СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Мерседес из Кастилии (Mercedes of Castile). 3 часть.»

"Мерседес из Кастилии (Mercedes of Castile). 3 часть."

Встретившись, все расположились на отдых, и Санчо, который не боялся ничего ни на суше, ни на море, вздумал заглянуть в близлежащую деревню. Здесь он ласковыми взглядами, жестами и улыбками постарался расположить к себе население и придать себе как можно больше важности. Добродушные люди вздумали выказать ему чем-нибудь свое расположение. Один из них подошел к нему и предложил несколько сухих, довольно больших листьев темно-коричневого цвета с таким торжественным видом, будто он предлагал ему какие-нибудь превосходные консервы или отменное печенье. Санчо, конечно, предпочел бы дублон подобному подарку, тем не менее, собирался принять его с видимой благодарностью, когда несколько туземцев с почтительной торжественностью, указав ему на эти листья, произнесли слово "табак", после чего тот, который держал в руке эти листья, повторив то же самое слово, принялся ловко и проворно сворачивать их в трубочку. Когда она была готова, то ее поднесли с таким же торжеством Санчо. Тот, повертев ее в пальцах, положил в карман.

Это вызвало всеобщее удивление и негодование у присутствующих; после короткого совещания один из них, свернув таким же образом несколько совершенно таких же листьев, сунул этот сверточек одним концом в рот, а другой конец зажег и принялся пускать в воздух облака легкого душистого дыма с видимым наслаждением. Тогда и Санчо последовал его примеру, но с ним приключилось то, что случается вообще со всеми новичками-курильщиками: он вернулся к своим, качаясь, как пьяный, бледный, как курильщик опиума, и мучимый нестерпимой тошнотой.

Этот маленький эпизод можно было бы назвать введением в употребление американской травы, ставшей впоследствии популярной среди всего цивилизованного мира. Испанцы по ошибке присвоили название "табак" самому растению, хотя этим словом туземцы обозначали свернутые сушеные листья, то-есть сигару.

Ко времени возвращения посланных ремонт судов был закончен, и Колумб отправился дальше вдоль северного берега Кубы по направлению к западу. Но тут ему пришлось бороться с ветрами, и он решил переждать их в одном из ближайших портов, который назвал Пуэрто дель-Принсипе.

Зайдя в этот порт, он подал сигнал остальным двум судам, бывшим немного впереди него, вернуться и присоединиться к нему, и так как начинало темнеть, то на мачтах зажгли огни, чтобы Мартин-Алонзо мог видеть, где находится адмиральское судно, и мог подойти к нему. Однако, когда на рассвете Колумб вышел на ют и окинул взглядом море, он увидел "Ниннью" у себя под ветром, а "Пинты" не было видно нигде.

- Видел кто-нибудь "Пинту"?- спросил он стоявшего у руля Санчо.

- Я все видел, сеньор, до тех пор, пока мог видеть глаз! Мартин-Алонзо ушел на восток в то время, как мы легли в дрейф, чтобы дать ему время подойти к нам.

Колумб понял, что Алонзо покинул его, преследуя свои личные интересы и выгоды; во всех трех экипажах ходили слухи о золотых приисках, о золотой руде, и Пинсон, воспользовавшийся тем, что его судно самое быстроходное, нарушил дисциплину и отправился разыскивать на свой страх это Эльдорадо (Эльдорадо - легендарная страна золота и драгоценных камней.).

Так как ветер продолжал быть противным, то "Санта-Мария" и "Ниннья" вошли в порт и стали там выжидать перемены погоды. Этот раскол эскадры произошел двадцать первого ноября, когда экспедиция находилась у северных берегов Кубы.

По шестое декабря Колумб продолжал исследование этого прекрасного острова и после того прошел к берегам Гаити (Этот остров был назван Колумбом Испаньолой, т. е. Испанской Землей. (Прим. ред.)), который особенно очаровал моряков своей живописной гористой природой, а также и жителями этого острова, оказавшимися более цивилизованными и даже более красивыми, чем жители всех остальных виденных ими островов. Кроме того, эти люди отличались чрезвычайно миролюбивым характером. У жителей Гаити можно было видеть много золота, и испанцы скоро вступили с ними в меновую торговлю, выменивая этот металл на простые бубенчики, стеклянные бусы и даже пуговицы.

До двадцатого декабря Колумб продолжал медленно подвигаться вперед вдоль берега Гаити, что нередко представляло некоторую опасность для его судов. Наконец, он прибыл к мысу, который, по словам туземцев, находился вблизи резиденции великого касика, которому были подвластны несколько других касиков, плативших ему дань.

По испанской орфографии, касик этот назывался Гуаканагари и, по-видимому, пользовался любовью своих подданных. Двадцать второго числа, когда оба судна Колумба стояли в порту Якуль, туда прибыла большая пирога, и адмиралу доложили, что на ней прибыл посланник касика, привезший ему дары от своего господина и приглашение привести суда в бухту перед резиденцией великого касика, находившуюся всего в полутора или двух милях от этого порта по направлению к востоку, и там бросить якорь. Но так как этому препятствовал в данный момент ветер, то к касику послан был соответствующий ответ, а посланник собрался вернуться к пославшему его.

Дон Луи, которому наскучило бездействие, быстро подружился с молодым туземцем, по имени Маттинао, сопровождавшим посланника, и стал просить адмирала отпустить его на пироге в столицу касика, на что Колумб согласился неохотно и только после усиленных просьб молодого графа де-Лиерра. Боясь отпустить его одного, Колумб дал ему в провожатые Санчо, на которого мог положиться, зная его находчивость, неустрашимость и рассудительность. Туземцы этого острова, повидимому, не имели другого орудия, кроме стрел без наконечников, и поэтому дон Луи не захотел облекаться в кольчугу; он взял с собой только свой верный испытанный меч и легкий щит, от аркебуза же отказался, не видя в нем никакой надобности. Но Санчо не побрезговал этим оружием и был не так щепетилен по отношению к миролюбивым туземцам.

Не желая, чтобы отсутствие дона Луи и Санчо было всем известно, Колумб потребовал, чтобы дон Луи и его спутник отправились на берег и сели на пирогу за мысом, где их нельзя было видеть.

ГЛАВА XXIII

Несмотря на свою решительность и полнейшее равнодушие к опасности, дон Луи все же почувствовал новизну своего положения, очутившись один среди гаитян. Но ничего сколько-нибудь неприятного во все время продолжения пути с ним не случилось. Вместо того, чтобы последовать за шлюпкой "Санта-Марии", на которой возвращался к своему господину посланник касика, пирога, на которой находился дон Луи и его новый приятель, проследовала несколько дальше на восток и вошла в устье небольшой, но полноводной речки. Перед отъездом с "Санта-Марии" было решено, что дон Луи не появится в резиденцию великого касика ранее, чем туда не прибудет флотилия Колумба, к которой дон Луи незаметно присоединится и затем уже вместе с адмиралом и остальными офицерами предстанет перед Гуаканагари.

Местность, по которой протекала эта речка, была до того живописна и восхитительна, что дон Луи не мог удержаться от восторженных восклицаний, которым добросовестно вторил Санчо.

- Я полагаю, что сеньор знает, куда нас везут,- сказал матрос после того, как их пирога вошла в устье речки, оставив за собой адмиральскую шлюпку, приставшую уже к берегу.- Надеюсь, что эти полунагие сеньоры имеют в виду какой-нибудь порт, судя по тому, как они спешат, работая веслами!

- Неужели ты чего-нибудь опасаешься, Санчо?

- Если и опасаюсь, то только за семью Бобадилья, которая может потерять своего единственного представителя мужского рода в случае, если бы с вами чго-нибудь случилось. Что касается меня, то не все ли мне равно, женят ли меня на царевне Сипанго или усыновит Великий Хан, или же предстоит мне оставаться простым матросом из Могутера.

По пути им встретилась на реке целая флотилия легких пирог, шедших под парусами вниз по реке к выходу в море, и, судя по тому, как их спутники переглядывались и пересмеивались со встречными, можно было понять, что туземцы направляются в бухту Якуль, чтобы повидать испанские суда и испанцев.

Когда пирога вошла в устье реки, дон Луи заметил, что его новый приятель Маттинао достал из складок своего легкого холщевого одеяния золотой обруч и надел его себе на голову, как корону; дон Луи сообразил, что, вероятно, этот молодой человек был касик, один из подвластных великому касику маленьких князьков, и что здесь они вступили в его владения.

Действительно, вместе с золотым обручем молодой индеец принял величественный вид и перестал грести наравне с другими, что он делал, вероятно, для сохранения своего инкогнито. Время от времени молодой касик старался завязать разговор с доном Луи, при чем часто произносил слово "Озэма". По тому, как он произносил это слово, дон Луи заключил, что это, вероятно, имя его любимой жены, так как испанцы за время своего пребывания в этих краях успели уже узнать, что касики могли иметь по несколько жен, тогда как их подданным строжайше воспрещалось иметь более одной.

Следуя вверх по течению реки, туземцы подошли, наконец, к чудесной первобытной долине, которой не касалась рука человека; даже деревня или селение, раскинувшееся на ней, как будто гармонировало с пейзажем. Жилища туземцев были просты, но живописны; кругом цвели кусты и деревья, другие сгибались под тяжестью плодов; птицы щебетали, порхая вокруг жилищ. К этому селению пристала пирога, и Маттинао был встречен жителями с величайшим почтением, к которому примешивалось и некоторое любопытство по отношению к чужеземцам.

Санчо скоро приобрел всеобщие симпатии толпы, а графа де-Лиерра предоставили всецело касику. Благодаря этому обстоятельству дон Луи и Санчо оказались разлученными; толпа увлекла Санчо-Мундо на большую площадь, лежащую в центре селения, а Маттинао пригласил дона Луи в свое жилище.

Здесь у них завязался оживленный разговор с двумя приближенными Маттинао, во время которого много раз произносилось имя: "Озэма". Индейцы отправили куда-то гонца и удалились, оставив дона Луи наедине с касиком. Сняв с головы золотой обруч, молодой касик вышел из дома, сделав знак гостю следовать за ним. Закинув за спину свой легкий щит и пристегнув меч так, чтобы он не мешал ему при ходьбе, дон Луи весело последовал за своим новым приятелем.

Они шли по роскошной долине вдоль светлого журчащего потока, несшего свои воды в море. Кругом благоухали цветы; плоды свисали до самой земли. Пройдя около полумили, они остановились перед группой хижин или, скорее, строений, возведенных на возвышенной террасе горы, откуда открывался вид на большое селение у реки; вдали виднелось море.

Луи сразу догадался, что это прекрасное, уединенное местечко должно было служить местопребыванием женщин; это был род гарема, в котором жили жены молодого касика. Маттинао ввел своего гостя в одно из главных строений, где ему предложили освежиться плодами и вкусными напитками, которые, по знаку касика, принес прислужник.

Маттинао послал куда-то слугу, который вскоре возвратился с ответом. Хотя испанцы более месяца жили среди туземцев этих островов, дон Луи еще все же не научился вполне понимать их; правда, он умел пользоваться теми немногими словами, которые успел себе усвоить, но все-таки весьма часто ошибался, даже и тогда, когда был уверен, что понял или что его поняли.

Когда дон Луи несколько освежился и отдохнул, Маттинао грациозным жестом пригласил его следовать за собой. Пройдя несколько саженей, они пришли к самому большому строению, обвитому снизу до самой крыши вьющимися цветущими растениями, словно шатер из живых цветов. Войдя в него, они очутились сперва в передней или сенях, отделенных от главного помещения причудливо сплетенной из трав и водорослей завесой, которую одна из находившихся тут женщин, по знаку касика, отдернула, и гость и хозяин оказались в присутствии молодой женщины, которую Маттинао тут же назвал Озэмой.

Дон Луи почтительно поклонился, ей, и когда поднял на нее глаза, то с его губ невольно сорвалось восклицание: "Мерседес!"

Маттинао повторил за ним это слово, очевидно, приняв его за выражение восторга и удивления, а молодая женщина, покраснев, отступила на шаг назад и, улыбаясь, также повторила "Мерседес" едва внятным, певучим голосом и затем осталась стоять, скрестив на груди руки, с видом счастливого наивного недоумения.

Все описания жителей Вест-Индии единогласно говорят о необычайной красоте сложения, прирожденной грации движений и красоте местного населения, и испанцы были положительно в восхищении от туземцев. Цвет кожи их, в сущности, был немногим темнее загорелых лиц испанцев; те же из них, которые благодаря своему привилегированному положению не подвергались влиянию палящих лучей солнца и не работали тяжелой работы, могли быть причислены по внешнему виду к белой расе. Такова была и Озэма, не жена, а единственная, любимая сестра молодого касика. Согласно местным законам, власть касика переходила к женской линии, то-есть после дяди - к сыну сестры (к племяннику), и так как у Маттинао не было ни других братьев, ни других сестер, кроме Озэмы, то последняя была всегда окружена особым попечением, вниманием и росла в холе.

Жители Гаити носили кое-какое одеяние, но не стеснялись также показываться публично и без всякого одеяния. Зато все они имели пристрастие к украшениям и носили, как женщины, так и мужчины, ожерелья, запястья, браслеты на предплечьях и на ногах.

Озэма имела широкий пояс из легкого тонкого полосатого холста местного производства; через одно плечо у нее был перекинут легкий белый прозрачный шарф, концы которого ниспадали, чуть не до земли, красивыми складками. На груди было ожерелье из мелких, словно жемчуг, раковин и висела большая грубо сработанная золотая бляха, похожая на большую золотую монету. Широкие золотые обручи служили ей запястьями; такие же браслеты украшали ее предплечья и щиколотки ног, обутых в красивые легкие сандалии. Густые, черные, тонкие шелковистые волосы густой пеленой падали ей на спину и плечи, словно темное покрывало, доходившее до пояса, и сдерживались на голове золотым обручем.

Но не красота и грация этой молодой красавицы индианки произвели на дона Луи такое чарующее впечатление, а случайное, поразительное сходство с Мерседес. Вероятно, если бы обе девушки стояли рядом, то у них можно было бы найти известное различие, не говоря уже о выражении лица сдержанной кастильянки по сравнению с выражением непосредственности и наивности Озэмы, но сходство было, тем не менее, разительное.

Так как между туземцами и их гостем не мог завязаться разговор, то они вынуждены были выразить мимикой и жестами свои чувства доброжелательства и взаимной симпатии. Отправляясь с "Санта-Марии", дон Луи захватил с собой кое-какие безделушки для подарков туземцам, но при виде Озэмы он почувствовал невозможность одарить ее такими безделушками. Однако, не желая уйти от нее, не оставив чего-нибудь, он вспомнил, что у него на голове была надета чалма, взятая им у убитого мавра во время осады Гренады. Чалма эта была свернута из роскошной, легкой, как дымка, шелковой ткани; быстро развернув ее, дон Луи накинул дивную ткань на плечи красавицы, сопровождая этот поступок низким, почтительным поклоном.

Восклицания радости и восторга послужили ему доказательством, что его подарок был оценен по достоинству, и радость молодой девушки была до того непритворной и искренней, что он невольно залюбовался ею. Проворно сбросила она легкую ткань, наброшенную шарфом через плечо, и заменила ее дорогой тканью чалмы; затем, охорашиваясь и оправляя складки, она снова принялась выражать свое восхищение молодому испанцу, после чего, сняв с себя ожерелье, она сделала несколько шагов по направлению к дону Луи и, немного отвернув лицо, подала ему свое украшение, сопровождая это движение взглядом и улыбкой, говорившими красноречивее всяких слов. Дон Луи с радостью и благодарностью принял из ее рук подарок и, по-европейскому обычаю, поцеловал эту маленькую, хорошенькую ручку.

Касик смотрел на все это с довольным лицом, и когда дон Луи, выказав свою благодарность, еще раз отступил на несколько шагов, Маттинао сделал ему знак следовать за ним и направился к двери. Молодой испанец почтительно откланялся Озэме и вышел вслед за своим приятелем. Тот провел его в другое строение, весьма сходное с жилищем Озэмы, где он увидел несколько молодых и красивых женщин и двух или трех детей, которые представляли собою семью молодого касика, как это понял из его объяснений дон Луи. Одарив и этих женщин тем, что у него нашлось при себе, он всеми зависящими от него способами высказал им свое расположение и узнал от касика, что Озэма приходилась ему сестрой, а не женой, что весьма обрадовало молодого испанца. Здесь, в этой, так сказать, дикой местности, в любимой резиденции Маттинао дон Луи провел целых трое суток, часто встречаясь с Озэмой и другими женщинами из дворца.

Дон Луи возбуждал любопытство в населении дворца в несравненно большей мере, чем это население вызывало любопытство в нем; женщины, старые и молодые, с почтительной осторожностью ощупывали на нем каждую вещь, сравнивали цвет его кожи с цветом кожи Маттинао и повторяли за ним испанские слова. Сдержаннее других была Озэма; она же была и всех понятливее и лучше всех умела заставить понять себя, и потому дон Луи чаще всего обращался к ней со всевозможными расспросами; та, в свою очередь, с удивительной легкостью запоминала испанские слова, которые она произносила с мягким, своеобразным акцентом.

Беседуя с прекрасной индианкой, Луи де-Бобадилья не забывал наставлений адмирала и старался узнать о существовании и местонахождении золотой руды или золотых приисков. Ему удалось заставить девушку понять задаваемые ей вопросы, но ответы ее были не так ясны, как бы он того желал, или же ему казалось, что они были недостаточно ясны и определенны.

На другой день его пребывания в резиденции касика гостеприимные хозяева решили позабавить гостя принятыми у них развлечениями, играми, пляской, борьбой и гимнастикой, при чем и дону Луи предложено было принять в них участие; ловкий и сильный юноша не раз выходил победителем из различных состязаний к немалой и шумной радости Озэмы. Жены Маттинао даже пытались пристыдить ее, но это им не удавалось: она чистосердечно высказывала свою радость и свое восхищение перед чужеземцами, и как бы ни был дон Луи предан своей Мерседес, но это явное и наивное поклонение его ловкости и его мужеству льстило ему и радовало его.

Время шло так быстро, что дон Луи не заметил, как прошло четыре дня, в течение которых он почти не отлучался из гарема молодого касика.

С своей стороны, Санчо-Мундо также не мог пожаловаться на свою участь. Он также пользовался большим успехом, но не забыл того, что, в сущности, всего больше интересовало в этой стране испанцев, а именно: золото. Он за эти дни украсил весьма многих женщин бубенчиками, какие в Испании привешивали охотничьим собакам, и в обмен за них получал целые пригоршни золотого песку или тяжеловесную золотую бляху.

- Я вижу, что ты не терял здесь времени, друг Санчо,- сказал ему дон Луи.- Из того золота, что у тебя сейчас в мошне, можно было бы смело вычеканить штук двадцать дублонов.

- И все это я получил за шесть жестяных бубенчиков, которых можно чуть не целую дюжину купить за грош! А у меня их двадцать штук! Пусть эти молодцы продолжают смотреть с презрением на свое золото и зариться на мои бубенчики, и я не останусь от этого в накладе! Только бы госпожа Изабелла, наша королева, воспретила своим новым подданным морскую торговлю, не то эти голубчики, приехав к нам в Испанию, узнают, что за один их золотой можно купить несколько сот таких бубенчиков, тогда как, оставаясь здесь, они охотно дадут целый золотой за один бубенчик!

Пока Санчо излагал дону Луи свои соображения, со стороны селения вдруг донесся до них крик ужаса, несомненно, говоривший об опасности. Оба испанца находились в этот момент на полпути между селением и загородной резиденцией касика. Чувствуя себя в полной безопасности и вполне доверяя своим новым друзьям, оба они были совершенно безоружны; дон Луи оставил свой меч и щит в хижине Озэмы, которая упражнялась с ними, пародируя амазонку, а Санчо, считая свой мушкет слишком громоздким и стеснительным, оставил его в той хижине, которая служила ему все это время жилищем.

- Послушай, Санчо! Слышишь, они как будто кричат "Каонабо!" Ведь так они, кажется, называют касика караибов (Караибы - воинственное племя Антильских островов, людоеды. (Прим. ред.)), который является грозой и бичом всех этих племен!

- Да, сеньор, слух вас не обманывает: они кричат "Каонабо!"

- Беги скорей за своим мушкетом, затем спеши ко мне! Нужно во что бы то ни стало защитить сестру и жен Маттинао! Я буду там на горе!- сказал дон Луи и побежал к селению женщин.

Между тем, там уже распространилась страшная весть, и дон Луи, войдя в помещение, занимаемое Озэмой, застал ее окруженной целой толпой человек в пятьдесят женщин, которые, повидимому, умоляли ее бежать. Сама Озэма сохраняла еще известное достоинство и менее других поддавалась чувству страха, хотя, насколько можно было понять, все эти женщины были уверены, что внезапное нападение Каонабо имело целью похищение сестры молодого касика. Увидав Луи, Озэма кинулась к нему и, простирая к нему руки, произнесла имя: "Каонабо". В один момент дон Луи схватил свой меч и щит и, прикрыв последним грудь молодой индианки, потряс в воздухе мечом, как бы вызывая на бой ее врагов. Не только Озэма, но и остальные женщины поняли, что молодой испанец принимал на себя защиту молодой девушки, и, успокоенные, поспешили вернуться в свои дома, чтобы укрыть в надежном месте своих детей и себя.

Когда вся эта женская толпа разбежалась, дон Луи совершенно неожиданно впервые остался с глазу на глаз с молодой индианкой.

Оставаться долее в доме это значило допустить в дом врага, дать ему незаметно подкрасться, а доносившиеся из селения крики и вопли давали знать, что опасность приближается. Не теряя ни минуты, дон Луи сдернул с плеч девушки подаренную ей ткань и обвернул ее руку, чтобы, в случае надобности, она могла защищаться ею. После этого он поспешно вышел из дома; Озэма, ни минуты не колеблясь, последовала за ним.

Вся семья Маттинао уже успела разбежаться, и довольно многочисленный отряд неприятеля ползком подкрадывался к жилищам из долины. Озэма, вся дрожа, ухватилась за руку дона Луи и шопотом настойчиво повторяла:

- Каонабо! Нет! Нет! Нет!..

Это испанское отрицание она твердо запомнила и хотела им выразить свое отвращение к караибу и свое решение ни за что не быть его женой.

Привычный смолоду к военному делу, дон Луи быстрым взглядом окинул местность, ища прикрытия, где бы лучше защищаться и укрыться в случае нужды, и тотчас же заметил неподалеку расщелину в скалистой стене, к которой прилегал тот холм, где были воздвигнуты строения загородной резиденции касика. Эта расщелина в скалах, загроможденная несколькими большими обломками скал, представляла собою род естественной цитадели, и дон Луи сразу заметил ее преимущества и направился туда.

Едва успел он со своей спутницей занять этот пост, как человек десять или двенадцать индейцев выстроились в ряд против него, шагах в пятидесяти от скалы; они были вооружены луками и стрелами, тяжелыми палицами и дротиками; у молодого испанца был только щит и меч.

По счастью, сам Каонабо не находился в числе нападающих; этот грозный воин в это время преследовал группу женщин, полагая, что среди них находится и Озэма, иначе он, наверное, скомандовал бы атаку общими силами. Но вместо того эти десять-двенадцать человек, избрав из своей среды лучшего стрелка, предоставили ему пустить стрелу в испанца, держа и свои луки наготове.

Метко пущенную стрелу дон Луи принял на щит, по которому та скользнула, упав к его ногам, не причинив никакого вреда; другую стрелу он отбил налету мечом, как бы играя с нападающими. Тогда все стрелки разом пустили в него свои стрелы, и хотя большинство стрел было отражено щитом, все же две или три попали в молодого человека, причинив ему лишь пустяшные царапины. Нападавшие собирались произвести второе нападение, когда Озэма, встревоженная за участь молодого героя, кинулась вперед, загородив его собой. Едва только нападающие увидели ее, как огласили воздух криками: "Озэма! Озэма!"

Напрасно дон Луи старался заставить ее вернуться под прикрытие, самоотверженная девушка не соглашалась на его увещания. Тогда он вместе с ней укрылся за скалой. В этот момент к нападающим присоединился свирепого вида воин, и все остальные принялись кричать хором, стараясь разъяснить ему положение дела.

- Каонабо?- спросил дон Луи у Озэмы, указывая на вновь прибывшего.

Девушка отрицательно покачала головой и сказала по-испански:

- Нет, нет... Нет Каонабо!

Ответ этот дон Луи истолковал так: первая его половина должна была означать, что свирепого вида воин не Каонабо, а вторая - что девушка попрежнему упорствовала в нежелании стать женой этого вождя.

Вдруг шестеро индийцев, вооруженных палицами и дротиками, устремились вперед. Подпустив их к себе шагов на двадцать, молодой испанец выскочил из своей засады; в тот же момент два дротика вонзились в его щит, но ударом меча он отсек их оба разом; почти в тот же момент третий неприятель занес над его головой свою палицу, но другой взмах меча отсек руку вместе с палицей; проворным движением дон Луи остреем меча коснулся еще двоих врагов, но так как они были еще далеко, то меч его, скользнув по грудной клетке, нанес этим двум лишь легкие раны, из которых, однако, алой струей хлынула кровь.

Такая быстрота действий при полном спокойствии нападающего произвела ошеломляющее впечатление на неприятеля, не имевшего представления о толедских клинках; даже сам свирепый воин невольно отступил назад при виде моментально ампутированной руки.

В этот момент громкие крики в среде нападающих при виде спешащего на место действия нового отряда индийцев с рослым, надменного вида вождем во главе возвестили дону Луи и Озэме о приближении самого Каонабо. Этому воинственному касику тотчас же было доложено обо всем, и, восхищенный военными подвигами незнакомца, вождь приказал своим воинам отступить назад, а сам, откинув в сторону свою палицу, смело пошел навстречу дону Луи с дружелюбными жестами.

Луи последовал его примеру, и они сошлись как друзья. Караиб обратился к графу де-Лиерру с прочувствованной речью, после чего выступила из своего прикрытия и Озэма, как-будто желая что-то возразить или сказать ему, но Каонабо обратился теперь к ней со страстной и пылкой речью, несколько раз прижимал руки к своему сердцу, при чем его голос становился мягким, плаксивым. Но Озэма, выслушав его до конца, отвечала живо и решительно, и когда она кончила, яркая краска залила ее лицо; обращаясь к дону Луи, она воскликнула по-испански:

- Каонабо... нет... нет... нет!.. Луи!.. Луи!..

В одно мгновение лицо караиба изменилось; оно приняло свирепое, мрачное и грозное выражение; он понял, что ему предпочли этого чужеземца. Сделав угрожающий жест, он вернулся к своему отряду и скомандовал атаку.

Целый град стрел посыпался на дона Луи, который принужден был укрыться за скалой. Это было единственное средство уберечь Озэму от опасности, так как она упорно становилась перед ним, заслоняя его собою от неприятельских стрел и дротиков. Каонабо упрекнул того караиба, который при первом нападении, оробел и отступил; желая искупить свое минутное малодушие, этот свирепого вида воин кинулся со своей палицей на дона Луи, который выступил к нему навстречу и ловко отпарировал щитом удар палицы. Но удар этот был настолько силен, что будь дон Луи менее ловок и привычен, он переломил бы ему руку; теперь же, скользнув по щиту, удар с тяжестью молота пришелся по земле. Сознавая, что теперь все для него будет зависеть от впечатления, какое произведет на остальных его ответный удар, он занес высоко над головой свой меч и одним свистящим ударом снес голову с плеч свирепого воина. Удар был так быстр и силен, что тело с минуту еще стояло на ногах, тогда как голова слетела с плеч и легла подле палицы на землю. Человек двадцать кинулось было вперед следом за караибом, но при виде его обезглавленного тела все как-будто застыли на месте. Но Каонабо, который был поражен и удивлен, как и другие, но не устрашен и не смущен, скомандовал нападение на чужестранца. Воины готовы были повиноваться команде, как вдруг громкий звук выстрела оглушил их; в воздухе просвистала пуля, и один из воинов упал, сраженный невидимой рукой. Этому не могла противостоять никакая храбрость туземцев. В их глазах это была смерть, ниспосланная с неба, и спустя минуту и Каонабо и все его воины скрылись под горой и бежали без оглядки, а Санчо-Мундо спокойно вышел из кустов, держа в руке свой мушкет, который он успел уже вновь зарядить на всякий случай.

Между тем, ни одного из подданных Маттинао нигде не было видно; дон Луи был уверен, что все они бежали. Желая спасти Озэму, дон Луи вместе с нею, в сопровождении Санчо, направился к реке; проходя мимо селения, они убедились, что ни одно из жилищ не было разграблено. Молодая индианка объяснила им, что Каонабо не приходил сюда ради грабежа и что ему нужна была только Озэма. Найдя на реке несколько пирог, все трое сели в одну из них и поплыли по направлению к морю. Час спустя, еще до заката, они высадились на мыске, где их нельзя было заметить из залива, так как Колумб рекомендовал дону Луи поступать так, чтобы его пребывание на берегу оставалось никому не известным и не возбудило ничьего внимания.

ГЛАВА XXIV

Страшное зрелище представилось взорам Луи, когда они вышли в море и приблизились к месту стоянки их эскадры. "Санта-Мария", это прекрасное адмиральское судно, которое он покинул всего четыре дня тому назад, теперь лежало в обломках на прибрежном песке, с пробитым и проломленным бортом и сломанными мачтами. "Ниннья" все еще стояла невредима на якоре в небольшом расстоянии от потерпевшего крушение судна. Но "Ниннья" была, в сущности, просто фелука и получила наименование каравеллы только из приличия. На берегу виднелось множество строительного материала, и испанцы, совместно с подданными великого касика Гуаканагари, работали над сооружением форта, что являлось доказательством, что в планах экспедиции произошли большие перемены.

Оставив Озэму в жилище одного из туземцев, оба испанца поспешили к своим, чтобы узнать от них о происшедшем.

Христофор Колумб встретил своего юного друга по обыкновению ласково и дружелюбно, но был, видимо, сильно удручен. Дон Луи узнал от адмирала, что так как "Ниннья" была слишком мала, чтобы вместить полностью команду обоих судов, то решено было построить здесь на берегу форт и оставить в нем, в качестве гарнизона или колонистов, часть людей.

Гуаканагари проявил много сочувствия и всячески старался помочь испанцам в их несчастии после крушения "Санта-Марии". И последующая за возвращением Луи неделя прошла в горячей работе. Крушение адмиральского судна произошло утром двадцать пятого декабря 1492 года, а четвертого января 1493 года "Ниннья" была готова к отплытию в Испанию. За это время Луи видел Озэму всего только один раз; он нашел ее печальной, молчаливой, как бы поблекшей, но вечером третьего числа, то-есть накануне отплытия "Нинньи", в то время, как дон Луи прохаживался около только что оконченного форта, Санчо пригласил его повидаться с Озэмой. К своему великому удивлению, дон Луи застал ее не одну, а в обществе ее брата.

Несмотря на взаимное незнание языка, они все же прекрасно столковались. Озэма была теперь попрежнему весела и более прекрасна, чем когда-либо; глаза ее блестели, ослепительные зубы сверкали; в наряде ее было больше кокетливости, чем обыкновенно, и вскоре дон Луи узнал и причину этой внезапной перемены. Оказалось, что брат и сестра, обсудив основательно свое положение и зная планы и намерения грозного Каонабо, пришли к заключению, что единственное спасение для Озэмы заключалось в бегстве, и вот брат и сестра, с общего согласия, решили, что всего лучше будет, если Озэма уедет с испанцами в их далекую страну. Что побудило брата к подобному решению, трудно сказать, но что касается Озэмы, то угадать это было нетрудно. Туземцы знали, что адмирал желал увезти с собой в Испанию нескольких туземцев, и три женщины, из которых одна занимала довольно видное общественное положение, будучи женою вождя и родственницей Озэмы, выразили на это свое согласие; под их покровительством и охраной брат считал возможным отпустить сестру, тем более, что самое путешествие в Испанию им представлялось чем-то в роде переезда с одного из их островов на другой.

Это предложение брата и сестры увезти Озэму в Испанию застало дона Луи врасплох. Он был и польщен, и обрадован, и вместе с тем несколько смущен. Хотя Мерседес всецело занимала его воображение, но минутами он сомневался в себе; однако, немного поразмыслив, он нашел этот план все-таки исполнимым и, расставшись с Озэмой и ее братом, отправился к Колумбу, чтобы поговорить с ним об этом деле.

Он застал адмирала в крепости и объяснил, в чем дело. Тот выслушал его внимательно и спросил:

- Так вы говорите, что это - сестра касика? Молодая девушка? Да?

- Да, дон Христофор, и красавица, каких мало!

- В таком случае, Луи, я рад буду привезти в Испанию этот редкий образец местной женской красоты, а так как "Ниннья" очень невелика, то я решил предоставить в распоряжение женщин главную каюту; мы же с вами устроимся как-нибудь в другом месте. Итак, привезите сюда эту девушку и позаботьтесь о ней, чтобы она не терпела ни в чем недостатка!

На другой день ранним утром Озэма вступила на испанское судно, увозя с собой свои скромные богатства, в том числе и ткань бывшей мавританской чалмы. Девушка нежно и трогательно простилась с братом. У туземцев вообще были сильно развиты семейные чувства; очевидно, и брат, и сестра полагали, что разлука будет непродолжительна, и путем ее Озэма рассчитывала, наконец, избавиться от преследований ненавистного ей Каонабо, женой которого она решила никогда не быть.

Первоначально Колумб хотел, прежде чем вернуться в Европу, продолжать далее свои открытия, но после гибели "Санта-Марии" и ухода "Пинты" принужден был отказаться от этого намерения.

Четвертого января 1493 года судно Колумба, следуя вдоль берегов Гаити, пошло на восток. Теперь единственным желанием адмирала было скорее вернуться в Испанию. Он боялся, чтобы как-нибудь не погибло это единственное маленькое судно, а с ним вместе и его слава и сделанные им открытия.

Шестого января марсовой матрос увидел идущую к ним навстречу "Пинту"; Мартин-Алонзо Пинсон, исполнив задуманное им дело, а именно, желая приобрести большое количество золота, не успел, однако, разыскать какой-либо руды или приисков. Он возвращался под начальство своего адмирала. Колумб встретил его сдержанно и, выслушав его объяснения, приказал готовиться к возвращению в Испанию. Следуя вдоль северного берега Гаити или Испаньолы (Равняясь по протяжению двум третям величины штата Нью-Йорк, он долгое время был центром испанского владычества в Америке. Население острова, кроткое, приветливое и счастливое до появления испанцев, вскоре было все истреблено бессовестной жестокостью своих новых властителей. (Прим. ред.)), как назвал этот остров Колумб, оба судна вместе пошли по направлению к востоку.

Только шестнадцатого января испанцы окончательно распростились с берегами прекрасного острова и потеряли из вида земли. Здесь им изменили благоприятные ветры, и они попали в полосу пассатных ветров, но погода стояла хорошая. Эскадра, наконец, расставшись с пассатными ветрами, десятого февраля оказалась на одной параллели с Палосом. Во время этого плавания "Ниннья" все время опережала "Пинту", у которой треснула бизань-мачта, что лишало ее возможности нести много парусов.

Почти все, что поражало экипажи судов на пути к Испаньоле, встречалось и теперь, только на этот раз тунцы и крабы не производили прежнего впечатления, а морские травы не пугали людей, как таинственная, непреодолимая преграда. Очутившись в открытом океане, кормчие обоих судов стали менее уверены в своих расчетах и вычислениях и нередко вступали друг с другом в горячие споры.

- Слышали вы сегодня, дон Луи, пререкания Винцента-Янеса с его братом Мартином-Алонзо по поводу расстояния, отделяющего нас от Европы? Эти переменные ветры совершенно сбили с толка наших моряков!- улыбаясь, заметил Колумб.- Они полагают, что плывут и тут, и там, только не там, где находятся на самом деле... Они думают, что мы близ Мадейры, то-есть ровно на сто пятьдесят миль ближе к Испании, чем в действительности!

- А по вашим расчетам, дон Христофор, где мы сейчас?- спросил дон Луи.

- К югу от острова Ферро, дон Луи, на расстоянии добрых двенадцати градусов на запад от Канарских островов. Но пусть они остаются при своем заблуждении,- добавил адмирал,- до тех пор, как наши права на открытие не будут утверждены за нами. Ведь ни один из них не сомневается теперь, что мог бы без труда сделать то, что я сделал, а ведь никто не в состоянии даже найти теперь дорогу домой!

Несмотря на изменчивость ветров, погода стояла хорошая; иногда налетал небольшой шквал, но ничего серьезного и опасного не встречалось. Но вскоре погода стала ухудшаться, становилось холоднее, ветры усиливались. В ночь на одиннадцатое февраля эскадра прошла свыше ста миль от заката до восхода. Поутру было замечено много птиц, и кормчие полагали, что они находятся близ Мадейры. Колумб же считал, что они неподалеку от Азорских островов.

На другой день ветер еще более усилился; море сильно волновалось, и к вечеру разыгралась настоящая буря, какой большинство из находившихся на "Ниннье" еще никогда не переживало. Все, что можно было сделать для спасения судна, было сделано; все меры предосторожности приняты, но, по несчастью, "Ниннья" была слишком легка вследствие истощения запасов пресной воды и всяких иных припасов, и потому судно сидело недостаточно глубоко. Для небольшого судна это могло представлять большую опасность: его могло перевернуть первым сильным налетевшим шквалом, особенно, если оснастка судов слишком тяжела, а мачты слишком велики.

Колумб находился на юте "Нинньи", когда двенадцатого февраля солнце медленно скрылось за горизонтом; море и небо имели угрожающий вид.

- Вот закат, который не предвещает ничего доброго!- сказал Колумб, обращаясь к дону Луи.

- Вы опасаетесь за судьбу судна, дон Христофор?- спросил его собеседник.

- Опасаюсь и тревожусь, да, потому что это судно имеет слишком ценный груз: груз наших открытий, которые погибнут вместе с этим судном! Смотрите, вот новый грозный признак непогоды!

Дон Луи смотрел в другую сторону, стараясь уловить вдали контуры "Пинты", но при последнем возгласе адмирала оглянулся и увидел, что, несмотря на позднее время года, северо-восточный горизонт прорезали две ярких молнии одна за другой.

- Сеньор Винцент, вы здесь?- спросил Колумб, вглядываясь в группу темных фигур на палубе.

- Здесь, дон Христофор! Смотрю на небо и думаю, что это явление предвещает нам сильнейшую бурю!

- Да, и она придет как-раз с этой стороны или же со стороны той, где была молния. Все ли у нас в готовности на судне?

- Все, ваше превосходительство, больше ничего сделать нельзя! Рулевые выбраны самые опытные и надежные, люки закрыты, и сам я всю ночь не сомкну глаз!

- И я тоже, уважаемый Пинсон! Мы будем настороже!

Немного погодя поднялся юго-западный ветер. На судах не оставалось ни малейшего клочка паруса, их гнало вперед ветром, и единственное, о чем теперь заботились рулевые, это чтобы суда эскадры не теряли друг друга из вида, и с этим было немало хлопот.

Так прошла ночь на тринадцатое число; днем ветер стал как-будто стихать, или же при дневном свете и самая опасность казалась не так страшна, как ночью. Оба судна подняли по одному небольшому парусу и понеслись по волнам с быстротою птицы. Но к вечеру буря снова разыгралась; пришлось снова убрать все паруса; еще до наступления ночи Колумб заметил, что "Пинта" совершенно выбивается из сил, что она не может долее бороться с ветром, и приказал, чтобы "Ниннья" подошла ближе к Пинте" и старалась держаться подле нее, чтобы не разлучаться в продолжение ночи.

Таким образом прошла и ночь четырнадцатого числа. Дон Луи, вообще не склонный к тревоге и опасениям, смутно чувствовал, что положение становится критическим.

- Какая ужасная ночь, сеньор!- сказал он.- Никогда в жизни я еще не видал такого урагана, таких свирепых волн!

Колумб вздохнул и заметил:

- Нам остается еще исполнить одно дело, граф де-Лиерра! Достаньте нам из ящика два листа пергамента и все, что нужно для письма. Надо сделать все, что в нашей власти, чтобы спасти то, что нам удалось совершить!

Взяв поданные ему пергаменты, адмирал, несмотря на страшную качку, принялся писать; написав фразу, он тотчас же диктовал ее дону Луи, который в свою очередь повторял ее на лежащем перед ним листе пергамента. Составленный таким образом документ содержал вкратце отчет о сделанных открытиях и указание градусов долготы и широты Испаньолы и ее положение относительно других островов и еще кое-какие наблюдения, сделанные адмиралом. Документ этот Колумб адресовал на имя короля Фердинанда и королевы Изабеллы, и когда оба экземпляра его были окончены, Колумб, свернув пергамент в трубку, заделал его в воск; дон Луи проделал то же самое, после чего адмирал приказал ему принести два небольших пустых боченка, каких на каждом судне бывает сколько угодно, и, вложив в каждый из них по одному из пергаментных свертков, заделанных в воск, приказал забить боченки так, чтобы их можно было пустить в море.

Когда все это было сделано, адмирал взял один боченок, а дон Луи другой, и они вышли с ними на палубу. Из людей экипажа в эту ночь никто не думал о сне и все собрались вокруг грот-мачты. Едва только показался Колумб, как все кинулись к нему, желая узнать, что он думает и что намерен предпринять. Сказать им правду - значило уничтожить последнюю, едва теплящуюся искру надежды в сердцах этих людей. Поэтому, заявив, что он исполняет данный им обет, Колумб собственноручно кинул свой боченок в море (Этот документ, доверенный Колумбом морю, никем найден не был.), боченок же дона Луи решено было оставить на юте, в расчете, что он всплывет, если судно пойдет ко дну.

"Ниннья" ныряла, как дельфин, между гигантскими волнами, ежеминутно грозившими поглотить ее. Стараясь сохранить до известной степени направление, на "Ниннье" был поднять один парус, но около полуночи Винцент-Янес донес адмиралу, что маленькое судно не в состоянии нести дольше даже и этот один парус.

- Ну, уберите и бизань (Бизань - нижий косой парус бизань-мачты (задней и меньшей мачты). (Прим. ред.))!- сказал Колумб.- Действительно, напор волн слишко силен. Но отчего у вас не поднят фонарь на мачте?

- Он тухнет, сеньор! В эту бурю нет возможности сохранять в нем свет. Мы несколько раз зажигали его!

- А давно ли вы видели "Пинту"?- спросил адмирал.

- Каждый раз, когда мы подымали зажженный фонарь, нам отвечали с "Пинты" тем же!- отвечал Винцент Пинсон.

- Пускай сейчас еще раз подымут зажженный фонарь!- приказал Колумб.

Приказание его было тотчас же исполнено, и вскоре вдали среди бушующих волн засветился слабый огонек. После того еще несколько раз подавали товарищам этот сигнал, и те отвечали, но при этом каждый раз на большем от "Нинньи" расстоянии; наконец, этого огонька совсем не стало видно.

- Видно, брата сильнее уносит, чем нас,- сказал Винцент-Янес,- а мачта у него слишком слаба: она не может нести паруса в такую бурю и бороться с волнами и бурей!

Хотя Колумб приказал убрать бизань, но в такую погоду это было дело нелегкое, и взяться за него могли только самые опытные и надежные матросы, как Санчо-Мундо и Пэпэ. Когда им это удалось, маленькое судно оказалось всецело во власти ветра и волн, и его быстро гнало ветром и уносило волнами. Бороться со стихиями можно было только рулем, но и на то нужно было много опыта и искусства, уменья и осторожности.

Тревога и страх росли среди экипажа.

- Наш киль слишком облегчен, Винцент-Янес,- сказал Колумб,- и хотя сделать это весьма трудно, но необходимо наполнить наши боченки хотя бы морской водой, чтобы увеличить балласт "Нинньи" и придать ей больше устойчивости. Но при этом нужно быть очень осторожным, чтобы не допустить воды в трюм, помните это!

Кормчий, выслушав распоряжение адмирала, тотчас же приказал приступить к этой нелегкой операции, которую поручил опытнейшим и надежнейшим людям.

После нескольких часов опасной работы, еще раньше, чем стало рассветать, большое число пустых бочек было наполнено морской водой, и судно стало заметно устойчивее.

Под утро полил проливной дождь и ветер из южного стал западным. На "Ниннье" установили снова бизань, и маленькое суденышко понеслось, как птица, по разъяренным волнам.

После восхода опасность, грозившая "Ниннье", как-будто уменьшилась, но зато "Пинты" нигде не было видно, и большинство полагало, что она пошла ко дну. Облака становились более легкими; волны мало-по-малу делались равномернее, и матросы перестали держаться за снасти, что они делали для того, чтобы не быть смытыми с палубы. Вскоре подняли еще один или два паруса, и каравелла пошла в желаемом направлении.

ГЛАВА XXV

Вскоре после восхода солнца с марса раздался радостный крик "Земля!" При этом одни утверждали, что это уже берег Европы, другие, более разумные, думали, что это Мадейра, а Колумб заявил, что это Азорские острова.

С каждым часом расстояние между берегом и судном уменьшалось. Вдруг ветер повернул, и в течение целого долгого дня маленькое судно боролось с ветром и волнами, стараясь добраться до желанной гавани. Солнцо зашло в тяжелых, густых облаках, и ночь надвигалась грозная, темная. Желанная земля все еще была за ветром и еще настолько далеко, что нельзя было надеяться добраться до нее до наступления ночи. Но и во тьме "Ниннья" продолжала употреблять все усилия, чтобы приблизиться к тому пункту, где они видели землю. Колумб ни на минуту не сходил с юта; ему казалось, что судьба всех его открытий висит на волоске.

Когда взошло солнце, к великому отчаянию всех, находившихся на судне, земля совершенно исчезла из виду. Некоторые стали утверждать, что то была вовсе не земля, а просто обман зрения, но адмирал был уверен, что они во тьме миновали остров, и потому приказал изменить курс и итти к югу. Не прошло двух часов, как снова показалась земля, но за кормой; тогда "Ниннья" еще раз изменила курс и пошла к острову, но напрасно она упорно боролась с ветром и волнами; до наступления ночи подойти к острову ей не удалось.

Вдруг под ветром увидели свет. Явилось предположение, что это тот остров, который видели первым, и это обстоятельство подтвердило предположение Колумба, что они находятся среди группы островов и что, держась ветра, им удастся к утру достигнуть какой-нибудь гавани. Однако, эти ожидания не оправдались, и Колумб готовился уже провести эту ночь семнадцатого в такой же мучительной неизвестности, как и предыдущую, когда радостный крик: "Земля под ветром!" заставил всех встрепенуться.

"Ниннья" смело пошла вперед и к полуночи подошла достаточно близко к острову, чтобы бросить якорь. Однако, море было так бурно и ветер так силен, что якорный канат не выдержал, и злополучную каравеллу унесло в море. Тогда снова поставили паруса и снова стали бороться и с морем и с ветром; но, наконец, под утро стали на якорь с северного берега острова. Здесь они узнали, что адмирал опять был прав, и что они пристали к Санта-Марии, одному из Азорских островов.

На этих островах португальцы пытались овладеть каравеллой; они задержали у себя лучших людей экипажа, но Колумб преодолел все эти препятствия, и, в конце концов, двадцать четвертого февраля со всем своим экипажем вышел в море и пошел к берегам Испании.

В течение первых дней погода им благоприятствовала, и к вечеру двадцать шестого числа они отошли от Азорсках островов на целых сто лье по прямой линии к Палосу. Но затем погода сильно испортилась; однако, всех поддерживала надежда на скорое окончание плавания. Второго марта, в субботу, когда, по расчетам Колумба, его судно находилось всего в ста милях от берегов Португалии, ночь наступила при довольно благоприятных условия, и адмирал, прежде чем удалиться на покой, заметив, что у руля стоит Санчо, обратился к нему со следующими словами:

- Ты провел у руля все это тяжелое время, Санчо! Немалая слава и немалая честь вести судно в такие страшные ураганы, как те, что нам пришлось испытать!

- Я так же думаю, как вы, сеньор адмирал, что это служба немаловажная, и надеюсь, что вознаграждение за эту службу будет соответствовать по весу ее тяжести!

- Почему же не почет, а вознаграждение?- спросил шутливо дон Луи, стоявший подле адмирала.

- Почет и почести, сеньор Педро, слишком сухое и холодное угощение для бедного человека; для меня один дублон стоит двух герцогств, потому что дублоны дают мне уважение соседей и окружающих, а герцогства наделили бы меня только насмешками этих самых людей! Дублоны всякому нужны, а почести и титулы только тем, кто к ним с детства привык! Это наряд пышный, правда, но его лучше не косить! Пусть мне дадут мешок червонцев, а всякие почести я охотно предоставлю тому, кто до них охотник!

- Ты превосходный моряк, Санчо, но слишком болтлив для рулевого! Не теряй из виду своего направления, а дублоны сами собой придут к тебе по окончании нашего плавания!

- Премного вам благодарен за это последнее уверение, сеньор адмирал, а чтобы доказать вам, что и в то время, когда работает мой язык, глаза мои продолжают делать свое дело, я попрошу ваше превосходительство, а также и сеньоров кормчих обратить внимание вон на тот клочок облаков, который, по-моему, не предвещает нам ничего доброго!

- Он прав!- воскликнул Бартоломео Рольдан.- Это облако напоминает те, которые приносят с собой африканский шквал!

- Обратите на это внимание!- поспешно приказал Колумб.- Мы слишком полагаемся на свое счастье! Этот шквал шутить не любит; вызовите всех людей наверх: все нам могут понадобиться!- и с этими словами он поспешил на ют.

Едва успел он окинуть взглядом горизонт, как ветер со свистом и воем налетел на судно и чуть было не перевернул его.

В один момент все паруса, которых не успели еще убрать, были сорваны и повисли жалкими клочьями на мачтах, и это спасло судно от крушения. Санчо во-время успел поставить руль по ветру, и "Ниннья" понеслась, гонимая ветром.

Но этот ураган был настолько силен, что превзошел все предыдущие бури; страх и ужас, охватившие экипаж в течение первых часов, положительно парализовали в людях всякие мысли и чувства. Вскоре и последние клочки парусов были сорваны.

Наступивший день не принес с собой ничего нового; ураган продолжал свирепствовать с прежнею силой, и "Ниннью" несло ветром среди бешеного хаоса волн по направлению к материку, лежащему на ее пути.

Около полудня признаки близости земли стали заметнее, и теперь уже никто не сомневался, что они вблизи берегов Европы. Но кругом ничего не было видно, кроме бушующего океана. Солнце не показывалось весь день. Настала ночь, и маленькое судно казалось предоставленным на произвол волн, а море бушевало все сильнее и сильнее.

- Ну, если нам посчастливится пережить еще и эту ночь,- сказал Колумб дону Луи,- то мы можем считать, что спасены.

Вдруг раздался крик: "Земля! Земля!" Все вздрогнули; это слово, которое при других обстоятельствах явилось бы радостной вестью, теперь являлось предвестием новой грозной опасности. Земля эта была так близко, что всем казалось, будто они слышат рев и всплеск прибоя о скалы. Никто не сомневался, что то был берег Португалии. Но ночь была до того темна, что почти ничего нельзя было различить, и нашим морякам пришлось изменить рейс, чтобы уйти назад в море, дальше от земли, из боязни быть выкинутыми на берег или разбиться о скалы.

Но изменить рейс и итти в ином направлении в такую бурю было нелегко, а без помощи парусов исполнить этот маневр было совершенно невозможно; пришлось поставить паруса; приказано было установить бизань. Одну минуту можно было опасаться, что вот-вот "Ниннья" пойдет ко дну, но она вскоре выпрямилась и понеслась по волнам, то взлетая на их косматые гребни, то ныряя и зарываясь между громадных валов, грозивших ежеминутно поглотить ее.

- Луи,- прошептал женский голос в тот момент, когда молодой граф, приоткрыв дверь женского помещения, заботливо заглянул в него,- Луи, Гаити лучше! Маттинао лучше! Очень плохо, не хорошо, Луи!

Это была Озэма, которой страшная буря не давала заснуть. В первое время плавания, когда погода была благоприятная, Луи часто заходил и беседовал с туземцами, главным образом, с женщинами, и Озэма сделала громадные успехи в своих знаниях испанского языка, точно так же как и дон Луи, которого она научила очень многим словам своего родного наречия.

- Бедняжка Озэма,- сказал молодой испанец, ласково привлекая ее к себе и стараясь поддержать ее в таком положении, чтобы качка не сбила ее с ног,- я понимаю, что ты должна сожалеть о Гаити и его мирных рощах и долинах!

- Но там Каонабо!

- Да, но он не так ужасен, как это разъяренное море, как эта страшная буря.

- Луи защитит Озэму! Так он обещал Маттинао, так он обещал Озэме!

- Да, но защитить против бури не в моих силах, дитя мое! Нам обоим остается только надеяться!

На груди молодого испанца был данный Мерседес на память о себе маленький крест из драгоценных камней, которым в то время любили украшать себя женщины.

Индианка увидела эту блестящую безделушку.

- Озэма хочет иметь это,- сказала она.- Это - Мерседес.

Девушка думала, что на языке Луи слово Мерседес означает все блестящее, красивое.

- Это не Мерседес,- сказал дон Луи.- Это только дала мне Мерседес. Эта вещь принадлежит Мерседес; и как бы я желал, чтобы эта чудная девушка приняла тебя под свое покровительство! Хочешь, надень эту цепочку себе на шею, Озэма!

Девушка закивала головой и с помощью дона Луи одела на себя блестящую цепочку, спрятала ее под складками своей одежды и прижала к сердцу, как подарок Луи.

В этот момент сильный толчок судна чуть было не сбил с ног девушку, которую дон Луи, желая предохранить от падения, обхватил рукой вокруг стана, а та с детской доверчивостью прижалась к нему, считая, что только у него она найдет защиту и спасение. Глаза ее доверчиво глядели ему в лицо; головка склонилась к нему на грудь, а на устах играла улыбка.

- Ты, как вижу, не так встревожена этой бурей, как я думал, Озэма?

- Озэма не несчастна! Ей не нужно Гаити, не нужно Маттинао, не нужно ничего. Озэма счастлива! Здесь Луи...

Сильный толчок заглушил ее слова, принудив Луи выпустить девушку из объятий, и отбросил его самого на другой конец судна, почти к ногам Колумба. Когда он поднялся на ноги, дверь женского помещения была закрыта, и Озэма исчезла за ней.

- Наши бедняжки, кажется, очень напуганы этой бурей, дон Луи?- спросил адмирал.

- Нет, сеньор, они не боятся, потому что не знают и не понимают опасности.

С рассветом буря все еще не стихла, и в течение всего дня солнце не показывалось на горизонте; тяжелый туман висел над морем, а самый океан представлял собою сплошную массу пены. Под бортом вырисовывался в тумане высокий берег, и наиболее опытные матросы утвержали, что это скалы Лиссабона. Как только этот факт был установлен, адмирал приказал изменить курс и итти к устью Таго.

"Ниннья" находилась в данный момент всего в каких-нибудь двадцати милях от этого устья, но нельзя было из-за бури поднять всех парусов; кроме того, приходилось бороться с волнами. Положение судна было настолько критическое, что почти никто не смел надеяться благополучно добраться до гавани. Даже португальская политика была теперь забыта, потому что единственный выбор оставался между гаванью и крушением.

- Теперь все для нас зависит от того, выдержат ли наши паруса,- сказал Колумб;- но мне кажется, что ветер несколько ослаб под утро, и если нам удастся обогнуть этот скалистый мыс, то мы будем спасены! Если же нет, то вот наша общая могила!

- Судно идет послушно, сеньор, и я смею надеяться!- ответил рулевой.

Через час земля была уже так близко, что можно было различать людей на берегу. Грохот и шум прибоя были оглушительны, и целые фонтаны брызг и белой пены обдавали маленькое судно, которому ежеминутно грозила опасность.

Лиссабон обращен прямо к океану и не защищен ни островом, ни отмелью, и весь этот португальский берег открыт самому грозному прибою. Кроме того, в этот день буря была такая, какие редко бывают даже в Атлантическом океане, и вообще весь этот сезон был чрезвычайно бурный.

- Еще десять минут,- сказал дон Луи,- и мы будем вне опасности!

- Да, сын мой, если через пять минут нас выбросит на скалы, то от "Нинньи" не останется и двух досок. Смотрите, как нас несет! Земля как-будто бежит нам навстречу.

- Вижу, сеньор, теперь мы уже страшно близко от мыса!

- Не бойтесь ничего, Луи, море здесь глубоко, мы не сядем на мель; только бы выдержали паруса; они помогут нам обогнуть эти скалы!

Все смолкли и, затаив дыхание, следили за бегом судна, неудержимо стремившегося к клокочущему белой пеной прибою, мимо которого "Ниннья" пронеслась, как птица, и пять минут спустя входила прямо в устье Таго. Тогда на судне подняли большой парус, и весь экипаж был уверен, что скоро они войдут в гавань, где будут в полной безопасности от бури и ветров.

Так окончилось это плавание. Четвертого марта Колумб бросил якорь в Таго, а тринадцатого числа того же месяца вышел из этой реки в открытое море; четырнадцатого был на высоте мыса Сент-Винцент; пятнадцатого же, с восходом солнца, "Ниннья" миновала косу Сальт, и после отсутствия, продолжавшегося двести двадцать четыре или двести двадцать пять суток, моряки Палоса де-Могуера вернулись в свой родной порт.

ГЛАВА XXVI

Однажды вечером в конце марта интимное обществе королевы собралось в ее апартаментах. Было уже близко к полуночи; король, по обыкновению, работал еще в смежном кабинете. Кроме королевской семьи и приближенных дам, здесь были еще архиепископ Гренады, Луи де-Сент-Анжель и дон Алонзо де-Кинтанилья, которых прелат пригласил для обсуждения какого-то финансового вопроса.

В это время паж Диего де-Бальестерос доложил, что какой-то человек, странного вида и обращения, проник во дворец и настойчиво добивается свидания с королевой.

- Этот странный человек,- заявил паж,- клянется, что все часы в течение суток равны между собой, и что и ночь, и день созданы на потребу людям и одинаково пригодны и для дела и для безделья!

- Уж не измена ли кроется под этим странным посещением?- испуганно воскликнула Изабелла.

- Шпаги этих сеньоров,- сказал король,- могут защитить нас от одного человека! Вот он идет; я слышу его шаги! Я приказал пажу ввести его сюда!

В этот момент раскрылась дверь, и в нее вошел Санчо-Мундо. В первый момент его фигура и вся его внешность возбудили смешливое настроение среди присутствующих; все недоумевали, откуда он взялся; только одна Мерседес сразу угадала, кто этот человек; она всплеснула руками и невольно радостно вскрикнула. Это надоумило и королеву.

- Ты, вероятно, посланный сеньора Колумба?- сказала она, обращаясь к неизвестному.- Говори!

- Я Санчо-Мундо, один из самых опытных моряков, родом из Могуера!

- Ты послан ко мне Колумбом?

- Да, сеньора, и я весьма благодарен вашему величеству за этот вопрос. Меня действительно прислал сеньор Колумб, полагая, что я скорее проберусь среди хитрых португальцев. Он послал меня прямо из Лиссабона сухим путем, и, признаюсь, этот путь от лиссабонских конюшен до вашего дворца неблизок.

- Есть у тебя письмо?- спросила королева.- Ведь, кроме писем, ты ничего не мог принести с собою.

- Я бы мог принести с собой хоть часть тех дублонов, которые взял с собой в дорогу, но, вероятно, корчмари всюду принимали меня за знатного господина, судя по тому, как они меня обирали, и теперь оказалось, что я действительно ничего не принес с собой, кроме писем!- сказал Санчо.

- Дайте этому человеку золота,- произнес король,- он, как вижу, из числа тех, которые любят получать награду прежде, чем заслужат ее, и которым золото развязывает язык.

Дон Алонзо всыпал в руку матроса горсть золотых монет. Санчо преспокойно принялся пересчитывать их; когда оказалось, что их было больше, чем он ожидал, он пришел к заключению, что теперь у него нет больше основания молчать.

- Так говори же, парень!- приказал король своим властным голосом, который подействовал на Санчо лучше всяких просьб и убеждений.

- Где теперь находится адмирал?- спросила королева.

- Он был в Лиссабоне, когда я с ним расстался, но теперь, думаю, должен уже быть в Палосе де-Могуере!

- Какие страны он посетил?

- Сипанго и владения Великого Хана, лежащие на расстоянии сорока дней пути от Гомера, в стране прекрасной и чудесной!

- Да ты смеешься, что ли, над нами? Неужели мы должны верить тому, что ты говоришь?- спросила королева.

- Это как вам будет угодно, только я говорю, что сеньор Христофор Колумб открыл ту сторону земного шара, и что все мы теперь знаем, что земля кругла. Кроме того, адмирал открыл, что Полярная звезда переходит с места на место, словно кумушка, которая переносит сплетни и вести; затем он завладел островами, не уступающими по величине самой Испании!

- Довольно! Дай сюда письмо Колумба! Не может быть, чтобы он прислал такого пустомелю с одним словесным донесением!

Санчо не спеша развернул несколько тряпиц и обложек, затем протянул послание Колумба королеве. Той пришлось встать со своего места и сделать несколько шагов вперед, чтобы взять письмо. Все только что слышанное было столь необычайно и странно, что в течение некоторого времени присутствующие молчали. Пока королева читала письмо, Санчо достал из кармана данные ему червонцы и опять преспокойно принялся их пересчитывать.

Письмо было длинное, но никто в зале не шелохнулся во все время. Пока королева читала его, все следили с напряженным вниманием за выражением ее лица.

Когда она окончила чтение, то передала письмо дону Фердинанду. Король, осторожно взяв письмо из ее рук, стал читать его с большим вниманием. Никогда еще не видали осторожного, сдержанного короля Арагонского таким взволнованным, как во время чтения этого письма.

- Луи де-Анжель и вы, Алонзо де-Кинтанилья,- воскликнул он,- эти вести должны и вам быть приятны! Колумб превзошел в своих деяниях все наши ожидания. Он действительно открыл Индию и расширил наши владения и нашу власть до громадных пределов!

Редко можно было видеть Фердинанда таким радостным и оживленным. Он сам сознавал это и, не желая обращать на себя внимания присутствующих, подошел к королеве, взял ее под руку и удалился вместе с нею в смежный кабинет. Уходя из залы, он сделал знак трем сеньорам, приглашая их следовать за собой.

По уходе короля и королевы, а также прелата и остальных двух сеньоров дочери королевы удалились в свои апартаменты, и в зале остались только маркиза де-Мойа со своей воспитанницей и Санчо-Мундо.

- Судя по твоим речам, Санчо-Мундо, ты принадлежал к экипажу одного из судов адмирала и сделал с ним его плавание?- спросила маркиза.

- Еще бы! Я чуть не все время держал руль в своих руках, и потому находился всегда близехонько от излюбленного места адмирала и сеньора де-Муноса, которые никогда не разлучались друг с другом и даже спали всегда вместе.

- Значит, на вашем судне был некий сеньор Мунос?- спросила Мерседес, не будучи в силах сдержать своего любопытства.

- Да, как же, был! А вот здесь у вас при дворе есть некая донья Беатриса де-Кабрера, из рода Бобадилья?

- Это я!- отозвалась маркиза.- У тебя, верно, есть ко мне какое-нибудь поручение от сеньора де-Мунос!

- Так, так! Уж я, так и быть, расскажу вам все о вашем славном племяннике, графе де-Лиерра, которого на судне звали и сеньор де-Мунос, и Педро Гутиеррец!

- Как тебе это известно?

- И не мне одному, а и ему самому, и сеньору Колумбу, и Mapтину-Алонзо Пинсону, если он, бедняга, еще жив, да, вероятно, и вам, и этой прекрасной сеньорите тоже кое-что об этом известно!

- Ну, довольно! Я вижу, что об этом знают не все; теперь говори мне о нем, а если он прислал с тобой письмо, то дай его скорей сюда!

- Письмо он мне не мог дать потому, что узнал о моем отъезде в самый последний момент. На попечении молодого графа находятся принцы и принцессы, которых мы привезли сюда с Испаньолы, и потому у него довольно хлопот, а не то он, наверно, написал бы десятки листов, чтобы доставить их такой уважаемой и прекрасной особе, как его тетушка.

- О каких это принцах и принцессах ты говоришь, друг мой?

- О тех высоких особах, которых мы привезли сюда. Не везти же нам было сюда всякую мелкую сошку с Востока! Одна из этих принцесс особа такой редкой красоты, что даже самые красивейшие из дам Кастилии, верно, умрут от зависти, увидев ее. Она - особенная любимица графа.

- Кто она такая, эта принцесса? Как ее зовут? Откуда она?- строго спросила маркиза.

- Зовут ее донья Озэма, из государства Гаити; дон Маттинао ее брат, касик, то-есть король в одной из стран этого острова, а донья Озэма - его наследница, и я вместе с доном Луи был в гостях при их дворе!

- Что это за басни? Неужели граф де-Лиерра не нашел себе другого товарища, чтобы отправиться ко двору местного короля?

- Думайте, что хотите, но дело было так. Когда молодой граф рыскал по свету и плавал по морям, то в одном из его путешествий вудьба столкнула его с Санчо-Мундо, а затем теперь, зная тайну графа, я ревниво хранил ее от всех, и мы стали с ним друзьями. Когда граф отправился ко двору касика Маттинао, то адмирал отправил с ним Санчо, а когда король Каонабо напал на дворец Маттинао, чтобы похитить донью Озэму себе в жены, так как принцесса упорно отказывалась от этого брака, то графу де-Лиерра и Санчо-Мундо не осталось ничего иного, как сразиться с целой армией и одержать такую победу над этими нечестивцами, какой еще не одерживал даже и сам наш король!

- И, победив войска похитителя, вы, повидимому, сами похитили эту принцессу? Басня твоя хороша, друг мой Санчо, но неправдоподобна! И шутка твоя, собственно говоря, заслуживает, чтобы тебя за нее выпороли!- сказала маркиза.

- Я боюсь, сеньора,- промолвила вполголоса Мерседес,- что в его рассказе есть значительная доля правды.

- Без сомнения!- воскликнул Санчо, уловивший полушопот девушки.- Не надо забывать, что мы сразили наших врагов выстрелом из мушкета, о котором там не имеют никакого представления, а дон Луи не раз обращал в бегство целые колонны мавров. Что же тут невероятного?

- И вы действительно привезли сюда эту принцессу?- спросила Мерседес.

- Клянусь всеми святыми, которые значатся в календаре! И она много прекраснее дочек нашего короля, если это те девицы, что сейчас вышли отсюда!

- Прочь с глаз моих!- воскликнула возмущенная такой непочтительностью донья Беатриса.- Я ничего не хочу больше слышать! Постарайся быть более воздержан на язык, не то тебя не спасет от побоев даже и вся власть твоего адмирала! Мерседес, идем! Нам пора на покой!

Санчо с минуту оставался один среди большой опустевшей залы, пока за ним не пришел паж и не отвел его в то помещение, которое было предназначено ему для ночлега.

Он собирался уже раздеться и лечь, когда тот же молоденький паж пригласил его последовать за ним в маленькую приемную доньи Мерседес. Девушка была, видимо, взволнована и встревожена.

- Санчо,- сказала она,- ты совершил с сеньором Колумбом таксе славное, такое чудесное путешествие и видел столько такого, чего мы, никогда не покидавшие Испании, не видали, и о чем нам интересно узнать. Поэтому я позвала тебя сюда, чтобы еще кое-что порасспросить. Скажи, правда ли все то, что ты нам говорил об этих принцах и принцессах?

- Такая же правда, какую обыкновенно пишут в истории или в отчетах, сеньорита, могу вас уверить!

- Итак, ты утверждаешь, что дон Маттинао и принцесса донья Озэма действительно существуют и приехали с доном Колумбом в Испанию?

- Я не говорил, сеньорита, что дон Маттинао приехал с нами; он остался в своей стране управлять царством, но прекрасная сестра его последовала за адмиралом и доном Луи в Палос.

- Неужели у адмирала и дона Луи было такое громадное влияние на этих высокопоставленных особ, что оно могло понудить их покинуть родную страну и ехать в далекую, не известную им землю?

- О, сеньорита! Хотя принцесса на Гаити есть принцесса, и красавица везде будет красавицей, но там люди гораздо проще, особенно, если судить по их одежде, которую они, впрочем, вообще считают совершенно излишней и ни к чему не нужной. Однако, принцесса Озэма начала уже болтать по-испански, как-будто она родилась в Кастилии или воспитывалась в Толедо, или в Бургосе. Это, конечно, следует приписать тому, что дон Луи превосходный преподаватель и, вероятно, очень многому научил ее, когда жил у нее во дворце до того момента, пока этот чорт Каонабо не явился со своим войском похищать красавицу. Принцесса даже носит на груди маленькую золотую безделушку, которую ей подарил один знатный сеньор, граф де-Лиерра.

- Крестик?- сдерживая дыхание, спросила Мерседес.

- Да, сеньора! Все женщины любят себя украшать драгоценностями. Эта же безделушка украшена драгоценными камнями, и раньше дон Луи сам носил ее на шее!

- А можешь ты мне сказать, какие там камни? Бирюза? Да?

- Этого я не знаю; толку в драгоценных камнях у меня нет; знаю только, что эти камни такие же голубые, как небо Гаити. Когда мы бросили якорь в Таго, и адмирал приказал мне отправиться сюда, донья Озэма показала мне этот крестик и назвала его Мерседес.

- Все это очень странно, Санчо! Что же, у этой принцессы есть свита?

- Ах, сеньора! Вы, вероятно, не знаете, что "Ниннья" такое маленькое судно, что едва могло вместить нас, моряков. Где же нам было еще набирать всяких дам и сеньоров свиты! Мне думается, что дон Христофор и дон Луи вполне могут заменить всякую свиту при ком угодно.

- А дон Луи де-Бобадилья постоянно находился при адмирале, всегда был готов поддержать его, когда это было нужно, и был всюду впереди в минуты опасности?- спросила Мерседес.

- Вы словно видели его там, сеньора! Ах, если бы вы в самом деле могли посмотреть, как он защищался своим мечом против воинов Каонабо, в то время как донья Озэма стояла за его спиной в расщелине скалы!

- Донья Озэма стояла за его спиной? За скалой?

- Да, но не все время, потому что, когда стрелы посыпались, как град, на дона Луи, она выскочила из засады и заслонила его собою, зная, что враги не станут стрелять в нее, боясь ее ранить; таким образом она спасла жизнь своему защитнику!

- Она спасла ему жизнь? Жизнь дона Луи спасла эта индийская принцесса?!

- Да, именно! И после граф не раз говорил мне, что если бы не самоотверженная решимость и присутствие духа доньи Озэмы, то или его репутация была бы омрачена отступлением, или ему пришлось бы пасть от неприятельских стрел. Могу сказать, что донья Озэма редкое существо, и вы, сеньорита, наверно, полюбите ее, как сестру, когда вам придется узнать ее!

- Санчо, граф Лиерра поручил тебе рассказать о нем его тетке, а ни о какой другой особе тебе не упоминал?

- Нет, сеньорита, не помню.

- Постарайся припомнить...

- Старый Диего мне, действительно, говорил о какой-то трактирщице Кларе, но это был Диего, а не дон Луи! Это я наверно помню!

- Можешь итти, Санчо, завтра мы с тобой еще поговорим!- сказала Мерседес упавшим голосом.

Санчо пошел и весело улегся в приготовленную для него постель, сам того не подозревая, каких дел он натворил своей болтовней.

ГЛАВА XXVII

Весть о возвращении Колумба и его великих открытиях облетела всю Европу. Долгое время, то-есть до открытия Тихого океана Бальбоа, все были уверены, что Колумб, идя на запад, достиг Индии, и, следовательно, вопрос о том, что земля кругла, считался решенным. Все подробности этого путешествия и чудеса тех стран, где побывал Колумб со своими товарищами, служили неиссякаемой темой для разговоров.

Первые дни после прибытия гонца от Колумба были почти всецело посвящены расспросам и восторгам. К адмиралу был послан курьер с просьбой прибыть ко двору, с обещанием всевозможных почестей и наград. Делались распоряжения для снаряжения новой экспедиции, потому что теперь только и думали о новых открытиях. Наконец, адмирал прибыл в Барселону в сопровождении большинства индийцев, вывезенных им из Гаити. Он был принят в торжественной аудиенции. Король и королева сидели на своих тронах, но когда адмирал приблизился к ним, они встали и пошли к нему навстречу.

Колумб дал подробный отчет о своем плавании и о всем, что им было сделано, и все слушали его с восторгом, боясь проронить хоть одно слово. Король Фердинанд проливал даже слезы радости и умиления при мысли о приобретенных богатствах.

До самого отъезда из Барселоны Колумба не переставали окружать почетом и почестями. Уехал он, чтобы принять начальство над новой экспедицией.

За несколько дней до приезда адмирала ко дворцу неожиданно явился граф де-Лиерра. В другое время его появление возбудило бы толки и пересуды, но теперь все были настолько заняты Колумбом, что на дона Луи почти не обратили внимания. Однако, многие придворные шопотом передавали друг другу, что граф де-Лиерра также вернулся из путешествия на запад, хотя и приехал на каравелле, пришедшей с востока.

Во время торжественного приема Колумба Луи де-Бобадилья находился в толпе приближенных королевы.

Когда церемония окончилась, Санчо, которому в виду его особых заслуг разрешено было присутствовать при приеме в рядах младших служащих дворца, собирался уйти из дворца вместе с толпой, но его неожиданно остановил весьма приличного вида человек, скромно, но хорошо одетый. Этот человек стал просить его, Санчо, сделать им честь и принять участие в небольшом дружеском обеде. Санчо, конечно, не заставил себя долго просить и очутился в одном из помещений королевского дворца, где застал человек двадцать молодых людей. Все они обступили моряка и стали осыпать его расспросами. Задержавший Санчо Петр Мартир, известный историк, которому было поручено королевой воспитание большинства избранной испанской молодежи, возвысил свой голос.

- Поздравьте меня, сеньоры,- сказал он, когда шум несколько стих,- мой успех превзошел мои ожидания. Как вам известно, наш великий генуэзец и главнейшие его спутники находятся теперь здесь, и вот перед вами кормчий, который хотя и занимал сравнительно скромное положение на судне, тем не менее, сумеет сообщить нам много интересного. Имени его я еще не успел узнать.

- Меня зовут Санчо-Мундо, сеньор!- отрекомендовался рулевой.- Но я предпочел бы именоваться Санчо из Индии, если только это высокое звание не пожелает себе присвоить его превосходительство дон Христофор, который, конечно, имеет на это больше прав, чем я!

Все хором подтвердили его права на этот лестный титул, после чего общество перешло в столовую, где был сервирован пышный банкет. За столом любознательность молодежи брала верх над сдержанностью, но по отношению к Санчо это не имело никаких последствий, так как он был поглощен утолением своего аппетита и мало обращал внимания на обращенные к нему вопросы. Когда они стали слишком настойчивы, Санчо, положив на тарелку нож и вилку, сказал:.

- Сеньоры, я считаю пищу величайшим даром, и мне кажется преступным говорить в то время, когда поставленные перед нами яства требуют, чтобы мы воздали честь им! После того, как я исполню этот свой долг, я буду весь к вашим услугам, сеньоры!

После такой речи не оставалось ничего более, как терпеливо дожидаться, когда Санчо в достаточной мере наполнит свой желудок.

Оказав должное внимание всему, что было на столе, Санчо-Мундо, наконец, вытер рот и, отодвинув несколько свой стул от стола, заявил:

- Я, конечно, человек не ученый, и знания мои невелики, но то, что я видел, то видел, а то, что моряк знает, он знает не хуже любого профессора из Саламанки! Спрашивайте меня теперь, сколько вам будет угодно; а я буду отвечать, как только сумею!

- Нам хотелось бы услышать от вас очень многое,- проговорил Петр Мартир,- и прежде всего, какое из всех чудес, виденных вами во время вашего путешествия, произвело на вас наибольшее впечатление?

- Несомненно, шалости и дурачества Полярной звезды поразили меня всего более,- не задумываясь, ответил Санчо.- Мы, моряки, всегда считали ее неподвижной, как каланчу в Севилье, но во время этого путешествия все убедились, что она изменяла свое положение с непостоянством, не уступающим непостоянству ветров!

- Это, действительно, поразительно,- согласился его собеседник,- но не было ли тут какого-нибудь недоразумения? Быть может, вы не имеете большого навыка наблюдать положение светил?

- Ну, так спросите у самого сеньора Колумба! Мы с ним вместе обсуждали этот "ферномен", как он это называл, и пришли к убеждению, что ничто в мире не бывает таким неподвижным, как это нам кажется!

- Возможно!- согласился из вежливости ученый.- Но теперь оставим научные вопросы в стороне и перейдем к повседневным. Что вам показалось особенно достойным внимания, сеньор Санчо?

Санчо стал обдумывать свой ответ. В этот момент дверь отворилась, и вошел, как всегда, милый и приветливый дон Луи де-Бобадилья. Десяток голосов радостно крикнул его имя, и сам Петр Мартир встал, чтобы приветствовать его дружески, но с легким оттенком упрека.

- Я просил вас пожаловать сюда, сеньор граф, хотя вы уже давненько не занимаетесь со мной, потому что думал, что любознательному молодому человеку, как вы, будет приятно и полезно узнать кое-что о чудесной экспедиции сеньора Колумба! И вот сеньор Санчо-Мундо, рулевой или кормчий, пользовавшийся, повидимому, доверием адмирала, согласился поделиться с нами своими впечатлениями и воспоминаниями. Вы видите перед собою графа де-Лиерра, одного из первейших грандов Испании, который также немало путешествовал и на суше, и на море,- обратился Мартир к Санчо.

- Напрасно беспокоитесь, сеньор,- сказал Санчо, почтительно отвечая на поклон дона Луи.- Его сиятельство так же был на Востоке, как и дон Христофор и я; только что мы ходили туда разными путями, и ни он, ни мы не добрались до Катая. Знакомство с вами, ваше сиятельство, для меня большая честь, и если вам когда-нибудь случится быть в окрестностях Могуэрз, то надеюсь, что вы не пройдете мимо, не постучавшись в мою дверь и не осведомившись, дома ли Санчо-Мундо!

- Непременно!- смеясь, ответил дон Луи.- Но прошу вас, пусть мое присутствие не прерывает вашей беседы; она мне показалась чрезвычайно интересной, судя по тому, что я слышал при входе!

- Вы спрашивали меня, сеньор, что я нашел особенно достойным внимания среди явлений повседневной жизни, и вот я скажу, что меня особенно поразило отсутствие дублонов в Сипанго, между тем, золото у них есть! Отчего бы, кажется, не наделать из него монет?

- А что еще особенно поразило вас?- продолжал расспрашивать Петр Мартир.

- Что еще? Остров женщин! Я знал и видел, что существуют монастыри, куда удаляются мужчины и женщины, но таких островов, куда бы удалялись одни женщины, еще не видывал до этого путешествия!

- Неужели это правда, что существуют такие острова, и вы их видели?

- Да, издали, и я рад, что мы не подошли к ним ближе! Мне кажется, что за глаза довольно и одних могуэрских кумушек, куда еще целый остров таких баб! Да от них оглохнуть бы можно! Затем, у них хлеб растет, как у нас коренья, и вкус весьма любопытный. Не правда ли, сеньор дон Луи?

- На этот вопрос, сеньор Санчо, вам следует самому ответить: я в Сипанго не был!

- Ах, простите великодушно, светлейший граф! Впрочем, что мне на вас ссылаться! Всякий видевший обязан рассказать то, что он видел, а всякий не видевший обязан верить тому, что он не видел!

- А мясо, которым питаются эти люди, столь же необычайное, как и хлеб?- спросил один из молодых людей.

- Да, как же, благородный сеньор! Они питаются мясом друг друга! Конечно, ни сеньора Колумба, ни меня не угощали таким блюдом, но это, вероятно, потому, что они думали, что оно нам придется не по вкусу! Но нам много сообщали об этом!

Десятки возгласов отвращения послышались при этих словах Санчо, а Петр Мартир недоверчиво покачал головой, но из деликатности и вежливости продолжал расспрашивать.

- А видели вы некоторых из тех редких птиц, каких сеньор Колумб привез в подарок королю?

- Еще бы! Особенно забавны попугаи! Это очень разумные птицы; они, наверное, могли бы вам ответить весьма удовлетворительно на многие из вопросов, с которыми здесь обращаются ко мне!

- Я вижу, что вы большой шутник, сеньор Санчо, и ваши шутки мне нравятся,- сказал, улыбаясь, Мартир.- Пожалуйста, дайте волю вашей фантазии и позабавьте нас, если уж нам не суждено ничему научиться!

- Я рад бы сделать все на свете, чтобы угодить вам, сеньор! Но я уж родился с таким непреодолимым пристрастием к правде, что совершенно не способен и не умею хоть сколько-нибудь прикрасить рассказ! Что я вижу, тому я верю, и, побывав в Индии, я не мог закрывать глаза на все чудеса, какие были передо мной! Так, например, мы плыли по морю трав, и не подлежит сомнению, что все черти трудились над тем, чтобы навалить этих трав на целые мили, на протяжении нескольких суток пути.

Молодые люди невольно обратили свои взоры на своего учителя, желая узнать, как он относился к последнему предположению Санчо. Но Петр Мартир, повидимому, не совсем верил тому, что утверждал моряк, побывавший в Индии.

- Если вас, господа,- вмешался дон Луи,- так интересует все, касающееся путешествия Колумба в Индию, я могу до некоторой степени удовлетворить вас в этом отношении! Как вам известно, я и раньше был дружен и близок с адмиралом, со времени его возвращения часто вижусь и беседую с ним и могу с его слов рассказать вам кое-что об этом славном путешествии!

Все стали просить его рассказать, что ему известно, и Луи де-Бобадилья стал передавать все по порядку, останавливаясь преимущественно на том, что могло интересовать его слушателей, передавая разные смешные недоразумения, происходившие вследствие непонимания ими языка туземцев и туземцами - испанского. Все это он излагал красиво, толково, литературно, возбуждая общее удивление и восхищение; даже Санчо слушал его с увлечением, и когда дон Луи кончил, Санчо вскочил со своего места, воскликнув:

- И вы можете верить, господа, каждому его слову, потому что если бы этот благородный сеньор видел все это своими собственными глазами, он не мог бы лучше и правдивее пересказать вам все это!

Петр Мартир заявил, что граф де-Лиерра передал суть и впечатления этого путешествия в своем рассказе так, что это сделало бы честь даже и заправскому ученому, который был бы участником экспедиции. Далее задали еще несколько вопросов Санчо, отвечая на которые, тот подтвердил каждое слово из всего сказанного доном Луи.

Трудно себе представить, какую славу стяжал себе этим рассказом дон Луи. Петр Мартир повсюду расхваливал молодого графа, а молодежь, слышавшая этот рассказ, восхищалась им везде и повсюду. Кроме того, слава Колумба в это время была так велика, что сияние ее как бы отражалось и на человеке, пользовавшемся его доверием и расположением. Теперь близость дона Луи с Колумбом сослужила юноше громадную службу. Графу де-Лиерра прощали многие его прежние оплошности и недостатки, мнимые и действительные.

ГЛАВА XXVIII

Окончив все официальные приемы, вечером королева Изабелла направилась в помещение, занимаемое маркизой де-Мойа.

Слегка стукнув в дверь, она вошла к своей подруге, уже с пороги сделав ей знак, что не желает никаких официальностей, и та, зная волю и привычки королевы, приняла ее с распростертыми объятиями, как подругу.

- Беатриса, милая моя,- сказала королева,- мы пережили нынче столько волнений, что я чуть было не забыла об одном долге! Твой племянник граф де-Лиерра вернулся ко двору и держит себя так скромно, так осторожно, как-будто он вовсе не принимал участия в экспедиции генуэзского адмирала! Такое поведение его меня очень радует! И я того мнения, что после того, как этот молодой человек высказал столько настойчивости, столько выдержки и столько мужества, следует забыть о некоторых его слабостях. Я хочу сказать этим, что считаю себя не в праве долее возражать против его брака с твоей воспитанницей! Тебе, конечно, известно, что донья Мерседес мне дала слово не выходить замуж без моего согласия; теперь я хочу сказать, что даю ей это согласие и, мало того, даже желаю видеть ее как можно скорее женою де-Лиерра! Где сейчас твоя воспитанница?

- Она только что вышла отсюда и прошла в свои комнаты! Я сейчас пошлю сказать ей, что вы желаете ее видеть.

- Нет, мы сами лучше пройдем к ней. Ты, наверно, дорогу знаешь. Иди вперед, а я могу заблудиться в этих коридорах и переходах.

Они вошли в маленькую приемную Мерседес и направились к дверям ее спальни. В этот момент одна из состоящих при Мерседес женщин хотела опередить их, чтобы предупредить свою молодую госпожу, но Изабелла удержала ее и, сама отворив дверь спальни, очутилась лицом к лицу с девушкой.

- Дитя мое,- сказала Изабелла, ласково улыбаясь ей,- я пришла сюда исполнить приятный долг. Сядьте здесь у моих ног и выслушайте меня, как бы вы выслушали свою мать.

Мерседес с радостью повиновалась; она готова была на все, лишь бы только не быть вынужденной говорить самой.

- Я рада, дорогое дитя, что вы сдержали до сих пор данное мне слово, и теперь пришла сюда, чтобы сказать, что освобождаю вас от данного мне слова и предоставляю вам по вашему желанию устроить свою судьбу; я не буду вам в этом препятствовать!

Мерседес молчала, но королева почувствовала, что нервная дрожь пробежала по всему телу девушки.

- Вы ничего не отвечаете, дитя мое! В таком случае, я говорю вам, что мое желание - увидеть вас возможно скорее женою дона Луи де-Бобадилья, графа де-Лиерра.

- Нет, нет, нет!- воскликнула Мерседес.- Никогда! Никогда!

Удивленная и недоумевающая Изабелла взглянула вопросительно на маркизу.

- Неужели я причинила горе, когда рассчитывала принести радость и счастье?

- Нет, нет, нет!- сказала Мерседес, прижимаясь теснее к Изабелле.- Нет, сеньора! Вы никого не ранили, никого не могли и не хотели огорчить или обидеть!

- Беатриса,- сказала на это королева,- я от вас ожидаю объяснения. Разве случилось что-нибудь, что могло вызвать такую перемену в чувствах вашей воспитанницы?

- Боюсь, сеньора, что ее чувства не изменились, но перемена, о которой вы говорите, произошла в чувстве ветреного юноши, о котором вы упоминали!

- Возможно ли это? Я удивляюсь, маркиза, как вы, обыкновенно такая пылкая, резкая и прямодушная во всех своих чувствах и суждениях, сейчас так спокойны!

- Мои чувства горечи, обиды и негодования улеглись уже,- ответила маркиза.- Кроме того, когда я хочу возмущаться и негодовать против этого юноши, то невольно вижу в нем образ брата, и вся моя злоба против него тает!

- Но это совершенно невероятно! Мерседес так прекрасна, так молода, так очаровательна! Можно ли забыть ее!.. Нет, я не знаю, можно ли объяснить это чем-нибудь, кроме минутного увлечения!..

- Что поделаешь, сеньора!- с горечью ответила маркиза.- Он мог прельститься молодой индийской принцессой, уговорить ее покинуть родину и семью, и все это для того, чтобы удовлетворить свое внезапное чувство, а затем бросить эту несчастную!

- Индийскую принцессу, говорите вы? Но адмирал представил нам одну принцессу, замужнюю и уже немолодую, которая не может быть соперницей Мерседес де-Вальверде!

- Ах, сеньора, та, о которой вы говорите, не походит на принцессу Озэму! Эта Озэма неоспоримая красавица, это вам скажет всякий, кто ее видел, и если красота может служить оправданием непостоянству, то мой племянник в данном случае заслуживает снисхождения!

- А вы это как знаете, Беатриса?- спросила королева.

- Дон Луи привез ее сюда, ваше величество, и она сейчас находится в этих комнатах.

- Она здесь! В таком случае, никакой связи между ней и доном Луи быть не может!

- Он легкомыслен и жесток по необдуманности. Я утешаюсь только тем, что никогда не старалась расположить мою воспитанницу в пользу моего племянника, потому что не хотела, чтобы думали, что я старалась устроить этот выгодный для нашей семьи во всех отношениях брак, соблюдая интересы моего племянника. Теперь же я всячески хочу доказать Мерседес, что он ее не стоит!

- Ах, сеньора!- прошептала Мерседес.- Луи не виновен. Озэма так прекрасна! Все это - мое несчастье, а не преступление с его стороны.

- Красота Озэмы!- повторила королева.- Неужели же в самом деле эта молодая индианка так прекрасна, что даже Мерседес может ей позавидовать? Я хотела бы видеть эту Озэму! Пусть Мерседес пойдет предупредить ее, что я сейчас посещу ее.

Мерседес встала и вышла.

Оставшись наедине с маркизой, Изабелла сказала:

- Меня очень удивляет, что Колумб не представил мне эту принцессу.

- Очевидно, адмирал смотрел на нее, как на доверенную заботам и попечениям дона Луи, и, вероятно, предоставил ему представить ее вам. Просто не верится, чтобы такая девушка, как Мерседес, могла быть так легко и скоро забыта ради другой!

Мерседес успела приготовить Озэму к посещению королевы. Девушка не раз принимала у себя на родине касиков, более могущественных, чем ее брат, и в настоящее время уже настолько, ознакомилась с испанским языком, что могла достаточно хорошо понять то, что ей старалась втолковать Мерседес, и сама могла уже сказать многое.

Хотя донья Изабелла и ожидала увидеть девушку необычайной красоты, тем не менее, при виде ее невольно остановилась, пораженная не столько самой красотой молодой индианки, сколько необычайной грацией малейшего ее движения, очаровательностью выражения ее прекрасного лица и невыразимой гармонией всей ее фигуры, осанки и движений. Озэма уже успела привыкнуть к одежде, которая показалась бы ей невыносимым бременем там, в Гаити, а Мерседес украшала ее всем, чем могла; кроме того, на ней была накинута, в виде шарфа, драгоценная ткань чалмы, с которой она почти никогда не расставалась, а на груди красовался маленький золотой крестик, украшенный бирюзой.

- Это что-то невероятное, Беатриса!- воскликнула вполголоса королева, остановясь на пороге комнаты в то время, как находившаяся на другом ее конце Озэма грациозно склонялась перед ней.- Не может быть, чтобы это прекрасное существо могло в душе своей иметь злые умыслы!

- И я так думаю, сеньора,- сказала маркиза,- и, несмотря на все причины к недоброжелательству, и я, и Мерседес, мы обе успели уже полюбить ее!

- Принцесса,- обратилась к ней королева, подходя к ней,- приветствую вас! Адмирал, как всегда, поступил разумно, выделив вас из числа остальных ваших соотечественников, которых он выставил напоказ толпе!

- О, адмирал!- воскликнула Озэма.- Адмирал - Мерседес! Изабелла - Мерседес! Луи - Мерседес!

- Что она хочет этим сказать?- спросила Изабелла.- Почему она присоединяет имя вашей воспитанницы к имени адмирала, моему и молодого графа де-Лиерра?

- Повидимому, сеньора, она воображает, что слово Мерседес означает все прекрасное, превосходное, по-испански, и когда она хочет что-либо особенно похвалить, то прибавляет это имя!

- Да, это странное недоразумение,- замгтила королева,- но этому должна быть причина. Кто мог научить ее этому имени, если не ваш племянник? И он один мог научить ее придавать этому слову значение высшей похвалы.

- Ах, сеньора!- воскликнула Мерседес, и яркая краска сменила бледность ее щек, и радость засветилась в ее глазах.- Неужели это возможно?

- А почему же нет, дитя мое? Быть может, мы были слишком поспешны в своем суждении о молодом графе?

- Но если бы это было так, то Озэма не любила бы его так горячо!

- А разве вы можете знать, что чувство принцессы не разгорелось в результате забот и попечений графа о ней? Быть может, тут простое недоразумение!

- Боюсь, сеньора,- возразила Беатриса,- что недоразумения тут нет. Что касается чувств Озэмы, то тут нет ни малейшего сомнения: она слишком чистосердечна и прямодушна, чтобы притворяться или скрывать. Что она беспредельно отдала свое сердце Луи, это мы увидали сразу; это не только восхищение моим племянником, но и глубокая страсть, такая же жгучая, как и солнце ее родины, по словам адмирала!

- Но возможно ли видеть дона Луи, да еще при условиях, дающих ему возможность проявить доблесть и мужество, и не полюбить его!- воскликнула Мерседес.

- Его доблесть!- повторила королева.- Но она не помешала ему сделать много зла, если мы не ошибаемся.

- Сеньора, принцесса рассказала нам, как он избавил ее от руки злейшего врага, от жестокого тирана Каонабо, властителя части их острова, как он доблестно сражался с врагами, защищая ее.

- Пусть так,- промолвила королева.- А теперь идите и ложитесь спать, вы и маркиза; я хочу остаться одна с принцессой Озэмой!

- Принцесса,- сказала королева, оставшись с глазу на глаз с молодой индианкой,- мне кажется, что теперь я поняла ваш рассказ. Каонабо, король соседней с вами страны, желал сделать вас своею женою, но так как у него было уже несколько жен, других принцесс, то вы не пожелали стать его супругой; тогда он вздумал овладеть вами силой, и находившийся в это время в гостях у вашего брата граф де-Лиерра...

- Луи! Луи!.. Не граф!- воскликнула Озэма.

- Ну, да, Луи де-Бобадилья и граф де-Лиерра - это одно и то же лицо! Итак, Луи, если хотите, защищал вас и, обратив в бегство грозного касика, вернул вас вашему брату, а ваш брат предложил вам бежать на время в Испанию, после чего дон Луи стал вашим руководителем и покровителем и по приезде в Испанию поручил вас попечению своей тетки. Так это?

- Да, да, да, сеньора... да!- подтвердила радостно Озэма.

- Теперь, принцесса, позвольте мне спросить, любите ли вы дона Луи настолько, чтобы забыть вашу родную страну и ваших родных и остаться навсегда в Испании и стать женой Луи де-Бобадилья?

Слова "жена" и "муж" давно были знакомы молодой индианке; она улыбнулась в ответ на этот вопрос и утвердительно кивнула головкой.

- Да, сеньора, Озэма - жена Луи!

- Вы, конечно, хотите сказать, что вы надеетесь скоро сделаться женой дона Луи?

- Нет, нет, нет! Озэма сейчас жена Луи. Луи уже муж Озэмы!

- Неужели это возможно?- недоверчиво спросила королева и продолжала расспрашивать Озэму все о том же, но получала все тот же ответ, настойчивый и уверенный.

Расставаясь с молодой индианкой, Изабелла поцеловала ее и пошла поделиться со своей подругой тем впечатлением, какое она вынесла из разговора с Озэмою.

ГЛАВА XXIX

На другой день после посещения королевой молодой индианки кардинал Мендоза давал большой парадный банкет в честь Колумба. Луи де-Бобадилья был в числе приглашенных.

- Предлагаю выпить за здоровье адмирала!- провозгласил Луи ди-Сент-Анжель, поднимая кубок.- Испания должна ему быть благодарна за оказанные им услуги!

Несмотря на единодушное преклонение перед Колумбом, и здесь были лица, которых раздражали всеобщие похвалы Колумбу. К их числу принадлежал сеньор Жуан де-Орбительо, который долго сдерживался, но наконец дал волю своему раздражению.

- А можно ли сказать с уверенностью, сеньор,- обратился он к адмиралу,- что Испания не могла бы родить человека настолько же способного, как и вы, осуществить это великое дело, если бы какое-нибудь препятствие помешало вашему успеху?!

Смелость и странность вопроса настолько поразили всех присутствующих, что разговоры разом смолкли, и все стали с напряженным нетерпением ожидать ответа адмирала. С минуту Колумб молчал, затем протянул руку к корзинке с яйцами и, взяв из них одно, показал его всем собравшимся и сказал своим обычным спокойным и надменным тоном:

- Сеньоры, есть ли здесь кто-нибудь, считающий себя достаточно ловким и искусным для того, чтобы поставить яйцо так, чтобы заставить его стоять на его остром конце? Попробуйте!

Все были крайне удивлены этим предложением, но многие из присутствующих стали пытаться поставить яйцо; некоторым даже казалось, что это им удалось, но едва они отводили руку от яйца, как то катилось по столу при смехе присутствующих.

- Признаюсь, сеньор адмирал,- воскликнул тот же Жуан де-Орбительо,- то, что вы от нас требуете, превышает наши способности! Даже граф де-Лиерра, перебивший такое множество мавров и выбивший из седла Алонзо де-Ойеда, ничего не может поделать с яйцом!

- А между тем, не только ему, но и вам, сеньор, это покажется очень не хитрым после того, как вы увидите, как за это надо взяться!- Сказав это, Колумб взял яйцо и, стукнув его покрепче о тарелку, так, что слегка придавил скорлупу на конце яйца, заставив его стоять весьма устойчиво.

Единодушный шопот одобрения пробежал по зале в ответ на эту безмолвную насмешку.

В этот момент в залу вошел паж королевы и пригласил адмирала, а затем и дона Луи де-Бобадилья к ее величеству.

Извинившись перед кардиналом и присутствующими, Колумб встал из-за стола и пошел к королеве, а минуту спустя его примеру последовал и дон Луи.

Молодой человек нагнал адмирала.

- А вы куда так спешите, дон Луи?- спросил его Колумб.- Что заставило вас покинуть так рано этот великолепный банкет?

- Приказ королевы!- ответил весело юноша.

- В таком случае, идемте вместе.

- Это меня радует,- сказал Луи,- так как я знаю только один повод, по которому нас с вами могут потребовать одновременно! Это вопрос о моем браке с доньей Мерседес! От вас, вероятно, захотят услышать подтверждение того, что я все время безотлучно находился при вас и сопровождал во время всего этого плавания.

- Право, я чувствую себя виноватым, дорогой мой дон Луи, что за все это время еще не спросил вас об этом важном для вас деле! Ну, как же здоровье доньи де-Вальверде, и когда же она, наконец, думает вознаградить вас за вашу любовь?

- Я желал бы ответить вам, сеньор, на последний из ваших вопросов, но - увы!- и сам ничего об этом не знаю. Со времени моего возвращения я всего только три раза видел донью Мерседес, и хотя она, как всегда, была добра и кротка, тетушка моя отвечала мне холодно и сурово на все мои вопросы об этом. Повидимому, здесь необходимо согласие королевы, а все это волнение, созданное успехом вашей экспедиции, все эти непрерывные торжества и приемы помешали ей подумать о нас, о моем счастье с Мерседес!

- Весьма вероятно, что на этот раз о нем вспомнили. Вот почему и позвали нас обоих вместе!

Королева приняла их совершенно частным образом; при ней не было никого, кроме маркизы де-Мойа и ее воспитанницы, да еще Озэмы. Как Колумб, так и Луи сразу заметили, что не все обстоит благополучно: у всех женщин замечалась какая-то натянутость в выражении лица, какое-то напускное спокойствие; только одна Озэма сохраняла свой обычный непритворный вид, но по глазам ее было видно, что она была чем-то взволнована и встревожена или, быть может, возбуждена. При виде Луи она не могла удержаться от подавленного радостного восклицания, и глаза ее разгорелись; с самого приезда своего в Барселону она видела его только один раз, а с тех пор прошел уже целый месяц.

Королева сделала несколько шагов навстречу адмиралу.

- Король и я пожелали вас видеть сегодня по совершенно частному делу, дорогой адмирал, с которым я сейчас ознакомлю вас в нескольких словах. Донья Беатриса довела до моего сведения о присутствии здесь, в стенах нашего дворца, вот этой молодой девушки и несколько ознакомила меня с ее историей; я, положительно, удивлена, что мне ничего не было известно о ней. Вы, конечно, знаете, адмирал, и социальное положение, и обстоятельства, побудившие ее приехать в Испанию?

- Без сомнения, сеньора! Все это мне известно частью из моих личных наблюдений, частью со слов дона Луи де-Бобадилья.

- Я желала быть знать, благодаря каким обстоятельствам мы видим эту принцессу здесь в Испании?

- Дон Луи лучше меня мог бы сообщить вашему величеству, так как ему более известно, чем мне!

- Я желаю слышать это из ваших уст, адмирал! Историю графа де-Лиерра я уже слышала!- сказала королева строго.

Эти слова озадачили Колумба; однако, он ничего не возразил и поспешил исполнить желание Изабеллы.

- Дон Луи посетил касика Маттинао, брата Озэмы, и в то время, когда он был гостем касика, другой соседний касик и могущественный вождь напал на дворец Маттинао, желая похитить и насильственно взять себе в жены Озэму. При этом граф де-Лиерра обратил в бегство нападавших и с торжеством доставил Озэму на берег, где стояли наши суда. Здесь было решено, что она отправится в Испанию, чтобы на некоторое время избавиться от преследований и новых попыток касика Каонабо, слишком сильного и воинственного, чтобы кроткое и миролюбивое племя Маттинао могло с успехом бороться против него.

- Прекрасно, сеньор, но все это я уже слышала, а я хотела бы знать, почему этой девушки не было в числе тех туземцев острова, которые сопровождали вас в день приема?

- Таково было желание дона Луи, сеньора, и я был согласен с ним в том, что молодая принцесса не должна была становиться зрелищем для толпы, и я дал разрешение, чтобы он увез ее прямо в Барселону и исхлопотал ей особую аудиенцию у вашего величества при помощи маркизы.

- В этом я вижу, конечно, похвальную деликатность и такт с вашей стороны, сеньор,- сказала королева несколько сухо.- Но таким образом выходит, что молодая девушка в течение нескольких недель оставалась всецело на попечении графа де-Лиерра.

- Да, ваше величество, но ведь граф поместил ее под покровительство маркизы де-Мойа, насколько мне было известно!

- Пусть так,- сказала королева,- я готова удовольствоваться вашими объяснениями, и теперь обращаюсь с некоторыми вопросами к вам, граф де-Лиерра. Признаете ли вы справедливым и согласным с истиной все, что было сказано до сих пор?

- Несомненно, сеньора, дон Христофор не может иметь никакого основания для искажения истины.

- Отвечайте на мои вопросы. Ваши мысли были заняты браком последнее время?

- Да, сеньора, и я этого не скрывал! Разве преступно думать о том, что является естественным следствием давно зародившейся любви, одобрение которой я надеялся вскоре найти?

- Вот то, чего я ожидала!- сказала королева.- Таким образом, вы или обманули ложным браком доверчивую индийскую принцессу или грубо надсмеялись надо мной, высказывая мне желание вступить в брак с Мерседес, будучи уже связаны браком с другой. В котором из этих двух преступлений вы виновны, об этом всего лучше знаете вы сами.

- А вы, маркиза, а вы, Мерседес, считаете ли и вы меня виновным в том, в чем меня обвиняют?- спросил дон Луи.

- Я боюсь, Луи, что это правда,- сказала маркиза.

- Ну, а вы, Мерседес?

- Нет, Луи, нет!- воскликнула девушка.- Я не считаю вас способным ни на какую ложь!

- Надо положить конец этому,- произнесла королева,- и лучшее средство в данном случае - перейти прямо к доказательствам. Подойдите сюда, Озэма, и пусть ваши слова решат этот вопрос!

Молодая индианка гораздо лучше понимала, что говорят, чем говорила сама, но из того, что теперь говорилось, она почти ничего не поняла. Только одна Мерседес заметила, что выражение ее лица сильно изменилось в тот момент, когда королева обвиняла дона Луи, а тот негодующе протестовал.

- Скажите, Озема,- продолжала Изабелла,- жена вы дону Луи де-Бобадилья или нет?

- Озэма - жена Луи, Луи - муж Озэмы,- сказала индианка, радостно улыбаясь счастливой и гордой улыбкой.

- Как видите, этот ответ так ясен, как нельзя более, дон Христофор, и я уже не раз слышала эти самые слова из уст принцессы. Как и когда дон Луи сделал вас своей женой?- снова обратилась к ней королева.

- Я назвала его мужем по любви в сердце своем, как у нас на Гаити!

- Я не только не назвал ее своею женой,- сказал дон Луи,- но даже никогда не имел в мыслях ничего подобного по отношению к какой бы то ни было другой женщине, кроме донны Мерседес!

- Но, быть может, вы каким-нибудь необдуманным словом или поступком дали ей повод думать или надеяться, что женитесь на ней?- спросил Колумб.

- Никогда!- горячо воскликнул дон Луи.- С родной сестрой я не обходился бы с большим уважением и осмотрительностью, чем с этой девушкой, доказательством чему служит то, что я поспешил поручить ее заботам и попечению своей тетушки и поместить в непосредственном соседстве с доньей Мерседес!

- И вы никогда не злоупотребляли ее доверчивой простотой и наивностью и ничем не старались ввести ее в обман?- спросила Изабелла.

- Обманывать не в моей натуре, сеньора! Я готов вам признаться во всех малейших слабостях, в которых я, быть может, бессознательно мог провиниться по отношению к Озэме. Ее красота, а главное, ее сходство с доньей Мерседес расположили меня в ее пользу, и если бы любовь моя не принадлежала всецело другой, я, вероятно, полюбил бы ее и назвал даже, может быть, своей женой, но у меня ни разу не мелькнула даже эта мысль. Что я чувствовал к ней известную нежность, этого я не отрицаю, но, несмотря на это, она никогда и ни на одну секунду не могла занять в моем сердце место доньи Мерседес. Это я положительно утверждаю. И если я могу упрекнуть себя в чем-либо по отношению к Озэме, то разве только в том, что не всегда умел скрыть от нее то чувство расположения и симпатии, которое ока внушала мне.

- Эта речь мне кажется правдивой,- сказала королева,- но вы, Беатриса, лучше меня знаете своего племянника и лучше меня можете судить, насколько ему следует верить в данном случае!

- Я готова поручиться жизнью,- страстно и горячо воскликнула маркиза,- что каждое его слово правда! Он не лжив, и я рада! О, как я безумно рада, что он имел возможность оправдаться в глазах всех нас! Теперь мне совершенно понятно, что Озэма обманулась в чувствах дона Луи к ней.

- Все это весьма вероятно, но не следует забывать, что теперь это заблуждение следует уладить между женщинами. Отныне донья Озэма будет находиться под моим особым покровительством! Вы же, граф, узнаете завтра о моем решении касательно вас и доньи Мерседес.

ГЛАВА XXX

В течение целой недели Колумб и дон Луи оставались в полной неизвестности относительно того, что произошло в их отсутствие. Правда, он получил от тетки записку успокоительного свойства, и паж доставил ему, не сказав ни слова, ту самую цепь Мерседес, которую он отдал Озэме. Спустя неделю тот же паж пригласил его к тетке, маркизе. Дон Луи поспешил тотчас же туда отправиться, но, к немалому его удивлению, его никто не ждал, и прошло более получаса, прежде чем отворилась дверь, и в нее вошла Мерседес.

Девушка была крайне взволнована и удручена, рука ее была холодна, как лед, и заметно дрожала, лицо было бледно, но минутами на нем выступали красные пятна.

- Дон Луи,- сказала она,- я хотела этого свидания для того, чтобы окончательно выяснить наши чувства друг к другу и наши желания! Вас подозревали в том, что вы взяли себе в жены Озэму!

- Но ведь вы то, дорогая Мерседес, вы никогда не допускали мысли об этом!

- Я была уверена, что Луи де-Бобадилья имел бы мужество и смелость сознаться в этом, и я ни одной минуты не думала, что вы женились на этой чужеземке!

- Но почему же вы тогда не протестовали, почему отворачивались от меня?

- Подождите, Луи, дайте мне договорить! Я чувствовала, что, покидая Испанию, вы любили меня, и ничто в мире не может лишить меня этого светлого воспоминания. Да, тогда вы любили меня, одну меня, и мы расстались, обменявшись обещаниями... Озэма была очень больна; она и теперь еще в опасности, и в вашей власти спасти ее от смерти, Луи! Повидайтесь с ней! Скажите ей то слово, которое вернет ей жизнь, скажите, что если вы еще не женились на ней, то готовы это сделать теперь!

Несколько минут дон Луи с недоумением молча смотрел на Мерседес, затем подошел к ней и, взяв за руку, заговорил:

- Вы так долго и так усердно ухаживали за больной, что потеряли способность здраво смотреть на вещи! В вас говорит жалость к ней, но Озэма не имеет тех прав на меня, какие имеете вы; я никогда не питал к ней ничего иного, кроме расположения и мимолетной склонности, поверьте мне! Я не могу быть мужем Озэмы!

Луч счастья озарил при этих словах лицо Мерседес.

- Я должна сказать,- проговорила она,- что мне отрадно слышать ваши слова, но я боюсь, что вы не в состоянии будете забыть ту, которая ради вас подвергала жизнь свою опасности, заслоняя вас собою!

- А вы, Мерседес, разве вы при случае не поступили бы так же?- воскликнул Луи.

- У меня, может быть, не хватило бы смелости,- ответила Мерседес.

ГЛАВА XXXI

Слава, увенчавшая экспедицию Колумба, ввела в моду морские путешествия и в особенности дальние плавания.

Та самая склонность, за которую так порицали дона Луи, теперь считалась весьма похвальной. Соперничество с Португалией еще больше содействовало увлечению морскими плаваниями.

В конце сентябре в том узком проливе, который отделяет Европу от Африки, когда восходящее солнце залило своим ярким светом волны океана, десятка полтора различных судов шли в разных направлениях, но одно особенно привлекало к себе общее внимание красотой и симметрией своих парусов, красивой линией корпуса и щегольской внешней отделкой, говорившей о том, что это была яхта какого-нибудь знатного богача. Судно это называлось "Озэма", и на нем находился его владелец, молодой граф де-Лиерра с супругой. Луи, вследствие своих частых морских плаваний бывший довольно опытным и хорошим моряком, сам командовал судном, но настоящим хозяином на борту являлся Санчо-Мундо.

- Да, да, добрый мой Бартелеми, подтяни хорошенько якорь-то, говорил Санчо, обходя кормовую часть судна.- Хотя ветер и погода сейчас благоприятны, но никогда нельзя предвидеть капризов океана! Супруг доньи Мерседес - превосходный моряк, и никто не может знать, ни в какую сторону, ни как далеко он пожелает плыть! Да еще вот что скажу вам, приятель! Надеюсь, что вы запаслись достаточным количеством бубенчиков, которые в некоторых чудесных странах очень полезны для получения дублонов.

- Эй, Мундо, пошли кого-нибудь из людей на марс!- раздался голос дона Луи.- Пусть скажет, что там видно на северо-западе от нас!

Приказание это было немедленно исполнено, и матрос с мачты доложил, что видит в указанном направлении двенадцать-пятнадцать судов, держащихся вместе.

- Сосчитай точно, сколько их!- сказал дон Луи.

- Семнадцать!- отозвался, немного погодя, матрос.

- Ну, в таком случае, мы не опоздали!- сказал дон Луи жене.- И я успею еще раз пожать руку Колумбу, прежде чем он отплывет в Катай.

Между тем судно подошло настолько близко к адмиральскому, что можно было обменяться обычными приветствиями. Узнав, что донна Мерседес находится на борту, Колумб поспешил явиться и засвидетельствовать ей свое почтение.

Трудно себе представить ту разницу, которая была между отплытием Колумба в первое его путешествие и настоящим уходом его во вторую экспедицию: тогда он уходил почти одиноким, всеми забытый, на трех жалких судах, кое-как снаряженных, а теперь уходил, окруженный блестящею свитою, во главе флотилии в семнадцать судов, провожаемый громкими овациями.

Простившись со своим юным другом и с доньей Мерседес, Колумб вернулся на свой корабль, и спустя немного времени вся флотилия адмирала тронулась с места и стала уходить в море к юго-западу.

На "Озэме" подняли паруса, и она ходко пошла по направлению бухты Палос де-Могуер.

Фенимор Купер - Мерседес из Кастилии (Mercedes of Castile). 3 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Морские львы (The sea lions or The lost sealers). 1 часть.
Перевод Анны Энквист Глава I Раз это будет решено, он будет пить тольк...

Морские львы (The sea lions or The lost sealers). 2 часть.
Это замечание нашего молодого капитана в самом деле было очень важно. ...