на самый возвышенный центр острова. Однако они обманулись в расстоянии и скоро убедились, что им надобен для исполнения подобного предприятия целый день. Росвель только достиг подошвы центральной горы, откуда ему открылось огромное пространство на север и восток острова. Они могли составить себе довольно точное понятие как об общем виде этого уединенного обломка земли и утесов, так и об островах и островках. Очертания первого острова, о котором мы говорили, были похожи на большой треугольник неправильной формы, три главные точки которого составляли два слегка возвышенных мыса и третий, возвышавшийся на севере.

Почти весь западный или юго-западный берег был похож на стену из перпендикулярных утесов, которые возвышались на двести или триста футов над океаном. Особенно в эту-то сторону ударяли его волны, и сюда-то бушующее море прибивало льды. Два других берега были совершенно отличны. Ветер большей частью дул к юго-западу, и так как главный берег острова был перпендикулярен его направлению, то и представлял преграду плохой погоде, в то время как положение двух других его сторон не представляло защиты. Северная сторона чаще согревалась солнцем. Восточный же и северный берега были защищены группой островов, находившихся перед ними.

Таков был общий вид острова тюленей, сколько поспешные наблюдения его настоящего хозяина позволили рассмотреть его. Приближающаяся ночь принудила их сойти с довольно опасной части горы, на которую они взобрались, и вернуться к своему экипажу на шхуну.

Глава XV

Мы кидаемся на море, и слышится дикий рев; матросы бледнеют и молятся; мы разбрасываем кругом себя воду, как птица стряхивает с трепещущих крыльев пену фонтана.

Брайант

Охотники за тюленями не теряли времени. Хорошее время было коротко, и проникнуть в середину льдов и выйти из них - было делом столь большой опасности, что все принадлежавшие к шхуне понимали значение усиленной деятельности и разумного усердия.

Уже на другой день по прибытии корабля сделаны были не только все необходимые приготовления, но и убили достаточное число тюленей с мехом самого лучшего качества. Убили двух больших морских слонов почти тридцатифутовой длины. Опасности и препятствия, над которыми моряки восторжествовали, хорошо вознаградились полученным жиром. Росвель считал главным предметом своей добычи меха и шкуры тюленей и был счастлив тем, что животных, платящих дань необходимостям и роскоши человеческой, нашел в довольно значительном количестве и мог скоро отправиться к северу. Между тем как били, сдирали шкуры и сушили, наш молодой капитан занялся второстепенным делом, имевшим своим предметом благосостояние груза и экипажа корабля.

Когда снаряжали шхуну в Ойстер-Понде, то на берегу был старый деревянный магазин, принадлежащий Пратту, который разобрали с намерением заменить его более прочной постройкой. Росвель убедил своего хозяина перенести на палубу материалы этого здания. Пратт не отказал, потому что оно могло быть полезным его экипажу. Росвель приказал спустить в море все эти материалы, и когда их пригнали к берегу и перенесли на вершину утесов, то он выбрал место для постройки деревянного дома, для сбережения этим времени, которое моряки теряли в переходе с берега на шхуну.

Найти удобное место для этой постройки было не очень трудно. Гарднером был выбран уступ утеса, обращенный к солнцу, тогда как массы других утесов защищали его от самых холодных ветров. Эти естественные стены были не слишком близки, чтобы снег, который мог скатиться на них, упал на кровлю дома, но было довольно пространства между кровлей и домом, чтобы образовать обширный двор, на котором было место для всех предметов, необходимых для постоянных работ и нужд охотников за тюленями.

Много благоразумия требовалось в предпринятой охоте. Не было ничего легче, как убить большое число тюленей, но добычу надо было тащить по утесам. Стали пользоваться шлюпками, хотя даже среди лета северный берег острова был часто осаждаем льдом. Росвель старался не напугать этих животных слишком большим напором, а потому и посылал только одних опытных охотников. Следуя этому правилу, выиграли более, нежели если бы напали на тюленей с меньшим благоразумием.

Без большого труда втащили материалы дома на вершину утесов. Среди экипажа нашелся старый плотник по имени Роберт Смит. Притом же дюжина американцев всегда сумеют выстроить дом: навык к работе и природный ум делают их способными ко многим полезным ремеслам. Мотт, другой человек из экипажа, работал у слесаря, и он затопил печи. Наконец, остались только мелкие доделки, и эту работу окончили в конце первой недели. Дом разделили на две комнаты, из которых одна была общей залой, а другая спальней. В дом перенесли все матрасы, которые были на палубе. Было решено складывать груз на уступах утеса, находящегося на двадцать футов выше того, на котором выстроили дом. С этой стороны было легко достигнуть другого утеса, возвышавшегося не более, чем на пятнадцать футов над палубой корабля.

Таким образом прошли первые десять дней; все работали с явным усердием. Для окончания этого предварительного устройства понадобились две недели, в которые охота за тюленями продолжалась с большим жаром и успехом. Жертвы были так мало дики и так мало знали об опасности, которой угрожало им присутствие человека, что экипаж ходил между тюленями, а они, казалось, не замечали людей и не оборонялись от нападения. Старались не причинить им никакого бесполезного страха и когда убивали одно животное, то старались произвести как можно менее движения между другими. Однако через пятнадцать дней предприятие приняло такие размеры, что весь экипаж должен был им заняться, и скоро уступ утеса, находившегося под домом, был завален бочонками и кожами. Если бы надо было только убивать, сдирать кожу и сушить, то работа была бы относительно легкая; но надо было переносить продукты всей этой работы на значительное расстояние, а в некотором случае на несколько миль, и притом по утесам. Росвель Гарднер был убежден в том, что наполнил бы свою шхуну в один месяц, если бы было возможно бросить якорь подле утесов, посещаемых тюленями, и тем избежать потери времени, которую причинил ему перенос предметов, долженствующих составить его груз. Но это было невозможно, потому что волны и лед разбили бы корабль, бросивший якорь подле северного берега острова. Иногда пользовались шлюпками, чтобы, огибая мыс, перевозить кожи и жир.

К концу третьей недели трюм был полон, и шхуна порядочно нагружена. Для той далекой широты погода была очень хорошая. На двадцать третий день со времени входа шхуны в эту бухту Росвель был у подошвы горы, недалеко от дома, устремив взгляд на тот длинный утесистый берег, на котором морские слоны и львы ходили с той же уверенностью в безопасности, как в то время, когда он увидал их в первый раз. Солнце всходило; тюлени выползали из моря и вылезали на берег, чтобы насладиться его лучами.

- Вот прекрасный случай для охоты за тюленями, капитан Гарднер, - сказал Стимсон, никогда не оставлявший своего начальника. - Я уже двадцать пять лет занимаюсь этим ремеслом и никогда не встречал ни столь удобного порта для купеческого корабля, ни столь огромного стада тюленей, нисколько не пугающихся человека.

- Нам посчастливилось, Стефан, и я надеюсь, что мы наполним корабль и отправимся прежде времени льдов. Все хорошо рассчитано, мы довольно счастливы.

- Вы называете это "счастьем"? Но, по мне, есть другое слово, которое лучше этого, капитан.

- Да, я знаю, что ты хочешь сказать, Стефан, хотя я не думаю, чтобы Провидение слишком много беспокоилось о том, захватим ли мы нынче сто тюленей или ни одного.

- Но я не думаю, чтобы Провидению было угодно то, чтобы мы нынче ловили тюленей.

- Почему же, Стефан? Нынче самый лучший день с тех пор, как мы на острове.

- Это правда, нынче прекрасный солнечный день для столь высокой широты, но я думаю, что такой день не для работы. Без сомнения, капитан Гарднер, вы забыли, что нынче воскресенье?

- Ты прав, я забыл это, Стефан, но для охотников за тюленями это не причина отдыха.

- А между тем, сударь, воскресное отдохновение делает более способными для работы на следующий день.

Несмотря на свои предубеждения, Гарднер понял, что покой необходим для его людей и что было бы хорошо, если бы они могли вознести свое сердце к мысли о другом мире.

- Ну, Стефан, так как мы много работали, с тех пор как находимся здесь, то я и отдаю приказ: поди, скажи Газару, чтобы нынче не работали... Воскресенье будет и днем отдыха...

Истина заставляет нас сказать, что, отдавая это приказание, Гарднер был под влиянием мысли, что этим делал удовольствие Марии.

Стимсон, услышав подобное приказание, очень обрадовался и поспешил к лейтенанту, чтобы передать ему волю капитана. Экипаж, нуждавшийся в отдыхе, принял его с истинным удовольствием. Скоро были видны только одни матросы, умывающиеся, причесывающиеся и принаряжающиеся. Им приказали не ходить по берегу, где были тюлени, боясь, чтобы какая-нибудь неосторожность не испугала животных.

Стимсон воротился к Гарднеру, и оба полезли на гору, поднимающуюся на триста футов над уровнем моря. Дорога была трудна и неровна. Они остановились на вершине горы, чтобы обозреть предметы, их окружающие. На океане виднелась белой точкой шлюпка, которая, при северо-восточном ветре, плыла к вулкану, тогда как дым этого последнего походил на маяк той страны, где обыкновенно царствует туман. Бухта находилась почти под ними, и в эту минуту капитан шхуны был поражен малостью корабля, проникшего столь далеко среди лабиринта льдов. Так далеко, как только мог обнять взгляд, океан казался белеющим и замерзшим под плавающими массами, которые несли его воды. Воздух был напитан тем холодом, который "убил лето", по выражению моряков, однако вид был удивительный.

- Вот прекрасный вид, Стефан, - сказал Росвель Гарднер, - но мы видели бы еще лучше, если бы могли взобраться на этот конец горы и быть на этой совершенно голой вершине. Я жалею, что не принес сюда старого паруса, который водрузил бы здесь в честь Соединенных Штатов. Но что такое там, на востоке?

- Я вижу, что вы хотите показать, сударь. Я думаю, что это похоже на парус, и парус, окруженный льдом.

Нельзя было обмануться. Приметили белый парус корабля на большой поверхности ледяного поля, немного на северо-востоке острова, находящегося против бухты. Хотя паруса этого судна были подняты, но было видно, что он стеснен льдом, если не совершенно окружен им.

Лишь только Росвель заметил чужой корабль, как тотчас же узнал его. Он убедился, что это был "Морской Лев" из Виньярда, нашедший дорогу к островам. Росвель добился уже такого большого успеха и так был уверен, что наполнит свою шхуну вовремя, что мало заботился о соперничестве другого корабля. Напротив, на случай опасности, он желал бы иметь товарища. Лишь только он увидал шхуну виньярдцев, то уже решился: он хотел возобновить старое знакомство и помочь Дагге собрать его груз. Росвель и Стефан, отказавшись влезть на вершину, сошли с нее скорее, нежели поднялись, и через полчаса шлюпка была уже готова. Росвель сам командовал ею, оставляя своему помощнику начальство над шхуной. Стимсон сопровождал своего капитана. Лишь только они сошли с утесов, как на полных веслах поплыли с возможной скоростью, делая почти по восьми узлов в час.

Для китоловного бота Росвеля надо было более трех часов, чтобы проплыть бухту и достичь края той обширной ледяной равнины, остановленной утесами первого острова группы. Гарднер лишь только подошел к выходу, то приказал своим людям грести с наивозможной силой, хотя все они были убеждены, что подвергаются самой невероятной опасности. Шлюпка скоро достигла льдов и плыла по воде до тех пор, пока не вошла в проход, такой узкий, в котором едва могла двигаться. Наконец, Росвель достиг места, в котором обе ледяные равнины, образовавшие этот узкий проход, почти вплотную между собой сходились. Росвель посмотрел вперед и назад, поставил шлюпку в безопасное место и пополз по льду, дав своему рулевому приказание подождать его. Лишь только он поднялся на лед, наш молодой человек вскрикнул: виньярдская шхуна довольно ясно показалась перед ним на расстоянии полумили. Она была окружена льдом и плыла с большой опасностью быть разбитой в щепы.

Глава XVI

Одним прыжком он был на своем месте и плыл по голубому и глубокому морю.

"Виновная фея"

Лишь только Росвель сошел на льдину, как услышал страшный звук. Он тотчас же увидал, что внешнее давление разбило ледяную равнину на две части, и что эта перемена могла быть спасением или погибелью для шхуны. Он хотел было броситься, чтобы присоединиться к Дагге, но остановился, услышав, что какой-то человек из его шлюпки его зовет.

- Эти равнины, капитан Гарднер, скоро соединятся, и наша шлюпка расплющится, если мы не вытащим ее из воды.

Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться молодому капитану в точности этого предсказания. Ледяная равнина, на которой он находился, тихо подвигалась вперед и касалась своим краем льда, находившегося против нее. Проход, по которому плыла шлюпка, заперся, и слышался треск. Давление было столь ужасно, что откалывало куски льда величиною с дом.

Нечего было терять времени, и шлюпку вытащили на лед в месте, представлявшимся более безопасным.

- Стимсон, нам будет очень трудно спустить ее на воду, - сказал Росвель, - нам придется провести здесь бессонную ночь.

- Не знаю, капитан, - было ответом. - Мне кажется, что лед разобьется подле этих утесов, и если это будет так, то шхуна, шлюпка, экипаж, - мы все войдем на дрейф в бухту, потому что я уверен в существовании потока, текущего от этой точки к нашему острову. Я приметил это во время гребли.

- Может быть, потоки идут по всем направлениям. Томсон и Тод, - продолжал Росвель, - останьтесь здесь, а мы все пойдем отыскивать виньярдскую шхуну. Она должна быть там, в проходе, и только разве случайно выйдет из него.

Росвель был прав. "Морской Лев" из Виньярда старался пройти по проходу, находящемуся между двумя ледяными полями.

Дагге был человек смышленый и смелый. Видя, что лед соединяется со всех сторон, спереди и сзади, и что не было никакой возможности выйти, он ухватился за последнее средство, которое оставалось еще для спасения корабля.

Он выбрал место или косяк, образуемый ледяной равниной, находившийся под ветром и представлявший его кораблю минутное убежище. Он ввел туда свою шхуну и бросил якорь. После того он начал рубить лед, сначала топором, потом пилой, в надежде выдолбить отверстие, которое по своей величине и виду могло принять остов корабля и воспрепятствовать таким образом его разрушению.

Прошло уже много часов с того времени, как он и его экипаж работали с этой целью, когда, к их радости и большему удивлению, они вдруг соединились с Росвелем и его людьми. Дело в том, что виньярдский экипаж так был озабочен предстоявшей ему опасностью и каждый человек был так занят исполнением своей обязанности, что не заметил шлюпки до тех пор, пока Росвель не окликнул Дагге и не обнаружил своего присутствия.

- Вот истинное счастье, капитан Гарднер! - сказал Дагге, искренно пожимая руку Росвеля. - Да, счастье! Я надеялся встретить вас подле этой группы островов, на которых можно найти тюленей, потому что они наверное находятся там, где мой покойный дядюшка заставил меня предполагать их по его морским картам, но не думал встретить вас нынешним утром. Вы видите мое положение, капитан Гарднер, страшная опасность угрожает мне.

- Вы уже предприняли некоторые предосторожности.

- Э! Но могло быть и хуже.

- Необходимо разрубить этот лед, и тогда ваша шхуна может подняться. Вы можете продолжать работать пилою и топором, а я постараюсь придать плотности бокам корабля. Покажите мне ваши запасные деревья и доски, без которых вы можете обойтись, и мы увидим, что можно из них сделать.

Хотя американские матросы менее откровенны, чем матросы английские, но знают столь же хорошо, какой благодарности заслуживают некоторые услуги. Виньярдцы почувствовали большую признательность и радость от помощи, которая подоспела к ним, и с обеих сторон начали работать с усердием.

Работа Росвеля происходила на палубе виньярдской шхуны, тогда как экипаж Дагге продолжал работу на льду.

- Какой шум! - вскричал Дагге. - Не извержение ли это вулкана?

Дагге был расположен думать, что этот звук был произведен каким-нибудь подземным движением. Но он не долго думал и сказал поспешно:

- Это лед. Я думаю, что давление разбило его об утесы этого острова. Если это так, то ледяная равнина, находящаяся под ветром, также уничтожится, лишь только подойдет к ней другая.

- Не думаю, - сказал Росвель, устремляя глаза на остров, - потому что равнина, находящаяся более под ветром, пойдет с такой же скоростью, как и ледяные горы. Это может уменьшить силу удара, но никак не полагаю, чтобы могло отвратить его.

Мнение Росвеля скоро подтвердилось. После нескольких минут сильного беспокойства, причиненного треском самого остова корабля, он получил от скопившегося под ним льда такое внезапное сотрясение, как будто бы он совсем освободился из свой тюрьмы; колебание было ужасно, и многие из экипажа не могли удержаться на ногах. В самом деле, шхуна была освобождена; еще одна минута, и она бы разлетелась вдребезги, а теперь она находилась в бассейне, который ее экипаж долгими часами работы ей приготовил.

- Мы ее спасем, Дагге! Мы ее спасем! - вскричал Росвель, позабыв в эту минуту великодушных усилий всякое чувство соперничества. - Я знаю, что вы хотите делать, я это тотчас же понял. Эта высокая земля есть то место, которого вы ищете, а на северном берегу этого острова есть морские слоны, львы и другие животные в довольно большом количестве, чтобы наполнить всякую шхуну, которая когда-нибудь выходила из Виньярда.

- Вот что я люблю, - сказал Дагге, дружески пожимая руку Росвеля, - охота за тюленями всегда должна производиться целым обществом, и один корабль не может проникнуть в столь высокие широты.

Что же касается Росвеля, то он немного посмеялся над мнением, выраженным Дагге об охоте за тюленями, потому что он внутренне был уверен, что виньярдец сохранил бы тайну, если бы владел ею один.

- Ну, - сказал он, - забудем прошедшее! Вы помогли мне у Гаттераса, а я здесь оказал вам кое-какие услуги! Вы, Дагге, знаете правила нашего ремесла: первый пришел, первый воспользовался. Я пришел первый и пожал летние ягодки этого дела, хотя не хочу сказать вам, что вы пришли уж совсем поздно.

- Я надеюсь, что нет, Гарднер, было бы очень мучительно потрудиться так впустую. Сколько вы собрали жира?

- Весь мой трюм полон, но мы более всего берем шкуры.

Эта новость возбудила всю жадность Дагге, что можно было заметить по бросаемым им взглядам.

- Счастье, - сказал он, - а особенно в одно лето! Но эти животные не сделались ли более дикими?

- Не более, как в тот день, с которого мы начали охотиться. Я поручал это занятие только одним опытным людям и дал им приказание как можно менее сердить этих животных. Если вы хотите наполнить вашу шхуну, то я советую принять те же предосторожности, потому что уже приближается конец лета.

- Я проведу здесь зиму, - сказал решительным и резким голосом Дагге. - Мне стоило довольно труда открыть эту группу островов, и мы, виньярдцы, не можем представить себе возможности быть побежденными.

- Если вы проведете здесь зиму, то это дело другое, - отвечал, смеясь, Росвель. - Недостанет и "Морского Льва" из Виньярда, чтобы согревать вас, и вы на будущее лето должны возвратиться в ваших бочках или навсегда остаться здесь.

- Я надеюсь увидать вас здесь опять, - сказал Дагге, смотря на своего товарища так, как будто уже окончательно решился выполнить свое безрассудное намерение. - Очень редко бывает, чтобы охотник за тюленями забывал страну, подобную той, которую вы описываете.

- Я могу опять прийти, - сказал Росвель, - и могу не прийти, - прибавил он, думая о Марии, потому что он спрашивал себя, может ли она не выйти за него в том случае, если он преуспеет в своем путешествии. - Это более зависит от других, нежели от меня... Но, капитан Дагге, займемся вашей шхуной. Надо, чтобы она вошла в бухту до ночи.

В эту минуту обе льдины находились в нескольких саженях одна от другой; самая малая, или та, на которой находился корабль, быстро поплыла к бухте, тогда как самая большая была остановлена островами. Меньшая льдина много потеряла из своей поверхности от утесов, потому что разбилась о них, хотя обломок, который от нее остался, имел более мили в диаметре, а толщину несколько метров.

Что касается "Морского Льва" из Виньярда, то он находился как будто на уступе утеса. Сила большой льдины была настолько велика, что подняла его выше воды, как будто два или три человека вытащили простую лодку на берег. К счастью для шхуны, эта сила пришла снизу. Следствием этого было то, что корабль получил очень мало повреждений.

- Если бы его можно было поднять отсюда, - сказал Дагге, - столь же легко, как мы его туда посадили, то это было бы не трудно. Но он на льду, имеющем по крайней мере двадцать футов толщины и столь же твердом, как камень.

Гарднер посоветовал употребить пилу, чтобы по концам шхуны сделать две глубокие выемки во льду, надеясь, что тяжесть корабля поможет работникам и заставит его войти, как говорят поэты, в природную стихию. В самом деле другого нечего было делать, а потому и послушались совета Гарднера. После больших усилий успели продолбить лед до воды, после чего послышался треск льда, и шхуна тихо, как будто по всем правилам науки, поднялась и спустилась в море!

Этот счастливый результат многочасовой работы совершился тогда, как ледяная равнина находилась в центре бухты. В это время Газар возвращался с вулкана и сообщил, что там в самом деле был вулкан, и вулкан действующий. Бесплодие и сильный холод характеризовали всю эту страну. При закате солнца Гарднер ввел своего товарища в порт, и оба "Морских Льва" стали на якорь один подле другого.

Глава XVII

Утренний воздух завидует его свежему дыханию; волны весело танцуют перед его глазами; морские птицы щебечут порхая. О, благословенный утренний свет.

Дана

Дагге на другой день прибытия "Морского Льва" из Виньярда начал охотиться за тюленями. Убили довольно большое число этих животных, но так осторожно, что очень мало их встревожили. Дагге привез на своей шхуне телегу, большую пользу которой скоро узнали при перевозке жира и тюленьих кож. Эта телега подвинула занятие по крайней мере на месяц. Оба экипажа находились в самом дружеском расположении.

Через месяц Дагге сказал Росвелю:

- Вот уже первое февраля, и, без сомнения, вы скоро уедете.

- Нет, капитан Дагге, я не могу и подумать оставить кого-нибудь, особенно соотечественника, в столь ужасном краю, не зная, может ли он когда-нибудь из него выйти.

Дагге, удивленный великодушием Росвеля, хотел было предложить ему часть своей прибыли, но Росвель отказался от нее, говоря, что посоветуется с людьми ойстер-пондского экипажа и что офицеры ничего не потребуют от него за совершенно бескорыстное вспомоществование. Что касается Росвеля, то лучшая его награда, та, на которую он рассчитывал, было одобрение Марии.

Дагге принял это предложение Росвеля, как могут догадаться, очень охотно. Они согласились в этот день взойти на вершину горы, находящейся посреди острова, и после двухчасовой ходьбы по обломкам утесов, которыми остров был как будто усыпан, достигли основания конуса, который образовал последнюю вершину горы. Тут они отдохнули и немного закусили.

Удивительный вид со сверхъестественным освещением наградил наших смельчаков за их усталость, и они могли насладиться несравненною панорамой. По всем сторонам, за исключением больших бухт, виднелись ледяные горы; группа островов была окружена ими так, как будто была в блокаде. В это время господствовал южный ветер, хотя перемены в температуре были очень часты. Гарднер видел, что проход, по которому он вошел, был совершенно заперт и что можно было войти только по одному выходу, находящемуся на севере.

- Каждая минута, - сказал Дагге, - дорога для всех людей, находящихся в нашем положении.

Дагге только и думал о прибыли, которую мог извлечь из путешествия, тогда как Росвель думал об Ойстер-Понде и Марии.

Проведя целый час на этой почти совершенно голой вершине, наши трое смельчаков принуждены были внезапною переменою погоды сойти с горы.

Всегда не так опасно всходить на гору, как спускаться. Росвель знал это очень хорошо и предложил было подождать, пока прояснится, но боялся, чтобы не пришлось долго ждать.

Наконец, он хотя и против воли, но со всевозможной осторожностью, пошел за Дагге. Стимсон заключил шествие.

В продолжение первых десяти минут наши смельчаки подвигались с большим затруднением.

Они приметили дорогу, по которой взошли на гору, и начали сходить по ней. Скоро увидали, сколько им надо было благоразумия, потому что тропинки от снега сделались скользкими. Дагге был смел и пошел впереди своих товарищей, говоря им, чтобы они шли за ним и ничего не боялись. Наконец, трое достигли того места, где им казалось невозможным восторжествовать над встретившимися им препятствиями. Над ними была гладкая поверхность утеса, уже покрытая снегом, а они не могли столь далеко видеть, чтобы распознать, куда идет эта наклонная поверхность. Дагге утверждал, что знает местность и что проведет их всех. По его мнению, это был утесистый уступ, и что надо было сделать большой обход, чтобы достигнуть известного ущелья, которое представляло довольно удобный путь. Они хорошо припомнили утесистый уступ и ущелье, оставалось только узнать, действительно ли тот утес находился под ними и столь близко, как предполагал Дагге, который, увлекаясь излишней смелостью, отказался от каната, предложенного ему Росвелем, сел на снег, покатился вперед и скоро исчез.

- Что с ним сделалось? - вскричал Росвель, стараясь проникнуть взглядом пространство. - Его не видать.

- Держите веревку и дайте мне другой конец. Я пойду его отыскивать, - сказал Стимсон.

Росвель согласился на это предложение и спустил Стимсона к подошве утеса, пока совершенно не потерял его из вида. Стимсон же хотя исчез среди снежной бури, но давал о себе знать.

- Держитесь правее, капитан, - сказал моряк, - и поддерживайте меня канатом.

Росвель, встретив под ногами довольно ровную землю, так и сделал. Через несколько минут Стимсон потянул веревку Гарднеру:

- Капитан Гарднер, - сказал он, - я теперь на утесном уступе, и дорога не слишком плоха. Бросьте канат на снег и катитесь как можно осторожнее. Держитесь более этой стороны, я тут и поддержу вас.

Гарднер все это понял и, держась за веревку, достиг того места, где Стимсон был готов принять его, и последний, озабоченный той скоростью, с которой Росвель катился по склону, бросился навстречу своему офицеру. Благодаря этой предосторожности Росвель остановился вовремя; иначе он скатился бы по утесному уступу и по склону, бывшему почти перпендикулярным.

- Что сделалось с Дагге? - спросил Гарднер, лишь только стал на ноги.

- Я думаю, сударь, что он перебросился за утес.

Это было печальным известием и особенно в подобную минуту. Но Росвель не унывал. Он вымерил пропасть веревкой, пока не убедился, что тронул ее дно на пространстве около шести саженей. Потом, крепко придерживаемый Стимсоном, он смело спустился на дно пропасти, которого он достиг почти на вычисленном им расстоянии.

Шел большой снег; хлопья были густы и крутились на углах утесов иногда так сильно, что засыпали молодому человеку глаза. Росвель пошел по обломкам утесов.

Вой ветра почти совершенно не давал возможности различать другие звуки, хотя один или два раза он слышал или думал, что слышал крики Стимсона, находящегося над ним. Вдруг ветер перестал, а солнечные лучи распространили довольно яркий свет по бокам утесов. Через минуту глаза Росвеля встретили тот предмет, который они искали.

Дагге перекатился через тот самый уступ утеса, где Стимсон стал на ноги, не имея никакого средства, чтобы остановиться в своем падении.

Когда Росвель нашел своего несчастного товарища, то этот последний был уже в памяти и владел всем своим хладнокровием.

- Благодаря Богу вы нашли меня, Гарднер, - сказал он, - я уже было отчаялся.

- Благодаря Богу вы живы, мой друг, - отвечал Росвель. - Кажется, вы только ранены?

- Более, нежели кажется, Гарднер, более, нежели кажется. Но, верно, у меня переломана левая нога, и одно из моих плеч причиняет мне много боли, хотя оно не сломано, но вывихнуто. Это очень неприятный случай в путешествии, предпринятом для охоты за морскими тюленями.

- Не думайте об этом, Дагге, я займусь вашими делами.

- Позаботитесь ли вы о шхуне, Гарднер? Обещайте мне это, и мой ум будет покоен.

- Я обещаю, что оба корабля останутся один подле другого до тех пор, пока мы будем свободны ото льда.

- Да, но это еще не все, надо, чтобы мой "Морской Лев" имел такой же груз, как и ваш. Обещайте мне это.

- Это как будет угодно Богу. Но вот и Стимсон. Прежде всего вас надо вытащить отсюда.

Обещания Росвеля успокоили Дагге, потому что и среди приступов боли его мысли носились над его кораблем и грузом. Теперь, когда он менее беспокоился в этом отношении, он сделался чувствительнее к страданиям тела. Но как перенести Дагге? Нога его была переломана немного выше лодыжки и ушиблена в нескольких местах. Следовательно, помочь ему на утесе, где он лежал, было совершенно невозможно, а сперва надо было перенести его на другое место. К счастью, до подошвы горы было не очень далеко, и с предосторожностью можно было достигнуть и нижней части утеса. Росвель и Стимсон подняли Дагге в сидячем положении, приказывая ему держаться за их шеи. Раненый обязан был этому обстоятельству успехом хирургической операции, совершенно случайной, но которая для него была очень счастлива. Когда он был поднят таким образом, то кость заняла свое место, и Дагге заметил это важное обстоятельство, о котором тотчас же и сообщил Росвелю.

Матросы часто исполняют обязанности доктора, хирурга и пастора. Росвелю уже два раза случалось вправлять члены, и он немного знал, что надо было делать. Дагге сидел теперь на утесе, у подошвы горы с опущенными ногами и спиной, прислоненной к другому утесу. Лишь только его посадили так, Росвель послал Стимсона как можно скорее искать помощи.

Расправляя ногу Дагге, Росвель скоро убедился, что кость заняла свое место, и связал ее бинтами, а потом взял в лубки.

Замечательно то, что Дагге взял свой ножик и начал стругать лубки, чтобы придать им необходимую форму и толщину. Через полчаса Росвель кончил операцию.

Прошли четыре ужасных мучительных часа, прежде чем люди, за которыми пошли, достигли подошвы горы. Они привезли одноколесную тележку, которую употребляли для своза тюленьих шкур по утесам и которой воспользовались для перевозки Дагге.

Глава XVIII

Он едет туда, где едва брезжит лето: к скалам Берингова пролива, на голые острова Гренландии; холодные полуночные ветры обвевают пустыни, которые спят под вечными снегами и приносят вместе с багровой окраской волн долгий вой волков с берегов Уналашки.

Кемпбелл

На другой день утром Росвель, занимаясь своими обыкновенными делами, был очень задумчив. Теперь для него ничего не значило, что Дагге находился на острове тюленей; но оставалась тайна, тайна скрытого сокровища. Если обе шхуны более не разлучатся, то как он мог исполнить эту часть своих обязанностей, не соглашаясь на товарищество, против которого восстала бы вся нравственная и физическая природа Пратта? А между тем он уже дал слово и не мог уехать: он решился помочь "Морскому Льву" из Виньярда пополнить его кладь, предоставляя себе позднее отделаться от своего товарища по путешествию, когда оба корабля поплывут на север.

Лейтенант шхуны Дагге, хотя и хороший охотник за тюленями, был пылкого характера и уже несколько раз порицал благоразумие Росвеля. Маси, это было его имя, думал, что надо произвести общее нападение на тюленей, а потом окончить предприятие сушкой шкур. Он видал, что подобные дела совершались с успехом, и думал, что нельзя было и выбрать лучшей системы. В одно прекрасное утро, говорил он, капитан Гарднер выйдет и увидит, что его стадо отправилось на другие пастбища. Этого мнения Росвель не разделял. Его благоразумная политика дала прекрасные результаты, и он надеялся, что все это так и будет продолжаться до наполнения груза обеих шхун.

На другой день утром, в то время, когда являлись к нему все люди, он, как начальник обеих шхун, возобновил свои советы и в особенности объяснил новопришельцам необходимость не пугать тюленей более, сколько это необходимо для дела. Ему отвечали: "да, да, капитан", как обыкновенно, и люди, по виду очень склонные повиноваться его приказаниям, отправились на утесы.

Маси считал себя законным начальником шхуны во время отсутствия Дагге и думал, что этот последний не имел никакого права подчинить его и виньярдский экипаж власти другого капитана.

- Выгода требует, чтобы с творениями обходились осторожно, - сказал, смеясь, Маси, нанося первый удар пикой тюленю. - Возьмите, ребята, эту игрушку и положите ее в люльку, а я пока поищу его мать.

Смех был ответом на эту шутку, и рабочие, видя с какой свободой выражались их офицеры, были расположены к шуму и неповиновению.

- Дитя в своей колыбели, господин Маси, - сказал Джемс, бывший столь же насмешливым, как и его капитан. - Я думаю, что лучшее средство усыпить его - ударить о нахмуренные головы красавцев, расположившихся около нас.

В одну минуту утесы, находившиеся на этой стороне острова, стали театром оживленной бойни и необыкновенного шума. Газар, бывший недалеко, успел удержать людей своего экипажа, но про виньярдцев можно было сказать, что они сошли с ума.

Правда, они убили большое число тюленей, но из двадцати, которые в страхе искали убежища в океане, не убили ни одного. Все животные боязливо кричали. Часто видели, что стадо животных обращалось в бегство без всякой видимой причины, а следуя своему инстинкту. То же было и с тюленями, потому что утесы были пусты почти на целую милю от места побоища. Следствием этого было то, что Газару и его людям нечего было более делать.

- Вы, господин Маси, без сомнения знаете, что все это противно данным вам приказаниям, и знаете, что я принужден донести об этом.

- Пожалуй! - было ответом. - У меня только один начальник, капитан Дагге, и если вы, Газар, его увидите, то скажите ему, что у нас нынче было прекрасное утро.

- Да, да, нынче у вас руки полны, но что будет завтра?

- То же, что и нынче. Тюлени придут на берег, и мы надеемся там их встретить. У нас было нынче столько работы, сколько не было в два дня, со времени нашего прибытия сюда.

- Это правда, но что вы будете делать завтра? Однако я скажу капитану Дагге то, что вы поручаете мне сказать ему, а мы увидим, что он подумает об этом предмете.

Газар продолжал идти, покачивая головой, по мере того как приближался. Он не ошибся в гневе Дагге. Этот опытный охотник за тюленями приказал позвать своего лейтенанта. Маси получил большой выговор, и ему пригрозили отставкой от должности, если хотя еще один раз нарушит данные ему приказания.

Но зло было сделано. Охота за тюленями не была уже более размеренным занятием, но сделалась чем-то ненадежным, переменчивым.

Через три недели после несчастного случая с Дагге его выздоровление очень подвинулось. Его кости уже срослись, а нога через месяц обещала быть столь же крепкой, какой была прежде.

Капитан гольм-гольской шхуны начал ходить на костылях. С большими предосторожностями он успел сойти на уступ утеса, раскинувшегося в виде террасы над домом, на пространстве двухсот метров. Здесь-то поутру, в воскресенье, встретились Росвель и Дагге спустя три недели после их восхождения на гору.

Они оба сели у подошвы утеса и стали разговаривать о своих планах и состоянии своих кораблей. Стефан, по обыкновению, был подле своего офицера.

Росвель объявил Дагге, что его шхуна полна, тогда как виньярдская шхуна наполовину, и что теперь уже нельзя было надеяться пополнить ее груз, потому что нападение, сделанное Маси на тюленей, вызвало целый месяц остановки, и что можно увериться, что с каждым днем эти животные будут делаться дичее. Росвель кончил следующими словами:

- Подумайте, как важно для нас не оставаться здесь под столь высокой широтой после захода солнца.

- Я понимаю вас, Гарднер, - спокойно отвечал Дагге, - вы хозяин вашей шхуны, и я уверен, что Пратт был бы очень счастлив, видя вас идущим между Шелтер-Айлендом и Ойстер-Пондом. Я несчастный калека, иначе виньярдская шхуна не медлила бы так долго.

Росвель отгадал, что его великодушие испытывается Дагге, и очень рассердился, но удержался и, несмотря на некоторые горькие слова капитана Дагге, дал ему новое доказательство своей преданности.

- Вот что я сделаю, Дагге, - сказал Гарднер, - я останусь еще на двадцать дней и помогу вам сделать ваш груз, после чего, что бы ни случилось, я отправлюсь.

- Дайте мне руку, Гарднер. Я знал, что у вас есть сердце и что оно обнаружит великодушие при удобном случае.

Росвель сам понимал, что обещал Дагге более того, что должен был обещать; чувство братства имело над ним большую власть, и он не хотел делать ничего похожего на оставление товарища по опасности в затруднительном положении. Он хорошо знал, что помогал сопернику и что Дагге, наверное, желал остаться с ним, чтобы идти с ним до того берега, где было скрыто сокровище. Но Росвель уже решился остаться еще на двадцать дней и сделать все от него зависящее, чтобы помочь виньярдскому экипажу.

Охоту за тюленями продолжали с большим порядком, нежели под управлением Маси, следовали тем же правилам благоразумия, которыми руководствовались вначале, и успех был тот же: каждый вечер, при возвращении домой Гарднера было доброе известие. Дагге никогда не был так счастлив, как в то время, когда Росвель рассказывал ему о том, как убили одного старого морского льва или слона, или пушистого тюленя.

Росвель был счастлив, видя приближающийся конец уступленных им двадцати дней.

Март был близок, и большие ночи уже наступили, однако виньярдская шхуна не была еще полна, и Дагге не мог ходить без костылей, но Росвель вечером последнего дня приказал перестать охотиться за тюленями и готовиться к отъезду.

- Вы решились, Гарднер, - сказал умоляющим голосом Дагге. - Еще бы неделю, и моя шхуна была бы полна.

- Ни одного дня более, - был ответ. - Я уже долго оставался и отправлюсь нынешним утром. Если вы хотите следовать моему совету, капитан Дагге, то сделайте то же. Зима под этими широтами наступает почти так же, как у нас весна. Я вовсе не хочу идти на авось среди льдов, когда ночи будут длиннее дней.

- Все это правда, Гарднер, слишком правда, но с каким же видом я приведу в Гольм-Голь шхуну наполовину полную?

- У вас много запасов. Идя к северу, остановитесь и ловите китов подле Фолклендских островов. Я лучше соглашусь остаться там целый месяц с вами, нежели здесь еще день.

- Вы меня бесите, когда говорите мне об этой группе островов. Я уверен, что еще несколько недель не будет льда на этом берегу.

- Это может быть, но это никак не сделает дни длиннее и не проведет нас среди ледяных полей и гор, которые приплывут к северу. Несколько миль, которые мне надо сделать по океану, беспокоят меня более, нежели все тюлени, оставшиеся на этих островах. Но слова бесполезны, я отправляюсь завтра, и если вы рассудительны, то мы отплывем вместе.

Дагге покорился. Он хорошо знал, что было бесполезно оставаться без помощи Росвеля и его экипажа, потому что уже не мог более довериться Маси.

Все с радостью получили приказание готовиться поспешнее к отъезду, и вид домашнего очага явился в мыслях всякого.

Никогда корабли не готовились к отъезду поспешнее, чем оба "Морских Льва". Правда, что ойстер-пондский был уже готов около пятнадцати дней, но виньярдцы далеко так не подвинулись.

Где была Мария в тот день, когда Росвель дал приказание готовиться к отъезду? Чем она занималась и о чем думала? Она была счастлива в доме своего дяди, в котором она провела большую часть своего детства. Мария беспокоилась о Росвеле только по причине столь долгого путешествия и того моря, по которому он плавал. Она знала, что время его возвращения наступило и что он должен находиться в дороге, а так как надежда есть чувство не менее деятельное, как и обманчивое, то она воображала, что он скоро приедет.

- Не странно ли, Мария, - сказал ей однажды ее дядя, - что Росвель не пишет? Если бы он понимал, что чувствует человек, собственность которого находится от него на столько тысяч миль, то я уверен, что он' написал бы мне и не оставлял бы меня в таком беспокойстве.

- С кем же он мог написать, дядюшка? - отвечала его племянница со своей обычной рассудительностью. - В антарктических морях нет ни почтовых контор, ни путешественников, которые могли бы взять его письма.

- Но он писал же однажды, и тогда были прекрасные известия.

- Он писал нам из Рио, потому что это было возможно. По моим вычислениям, Росвель должен был окончить свою ловлю три или четыре недели тому назад и уже сделать несколько тысяч миль на пути в Ойстер-Понд.

- Ты так думаешь, дочь моя, ты так думаешь! - вскричал Пратт с глазами, блестевшими от удивления. - Это прекрасная мысль, и если он не остановится в своей дороге, то мы можем надеяться увидать его через три месяца.

Мария задумчиво улыбнулась, и ее щеки сильно покраснели.

- Я думаю, дядюшка, что Росвель нигде не остановится на обратном пути в Ойстер-Понд.

- Я старался бы так думать, но самая главная часть его путешествия есть Вест-Индия, и я надеюсь, что он человек, не способный пренебречь своими обязанностями.

- Росвель должен будет остановиться подле берегов Вест-Индии, дядюгака?

- Наверное, если исполнит полученные им приказания, и я надеюсь, что молодой человек не забудет ничего. Но он там не долго останется.

В эту минуту лицо Марии прояснилось:

- Если вы не обманываете, то мы можем ожидать его через три месяца.

Мария несколько времени молчала, но ее прекрасное лицо выражало счастье, которое, однако, было нарушено замечанием дяди, обращенным к ней.

- Если Гарднер, - сказал Пратт, - возвратится сюда, преуспев в охоте за тюленями и в другом деле, то есть в Вест-Индии, наконец, успев во всем, то я желал бы знать, согласитесь ли вы на его предложение, предполагая, что он сам нисколько не переменился?

- Если он не переменился, то я никогда не буду его женой, - отвечала с твердостью Мария, хотя ее сердце в эту минуту сильно билось.

Пратт посмотрел на нее с удивлением, потому что до этого думал, что единственная причина, по которой Мария, сирота и бедная, отказывалась с таким упорством быть женой Росвеля Гарднера, была бедность последнего.

Хотя Пратт любил Марию более, нежели признавался в этом самому себе, но, однако, не решился еще назначить ее наследницей своего богатства. Мысль разлучиться с ним была для него ужасна, а потому он не мог и подумать о завещании. Если бы он не сделал этого акта, то Мария не имела бы никакой части в его имуществе. Пратт это знал, а потому очень сильно беспокоился: в самом деле, с некоторого времени он сам заметил беспокойные признаки в своем здоровье и однажды написал:

"Во Имя Бога Всемогущего, аминь". Но это было для него большим усилием, и он остановился на этом. Однако Пратт любил свою племянницу и желал, чтобы она вышла за молодого Гарднера по его возвращении, особенно если бы он имел успех.

Глава XIX

Бедное дитя опасности, питомец бури, ужасны печали, изнуряющие это мощное тело! Скалы и ветры тормозят твой челнок, разбитый волнами; твое сердце болит, твой очаг далеко.

Кемпбелл

Было около полудня, когда оба "Морских Льва" подняли паруса для отплытия с острова тюленей. Все матросы были на палубе, и ничто на этой бесплодной земле не обозначало присутствия человека, исключая пустой дом и несколько деревьев, выросших на Шелтер-Айленде и Виньярде, и которые моряки теперь оставляли на утесах Южного океана. Слышались песни людей, составлявших экипаж, которые были счастливы и веселы. Они только и думали о радости возвращения. Дагге был на палубе и принял начальство над своей шхуной, хотя ходил еще с некоторой осторожностью, тогда как Росвель был везде. Целое утро ему представлялась Мария, и он ни минуты не думал об удовольствии, когда он увидит дядю и скажет ему:

- Господин Пратт, вот ваша шхуна с хорошим грузом слоновьего жира и тюленьих шкур.

Ойстер-пондская шхуна первая отчалила от берега. Ветер в этой бухте был не слишком силен, но его было вполне достаточно для движения шхуны.

Росвель, сделав в бухте около мили, дожидался другой шхуны. Через четверть часа Дагге был на расстоянии голоса.

- Ну, - сказал этот последний, - вы видите, Гарднер, что я прав, у нас довольно ветра с этой стороны и еще более со стороны земли. Нам только остается плыть среди ледяных гор, пока будет светло, и выбрать место, где бы мы могли провести ночь. Я не думаю, чтобы можно было плыть ночью среди всех этих льдов.

- Я хотел бы, - отвечал Росвель, - чтобы мы плыли как можно скорее и могли бы проплыть этот лед днем. Десять часов такого ветра, и мы будем вне льдов.

- Теперь, - сказал Дагге, - я тороплюсь также, как и вы. Оба корабля продолжали плыть к тому месту, которое было под ветром, туда, где виднелся большой проход во льдах и где они надеялись пройти к северу.

Так как Дагге был более опытный моряк, то оба капитана согласились, чтобы его шхуна шла впереди. Через час оба корабля вышли из большой бухты и группы островов, делая около десяти узлов в час. По мере удаления их от земли начали подниматься волны, и все предвещало ветер, хотя не очень крепкий.

Наступила ночь, и на севере заметили беловатую цепь ледяных гор, отражавших лучи заходящего солнца. Вокруг шхун было большое пространство воды, совершенно свободное ото льда и даже не было видно больших льдин. Дагге думал провести ночь под ветром плавающих гор. Первые часы этой ночи прошли в ужасной темноте.

Дагге направился к цепи гор, не принимая других предосторожностей, кроме уменьшения парусов и деятельной бдительности. Каждые пять минут с вершины задней мачты слышались следующие слова: "Смотри вперед!" Ни один человек не сходил с палубы. Беспокойство было очень сильно, и даже последний из матросов знал, что следующие двадцать четыре часа определят судьбу путешествия.

Дагге и Росвель беспокоились все более и более с того времени, когда должна была бы взойти луна, которая все еще не показывалась. По небу шло несколько облаков, но звезды блестели, как обыкновенно, светом хоть не ярким, но величественным. Но не было еще так темно, чтоб нельзя было различить предметов на довольно значительном расстоянии, и экипажи обеих шхун очень ясно видели вдали на очень значительном пространстве цепь плавающих ледяных гор.

Около девятого часа этой замечательной ночи густой туман, распространившийся над океаном, увеличил темноту. Это сделало Дагге еще более осторожным, и он направился к западу, чтобы не попасть в середину льдов. Росвель следовал за его движениями, и когда луна рассыпала свои приятные лучи по этой необыкновенной сцене, обе шхуны были на зыбком море менее чем на милю от цепи гор. Скоро увидали, что водяные равнины находились подле плавучих гор и распространялись довольно далеко на юг, а потому могли составить препятствие, если не опасное соседство. Но эти равнины не были похожи на те, которые шхуна уже встретила, они были прорезаны напором волн, имели не более четверти мили в диаметре и были не крупнее обыкновенного речного льда. Соседство этих льдов приметили по шуму, производимому столкновением льдин, и который, несмотря на рев ветра, был слышен.

Наши оба капитана начали сильно беспокоиться. Скоро увидали, что Дагге был очень дерзок и без достаточной предосторожности и предусмотрительности направился к льдам.

По мере того как всходила луна, легко было оценить опасности, которым они подвергались. Не было ничего величественнее сцены, развернувшейся перед глазами моряков и способной представить глазам самое большое наслаждение, если бы опасность, которой подвергались обе шхуны, бывшие под ветром ледяного берега, если можно было так выразиться, говоря о плавающих массах, не была бы слишком очевидна.

Около десяти часов луна взошла над горизонтом довольно высоко; туман росою оседал на лед, на котором замерзал, и помог остановить оттепель. Океан в эту минуту казался светящимся, и все предметы на нем обозначились ясно. Тогда-то моряки совершенно поняли трудность своего положения. Смелые люди обыкновенно беспечны в темноте, но когда опасность очевидна, их движения показывают более благоразумия и осторожности, нежели движения людей робких. Лишь только Дагге заметил огромные массы ледяной равнины, которые, плывя по зыбким волнам океана, сталкивались между собой и производили тот же шум, как бурун на морском берегу, он дал почти инстинктивно приказание спустить паруса и поставить корабль против ветра, по крайней мере, насколько позволяла это его конституция. Росвель заметил эту перемену маневра и, как оно незначительно ни было, подражал ему. Большие льдины, те, которые можно назвать бродягами этой великой армии, были так близко, что каждый из кораблей, проходя подле них, получил несколько небольших сотрясений от льдин, к нему более близких.

Было ясно, что корабли зашли в середину льдов и что Дагге вовремя приказал уменьшить паруса.

Следующие полчаса были полны ужасного ожидания. Замечали обломок льда за обломком, и шхуна получала толчок за толчком, пока, наконец, глазам мореплавателей не представилась ледяная равнина. Она была похожа на неизмеримую громаду, простиравшуюся на юг столь далеко, сколько мог видеть глаз. Оставалось только повернуть корабль.

Дагге, уверившись в положении дел, приказал поднять передний парус и спустил задний треугольный. В это время обе шхуны были под своими фоками, марселями и гротом с двумя рифами. Эти паруса были не слишком благоприятны для поворота корабля, потому что для этого было довольно заднего паруса; маневрировали очень старательно, и оба корабля одинаково успешно пробирались среди необозримого пространства, покрытого льдинами, и слышно было, как лед ударялся в бока кораблей.

Невозможно было принять другое направление, прежде чем шхуны не были бы окружены льдом, и Дагге, заметив на небольшом расстоянии несколько открытый проход, смело подошел к нему; Росвель следовал за ним вблизи. Через десять минут они находились на одну милю отсюда, среди ледяной равнины, что сделало безуспешными все усилия направиться к ветру. Дагге решился на этот маневр в таких обстоятельствах, которые не позволяли другого, хотя этот, может быть, не был самый лучший, к которому должно было прибегнуть. Теперь, когда шхуны так далеко проникли в ледяную равнину, вода была менее наполнена льдинами, хотя волнение океана было еще очень сильно и удары льда становились ужасными. Шум, исходящий ото льда, был столь силен, что едва можно было слышать вой ветра и то промежутками, - это был звук, похожий на шум постоянных лавин, сопровождаемый шумом, похожим на треск ледников.

Шхуны взяли на гитовы свои паруса с двойной целью: замедлить ход и для лучшей перемены их, чтобы избегнуть тех опасностей, которые могли встретиться. Эти перемены были часты, но с помощью смелости, бдительности и опытности Дагге успел проплыть проход уже описанный. Он был похож на канал, проведенный среди льда, образованный теми потоками, в которых никак нельзя дать себе отчета, и имел с четверть мили в ширину. Этот канал вел к ледяным горам, находившимся менее чем на одну милю. Дагге, не изучив местоположения, пошел по этому каналу, - Росвель следовал за ним. Менее чем через десять минут они находились против того величественного алебастрового города, который плавал в Южном море.

Шхуны не прошли среди гор еще и одного лье, а уже почувствовали, что сила порывов ветра и движение волн сделались гораздо слабее. Но чего, может быть, и не ожидали, ледяная равнина совершенно уничтожила проходы, бывшие между горами, и единственное затруднение, которое встречали при плавании, состояло в том, чтобы выбирать проходы во льду, оставшиеся не запертыми. В это время ход обеих шхун был очень медленным, горы перехватывали ветер, хотя иногда слышали его вой в глубине ледяных пропастей, как будто он хотел вырваться и свободно царствовал над волнами океана.

Так как море было довольно свободно и ветер, исключая отверстия некоторых проходов, был не силен, то ничто не препятствовало шхунам подойти ближе одна к другой. Это было сделано, и оба капитана советовались о настоящем положении.

- Вы, Дагге, очень смелы, - сказал Росвель, - и я не хотел бы плыть за вами в путешествии вокруг света. Теперь мы среди нескольких сотен ледяных гор, представляющих, признаюсь, прекрасный вид. Но как мы из них выйдем?

Фенимор Купер - Морские львы (The sea lions or The lost sealers). 2 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Морские львы (The sea lions or The lost sealers). 3 часть.
- Лучше быть здесь, Гарднер, - сказал Дагге, - чем среди ледяных облом...

На суше и на море (Afloat and Ashore: or The Adventures of Miles Wallingford). 1 часть.
Глава I А я! Радость моей жизни ушла вместе с силой моего ума и огнем ...