СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Землемер (The Chainbearer). 3 часть.»

"Землемер (The Chainbearer). 3 часть."

- Я желал бы, чтобы все молодые девушки, в которых я принимаю участие, не имели никогда других наставниц, чтобы, руководимые вами, они приобрели вашу чувствительность, преданность и доброту; тогда я поселился бы здесь, и это место было бы для меня раем.

Урсула немного встревожилась, как будто испугавшись, что сама проговорилась или услышала от меня что-нибудь лишнее. Она встала, поклонилась мне и начала убирать со стола с удивительной ловкостью.

Такой был мой первый разговор с Урсулой, с которой впоследствии я очень часто разговаривал. Я пошел отыскивать землемера, находясь еще под влиянием глубокого впечатления, которое произвела на меня Урсула. Конечно, одной из причин этого была ее красота, иначе и быть не могло; но меня привела в восхищение также ее твердость, невинность и чистота души. Без сомнения, некоторые ее поступки произвели бы на меня неприятное впечатление, если бы я слышал о них; они могли бы показаться слишком вольными, но при виде Урсулы подобные мысли исчезали, и легко было убедиться, что она вела себя всегда, повинуясь сердечному влечению. Так, например, когда она взяла меня за руку, конечно, она думала в это время о своем брате; если этот поступок, достойный в другом случае порицания, объяснить таким образом, то он представляется трогательным и очень естественным.

Ну как сравнить Приспиллу Бэйярд с Урсулой Мальбон! Конечно, Присцилла была недурна собой и имела все качества хорошо воспитанной девушки; но в Урсуле так много оригинального: при твердых правилах она обладала решительностью и энергией, которые едва ли можно найти из тысячи девушек в одной. Не скажу, чтобы я был положительно влюблен, когда вышел из комнаты; я не хотел показывать вида, что так легко поддаюсь первым впечатлениям, но признаюсь, никогда ни одна женщина не возбуждала во мне и десятой доли того участия, которое я принимал к Урсуле.

Я нашел Эндрю во дворе, проверяющего свои цепи.

Он делал это по временам и с такой же добросовестностью, как будто взвешивал золото. Старик, казалось, не заметил, что я так долго оставался наедине с его племянницей, потому что, едва увидев меня, он сказал, держа свою палку в зубах:

- Извините, что я оставил вас так надолго одних, но мне нужно было заняться. Я не хочу, чтобы впоследствии ваши поселенцы, янки, ругали мою работу. Пусть перемеряют эту землю хоть через сто лет и тогда увидят, ошибался ли старик Эндрю.

- Но отклонение магнитной стрелки всегда покажет небольшую разницу, если только межевщики не будут лучше нынешних.

- Правда, Мордаунт!.. Черт возьми!.. Вы дотронулись до раны. Я долго думал об этом, рассматривал вопрос со всех сторон, и до сих пор ничего не понимаю.

- Что же вы не посоветуетесь с Урсулой, искусной землемеркой?.. Знаете ли что? Ведь вы можете потерять вашу репутацию, так дорого и такими трудами приобретенную.., она перейдет к мисс Мальбон.

- Как! Она уже рассказала вам?.. О, женщины!..

Никогда не умеют хранить тайну! Попробуйте заставить молчать попугая!

- Вы слишком строги!

- Мне досадно, для чего она сказала вам об этом...

Она сделала это против моей воли, Мордаунт... В другой раз я не позволю ей этого. А правду сказать, и вы с удовольствием посмотрели бы, как она занималась своим делом.., какая быстрота! Какой верный глаз! Право, сама природа назначила ей быть землемеркой.

- До тех пор, пока не найдется какой-нибудь бедняк, чтобы занять это место. Право, она не женщина, а ангел!

Многие родственники на месте землемера встревожились бы, услышав такие выражения от молодого человека, но Эндрю был уверен во мне, и я приписываю это больше его характеру, чем моему. Вместо того, чтобы обнаружить беспокойство или неудовольствие, он взглянул мне прямо в глаза с веселым видом; на лице его выражалась вся любовь его к своей племяннице.

- Да, Мордаунт, она прекрасная девушка, жемчужина своего пола, а посмотрели бы вы, как она помогала мне! Немного денег ушло из вашего кошелька в течение того месяца, как она работала... Я платил ей только половину настоящей цены. Но при всем этом я уверен, что с ней мы сделали гораздо больше, чем при помощи самого лучшего работника.

Как все это казалось мне странным! Урсула Мальбон трудилась на меня, и ей платили за работу торгуясь!

Мысли мешались у меня в голове, и между тем я не мог не удивляться благородной девушке. Хотя в первые минуты мне неприятно было узнать, что та, которую я готов был полюбить, вынуждена была заниматься подобным делом, но я скоро убедился в том, что этим самым она приобретала большие права на мое внимание.

Разговор наш был прерван приходом Франка Мальбона. Я с ним увиделся в первый раз. Землемер представил нас друг другу с обычной простотой и добродушием. Через несколько минут мы познакомились. Эндрю спросил его о здании, которое поднимали.

- Я дождался той минуты, когда стали класть стропила, - ответил Франк, - а потом ушел. Праздник должен закончиться балом, как я слышал. Но мне нужно видеть сестру и идти домой, то есть к вам, господин Литтлпэдж; у нас нет другого жилья, кроме того, которое вы нам предложили.

- Между сослуживцами все должно быть общее.

Впрочем я рад, что вы заговорили об этом, потому что я хочу теперь же сделать вам предложение; если вы примете его, тогда я уже буду вашим гостем.

Эндрю и Франк взглянули друг на друга с удивлением. Я пригласил их сесть на скамейку, стоявшую во дворе, и объяснил им в чем дело. Здесь я должен мимоходом сказать несколько слов об этой скамье. Она стояла на конце площадки, образованной скалами со стороны двора, который, со времени взятия Канады французами, был защищен палисадником, остатки которого были еще видны. Урсула, со свойственной ее полу склонностью ко всему прекрасному и изящному, устроила там собственными руками беседку, у подошвы которой посадила деревце. С этого места открывался вид на обширные луга и лесистые холмы. Эндрю сказал мне, что племянница его часто сидит в этой беседке.

Сев между землемером и Мальбоном, я сказал им о своем намерении, то есть что хочу сделать Франка моим поверенным в делах. Чтобы заставить их принять мое предложение, я добавил, что предоставляю им пользоваться домом и поместьем и что на время ежегодных моих посещений для меня достаточно будет тех комнат, которые занимал мой дед. Я прибавил, что поместье обширно и земля довольно плодородна для того, чтобы удовлетворить потребности скромного и привыкшего к умеренной жизни семейства и что от продажи избытков можно приобретать даже иностранные товары, какие только понадобятся.

Одним словом, я развернул перед ними весь свой план, который, правда, принял немного больший объем с тех пор, как во мне родилось желание окружить Урсулу всеми удовольствиями и удобствами жизни, какие могли быть в моей власти.

Читатель не должен предполагать, что я, действуя таким образом, показывал особенное великодушие. Не надо забывать, что в 1784 году земли в штате Нью-Йорк не имели почти никакой ценности, точно так же, как в наше время на берегах Майами, Огайо или Миссисипи.

Поместья подобного рода скорее обременяли, нежели приносили выгоду, и будущее только могло вознаградить владельцев в лице их детей или внуков <Владение Reusselaerwick простирается на сорок восемь тысяч миль от востока к западу и на восемьдесят миль от севера к югу. Оно лежит в центре штата Нью-Йорк и заключает в своей окружности три города. В Олбани насчитывается до сорока тысяч жителей; в Триме около двадцати восьми тысяч. Между тем последний владелец, разговаривая однажды с автором этих записок, за несколько месяцев до своей смерти, сказал, что дед его первый извлек некоторую выгоду из своего владения и что при отце его было собрано немного доходов.>.

Нужно ли говорить, что предложение мое было принято с благодарностью? Старик Эндрю пожал мне руку, и будущее это было выразительнее всевозможных речей;

Франк Мальбон был тронут до слез, но старался скрыть это: мы все были счастливы. Франк имел при себе чернильницу, а у меня была готовая доверенность с пробелом, в который я хотел вписать имя землемера, а вместо него вписал имя Мальбона. Эндрю служил нам свидетелем; мы подписались, и с этой минуты Франк и сестра его стали временными владельцами дома, в котором мы жили. Я с истинным наслаждением видел, как Урсула, узнав эту радостную новость, бросилась, растроганная и со слезами на глазах, в объятия брата.

Глава XIII

Это учение очень утешительное; о нем можно много сказать. Откуда вы взяли текст?

"Двенадцатая ночь, или Что вам угодно"

Быстро прошел целый месяц. В продолжение этого времени Франк Мальбон был формально введен в управление, и Эндрю согласился на время отложить свои измерения. Возобновление контрактов, все сроки которых прошли, было важным делом. Фермеры владели землями, только благодаря снисходительности Ньюкема, который, по силе данного ему полномочия, заключал с ними ежегодные словесные договоры.

Редко случалось, как я сказал уже, что владелец получал какие-нибудь доходы со своих земель в первые годы. Главное было в том, чтобы пригласить поселенцев; сомнение было велико, и поэтому, чтобы привлечь их, нужно было делать пожертвования. Так, например, дед мой отдал в аренду почти все свои земли просто даром, а чаще всего, за исключением нескольких лучших ферм, за другие он никогда не получал платы.

Поселенец платил пошлину только для того, чтобы покрыть издержки на устройство дорог, мостов и другие подобные мероприятия, на содержание судебных мест.

На протяжении этого времени, который можно назвать выжидательным, каждый акр земли оценился в небольшую сумму, которая или совсем не платилась, или по крайней мере не доходила никогда до владельца, потому что он должен был подписываться на все полезные мероприятия. На это шли те небольшие деньги, которые приходилось ему получать. Конечно, с помощью притеснений и принуждений он мог бы собрать незначительную сумму, но это с его стороны было бы очень неосторожно.

Владельцы земель в штате Нью-Йорк вообще были богаты и получали доходы аккуратно. Они сохраняли свои земли и старались их улучшать. В то время, до революции, кто стал бы искать удобного случая дешево купить какое-нибудь родовое имение, приобрел бы очень дурную славу. Дозволенным законом спекуляции тогда еще не было, и единственным средством обогатиться честно - был труд, а не хитрые проделки.

Что касается нас, мы никогда не получали ни шиллинга с нашего поместья Равенснест. Все, что собиралось, и даже больше, употреблялось на месте, и наконец наступило время, когда фермы, по всей справедливости, должны были приносить доходы. Руководимые опытным землемером. Франк и я посвятили вдвоем целых две недели на то, чтобы разделить все фермы на три класса.

В первом каждый акр земли был оценен в шиллинг, во втором в полтора, а в самом лучшем в два шиллинга. Все это вместе составляло доход в четырнадцать тысяч шиллингов. Для 1784 года это было очень хорошо, и, признаюсь, я был очень доволен результатами наших вычислений.

Когда предварительные работы были закончены, Франк по очереди пригласил фермеров. Они уже знали о моих намерениях и одобряли их, поэтому при ведении переговоров не появилось никаких особых затруднений.

Все фермы были наняты на три срока, на назначенных мной условиях. Наконец, подписан последний контракт и все остались довольны.

Оставалось только заключить новую сделку с Ньюкемом, который, бесспорно, был самым важным лицом в поселении. Он был в одно время судьей, смотрителем, старшиной конгрегационистов, мельником, содержателем гостиницы и генеральным советником всей округи.

Все шло через его руки, или, лучше сказать, все оставалось у него в руках. Он был одним из тех жадных и корыстолюбивых существ, которые живут для того только, чтобы копить деньги. Эти люди мне отвратительны, потому что, не делая сами ничего, они препятствуют развитию общества. Ньюкем всегда страдал, встречаясь с человеком, которого он считал богаче себя, а сам не знал, что делать со своими деньгами.

Он, казалось, охотно сложил с себя обязанность поверенного, когда убедился, что ему не оставят его. И так в этом отношении дела шли хорошо и не возникало ни одной жалобы. Напротив, он добродушно принял Франка Мальбона, и мы очень дружелюбно стали толковать о делах. Ньюкем никогда не шел к своей цели прямым путем, он уже с малолетнего возраста привык ходить окольными дорогами.

- Вы взяли у моего деда в аренду пятьсот акров земли и место для постройки мельниц. Контракт был заключен на три срока или, в случае смерти последнего из ваших сыновей, на двадцать один год. Условия эти написаны, господин Ньюкем, - сказал я ему, - и мельницы должны перейти по истечении срока контракта к законному владельцу.

- Да, майор Литтлпэдж, условия точно были такие, но условия чрезвычайно обременительные. Началась война и с ней настало тяжелое время, я уверен, что вы обратите внимание на эти обстоятельства.

- Я, право, не вижу, чем война могла повредить вам.

Продовольствие тогда сильно подорожало и соседство войск было для вас очень выгодным. Две войны принесли вам доходы, господин Ньюкем.

Бывший мой поверенный, видя, что я хорошо знаю в чем дело, не стал мне противоречить.

- Я полагаю, майор, что вы уважите законные права прежнего арендатора на заключение с ним нового контракта? По крайней мере, до этих пор, как я слышал, вы руководствовались этими правилами.

- Вас обманули, сударь. Всякое право теряется с истечением срока договора. Вам стоит только прочитать контракт, чтобы убедиться в этом.

- Да, но нужно же обратить внимание на обстоятельства; я был всегда такого мнения, что можно не так строго придерживаться условий, если они слишком тягостные.

- Послушайте, друг Ньюкем, - сказал землемер, давно знакомый с трактирщиком и хорошо понимавший его, - послушайте, когда вам придется неожиданно получить какую-нибудь выгоду, согласитесь ли вы уступить из нее что-нибудь?

- С вами нет возможности спорить, друг Эндрю, - ответил Ньюкем, развалившись на стуле. - Мы смотрим на вещи с разных точек зрения.

- Однако, господин землемер прав, - сказал я. - Мне кажется, вы должны отвечать правдиво на его вопрос, если не хотите сами себе противоречить. Впрочем, для чего заключается контракт, как не для соблюдения написанных в нем условий?

- По-моему, так чисто для формы; все равно, как реки на ландкарте, которую рисуют только для вида.

Владельцы любят только заключать контракты, а фермеры не обращают на них никакого внимания.

- Вы, кажется, шутите, господин Ньюкем, и хотите показать свое остроумие. Дело идет об аренде земель, а это - дело совести.

- Конечно, майор, вы можете взять обратно эти земли, если надумаете их потребовать.

- Требовать?.. Они никогда не переставали принадлежать моей фамилии, с тех пор, как пожалованы ей правительством. Вы владеете этими землями по найму, и с истечением его срока права ваши на них прекращаются.

- Я не так думаю, майор, совсем не так. Не забудьте, что я выстроил мельницы за свой счет.

- Знаю, сударь, но из наших же материалов, и, в вознаграждение за постройку, пользовались мельницами почти бесплатно на протяжении двадцати пяти лет.

- Неужели, майор, вы в самом деле хотите отнять их у меня?

- Ничуть, сударь, и когда я войду в свои права, вы увидите, как я сговорчив. Вам хорошо известно, что дядя мой никогда не хотел продавать своих земель, а отдавал их только в аренду. Если вы хотите купить землю, то почему не обратитесь к другим? В настоящее время есть много земель на продажу. Я сам могу продать вам землю в Мусридже в двадцати милях отсюда. Там, говорят, есть превосходные места для постройки мельниц.

- Может быть, это и правда, майор, но я предпочитаю ту землю, которой уже владею, и хочу остаться на ней.

Если закон и был против меня, то кажется, что со времени знаменитого переворота...

- Закон, милостивый государь, остается всегда законом; условия заключаются для того, чтобы выполнять их.

- И они были выполнены с моей стороны. Я обещал построить мельницы - и построил; через два месяца после подписания контракта пильная мельница была уже в полном действии, а спустя четыре месяца и мукомольная.

- Да, вы развили тогда большую деятельность, но, если верить очевидцам, то обе мельницы теперь в очень плохом состоянии.

- Причиной тому условия аренды! - вскрикнул с поспешностью Ньюкем, которая не приносила чести обычному его благоразумию. - Нельзя ли узнать, когда должен кончиться срок? Право, тяжело подумать, что я так скоро могу лишиться своей собственности.

Я очень хорошо знал, что Ньюкем был жертвой своих глубоких соображений, и поэтому я наперед решил быть по отношению к нему щедрым. Побуждаемый жадностью, он нанял землю пожизненно, заключая контракт не на свое имя, а на имя трех своих малолетних детей, рассчитывая, что хоть какой-нибудь из них проживет, конечно, дольше его. Но что из этого вышло? Меньше чем за четыре года все дети его умерли, и срок, в продолжение которого он мог пользоваться землей, должен был скоро закончиться. Даже при настоящем положении дел аренда для него была очень выгодна; впрочем, если бы хоть один из его детей прожил лет сто, то как и какого вознаграждения мог бы требовать владелец? Выгоды или невыгоды в этом случае обоюдны, и поэтому нужно уметь покоряться обстоятельствам.

Не желая продолжать бесполезный спор с человеком такого характера и с таким односторонним взглядом на вещи, я сказал ему, что только из великодушия и не ограничивая прав моих согласен заключить с ним новый контракт еще на двадцать один год, за третью часть той суммы, какую он верно потребовал бы на моем месте.

Ньюкем не мог прийти в себя от удивления. Сначала он как будто окаменел от радости, потом, думая, что я шучу, стал подозревать, что я сказал это с намерением насладиться его смущением. Когда я подписал контракт и отдал ему в руки, тогда только он поверил этому и тем более был доволен, что все уловки его преследовали одну цель - облегчить условия аренды.

Он очень хорошо понимал, что доводы его легко опровергнуть.

Глава XIV

Судьба соединила их жребий, и сердца их, несмотря на различие, существовавшее между ними, были привлечены одно к другому взаимной симпатией.

Пинкреи

В продолжение этого времени я каждый день видел Урсулу. Живя под одной кровлей, мы беспрестанно имели случай встречаться и разговаривать. Будь Урсула величайшей кокеткой в мире, и тогда она не могла бы действовать искуснее, чтобы прельстить меня, как действовала теперь, сама того не понимая и без всякого намерения. Сама эта простота больше всего привлекала к ней и подчеркивала ее ум и красоту.

Урсула, сделавшись полной хозяйкой в доме, выполняла свои обязанности без шума, но деятельно; ничто не ускользало от ее внимания. Я не принадлежу к числу тех, кто требует от хорошей хозяйки, чтобы она; сама месила тесто и стирала белье; она должна уметь распоряжаться в доме и притом так, чтобы везде видно было ее присутствие, она должна быть внимательной ко всем окружающим ее, уметь предупреждать их нужды и желания и вместе с тем соразмерять расходы со средствами, какие у нее в распоряжении.

Урсула очень хорошо понимала это и поэтому избегала беспрестанных хлопот. Она была избавлена от необходимости заниматься грубой работой, которая предоставлена была неграм; все в доме делалось в свое время и по заведенному порядку. Урсула всегда была в хорошем расположении духа, часто пела и когда думала, что никто не слышит ее, голос ее выражал что-то печальное, как будто песни, которые она пела, пробуждали в ней воспоминания о чем-то давно минувшем.

Мне даже пришлось два или три раза заметить слезы в ее глазах, но я не смел спросить о причине их. Да впрочем, едва ли я нашел бы такой момент, потому что едва я подходил к ней, она поспешно вытирала глаза и встречала меня с улыбкой.

Нужно ли говорить, что время летело для меня очень быстро. Землемер остался с нами по приказу, потому что просьбы уже не помогали. Не помню, чтобы я когда-нибудь провел целый месяц приятнее. Я познакомился с моими фермерами, по большей части людьми честными и трудолюбивыми. Особенно сослуживец мой, старый майор, был человек превосходный. Занимая ближайшую ферму, он часто посещал меня. Иногда он ворчал сквозь зубы на секту, владевшую недавно воздвигнутым зданием, но видно было, что он говорит не со злобы.

- Я решительно ничего не понимаю в этих делах о большинстве, - сказал он мне однажды. - Знаю только хорошо, что Ньюкем умеет так распорядиться, что большинство всегда на его стороне. Например, однажды он так ловко вывернулся, что вышел абсолютно правым, хотя в его пользу не было и четверти голосов.

- Я видел образчик тоже, когда прибыл сюда; право, невозможно действовать искуснее!

- Да. Но, признаюсь, мне это непонятно. Впрочем, что касается названия церкви, то я в это не вмешиваюсь.

Не чувствуя в себе ни малейшей охоты говорить о предметах религиозных, я отклонил этот разговор.

День или два спустя после заключения контракта с Ньюкемом, Эндрю, Франк, Урсула и я сидели в беседке, откуда открывался вид на обширные луга; вдруг мы увидели Сускезуса, который пробирался легкими шагами индейца по тропинке, ведшей из Мусриджа. В руках у него был карабин, а на спине какая-то большая связка, которую мы издали приняли за убитую дичь. Повернув на дорогу, которая вела к дому, он на минуту скрылся за скалами.

- Друг наш Бесследный слишком долго отсутствовал, - сказала Урсула, наблюдавшая за всеми его движениями, - но судя по его ноше, видно, что он помнил о нас.

- Я думаю, он редко расстается с вашим дядюшкой, - сказал я, смотря с наслаждением в глаза Урсуле. - Я написал об этом отцу, и он, наверное, очень обрадуется, получив известие о старом своем сослуживце.

- Да, Сускезус очень привязан к вашему отцу! Редко увидишь, чтобы какой-нибудь индеец шел нагруженный, а начальники их не считают унизительным носить дичь.

Едва Урсула произнесла эти слова, как Сускезус бросил к ее ногам две или три дюжины птиц, большей частью голубей, потом отошел тихо в сторону, как человек, который, сделав главное, предоставляет остальное женщинам.

- Благодарю, Бесследный, благодарю! - сказала наша милая хозяйка. - Какая славная, жирная дичь! Я приготовлю ее в разных видах.

- Все это молодые птицы, они едва начинали летать.

Я взял их в гнездах, - ответил индеец.

- Я думаю, у вас в лесах много гнезд; желал бы очень их увидеть, - сказал я, вспомнив рассказы о множестве голубей, находимых там. - Не сделать ли нам всем маленькую прогулку в лес?

- Почему же нет? - ответил землемер. - Тем более, что мы давно не ходили в ту сторону для измерения. Если эти птицы прилетают с той стороны, где находится один, известный мне холм, то их нынче много будет в Мусридже.

- Можно сказать, что их там миллионы, сотни и даже больше, - сказал Сускезус, который, как и все индейцы, имел очень смутное понятие о числах и, называя их, не соблюдал постепенности. - Однако я никогда не видел столько дичи, как сейчас. Великий Дух не забывает бедных индейцев. Он посылает им то лань, то семгу, то голубей. Для всех хватает!

- Да, Сускезус, для всех хватает. Бог очень милостив к нам, но мы не всегда умеем пользоваться его благодеяниями, - ответил землемер, пристально рассматривая птиц. - Право, таких голубей редко можно найти... Я очень желал бы еще раз увидеть их в лесу, прежде чем отправлюсь в дальний путь. Мне времени терять нельзя.

- Что вы говорите! Раз вы уцелели в такое время, как последняя война, и теперь мирно отдыхаете, ну можно ли говорить о смерти? Вы стары летами, но бодры и телом и духом.

- Я очень состарился... Я это чувствую. Конечно, вы правы, но я сам это лучше знаю. Прожив семьдесят лет, пора уступить место другим, мое время уже прошло.

Господь Бог призовет меня к себе, когда ему будет угодно, теперь я могу умереть спокойно, гораздо спокойнее, чем месяц тому назад.

- Вы удивляете меня, любезный друг! Отчего же такая разница?

- Оттого, что теперь я спокоен относительно Урсулы, Франк имеет хорошее место, и она не будет оставлена.

- Оставлена! Урсула?.. Мисс Мальбон оставлена!

Этого никогда бы не могло быть, никогда!

- Перестаньте, перестаньте говорить об этом, вон она начинает уже плакать. Послушай, Сускезус, можешь ли ты отвести нас на то место, где водятся эти голуби?

- Могу. Тропинка широкая, и по ней легко идти.

- Хорошо, так завтра же утром пустимся в путь. Мы с Франком давно уже не были в лесу.

Я слушал все это, а между тем смотрел на Урсулу, которая, чтобы скрыть свое замешательство, вдруг встала и пошла к дому. Через минуту я увидел ее у окна улыбающуюся, хотя грусть не совсем еще рассеялась на ее лице.

На другой день рано утром мы отправились в Мусридж смотреть голубей. Урсула и старая негритянка ехали на лошадях, а мы шли пешком.

У нас были еще три лошади, навьюченные съестными припасами и инструментами. Каждый из нас был вооружен, это было необходимо в то время; я даже имел при себе охотничье двуствольное ружье. Сускезус был нашим проводником.

Спустя час мы миновали обработанные земли моих владений и вошли в девственный лес. Последняя война помешала расчистке лесов, и поэтому вокруг поселений не было лужаек, служивших им как бы предместьем.

Напротив, едва мы вышли за черту последнего владения, защищенного палисадами и довольно хорошо обработанного, как вступили сразу же в бесконечные леса.

Мы шли по едва заметной тропинке, которая извивалась между обгорелыми деревьями; она очень походила на не правильные каракули, какие чертит ребенок, начиная учиться писать, но для жителя лесов она была хороша. Сускезус даже не нуждался в ней, чтобы найти дорогу. Землемер шел твердым и непринужденным шагом; привыкший проводить прямые линии в лесу между деревьями, он приобрел такой верный глазомер, который не уступал в этом случае инстинкту Бесследного находить дорогу.

Прогулка эта была тем приятней, что густые ветви деревьев прекрасно защищали нас от зноя. Через четыре часа мы дошли до подошвы пригорка, покрытого птичьими гнездами, и остановились, чтобы немного перекусить.

Наскоро пообедав, мы приготовились начать восхождение. Урсула поручила свою лошадь негру и пошла вместе с нами пешком. Когда мы отошли на несколько шагов от источника, у которого отдыхали, я предложил ей опереться на мою руку, чтобы легче было подниматься.

- Как, - сказала она смеясь, - мне, землемерке, победившей в работе Франка и утомившей моего доброго дядюшку, мне опереться на вашу руку, чтобы подняться на этот холм? Вы забыли, майор, что я первые десять лет своей жизни провела в лесу и что в течение прошлого года опять привыкла к той же жизни, сделалась опять дочерью лесов.

- Я, право, не знаю, что и думать о вас, потому что в каком бы состоянии вы ни были, вы всегда кажетесь на своем месте, - ответил я, пользуясь случаем объясниться свободнее, когда наши спутники немного опередили нас. - Иногда вас можно принять за дочь какого-нибудь фермера, в другой же раз за наследницу одной из наших древних фамилий.

Урсула засмеялась, потом покраснела, и на протяжении всего времени, что мы поднимались на холм, она хранила глубокое молчание. Не нуждаясь в моей помощи, она быстро опередила меня и догнала Бесследного, который шел впереди. Хотела ли она показать этим, что привыкла много ходить, или желала рассеять мысли, пробужденные в душе ее моими последними словами, не знаю, что и подумать; последствия показали мне однако, что второе предположение мое было верное. Я старался не отставать от нее и, приближаясь к тому месту, где обычно водились голуби, я шел уже рядом с Урсулой и Бесследным.

Невозможно описать зрелище, которое нам представилось. По мере того, как мы приближались к вершине холма, нам встречались голуби, которые летали между деревьями, почти над нашими головами. Мы не дошли еще до главного места, а нам попадались уже тысячи этих птиц. Чем дальше мы шли, тем число их увеличивалось все больше и больше, и, наконец, казалось, что весь лес одушевлен. Они производили своими крыльями оглушительный шум. Все деревья были покрыты их гнездами, на многих деревьях были тысячи голубей. Гнезда находились очень близко друг от друга, и, несмотря на это, удивительный порядок царствовал между сотнями тысяч этих птиц. Молодые голуби пролетали вокруг нас во всех направлениях, вокруг же них летали более взрослые, как бы стараясь защитить их от всякой опасности. При нашем приближении птицы поднимались в воздух и, казалось, число их с каждой минутой становилось все больше.

Однако наше присутствие, по-видимому, не очень тревожило их. Они были слишком заняты, чтобы заметить присутствие людей, почти всегда для них враждебных.

Целые тучи их летели перед нами в одну сторону, как плотная толпа людей, убегающих от какой-нибудь опасности, и за одной тучей следовала другая, подобно волнам на океане.

Мы были в восхищении от этого зрелища, и испытанное мной тогда ощущение я могу сравнить только с одурением, какое испытываем мы, вдруг очутившись среди толпы людей, у которых страсти накалены до предела. Меня очень удивило то, что птицы эти почти не обращали на нас внимания и, казалось, повиновались какому-то постороннему влиянию. В самом деле, странно было, находясь в таком количестве птиц, не обратить на себя внимание, как будто голуби были в своем отдельном мире, в котором ничто не могло их потревожить.

В первые минуты никто из нас не проронил ни слова.

Удивление замкнуло нам уста, мы медленно подвигались вперед среди этих крылатых отрядов, созерцая в безмолвии творение Создателя. Если бы мы и заговорили, то не услышали бы друг друга. Голуби, правда, не шумная птица, но когда их собрались миллионы на вершине холма, на пространстве меньше квадратной мили, торжественное молчание, царствующее обыкновенно в лесу, было нарушено.

В продолжение пути я снова предложил Урсуле опереться на мою руку; она сделала это в какой-то рассеянности. Мы шли, таким образом, за важным Онондаго, среди воркующего роя голубей.

Вдруг мы услышали шум, который, признаюсь, заставил всю мою кровь прилить к сердцу. Урсула схватилась за мою руку с инстинктом женщины, готовой лишиться чувств, и знающей, что возле нее находится человек, которому она полностью доверяет. Она сильно сжала мою руку и невольно приблизилась ко мне, чего бы никогда не сделала, если бы не потеряла присутствие духа. Впрочем, это сделано было не от страха. Она покраснела, и в глазах ее появилось удивление и любопытство; ее сильно поразило явление, которое легко могло бы поколебать бодрость даже самого бесстрашного человека. Только Сускезус и землемер сохранили свое хладнокровие; они уже не раз слышали это и знали наперед, что будет. Для них чудеса лесов не были новостью. Опершись на карабины, они смеялись нашему удивлению; впрочем, я ошибаюсь, индеец не смеялся, и на лице его почти ничего не выражалось, заметно было только, что он ожидал нашего удивления. Я постараюсь описать то, что произвело такое сильное впечатление на нас.

Между тем как мы удивлялись окружающей нас картине, вдруг раздался шум, покрывший хлопки миллионов голубиных крыльев; этот шум можно сравнить только с топотом огромного табуна, бегущего по дороге.

Сначала шум этот послышался в отдалении, но, по мере приближения, усиливался и, наконец, раздался над нами, как гром. Вокруг нас стало вдруг так темно, как при наступлении ночи. В ту же минуту все голуби, находившиеся в ближайших к нам гнездах, вылетели, и все пространство над нашими головами полностью ими покрылось. В самом хаосе не могло быть большего смешения и шума; птицы, казалось, не замечали нашего присутствия; может быть, сама их многочисленность мешала им видеть нас, потому что они теснились между мной и Урсулой, задевали нас крыльями, и казалось, что все это количество их готово было обрушиться на нас, как лавина. Мы ловили руками голубей, а потом выпускали их на свободу одного за другим. Одним словом, мы как будто вдруг были перенесены в какой-то голубиный мир. Все это продолжалось с минуту, потом пространство, которое ими было занято, очистилось и все птицы разлетелись и скрылись между ветвями деревьев. Причиной этого шума было возвращение самок, улетавших довольно далеко, по крайней мере, миль за двадцать, клевать буковые желуди. Они заняли в гнездах места самцов, полетевших в свою очередь на поиски пищи.

Впоследствии я из любопытства вычислил, как велико могло быть число птиц, которых мы видели там; конечно, подобное вычисление не может быть точным, но можно вычислить приблизительно. Я помню, что мы с Франком насчитали до двух миллионов птиц возвратившихся и улетевших. Известно, что голуби от природы прожорливы, и поэтому, естественно, напрашивается вопрос, где же они находят такое количество пищи для себя.

Полагая, что в том месте, которое мы посетили, было их несколько миллионов (я уверен, что если посчитать их всех, то получилось бы не меньше), можно предположить, что на каждого приходится по дереву, плодами которого он питается и до которого может долететь меньше чем за час.

Поэтому можно судить, как могущественно раскрывается природа в пустынях. Я часто видел в определенное время и в известных местах целые тучи насекомых; каждому, вероятно, приходилось тоже видеть это; представьте себе впечатление, какое должно было произвести такое множество голубей в мусриджском лесу.

Мы пробыли там больше часа. Способность мыслить и говорить возвращалась к нам по мере того, как мы привыкли ко всему, окружавшему нас. Урсула быстро опомнилась и могла спокойно наслаждаться зрелищем, бывшим у нас перед глазами. Наблюдения, которые мы сделали, приобрели еще большую прелесть в моих глазах оттого, что я делал эти наблюдения вместе с Урсулой.

Проведя таким образом больше часа, мы спустились с холма; уход наш не более потревожил голубей, как и наше прибытие.

- Не удивительно ли, - сказала Урсула, - что эти голуби, которые поодиночке ни за что не подпустили бы нас к себе, показались здесь такими ручными. Неужели это происходит оттого, что их так много?

- Да, многочисленность придает им уверенность.

Разве не так бывает и у людей: к опасностям, которые испугали бы нас наедине, мы делаемся равнодушными, когда находимся среди большого количества людей.

- Почему же панический страх нападает иногда на целое войско?

- Это происходит по тому же закону, по которому человек попадает под влияние людей, окружающих его.

Если неприятель находится впереди, мы бросаемся в битву, когда же он нападает с тыла, все спешат скрыться.

Масса людей всегда производит сильное впечатление на каждого отдельно взятого человека.

Я продолжал таким образом разговаривать с Урсулой, до тех пор, пока она опять не села на лошадь. Читателю может показаться странным, что молодая девушка говорила о таких серьезных и отвлеченных предметах, так как мы привыкли слышать женщин, разговаривающих в основном о пустяках. Я был восхищен умом и чувством Урсулы; не занимаясь постоянно важными вопросами, она, однако, понимала их и очень правильно рассуждала о политических событиях. Может быть и красота ее была тому причиной, но только я не помню, чтобы я когда-нибудь разговаривал с таким удовольствием.

Глава XV

Любовь! Любовь! Ты также боязлива, как несчастный, который, охраняя свое сокровище, видит приближение воров. Всякая безделица, ускользающая даже от зрения и слуха, наполняет слабое сердце твое смешным. страхом.

"Венера и Адонис"

Хижины землемера были удобнее и лучше расположены, чем я ожидал. Их было три: в одной находилась кухня и комната для невольников, другую занимала Урсула со старой негритянкой, в третьей разместились мужчины. Рядом с кухней находилась столовая; и все эти хижины, построенные уже больше года, были деревянные, покрыты корой, и по обыкновению, очень грубо сделанные. Только хижина Урсулы отличалась от других как снаружи, так и внутри; о назначении его легко можно было догадаться по тому, с каким старанием оно было построено. Краткое описание местности, конечно, не помешает здесь.

Источник воды, который всегда есть первое и необходимое условие, вытекал в этом месте из холма, постепенно возвышавшегося на пространстве целой мили и покрытого вязами, буками, кленами и березами; таких роскошных деревьев я никогда еще не видел. Землемер выбрал это место потому, что оно находилось в середине мусриджского поместья и потому еще, что в окрестностях не было кустарников и стоячей воды. Как везде, в этом лесу, была богатая растительность и образовывала густую тень.

Несмотря на грубую постройку этих хижин, сложенных из бревен, они имели живописный вид.

Они были расположены не правильно вблизи источника. Ближе всех к воде стояли кухня и столовая, потом хижина мужчин, а маленькое строение, которое Франк Мальбон, смеясь, называл гаремом, было расположено на возвышенности, немного в стороне, шагах в пятидесяти от хижины Эндрю. Полы и двери этих хижин были из досок, и только в одном гареме были стеклянные окна.

Франк, желая угодить сестре, приделал даже к ним ставни, правда очень грубой работы, но крепкие.

Время, когда считали необходимым укреплять жилища от опасности внезапных нападений, давно уже миновало. Предосторожности эти были хороши тогда, когда французы владели Канадой, и впоследствии, когда военные действия заставили диких собираться около поселений, расположенных на границах владений, но после окончания войны страх исчез.

Несмотря на это, хижины были построены прочно.

Бревна, не боясь повреждения, могли подвергаться действию пуль. Все это было достаточно для защиты от диких зверей, единственных врагов, которых можно было опасаться. Хижины не соединялись между собой никаким крытым ходом, а стояли отдельно и не были даже окружены палисадом. Единственная площадка, величиной в пол-акра, была засеяна овощами, в достаточном количестве для скромного стола тамошних жителей.

Таково было место, известное во всей округе под названием Хижины Землемера. Название это сохранилось поныне, и я берегу хижины, играющие большую роль в моем рассказе. Хотя жилище это было занято большей частью весной и летом и в нем заметно было присутствие человека, но при всем этом оно могло называться и пустынным. Окруженное со всех сторон лесом, оно было удалено на пятнадцать миль от других жилищ и, казалось, не имело никакого сообщения с современным миром. Даже в настоящее время в штате Нью-Йорк имеется много таких отдаленных поселений; я недавно посетил одно из них, находившееся на севере, в гористой местности, оно чрезвычайно живописно. Места эти хороши для охотника, потому что там очень много дичи, но для земледельца неудобны. Я уверен, что если скваттэры не сделают набега на эти земли, то они еще больше века останутся пустынными, посещаемые только охотниками, которым угрожает опасность в скором времени лишиться возможности охотиться в других удобных местах страны.

Джеп, которому поручено было везти припасы, остался с нами в качестве охотника. Он стрелял довольно метко и так как раньше был на военной службе, то имел право жечь порох сколько угодно. Во время войны он приобрел себе превосходное ружье, вероятно, отнял у какого-нибудь английского офицера; он никогда не расставался с этим трофеем.

Джеп и Сускезус были старые знакомые. Оба они играли немаловажную роль в событиях, происходивших в этих местах незадолго до моего рождения; впоследствии часто они встречались и вместе служили в последней войне. Они не питали один к другому взаимного отвращения, существующего между краснокожими и черными, хотя негр считал себя выше дикого обитателя лесов, потому что имел некоторое понятие об образованности, а Онондаго в дикой независимости своей с сожалением смотрел на него, как на человека, охотно жившего в рабстве. Взаимная их дружба, если не уничтожала, то по крайней мере смягчала в них эти чувства; они жили в полном согласии, и едва мы прибыли на место, как я увидел их спокойно разговаривающих между собой.

Джеп принес целый мешок голубей и положил их на землю рядом с кухней, чтобы ощипать и потом передать негритянке для приготовления. Между тем Онондаго спокойно сел на сломанное дерево и в бездействии смотрел на своего товарища, не удостаивая разделить труд, приличный, по его мнению, одним женщинам и которым воин может заниматься сам только в походе или в военное время. Одна необходимость могла заставить его работать; я сомневаюсь, помог бы он даже Урсуле, если б увидел, что она сама это делает. Воин, по его мнению, должен всегда сохранять свою важную и благородную беспечность. Деятельная и правильная промышленность возникает вследствие образованности и удовлетворение ее потребностям доставляет рабочему классу людей занятия.

- Послушай, друг, - сказал негр, вынимая из мешка последнего голубя, - как это называется у вас? Дичью, не правда ли?

- Да, как и у вас, я думаю - ответил Онондаго, посмотрев с усмешкой на негра.

- Совсем нет! У нас называются дичью только птицы, которых собака сгоняет с места. У господина Мордаунта есть собаки в Сатанстое и в Лайлаксбуше, приученные к охоте на голубей.

- Да, а за ланями?

- За ланями не знаю. Может быть есть, может быть и нет. У нас в Вест-Честере не водится ланей, чтобы можно было приучить собак к охоте на них. Но кстати, Сускезус, помнишь ли ты тот день, когда ты на самом этом месте дрался с краснокожими; это было уже так давно; с тобой были тогда господа Корни и Тэн-Эйк и старый господин Герман Мордаунт, и мисс Аннекс, и мисс Мэри, и друг твой Скакун. Помнишь ли это, Онондаго?

- Индеец никогда не забывает. Он помнит и друзей и врагов...

- Да, да это может засвидетельствовать Мускеруск, который никогда не забывал о своих выгодах. Помнишь ты этого старого злодея Мускеруска, Бесследный? (Негру очень нравилось в разговоре с индейцем называть его разными именами). Он никак не мог забыть нескольких ударов бичом, полученных им.

- От бича болит спина, - ответил Онондаго с некоторой важностью.

- Да, у вас краснокожих, может быть, а цветной человек обращает на это столько же внимания, сколько на убитого голубя. Он за короткое время привыкает к бичу, и об этом не стоит даже и говорить.

Сускезус ничего не ответил, но, по-видимому, с сожалением смотрел на невежество и унижение своего друга.

- Каково твое мнение, Сускезус, об этом мире? - спросил вдруг негр, который, раз заболтавшись, говорил уже все, что приходило ему в голову. - Каким образом произошли белые, красные и цветные люди?

- Великий Дух произвел их всех. Он наполнил индейца кровью и сделал его красным; африканца черной краской, и тот стал черным; а бледнолицые оттого белые, что живут постоянно на солнце и цвет их выгорает.

Джеп засмеялся так громко, со всем своим негритянским добродушием, что все негры вдруг вышли и, не зная причины его смеха, тоже начали смеяться, чисто из подражания. Бедные негры! Их презирают за то, что они невольники, но судя по чистым порывам веселости, которые овладевают ими, этого бы нельзя и подозревать.

- Послушай, индеец, - начал снова Джеп, насмеявшись вволю, - скажи мне, какой вид, по твоему, имеет земля, круглая она или плоская?

- Что ты хочешь этим сказать? В одном месте земля возвышается, в другом понижается; она ни круглая, ни плоская.

- Ты не понимаешь меня. Ну, слушай же: господин мой говорит, что земля круглая, как яблоко, и что Она вертится, отчего бывает день и ночь. Что ты думаешь об этом, Онондаго?

Сускезус слушал с важностью, но не показывал, согласен ли он или нет. Он очень уважал моего отца и меня, но требовать от него, чтобы он верил тому, чего не понимал, было бы слишком много.

- Если бы было действительно так, - сказал он, с минуту подумав, - то люди ходили бы вниз головой, а мы видим, что они ходят на ногах, а не на голове.

- Господин Корни сказал мне об этом, Сускезус, давно уже, когда я был еще очень маленьким. Впоследствии я спрашивал господина Мордаунта, и он мне подтвердил то же самое.

- А что говорит об этом землемер? - спросил вдруг индеец, как будто желая руководствоваться в таком трудном вопросе мнением человека, которого он очень любил. - Землемер никогда не лжет.

- Надеюсь, что и господа мои тоже! - закричал с негодованием Джеп.

- Да, но мало ли есть лгунов. Кто их слушает, может заблуждаться. Землемер затыкает себе уши, он никогда не слушает лгунов.

- Да вот, кстати, он идет, Сускезус. Землемер очень честный человек, я и сам буду рад узнать его мнение об этом вопросе, потому что в самом деле трудно понять, как можно ходить вниз головой.

Сделав несколько замечаний насчет голубей, Джеп вдруг завел разговор с Эндрю о прежнем вопросе.

- Вы знаете, господин землемер, - сказал он, - какие индейцы, как они необразованны и невежественны.

Вот например. Бесследный никак не может понять, что земля круглая и вертится; он просил меня спросить вас об этом.

Землемер не принадлежал к числу ученых. Он слышал и читал в разных книгах об истинах, открытых наукой; но не мог усвоить их и полностью понять; и поэтому руководствовался во всем только природным здравым смыслом.

- Ты знаешь, Джеп, - ответил он, - что весь мир так думает; по крайней мере я никогда еще не слышал, чтобы этому кто-то противоречил.

- Так вы думаете, что это правда? - спросил вдруг индеец.

- Должно быть, правда, так как весь мир утверждает это. Ты знаешь, что бледнолицые читают много книг и поэтому они гораздо умнее краснокожих.

- Как же вы заставляете человека ходить на голове?

Землемер посмотрел во все стороны и, видя, что никто не мог его услышать, сделался откровеннее и, приблизившись, как человек, который хочет открыть какую-нибудь тайну, сказал:

- Говоря откровенно, Сускезус, на этот вопрос отвечать достаточно. Говорят, что это так, следовательно, должно быть правда; я и сам часто спрашиваю себя, если земля действительно на протяжении ночи опрокидывается, почему же я не падаю с постели.., да, в природе есть много непонятного, Сускезус, совершенно непонятного.

Это последнее объяснение, без сомнения, показалось индейцу наиболее удовлетворительным, потому что он прекратил задавать свои вопросы, а землемер переменил тему разговора, как будто не желая дать своим товарищам времени на размышления о том, стояли ли они на голове или на ногах.

- Я слышал, Джеп, что вы оба с Онондаго были при кровопролитии, случившемся здесь в окрестностях еще до революции, в прежнюю войну с французами? Я говорю о том, как межевщик по имени Траверз был убит со всеми своими работниками.

- Совершенная правда, господин землемер, - ответил негр, качая с важностью головой. - Я был здесь с Сускезусом. Тогда мы в первый раз услышали запах пороха. Французские индейцы бродили в окрестностях большими толпами; они вдруг напали на господина Траверза и его людей и не оставили клочка волос на их головах. О! Я так четко помню это происшествие, как будто это случилось только вчера.

- Ну, а тела? Имели вы возможность похоронить их?

- Конечно. Питера, слугу господина Тэн-Эйка, похоронили вблизи хижины господина Корни, в четырех или пяти милях отсюда, а межевщика со всеми людьми похоронили возле источника, немного дальше в ту сторону. Кажется, я не ошибаюсь?

Онондаго покачал головой, потом показал пальцем совсем в другую сторону, показывая тем, до какой степени Джеп ошибается. Я часто слышал об этих ужасных событиях, в которых были замешаны в молодости мой отец и даже мать, но я не очень хорошо знал обстоятельства, чтобы полностью понять услышанный мной теперь разговор. Кажется, землемер знал о них тоже по рассказам, но ему очень хотелось посетить место, где были похоронены жертвы. Он не видел еще хижины убитого межевщика, потому что, занимаясь разделом прежних больших участков земли на меньшие для облегчения продажи их, он до сих пор не удалялся от центра, в котором начал работу. Новый его помощник должен был прибыть дня через два, и поэтому, посоветовавшись с двумя своими товарищами, землемер решил на другой же день найти могилы убитых, чтобы сделать на них приличные надписи.

Вечер был тих и прекрасен. На закате солнца я пошел к Урсуле и застал ее одну в приемной комнате ее гарема.

Но к счастью, там не было тех, которые бы могли помешать мне войти, даже старая негритянка была еще занята на кухне. Меня приняли без замешательства и, устроившись у порога, я заговорил с хозяйкой домика, сидевшей в комнате на стуле и занимавшейся вышиванием.

Разговор начался о голубях и о нашей прогулке в лес, а потом постепенно перешел к нашему настоящему положению, к прошедшему и будущему. Рассуждая о намерении Эндрю посетить могилы, я добавил:

- Мне случалось слышать только намеки на эти печальные события, больше я не знаю никаких подробностей. Родители мои, неизвестно почему, не любили говорить об этом.

- События эти хорошо известны всем в Равенснесте, - ответила Урсула, - их рассказывают часто и притом так, как обыкновенно говорят в отдаленных поселениях о чем-нибудь удивительном, то есть к истине примешивают много лжи.

Мы взаимно пересказали друг другу все услышанное нами, и рассказы наши были довольно похожи, с той только разницей, что у меня в памяти остались более мрачные черты, между тем как Урсула вспомнила то, что очень тронуло ее.

- Ваш рассказ немного отличается от моего, хотя оба они должны быть справедливы, так как вы сами слышали все рассказанное теперь вами от главных действующих лиц, но вы пропустили некоторые подробности о любви и браке, которые у нас к этому прибавляют.

- Так расскажите же мне эти подробности, потому что я никогда еще не был так расположен говорить о любви и браке, как теперь!

Я сделал ударение на последнем слове.

Урсула покраснела, закусила губу и с минуту хранила молчание. Я заметил, что рука ее дрожала; но давно привыкнув к своему необыкновенному положению, она скоро взяла себя в руки. Начало смеркаться, и темнота, царствовавшая в хижине, осененной густыми деревьями, помогла ей скрыть волнение, овладевшее ею. Между тем, под влиянием настоящего положения, я говорил, хотя и без подготовки, но с таким жаром, что уже не мог остановиться. Я чувствовал необходимость высказать мои чувства яснее и только ожидал удобной минуты.

- Я хотела сказать, - заметила Урсула, - что, по словам здешних поселенцев, причиной брака родителей ваших была помощь, оказанная вашим батюшкой при защите дома Германа Мордаунта, который прежде хотел отдать дочь свою за одного английского лорда. Но к чему повторять все эти глупые рассказы?

- Для меня они очень важны, потому что касаются моих родителей.

- Я уверена, что все это сплетни, которые обыкновенно распространяют о семейных делах. Впрочем, если вы хотите непременно знать все, то говорят еще, что ваша матушка была раньше влюблена в молодого лорда, но потом отдала руку генералу Литтлпэджу, и союз их был один из самых счастливых.

- Рассказы эти не отдают должной справедливости моей матери, в них нарушена истина. Я знаю от бабушки моей, что привязанность ее дочери к моему отцу началась еще в детстве, с тех пор, как он великодушно защитил ее от другого мальчика, хотевшего ее обидеть.

- Ах, тем лучше! - вскрикнула Урсула с чувством, поразившим меня. - Я не допускаю, чтобы женщина могла любить два раза. Потому что мне так нравится другой рассказ о том, что одна подруга вашей матушки, потеряв жениха своего в ту ночь, когда было нападение на Равенснест, не захотела уже никогда выходить замуж, чтобы остаться верной его памяти.

- Не звалась ли она Уаллас? - спросил я с живостью.

- Да, Мэри Уаллас, я всегда буду любить это имя. В моих глазах, господин Литтлпэдж, ни одна женщина настолько достойна почтения и любви, как та, которая до смерти остается верной первым своим чувствам при любых обстоятельствах в жизни.

- Ив моих глазах тоже, милая Урсула! - сказал я с волнением.

Но я не буду передавать здесь всего, о чем я говорил тогда Урсуле. Она за несколько недель так овладела моим сердцем, что если бы я и захотел забыть ее, то все усилия мои были бы напрасны. Я хладнокровно рассмотрел свое положение и не нашел никакой причины желать освободиться от власти, которую приобрела надо мной Урсула Мальбон. В ней соединялись все качества, какие только мужчина может желать найти в подруге своей жизни; бедность ее не казалась мне препятствием к нашему браку. Она была мне равна по воспитанию и происхождению, а я имел достаточное для двоих состояние. Я думал, что для того, чтобы найти в браке взаимное счастье, необходимо иметь одинаковое мнение, привычки и даже предрассудки, но что никакие другие расчеты не должны иметь значения.

Смотря на брак с такой стороны и побуждаемый живой и глубокой привязанностью, я открыл Урсуле мою душу. Я говорил с ней больше четверти часа, и она ни разу не прервала меня. Я и не желал в это время слышать голос Урсулы, потому что, тревожимый недоверчивостью, обыкновенной спутницей истинной любви, опасался, что ответ ее не будет согласовываться с моим желанием.

Несмотря на темноту, я мог заметить, что Урсула была очень взволнована; я принял это за добрый знак. Видя, что она хранит молчание, я стал умолять ее ответить мне, и вот что она наконец сказала мне трепещущим голосом:

- Благодарю вас от всего сердца, господин Литтлпэдж, за это неожиданное и, как я уверена, искреннее признание. Сделав его бедной сироте, вы показали благородную откровенность и великодушие, которых я никогда не забуду. Но я не могу уже располагать собой, я другому дала слово; обещание это согласовано с чувствами моего сердца, оно священно для меня, я не должна скрывать от вас этих чувств, потому что предложение ваше было так откровенно и великодушно.

Я не мог слушать больше, быстро встал и, удаляясь большими шагами, углубился в лес.

Глава XVI

О, дети, вырвете цветы и мутите чистую воду источника; поберегитесь ядовитого жала змеи.

Драидеи

На протяжении первого получаса я абсолютно не знал, что делаю и куда иду. Помню только, что прошел мимо Онондаго, который, казалось, хотел мне что-то сказать, но я обошел его, больше по какому-то инстинкту, чем с намерением. Я пришел в себя только от усталости.

Продвигаясь быстро вперед, я далеко зашел в глубину леса. Наступила ночь. Пройдя несколько миль, усталый, едва дышащий, я опустился на упавшее дерево, чтобы немного отдохнуть.

Меня занимала одна мысль о том, что Урсула дала уже слово другому. Я не удивился бы такому признанию со стороны Присциллы Бэйярд, потому что, живя в свете, окруженная людьми равными ей по состоянию, она легко могла возбудить любовь к себе и сама полюбить. Но как могло это случиться с Урсулой, которая оставила леса для того, чтобы поступить в пансион, откуда опять возвратилась в леса? Не было ли прежде у ее брата какого-нибудь сослуживца, влюбленного в нее, и которого она сама полюбила? Предположение это было, может быть, безосновательно, но измученный мой ум не знал на какой мысли остановиться.

<Во всяком случае, он, наверное, беден, - подумал я, когда получил способность рассуждать, - иначе он не оставил бы Урсулу в этой хижине, в обществе только одного землемера да грубых пограничных жителей. Если сердце ее не может принадлежать мне, по крайней мере я могу поделиться с ней моим состоянием и ускорить таким образом ее замужество." Некоторое время я воображал, что буду меньше страдать, когда увижу, что Урсула обеспечена и счастлива. Но вслед за этим я почувствовал, что еще долго не буду в состоянии привыкнуть к мысли видеть ее счастливой с другим. Несмотря на то, первая минута спокойствия дала мне уверенность, что я могу способствовать соединению Урсулы с избранным ей человеком. Я даже на минуту подумал об этом с истинным удовольствием, а потом целые часы строил планы к осуществлению своей мысли. Находясь в таком расположении духа и уступив, наконец, сильной усталости, я крепко заснул на густых ветвях того дерева, на котором сидел.

Я проснулся на заре. Сначала я почувствовал какое-то одеревенение и боль во всех частях тела, происходившее от жесткости моей постели, но ощущения эти скоро прошли, и я немного успокоился. С удивлением я заметил, что был накрыт маленьким, легким одеялом, какие обыкновенно употребляются жителями лесов в летнее время. Сначала это меня встревожило: одеяло не могло же появиться само собой, но достаточно было минутного размышления, чтобы убедиться, что только рука друга могла укрыть меня. Я встал с моей постели и стал осматриваться вокруг, с нетерпением желая увидеть моего неизвестного друга.

Место, в котором я находился, не отличалось ничем от других частей леса. Такие же бесконечные огромные ряды деревьев, тот же густой лиственный свод, такая же темная и неровная поверхность земли, та же свежесть воздуха. Недалеко от меня вытекал из холма ручеек; я подошел к нему, чтобы напиться воды, и тайна покрывала вдруг объяснилась. У подошвы холма я увидел Онондаго. Неподвижный, как окружавшие его деревья, он стоял, опершись на карабин, и рассматривал какой-то предмет, лежавший у его ног. Я подошел ближе и увидел, что это был человеческий скелет. Странное и поразительное зрелище в глуши леса! Человек так мало занимал места и так редко появлялся в пустынях Америки, что в этом месте подобный след пребывания его производил больше впечатления, чем в многолюдных округах. Индеец так внимательно рассматривал кости, что не заметил, или, по крайней мере, не хотел заметить моего приближения. Я должен был дотронуться до него, чтобы обратить на себя внимание. Довольный тем, что мог избежать разговора о самом себе, я воспользовался настоящим случаем и заговорил о скелете.

- Верно, человек этот погиб насильственной смертью, Сускезус, - сказал я, - иначе он был бы похоронен.

Без сомнения, это следы какой-нибудь ссоры между краснокожими воинами.

- Он и был похоронен, - ответил индеец, не удивляясь моему приходу. - Посмотрите, вот и яма!.. Вода размыла землю, и кости вышли наружу.., больше ничего. Я знаю, что он был зарыт, я сам присутствовал при этом.

- Как? Ты знал этого несчастного?.. Тебе известна причина его смерти?

- Да, я знаю. Он был убит еще во время войны с французами. Ваш отец тогда был здесь, и Джеп тоже. Гуроны совершили это убийство. Мы наказали гуронов бичом. Да, да, это было уже очень давно!

- Я слышал об этом кое-что. Наверно, здесь и был захвачен неприятелями и убит со всеми своими работниками межевщик Траверз. Отец мой с несколькими друзьями своими нашли их тела и похоронили.

- Да, но они плохо распорядились, иначе кости не вышли бы из земли. Точно, это скелет межевщика; я узнал его. Он когда-то поломал себе ногу. Посмотрите, вот и знак.

- Не вырыть ли нам новую могилу, Сускезус, чтобы опять похоронить его.

- Только не сейчас. Землемер хотел это сделать. Он скоро будет здесь. Между тем есть другое дело: все земли кругом принадлежат вам, к чему же торопиться.

- Да, они принадлежат моему отцу и полковнику Фоллоку. Несчастные были убиты на их земле, в то самое время, когда они межевали ее. Говорят, что наступившие тогда смуты заставили прекратить работу, которая далеко не была еще закончена.

- Правда. А чья здесь мельница?

- Здесь поблизости нет никакой мельницы, Сускезус, да и быть не может, потому что ни одна часть мусриджских владений не отдавалась никогда в аренду и не была продана.

- Может быть, но здесь точно есть мельница. Ее слышно издалека: пила громко визжит.

- Не слышишь ли ты ее и теперь?

- Сейчас нет, но я слышал ночью. Тогда ухо острее - далеко слышит.

- Согласен, Сускезус. Так в прошедшую ночь ты слышал шум пилы?

- Да. Ошибиться было невозможно, потому что шум слышался не дальше, как за милю отсюда.., в той стороне!

Это было поважнее открытия скелета. Я имел при себе грубо начерченный план всех наших владений; рассматривая его внимательно, я заметил, что недалеко от того места, где мы находились, обозначен был ручей, очень удобный для постройки на нем пильной мельницы, потому что берега его были покрыты соснами и высокими холмами.

Голод и усталость возбудили во мне аппетит, и поэтому мне очень приятно было думать, что я нахожусь недалеко от жилья. Если кто и мог жить в этом лесу, то конечно скваттэры, это ясно доказывала мельница. Минутное размышление убедило меня, что тем, кто ее построил, очень неприятно будет принять настоящего владельца земли, но с другой стороны - мы были очень далеко от хижины землемера; голод сильно мучил нас.

Онондаго, правда, не жаловался, так как страдание, какого бы рода оно ни было, не выражалось на его лице, тем более на словах, но я мог судить по себе, что он чувствовал. Ко всему этому присоединилось и сильное желание объяснить, действительно ли существовала эта мельница.

Если бы я не знал хорошо своего спутника и того, как обострены у индейца все чувства, я не решился бы идти дальше, следуя таким неопределенным предсказаниям.

Но настоящие обстоятельства придавали большой вес словам Сускезуса. Хотя Коннектикут лежал на восточной границе Нью-Йоркского поселения, но многочисленные толпы поселенцев, поменявших места жительства, особенно из пограничной Нью-Гемпширской колонии незадолго до политического переворота, стали страшными своим поведением и числом. На протяжении войны эти гордые горцы, при всей любви к отечеству, старались не вмешиваться ни во что, когда дело шло о приведении в ясность их прав. Патриотизм их состоял, по большей части, в том, чтобы по своему усмотрению распоряжаться землей, которой они владели, но не унижаться до того, чтобы покориться действию закона. После окончания войны сильно подозревали начальников поселения в том, что они соглашались во всем с представителем правительства не потому, что уважали его, а для того только, чтобы сохранить обладание землями, на которые они не имели почти никаких прав. При заключении в 1783 году мира эти трудные вопросы еще не были решены. Области, называвшиеся в то время Вермонт и Гемпшир, не признавали власти конфедерации и в 1789 году вошли в союз только по примеру других областей и поэтому еще, что уже ничто не противилось этому.

Дурные примеры заразительны, и дети обыкновенно наследуют заблуждения родителей. Множество скваттеров поселилось на наших землях, которые оставались не занятыми, а в Вермонте вдвое больше, чем в других областях. Я знал, что область Шарлотт, как называли тогда Вашингтон, чаще других была жертвой этих набегов, и поэтому не очень удивился предположениям Сускезуса. Как бы то ни было, я хотел скорее убедиться в существовании мельницы, потому что мне необходимо было удовлетворить две необходимые потребности: голод и любопытство. Индеец хладнокровно ждал моего решения.

- Так как ты думаешь, Сускезус, что в этой стороне точно есть мельница, - сказал я после минутного размышления, - то я непременно хочу пойти и найти ее, конечно, если ты будешь меня сопровождать. Зная в какой стороне она, уверен, что ты скоро найдешь ее.

- Это очень легко: стоит найти ручей, найдется и мельница. У меня есть глаза и уши. Я несколько раз уже слышал визг пилы.

Я сделал своему товарищу знак, чтобы он следовал за мной. Сускезус любил больше действовать, чем говорить.

Он пошел прямо в ту сторону, где, по его мнению, должен был находиться ручей, и в самом деле быстро нашел его.

Мы несколько минут шли по берегу ручья; вдруг Сускезус остановился, будто встретив неожиданное препятствие. Я подошел к нему, желая узнать причину этой остановки.

- Мы скоро увидим мельницу, - сказал он. - Видите, как много досок и как быстро плывут они по течению.

В самом деле, река была покрыта досками, плывшими с быстротой, не очень приятной для глаз владельца, знающего, что он не получит никакой выгоды от продажи их. Доски не были сложены в плоты, а плыли поодиночке или связанные по две и по три, как будто для того, чтобы они не остановились на мели или подводных камнях и чтобы удобнее можно было перехватить их ниже. Это доказывало близость какой-нибудь пильной мельницы, снабжавшей лесом города, лежавшие по берегам Гудзона.

Ручей, по берегу которого мы шли, впадал в ту реку, и произведения наших лесов, достигнув ее, могли уже свободно быть перевозимыми куда угодно.

- Здесь, Сускезус, кажется, завелась правильная торговля, - сказал я. - Если видишь напиленный тес, нужно полагать, что поблизости есть и люди. Доски в лесах не растут.

- Они изготавливаются на мельнице. Вы скоро услышите ее: она сильно шумит. Бледные лица строят мельницы, а у краснокожих есть уши, чтобы слышать.

Все это было справедливо; оставалось ждать, что будет дальше. Признаюсь, когда я увидел эти доски, плывшие по реке, я испытал тревожное чувство, ожидая чего-то неприятного. Я знал, что эти своевольные дикари готовы всегда прибегнуть к насилию, чтобы поддержать свои незаконные права.

Дойдя до поворота реки, мы увидели несколько человек, которые складывали доски и спускали их в ручей.

Это точно доказывало, что скваттеры систематически вырубали лучшие деревья в наших лесах и смело презирали права владельцев. Мысль о том, что я был представителем моего отца и полковника Фоллока, а также и чувство собственного достоинства, не позволили мне отступить, если бы даже того требовало благоразумие.

Мне необходимо было рассеять тяжелое чувство, которое томило меня с тех пор, как Урсула отвергла мое предложение, и поэтому я был готов отважиться на самые смелые поступки. Мы еще не показывались, и Сускезус воспользовался этим, чтобы посоветоваться со мной, прежде чем мы появимся перед людьми, которым выгоднее было убить нас, нежели позволить нам удалиться. Сускезус руководствовался при этом не чувством самосохранения, а благоразумием опытного воина, который находится в трудных обстоятельствах.

- Вы знаете их, - сказал он. - Это злые вермонтские скваттеры. Вы думаете, что эта земля принадлежит вам, а они считают ее своей. Приготовьте карабин и действуйте им в случае необходимости. Наблюдайте за ними.

- Понимаю, Сускезус, и буду осторожен. Видел ли ты раньше кого-нибудь из этих людей?

- Кажется. Когда бродишь по лесу, встречаешь разных людей. Старик, который стоит вот там, отчаянный скваттер. Его зовут Мильакр. Он говорит, что всегда может иметь тысячу акров земли, когда только пожелает.

- Это доказывает, что он очень богат. Тысяча акров земли! Жирный кусок для бродяги, особенно когда он может иметь его всегда. Ты говоришь не об этом ли седом старике, который полуприкрыт оленьей кожей?

- Да, это Мильакр. У него всегда достаточно земли, он берет ее где только найдет. Он говорит, что переплыл великое соленое озеро и пришел на запад, когда был еще ребенком. Он всегда сам все для себя делает. Он живет в Гемпшир-Грант. Но послушайте, майор, почему же он не имеет прав на эту землю?

- Потому что наши законы не дают ему их. Уважение к чужой собственности одно из условий общества, в котором мы живем, а эти земли наша собственность, а не его.

- Лучше не говорить об этом ничего, да нет и необходимости говорить. Не упоминайте о ваших землях.

Если он примет вас за шпиона, то, пожалуй, застрелит.

Бледнолицые убивают шпионов, отчего же краснокожие не делают этого!

- Шпионов расстреливают только в военное время.

Неужели ты думаешь, что эти люди решатся на подобную крайность? Они, конечно, побоятся строгости законов.

- Законов! Да что для них законы? Они никогда не видели законов, не слыхали о них и понятия о них не имеют.

- Во всяком случае я решаюсь выйти, потому что кроме любопытства меня побуждает к этому и голод. Но тебе, Сускезус, не нужно показываться, оставайся здесь и жди, что будет. Если меня схватят, ты можешь по крайней мере известить об этом землемера, и он будет знать, где найти меня. Оставайся здесь, я пойду один.

Прощай.

Сускезус был не такой человек, чтобы отступать. Он не сказал ни слова, но едва я сделал шаг вперед, как он занял свое обычное место впереди и пошел прямо к скваттерам. Четверо из них стояли в воде, исключая старого начальника, известного уже под именем Мильакра, который с двумя молодыми людьми оставался на сухом месте, как будто приобретя на это право услугами, оказанными им в деле нарушения общественного порядка.

Они заметили наше неожиданное появление, услышав треск сухой ветки, на которую я нечаянно наступил.

Услышав этот шум, старый скваттер быстро оглянулся и увидел Онондаго, который стоял в нескольких шагах от него. Я стоял за ним. Мильакр не выказал ни удивления, ни беспокойства; он знал Сускезуса, и хотя тот пришел к нему сюда в первый раз, но они уже раньше часто встречались и всегда неожиданно. Поэтому никакого неприятного чувства на лице скваттера не выразилось; напротив, он встретил Сускезуса дружеской улыбкой, хотя несколько насмешливой.

- А, это ты Бесследный! А я уж думал, не шериф ли.

Эти твари приходят иногда в леса, но никогда из них не возвращаются. Как ты нас нашел здесь, Онондаго, в самом отдаленном убежище?

- Я слышал ночью шум мельницы; пила громко говорит. Я голоден и пришел просить пищи.

- Что ж. И очень кстати, потому что у нас никогда еще не было столько провизии, как сейчас. Голубей - что листьев на деревьях, а закон не запрещает еще пока охотиться на голубей. Впрочем, нужно будет смазать колесо на мельнице. Оно так болтает, что может и выдать нас... Милости просим, войдите. Завтрак должен быть готов, чем богаты, тем и рады. Ну, что новенького, Бесследный? - спросил скваттер, тронувшись с места. - Мы живем, как видите, в глуши; если и узнаем что-нибудь, так это от ребят, которые сплавляют лес по реке.

Я думаю дела в Олбани идут довольно хорошо и можно надеяться получить какую-нибудь выгоду от досок. Пора, пора получать хоть что-нибудь за свои труды.

- Не знаю, я никогда не торговал досками, - сказал индеец. - Никогда их не покупал. У меня нет необходимости в досках. Вот порох, так это другое дело. Так ли?

- Меня, Бесследный, больше занимают доски, чем порох, хотя и порох вещь тоже полезная. Да, да, порох дело не дурное. Дичь, свинина - пища здоровая, не дорогая. Порох на многое можно употребить. Кто твой друг. Бесследный?

- Это старинный молодой друг, я знаю его отца. На это лето он, как и мы, поселился в лесу. Он охотится за ланями.

- Милости просим.., милости просим. Рад всякому, кроме хозяина этой земли. Ты меня знаешь. Бесследный, ты знаешь старика Мильакра, так достаточно и этого.

Скажи мне, видел ли ты нынче землемера, этого старого черта? Ребята говорили, что он занимается где-то неподалеку отсюда и начинает снова свои старые проделки!

- Я его видел. Землемер также мой старинный приятель. Я жил с ним до начала войны с французами.

Я люблю с ним жить. Землемер славный человек, Мильакр, слышишь ли? Какие же он начинает проделки?

Индеец говорил взволнованно, потому что он слишком любил Эндрю, чтобы не заступиться за него.

- Какие проделки, спрашиваешь ты? Он начинает скверные проделки со своими проклятыми цепями! Если бы не было ни цепей, ни землемеров, не было бы и других межей, кроме тех, которые проводил бы карабин. Индейцам не нужно землемеров и межевщиков, не так ли Бесследный?

- Нет. Конечно, нехорошо мерить землю, я согласен, - ответил Сускезус, который впрочем не сходился во мнении со скваттером. - Никогда я не видел, чтобы из этого выходило что-нибудь доброе.

- О, я был уверен, что ты истинный индеец! - вскрикнул восторженный Мильакр. - Оттого мы и дружны с тобой. Так землемер точно близко отсюда работает?

- Да. Он измеряет ферму генерала Литтлпэджа.

Кажется, твоего владельца?

- Какого Литтлпэджа? Того самого, которого и я и все зовут величайшим плутом?

Я невольно вздрогнул при этих словах: при мне осмелились говорить так о моем почтенном отце. Я хотел уже вступить в разговор, но один взгляд индейца, брошенный на меня, заставил меня молчать. Я был молод и не понимал еще, с какой злостью люди нападают на тех, которые препятствуют их нечестным делам. Теперь я знаю, что в жизни это обыкновенное явление унижать владельцев и оспаривать их собственность и что обычно это происходит оттого, что пришельцы беспрестанно овладевают их землями. Путешественник, проезжающий через штат Нью-Йорк, даже в настоящее время, пусть послушает, что говорят в тавернах, и он узнает, что все владельцы злодеи, а все фермеры их жертвы. Это почти без исключения так. Самые законные и неоспоримые права уважаются не больше новых. Тактика везде одна и происходит из одного начала. Злодей каждый, кому принадлежит земля, которой хотели бы владеть другие, не покупая ее и не платя за нее ничего.

Я сдержался однако и предоставил честному и благородному Сускезусу защищать моего отца.

- Это ложь, - ответил индеец с твердостью. - Это большая клевета, так говорят злые языки. Я знаю генерала, я служил вместе с ним, он храбрый воин и честный человек. Кто говорит обратное - лжет, я скажу ему это в лицо.

- Не знаю, - сказал протяжно Мильакр, как человек, который не в состоянии уже защищаться, - я говорю то, что слышал. Вот мы и дома. Бесследный; по дыму видно, что моя старуха с дочками не сидела сегодня сложа руки, нам будет что поесть.

С этими словами Мильакр подошел к реке и стал мыть руки и лицо; в тот день он делал это в первый раз.

Глава XVII

Он приблизился к креслу властителя и потом, с какой-то грубой простотой, не преклоняя даже головы, сказал следующее.

Мармион

В то время, как скваттер в ожидании завтрака занимался своим туалетом, я успел осмотреть все, что окружало меня. Мы взобрались на крутизну, на которой находилась мельница, и перед нами открылось пространство земли, акров в шестьдесят, на котором в нескольких местах были видны следы землепашцев. По всему было видно, что этим местом владели давно; и действительно, позже я узнал, что временный владелец Мильакр сорок лет тому назад пришел сюда со своим многочисленным семейством, состоявшим из двадцати человек, и поселился здесь. Место это было удачно выбрано для мельницы; казалось, сама природа назначила его для этого, но искусство мало помогло природе: постройка мельницы была самой грубой работы. Земледелие, очевидно, было побочным занятием семейства; земли было вспахано не больше, чем требовалось для получения необходимого количества хлеба; напротив того, все, что относилось к торговле лесом, носило на себе печать особой заботы. В разных местах лежали прекрасные срубленные деревья, везде видны были уже приготовленные доски. Для доставки же на рынок их было мало спущено в это время в реку; владельцы ждали прибыли воды, чтобы отправить большее количество леса и тогда собрать плоды годовых своих трудов. Легко было заметить, что семейство владельца, посредством браков, значительно увеличилось; я насчитал не меньше пяти хижин, которые хоть и находились в уединенных местах, построены были прочно.

Из этого легко было заключить, что обитатели их не имели намерения скоро удалиться отсюда. Вероятно, старшие сыновья и старшие дочери скваттера женились и вышли замуж, и патриарх семейства видел уже вокруг себя новое поколение маленьких скваттеров; почти у всех дверей бегали и ползали ребятишки. Мельница производила тот же особенный шум, который привлек внимание Сускезуса.

- Войди, Бесследный, - вскрикнул Мильакр дружеским тоном, который доказывал, что если он и умел пользоваться чужим, то в то же время готов был предлагать и свое, - войдите и вы, друг его; я не знаю вашего имени, да какое мне до этого дело. Еды хватит для всех; лишним не будете; добро пожаловать. Хозяйка моя примет вас и угостит, она приветлива и расторопна, как пятнадцатилетняя девушка.

Напрасно были сказаны эти слова. При встрече с нами на лице миссис Мильакр не заметно было и признака улыбки. В ее серых глазах, сухом и мрачном виде было что-то отталкивающее. Она была матерью четырнадцати детей, из которых двенадцать остались в живых. Все они были воспитаны среди лишений и опасностей жизни, проведенной в глуши лесов, под вечно непостоянным кровом. Эта женщина перенесла такие страдания, которые могли бы разрушить двадцать обыкновенных темпераментов, но она устояла против всех испытаний, перенося их с таким же терпением, как и в годы своей молодости. Это слово могло бы показаться неуместным для тех, кто бы увидел старуху Пруденс, морщинистую, худощавую, с впалыми щеками, потухшими серыми глазами, с отвислым ртом и выдвинутым вперед подбородком; одним словом такой, какой она представилась мне.

При всем этом заметно было, что в свое время в своих родных горах она была красавицей из красавиц. Во всех случаях, когда я впоследствии имел необходимость быть в отношениях с этим семейством, женщина эта являлась передо мной молчаливой, мрачной и дикой, как тигрица, оберегающая своих детей. Что же касается приема, который она нам устроила, в нем не было ничего замечательного; для американца не удивительно было, что незнакомец садился за его стол, об этом никто не говорил и не думал.

Несмотря на многочисленность семейства Мильакра, в хижине было просторно. Дети от двенадцати до четырнадцати лет разбрелись по всем хижинам; для них было все равно где завтракать; они готовы были есть везде, где только могли протянуть руки к блюду. Завтрак начался в одно время во всех хижинах, по сигналу, поданному Пруденс при помощи большой морской раковины. Я был очень голоден, чтобы терять время на разговоры, и поэтому тотчас же набросился на еду, поставленную на столе.

Моему примеру последовали и другие. Это уже привычка образованного общества говорить во время еды. Скваттеры были еще слишком погружены в жизнь, чисто животную, чтобы думать или говорить о чем-нибудь постороннем, сидя за столом.

Утолив голод, я взглянул в сторону и заметил, что те, кто сидел возле меня, начинали осматривать меня с большим любопытством, нежели какое я заметил вначале. В моем наряде не было ничего такого, что бы могло возбудить подозрение. В то время платье служило резкой чертой, отделявшей один класс общества от другого, и никто не позволял себе нарушать этот порядок. Правда, для путешествия по лесам позволялось отступление. На мне была, как я уже сказал, охотничья блуза, следовательно, наряд, который мог бы обличить меня, был скрыт. За столом нас было немного, всего шесть человек: хозяин и хозяйка, я и Сускезус, парень лет двадцати двух и девушка лет шестнадцати. Парня звали - Зефан, девушку - Лавиния. Она сидела очень скромно. Старик Мильакр и супруга его, несмотря на дикую и почти разбойничью жизнь, которую они вели, постоянно поддерживали строгую дисциплину.

- Не слыхал ли про землемера? - спросила грубо Пруденс, когда все закончили завтракать, не вставая из-за стола. - Этот человек больше всех меня беспокоит.

- Не бойся землемера, жена, - сказал хозяин, - у него и без нас работы на целое лето хватит. Из последних известий, молодой Литтлпэдж, которого прислал сюда отец, этот старый плут занял землемера своими поручениями. А поэтому Литтлпэдж останется здесь до холодов. Мне бы управиться с тем лесом, который я срубил и подготовил - а там мне нет дела ни до землемера, ни до его господина.

- Хорошо, если бы случилось, как ты думаешь, Аарон. Вспомни, посчитай, сколько раз мы селились в разных местах, а для чего? Чтобы опять искать себе жилище. Надеюсь, что я говорю в кругу друзей?

- Будь спокойна, жена. Бесследный мой старинный и верный знакомый, а его друг должен быть и нашим Другом.

Признаюсь, этот разговор поставил меня в неприятное положение.

- Что касается переездов, то я всего два раза переехал, не заставив заплатить себе за постройки. А это не дурно для человека, поменявшего свое жилье семнадцать раз. Притом я еще довольно молод, чтобы переехать восемнадцатый раз. Повторяю: лишь бы продать лес, а там мне нет дела ни до больших, ни до маленьких Литтлпэджей. Без колеса мельница немного стоит, а мое колесо путешествует с нами с тех пор, как мы оставили Вермонт; оно привыкло двигаться и может идти дальше.

- Это так, Аарон, а лес! Вода сейчас мелкая, нужно ждать по крайней мере добрых три месяца, чтобы можно было отправить все. Подумай, сколько мы затратили на приготовление досок времени, труда - и для того, чтобы все это пропало!

- Кто тебе говорит это, жена! - спросил Мильакр, стиснув губы и сжав кулаки. - Эти доски облиты нашим потом, этого уже довольно, чтобы они принадлежали мне.

Мне показалось странным это понятие о собственности. Поэтому не виноват был бы и вор, который, похитив вещи, оросил бы их своим потом. А сколько есть людей, которые убеждены в справедливости таких понятий и которые громко кричат против всех опровержений.

- Я не хочу, чтобы твой труд пропал ни за что, ни про что! - сказала жена. - С тех пор, как мы живем здесь, ты усердно и честно трудился со своими сыновьями. Накладно и обидно будет, - продолжала Пруденс, выразительно взглянув на меня, - если мы срубили деревья, перенесли их на мельницу, распилили на доски, и для чего? Чтобы пришел чужой человек и сказал нам:

"Все это мое!" Где бы это ни случилось, все же это не справедливо; будь хоть в Нью-Йорке или в Вермонте.

Скажите нам, как вас зовут; кажется, в этом нет ничего дурного!

- Решительно ничего, - ответил я хладнокровно. - Меня зовут Мордаунт.

- Мордаунт! - повторила с живостью старуха. - Кажется, мы никого не знаем? Что ты скажешь, муж?

- В первый раз слышу. Для меня все равно, лишь бы он не был какой-нибудь Литтлпэдж.

Услышав этот ответ, я вздохнул свободнее. Потому что очень неприятно было попасть в руки к этим людям, у которых не было ни чести, ни совести. Все они были огромного роста, широкоплечие и атлетического сложения. Нельзя было и думать о сопротивлении, тем более, что у меня не было оружия. Индеец был предусмотрительнее меня; в той хижине, где мы находились, на стенах висели четыре карабина, и, вероятно, у каждого члена семейства было еще собственное оружие. Для людей такого рода карабин был первая необходимость, потому что служил им и средством к пропитанию, и защитой против врагов.

В это время старуха Пруденс встала из-за стола, чтобы заняться хозяйством. Лавиния молча помогала ей, мы же все вышли из хижины. Я с большим вниманием стал рассматривать поселение Мильакра и все им похищенное.

Похищения эти были немаловажны; позже они были оценены беспристрастными судьями в тысячу долларов.

Следовательно, тысяча долларов была совершенно потеряна, потому что нельзя было ожидать уплаты от таких людей, какими были Мильакр и его сыновья. Такие люди всегда готовы сказать: "Я за все отвечаю, я все обеспечу".

Вообще, много любят обещать те, которые ничего не имеют.

- Не дурен кусочек, - сказал Мильакр, настоящее имя которого было Аарон Тимбернан, - славный кусочек, господин Мордаунт. Жаль было бы отдать его такому человеку, который и в глаза его не знает.

- Вы знаете законы?

- Я знаю только то, чему научился на протяжении жизни.

- Ну, так вы не очень разбираетесь в них; это видно по вашему лицу. Но по разговору вашему, по тому, как вы объясняетесь, видно, что вы грамоте обучались, а поэтому должны все же знать больше нас, жителей лесов.

- Если я и приобрел кое-какие познания, - ответил я скромно, - мне однако не помешало это, как вы видите, вести лесную жизнь.

- Если есть к чему наклонность, то всегда надо уступать ей. Попробуйте удержать в четырех стенах тех, которым необходимо дышать свежим воздухом! Не знаете ли вы, можно ли будет продать строевой лес выгодно нынешней осенью?

- Все идет хорошо со времени мира, и поэтому можно; думаю, что лес не потеряет своей цены.

- Пора, пора! На протяжении всей войны лучшая доска была не дороже куска коры. Мы терпели восемь тяжких лет, я хотел уже все это бросить и отправиться куда-нибудь, но подумал: все на свете имеет свой конец, а поэтому и война когда-нибудь закончится.

- Это справедливо. В самом деле, я думаю, что война была для вас не лучшим временем.

- Отвратительное время!.. Впрочем, война, как н мирное время, имеет свои хорошие стороны. Однажды неприятель ловко захватил большой обоз с провиантом; там была и свинина, и хлеб, и ром из Новой Англии, и чего только там не было! Чтобы все это увезти, он нанял все повозки, какие были поблизости; пошли и мои лошади. Я сначала отговаривался, потому что лошади были заморены, а потом, наконец, согласился. Земля была лесистая; я твердо знал все тропинки, все углы и закоулки, а поэтому, выбрав удобную минуту, свернул в сторону, так что никто и не заметил меня, и преспокойно добрел с поживой к своей хижине, как будто на рынок съездил. Никогда еще удачнее этого я не путешествовал, да и главное, что поездка была не далекая.

Старик скваттер остановился и захохотал. Смех его был так чистосердечен, как будто совесть никогда не упрекала его ни в чем. Этот эпизод казался ему прекрасным; он рассказал его мне, по крайней мере, раз шесть за короткое время, которое я провел с ним. В первый раз я увидел легкую улыбку на лице Зефана. И в то же время я заметил, что этот молодой человек с мужественной и грубой осанкой не спускал с меня глаз и взглядами своими начинал смущать меня.

- Действительно, счастливый для вас случай, - сказал я, когда радость его несколько затихла, - особенно если вы не должны были возвращать захваченного правительству.

- А зачем возвращать? Правительство было бедное, я согласен, но все же оно было и будет богаче меня. Когда вещь переходит из рук в руки, то и владельцы меняются.

О, бедная человеческая натура! Тебя везде встретишь.

Человек, дурно поступивший, всегда ищет средство извинить себя. Когда рассудок его омрачен страстями, он всегда требует новых правил, новых условий для своей защиты.

- Не случалось ли вам когда-нибудь быть по своим делам в суде? - осмелился я спросить у скваттера.

Мильакр, перед тем, как ответить, немного подумал.

- Да, случалось. Мне сказали однажды, что если я знаю право, по которому владею землей, то могу смело защищаться от законного владельца. Я явился в суд, но, господин Мордаунт, меня ощипали там как цыпленка, и больше меня туда не заманят. После этого уже прошло много времени; это случилось до войны с французами.

- А если Литтлпэдж узнает, что вы живете здесь, и если он захочет заключить с вами контракт, какие были бы ваши условия?

- О, я люблю торги. Это душа жизни, а так как генерал Литтлпэдж имеет права на эту землю, то я много требовать с него не стал бы. Если бы он согласился решить дело без шума, так, между нами, как полагается хорошим людям, я не стал бы долго ломаться. Не люблю судейских приговоров - они проучили меня.

- Какие же были бы ваши условия? Вы мне ничего не сказали.

- Мои условия? Очень выгодные. Я никогда не употребляю во зло прав моих. Вот в каком положении дело: господин Литтлпэдж имеет права на эту землю на бумаге, как я слышал, а я владею этой землей. Да и смешно было бы не воспользоваться таким местом, где есть и лес, и место для мельницы, и другие условия.

Мильакр снова захохотал; если ему приходилось хоть раз быть в веселом расположении духа, то радость его выражалась так продолжительно и шумно, что он поневоле должен был прерывать разговор. Насмеявшись вдоволь, он продолжал:

- Кто имеет понятие о лесах, тот согласится, что жить здесь очень выгодно, и этой выгодой я теперь пользуюсь. Вот шестьдесят три акра земли, которые чисты как ладонь: чище этого места не найдешь во всем кантоне.

- Не думаете ли вы, что Литтлпэдж будет смотреть на это, как на улучшение, когда срублены все деревья?

Вам должно быть также хорошо известно, как и мне, что лес придает ценность земле, особенно в этой стороне, где доставка его так свободна по Гудзону.

- Боже мой! Молодой человек, неужели вы полагаете, что я сам не думал об этом прежде, чем перенес сюда свою хижину? Не вам учить меня, старика, где лучше начинать вырубку. У меня сейчас на берегу реки и на дворе сто двадцать тысяч лучших досок, да еще есть довольно деревьев, из которых можно напилить столько же. Мне кажется, судя по вашему разговору, что вы должны знать этого Литтлпэджа; а так как я не люблю идти кривым путем к делу, а люблю правду и справедливость, то согласен сказать вам мои намерения для того, что если бы вам случилось встретить Литтлпэджа, то чтобы вы могли сказать ему про Мильакра, как про умного человека. Но условия мои крайние. Если генерал не помешает мне спокойно отправить мой лес на рынок, собрать хлеб, унести двери, окна и все железные вещи, одним словом все, что можно взять от мельницы, то я согласен удалиться отсюда весной, чтобы тот, кто займет это место, мог бы сделать посев.

Вот мои условия! Уступки - никакой! Это я согласен выполнить тихо, без споров. Я шума не люблю, спросите хоть у жены.

Я хотел ответить, но Зефан, старший сын скваттера, вдруг подошел к отцу, схватил его за руку и отвел в сторону. Этот молодой человек с самого нашего выхода из хижины и в продолжение всего разговора не переставал вглядываться в меня. Сначала я принял это за любопытство, очень естественное в дикарях, которые рассматривают наряд каждого нового человека, желая перенять что-нибудь. Такое любопытство свойственно низкому классу в Америке. Но я скоро заметил, что ошибся. По совершенно другой причине я обратил на себя внимание и брата и сестры.

Я убедился в своей ошибке потому, что Мильакр, поговорив со своим сыном, вдруг поменял свое отношение ко мне. Он повернулся лицом ко мне и стал рассматривать меня недоверчиво и даже угрожающе. Снова стал слушать своего сына и опять начал рассматривать меня. Это не могло продолжаться долго, и через несколько минут я стоял лицом к лицу с человеком, которого должен был считать не иначе как врагом.

- Послушайте, молодой человек, - сказал Мильакр, подойдя ко мне, - сын мой Зефан имеет против вас подозрение, которое лучше выяснить, прежде чем мы расстанемся. Я уже сказал, что люблю откровенность, а скрытность презираю, душевно презираю. Зефан думает, что вы сын Литтлпэджа и что вы явились сюда инкогнито. Правда ли?.. Да или нет?

- Откуда могли взяться у Зефана эти подозрения? - ответил я хладнокровно. - Он меня не знает, и мне кажется, что я в первый раз с ним встречаюсь.

- Конечно, справедливо, но иногда можно видеть и то, что не бросается в глаза. Мой сын часто бывает в Равенснесте, и недавно был там добрых два месяца. Я иногда посылаю его для небольших торгов с господином Ньюкемом.

- С Джаоном Ньюкемом?

- Да, с советником Ньюкемом, как он имеет полное право называться. Мое правило называть черта - чертом.

Поэтому Зефан нынешним летом оставался долго в Равенснесте, а может быть, ему там и приглянулась какая-нибудь, да он не сознается; наконец, возвратился оттуда и сказал мне, что с минуты на минуту ожидают сына Литтлпэджа.

- Вы знакомы с Ньюкемом? - спросил я, чтобы немного отклонить разговор. - Вы с ним имеете дела?

- Очень большие. Ньюкем взял у нас весь лес, который был срублен в прошлую весну, и дал нам за него материи, рому и разных разностей, а сам продал лес в свою пользу. Он недурно обработал это дело, как я слышал; он хотел взять и этот лес, да я думаю, лучше послать ребят на рынок. Впрочем, что до этого, не тем мы заняты сейчас. Ведь вы мне сказали, что вас зовут Мордаунт?

- Да, и сказал правду.

- Да как ваше данное имя?.. Однако, послушай жена, - сказал он, обращаясь к Пруденс, которая приблизилась к нам, чтобы послушать разговор, предупрежденная, вероятно, своим сыном. - Однако.., ведь этот молодой человек может быть так же невинен, как и твои собственные дети.

- Мордаунт, это имя, которое мне дали при крещении, - сказал я в какой-то рассеянности, - а Литтлпэдж...

Вдруг рука индейца прикрыла мне рот и не дала говорить больше. Но было поздно, скваттеры поняли, что я хотел сказать. Пруденс бросилась в сторону, и я услышал, как она, подобно наседке, начала звать своих детей.

Мильакр повернул дело иначе. Лицо его омрачилось, он что-то тихо сказал Лавинии, которая тут же побежала выполнять поручение, поглядывая бессознательно в сторону.

- Понимаю!.. Понимаю!.. - вскричал скваттер таким отчаянным голосом, как будто дело шло об оскорблении чести. - Между нами шпион; не так давно еще кончилась война, чтобы забыть, как поступают со шпионами. Зачем вы пришли на мою землю?.. Зачем вошли в мой дом?

- Я пришел осмотреть и уберечь собственность, которая мне принадлежит. Я сын генерала Литтлпэджа...

- Если вы думаете, что Мильакр из тех людей, которые позволят врагу отнять у себя землю, которые будут спокойно, сложа руки смотреть на это, - о! вы страшно ошибаетесь... Лавиния, собери скорее всех!.. скорее!.. Мы избавимся от вас... Найдем место, куда спрятать вас.

Пора было подумать о своей защите. Я знал, что индеец был вооружен, и, решив продать свою жизнь дорого, я протянул руку, чтобы взять у него карабин. Но, к великому моему удивлению, Сускезус скрылся.

Глава XVIII

Они поступили с ним бесчеловечно! Цветы поблекли, но мы находим еще мед на устах.

Купер

Я был один, безоружный, посреди шести человек с гигантской силой. Любая борьба с ними была бы неуместной и безуспешной, и поэтому я решил терпеливо ждать решения своей участи. В первые минуты я не заметил ни в ком намерения употребить против меня насилие. Все семейство скваттера, молодые и старые, мужчины и женщины - окружили меня. Одни смотрели на меня с любопытством, другие с презрением, но на всех лицах было видно беспокойство. Что касается меня, то, признаюсь откровенно, что состояние моего духа было далеко не спокойно. Я знал, что нахожусь в руках филистимлян, в глубине леса, в двадцати милях от ближайшего городка, не имея во всей окрестности никого из знакомых, кроме землемера, но и тот был от меня в двух милях и, конечно, не подозревал, в каком я нахожусь положении. Впрочем, несмотря на все эти неприятности, во мне оставалась искра надежды.

Я не хотел и не смел думать, что Онондаго, этот человек, душевно преданный и отцу моему и землемеру, был изменник, предатель. Эта мысль не приходила мне даже в голову. Если он и скрылся, то, вероятно, предвидя, что скваттеры могли силой задержать его и этим самым лишить его возможности оповестить друзей о критическом положении, в котором я находился, и просить их спасти меня. Вероятно, эта мысль пришла вдруг и Мильакру, потому что он быстро оглянулся и закричал:

- А где краснокожий?.. Скрылся! Это так же верно, как я честный человек! Нафанаил, Моисей, Даниил!

Берите карабины.., бегите вслед за ним! Приведите его, если можно, живого.., в противном случае.., да что же?

Одним индейцем больше или меньше, не велика беда.., не велика потеря.

Вскоре я заметил, что правление Мильакра было твердым, могущественным. Хватило нескольких слов, чтобы получить желаемое действие. Едва произнес он свои слова, как все трое, Нафанаил, Моисей и Даниил, бросились бежать от хижины по трем различным направлениям; у каждого было по длинному охотничьему карабину. Это оружие по силе своей совершенно отличалось от того, какое употребляется в нашей армии, к тому же было в опасных, страшных руках: каждый из этих молодых людей владел им с самого детства; порох, ром, немного свинца - вот почти единственные издержки, которые они позволяли себе. Я трепетал за Сускезуса. Впрочем, он должен был ожидать погони за собой, и к тому же, он так искусно умел скрывать свои следы, что в этом случае полностью оправдывается прозвище Бесследного. Однако я не переставал внутренне молиться за моего друга.

- Введите этого человека в дом, - сказал твердым голосом старик Мильакр окружавшим его, когда сыновья его скрылись из вида. - Введите его в большую комнату.

А1 Так вы прокурор. Посмотрим, нужен ли нам здесь прокурор.

Говоря это, скваттер пошел к дому. Войдя в комнату, он важно уселся. Женщины и ребятишки стали за ним полукругом. Я видел, что всякое сопротивление было бесполезно, а поэтому по знаку, сделанному мне Зефаном, я последовал за ним. Трое мальчишек разместились в дверях, как бы составляя стражу. Это было настоящее судейское собрание, в котором Мильакр представлял лицо судьи, а я обвиняемого.

- А1 Так вы прокурор! - сказал новый судья, который, казалось, был больше взбешен не тем, кем я был действительно, а тем, что ему вздумалось мне приписывать. - Не шуметь! - закричал он детям. - Тоби, - сказал он, обращаясь к старшему своему сыну, двадцатишестилетнему детине, - ты судейские дела лучше всех нас знаешь, веди дело. Помнишь ли то время, когда ты со своим приятелем отправился из Вермонта за баранами?.. Они поймали вас, и как они взялись за дело?

- Я был отведен к судье, который приказал мне рассказывать мне все, как было, потом спросил, что я могу привести в оправдание, и до решения дела отправил меня в тюрьму. Что было потом.., не стоить говорить... мы помним это.

Я отгадал решение суда. Оно было не совсем приятно для Тоби, что и заставило его молчать. В то время было обычным всех похитителей баранов привязывать к позорному столбу и бить хлыстами; каждый из воров получал не меньше полсотни ударов. К сожалению, в настоящее время образовалось общество так называемых филантропов, которые, желая перевоспитать мошенников, но увлекаясь ложными своими понятиями и необразованностью, больше потворствуют своим ученикам, чем ограждают истинно честных людей. Некоторые из этих реформаторов успели уже уничтожить позорные столбы, предпочитая им тюремное заключение. Дети наши почувствуют следствия этой ложной филантропии. Я уверен, что один позорный столб водворил бы гораздо больше порядка, чем сотня тюрем со своими двадцати- или тридцатидневными заключениями. Но возвратимся в аудиенц-зал и послушаем судью.

- Да, да.., не к чему говорить, что было потом, - сказал Мильакр, - мы знаем, что знаем... Итак, ты был представлен в магистрат, так ли?.. Судья отослал тебя в тюрьму, но прежде он спросил тебя, что ты мог сказать в свое оправдание. Это очень справедливо, как нельзя более законно. Я непременно поступлю сейчас точно так же. Итак, молодой прокурор, что вы скажете мне, а?

Будучи один во власти этих невежд, я решился однако воспользоваться случаем и по возможности рассеять их подозрения относительно меня.

- Прежде всего позвольте мне заметить, - ответил я, - что вы очень ошибаетесь насчет меня. Я не сказал вам ни слова о прокуроре, но говорил о поручении, которое имел я от своего отца. Повторяю, я не законник, не прокурор.

Казалось, это объяснение произвело довольно сильное впечатление на все собрание, негодование заметно ослабевало. Мне показалось, если не ошибаюсь, что Лавиния сказала даже едва слышным голосом и с выражением радости: "Я была уверена, что он не прокурор!" Что же касается Тоби, то его дикий и грозный вид принял более спокойное выражение, по крайней мере в ту минуту.

Одним словом, положение мое заметно улучшилось.

- А! Так вы не прокурор? - вскрикнул Мильакр. - Но правда ли это?

- Я вам сказал уже, что я сын генерала Литтлпэджа и что имею поручение от него и от полковника Фоллока, который владеет вместе с моим отцом, провести ревизию этих земель, продать или отдать их в аренду; короче, я уполномочен делать с этими землями все, что найду лучшим и выгодным.

Эта откровенность погубила меня, я снова потерял то расположение слушателей, к которому успел на минуту их довести, но что бы ни случилось, я решил говорить правду.

- Зачем он сказал это! - тихо проговорила Лавиния.

Строгий взгляд Пруденс заставил Лавинию замолчать.

- Ревизор или прокурор, одно и то же! - сказал скваттер. - Вы говорите, что вы сын генерала Литтлпэджа, - и это так же одно и то же. Если бы мой старший сын Тоби попал в руки некоторых людей, которых я не назову, то наверное его помучили бы точно так же, как и меня. Вы сказали, что эти земли принадлежат и полковнику Фоллоку, - почему же этот генерал выдает себя за владельца?

Видя, что скваттер лишь впустую придирается ко мне и уверенный, что он очень хорошо понял все сказанное мной, я не отвечал.

- Что же?.. Будете ли вы отвечать? - вскрикнул Мильакр, с нарастающим гневом.

- Я сказал, что этими землями владеет не один мой отец, что они принадлежат также и полковнику Фоллоку, и поэтому они нераздельны.

- Нераздельны!.. Гм!.. Каково он знает все судейские выражения, Тоби!., а вздумал еще уверять, что он не прокурор!

- Он так и смотрит прокурором, - ответил старший сын скваттера, достойный наследник всех качеств отца своего.

- Хорошо. Мы научим его говорить! Ну, теперь мы знаем все дело. Я спрашивал его, и он говорил, сколько ему было угодно. Дело приведено в ясность, как говорят, не правда ли, Тоби? Остается отослать его в тюрьму. А что, Тоби, для порядка дела, судья писал что-нибудь?

- Как же, отец, судья написал приказ об аресте, по которому меня посадили в тюрьму.

- Так, так! Я сам не раз бывал в магистрате.., так напишем что-нибудь. Пруденс! Открой ящик.

- Прежде чем вы начнете писать, - сказал я, прерывая скваттера, - я снова скажу вам, что вы заблуждаетесь, ужасно заблуждаетесь! Повторяю: я не прокурор, я вовсе не служу по судебной части. Я военный, я служил офицером в полку генерала Литтлпэджа, куда поступил почти ребенком. Я был при атаке Буоргойна, я видел, как отряд его сложил оружие.

- Ах! Кто бы мог подумать? - закричала сострадательная Лавиния. - Он так молод, что, кажется, не мог бы устоять и против ветра!

Признание мое изменило несколько расположение духа судей. Семейство скваттера больше всего ценило и понимало тех, кто дрался. В осанке и движениях старика Мильакра было что-то воинственное, а поэтому я не ошибался, полагая, что он будет сочувствовать моим словам. Мильакр пристально взглянул на меня.

- И я был в это время на службе с Тоби, Моисеем, Пафанаилом и со всеми, кто только мог держать оружие.

Это лучшие дни в моей жизни, хотя и прошли они в то время, когда старость отяготила мои руки. А чем вы докажете мне, что говорите правду?

- Здесь, в настоящем моем положении, это выполнить довольно трудно... Но представьте мне случай, и тогда я докажу вам справедливость моих слов.., рассею все ваши сомнения.

- Посмотрим. Какой полк был на правой руке - Газона или Брука, в то время, когда пошли против Джерменса? Отвечайте, я сейчас увижу, можно ли вам верить.

- Утвердительно сказать не могу, потому что я находился при своем батальоне, и за дымом мы ничего не могли различить.

- Он там не был! - заревел ужасным голосом Тоби, оскалив зубы, как бешеная собака.

- Был, я уверена, что он был там! - закричала твердым голосом Лавиния.

Пощечина, полученная от Пруденс, заставила Лавинию замолчать. Мужчины так были заняты, что и не заметили этого.

- Во всяком случае, - сказал Мильакр, - моя обязанность отослать его в тюрьму. Но так как он, может быть, и в самом деле был в этом сражении, то мы пока не будем поступать с ним строго. Тоби, отведи своего арестанта в тюрьму и запри его. Когда вернутся твои братья, тогда мы решим, как нужно с ним поступить.

Приказ Мильакра был полностью выполнен. Я не сопротивлялся, чтобы не подвергнуть себя новым неприятностям. Тоби сделал мне знак следовать за ним, два брата его пошли за мной. Дорогой в голове моей мелькнула мысль о побеге, но я был уверен, что меня поймают и подвергнут более жестоким пыткам. Я покорился необходимости, возложив всю свою надежду на Провидение.

Унизиться до просьб мне не позволяла моя гордость. Я не смел и думать о том, чтобы вымаливать снисхождение у скваттера.

Тюрьмой, в которую меня отвели, назывался амбар, сложенный из бревен; он был построен так прочно, что и думать нельзя было выбраться из него тому, кто не имел при себе никаких инструментов. Окон в этом амбаре не было, в одной только стене находилась дверь, сделанная из толстых досок, обитых крепкими железными полосками. Свет и воздух проходили сквозь довольно большие щели, оставленные между венцами. Этот амбар имел по крайней мере двадцать футов длины. Один угол его был завален снопами. Перед тем как войти в амбар, с меня сняли большой нож, какой носят все живущие в лесах, осмотрели с головы до ног, чтобы узнать, нет ли при мне каких-нибудь инструментов, с помощью которых я мог бы освободиться из заключения.

В то время в Америке не было бумажных денег, начиная от Гудзонова залива до мыса Горн. Знали одно только золото и серебро. Несмотря на то, что мои карманы были наполнены монетами, у меня не взяли ни одной.

Этих скваттеров нельзя было назвать ворами в полном смысле слова, но это были люди, которые присваивали себе чужую собственность, основываясь на правилах, которые они сами для себя создали. Я уверен, что каждый из членов семейства Мильакра был бы оскорблен в высшей степени, если бы назвали его простым вором.

Когда провожавшие меня в амбар вышли из него и заперли дверь, я принялся осматривать мою темницу и, благодаря большим щелям, находившимся в стенах, мог видеть даже и окрестности. Амбар был построен, вероятно, для лучшего за ним надзора, в центре хижин скваттера. Это дало мне возможность наблюдать за всем, что происходило в семействе Мильакра. Конечно, открытие настоящего моего имени, допрос, сделанный мне, мое заключение - все это были такие обстоятельства, которые, естественно, должны были встревожить семейство скваттера. Все женщины сгруппировались около Пруденс, рядом с дверьми хижины. Мужское же поколение, за исключением одного мальчика лет девяти, собралось вблизи мельницы, где, казалось, Мильакр держал совет со своими сыновьями. Слушая Пруденс, почти все женщины поглядывали в ту сторону, где уходились их настоящие покровители, как бы желая отгадать, на что они решились.

Девятилетний мальчик, о котором я упомянул, небрежно лежал на свалившемся дереве, но в таком положении, которое позволяло ему видеть обе стороны моей тюрьмы. Судя по глазам его, которых он не спускал с амбара, я догадался, что он выполнял обязанность часового.

Осмотревшись, я принялся рассуждать о своем положении и о возможных последствиях моего заключения.

За свою жизнь я мало опасался, даже меньше, чем бы следовало. Американец вообще не любит проливать кровь, а житель Новой Англии - и того меньше.

Рассуждая об этом, я пришел к той мысли, что они постараются подержать меня в заключении до тех пор, пока не продадут весь приготовленный лес, чтобы вознаградить себя за все прошедшие труды. Одна надежда у меня была на Сускезуса. Если его схватили, тогда Мильакр и его семейство могли считать себя в безопасности больше, чем когда-нибудь, но с другой стороны, если он успел скрыться, то я в тот же день мог надеяться получить известие от моих приятелей. Обратясь к Ньюкему, как судье, Сускезус мог потребовать от него, чтобы были собраны для моего освобождения все фермеры, но и тогда мне оставалось бояться следствий борьбы, которая неминуемо завязалась бы между скваттерами и моими спасителями. Скваттеры были страшны, когда разгорячались, и защищали то, что считали неотъемлемой собственностью, добытой тяжким трудом.

Рассуждая таким образом, я снова выглянул в щель и удивился, увидев человека, подъезжавшего на лошади с восточной стороны. Он, казалось, знал превосходно местность, потому что ехал спокойно, не оглядываясь по сторонам. По чемоданчику, прикрепленному к седлу, я принял его сначала за одного из тех странствующих эскулапов, которых в большом количестве встречаешь во всех новых поселениях. Обычно семейства, подобные Мильакрам, пользуют себя сами, но бывают случаи, в которых необходима помощь патентованного медика. К великому моему удивлению, когда незнакомец подъехал ближе ко мне, я узнал в нем моего агента, Ньюкема!

Так как между мельницей, которую Ньюкем нанял для себя, и той, которая была построена Мильакром в Мусридже, было не меньше двадцати пяти миль, по этому можно было заключить, что бывший мой агент выехал рано утром. Он, вероятно, хотел воспользоваться темнотой, чтобы незаметно миновать жилища Равенснеста, и таким образом совершить путешествие, которое хотел скрыть от всех, имея на то, вероятно, важные причины.

Все разговоры между членами семейства Мильакра прекратились, как только они увидели Ньюкема, хотя приезд его не произвел ни удивления, ни беспокойства; тогда как, по-моему мнению, прибытие ближайшего судьи должно было произвести на скваттеров совершенно противоположное действие. Если ни в ком не обнаружилось ни малейшего замешательства, то это доказывает только то, что Ньюкем не был для них посторонним человеком.

Приблизившись к поселению, ее ни только можно так назвать несколько разбросанных хижин, Ньюкем подъехал прямо к конюшне; спрыгнув с лошади, он отдал ее подбежавшему к нему мальчику, а сам пошел к мельнице, где уже ожидал его Мильакр со своими старшими сыновьями. Взаимные дружеские приветствия, поспешность Пруденс и других женщин, с какой они пошли к Ньюкему, чтобы поздороваться с ним, - все это ясно доказывало, что они были старинные и добрые знакомые.

Минут восемь или десять Ньюкем стоял в середине семейства, когда же приветствия и обыкновенные вопросы были сказаны, судья и скваттер отошли в сторону, как люди, желавшие поговорить о каких-то важных делах.

Глава XIX

Не для того ли так устроено сердце человека, чтобы этим, самым поставить его выше всего в природе!

Юнг

Мильакр и судья Ньюкем пошли к амбару, и так как дерево, на котором находился часовой, представляло довольно удобное место для их разговоров, то, отослав мальчика, оба дипломата сели на дерево, повернувшись ко мне спиной. Было ли это место выбрано вследствие глубоких соображений скваттера, или нет - не знаю, но как бы то ни было, этот случай позволил мне подслушать весь разговор, который они вели. Хотя подслушивать чужие разговоры не совсем деликатно, но никто, вероятно, будучи на моем месте, не закрыл бы свои уши.

- Как я тебе говорил, так и случилось, Мильакр, - сказал Ньюкем, продолжая, вероятно, начатый уже раньше разговор. - В эту минуту молодой человек должен быть очень близко отсюда. (Я был ближе, чем предполагал судья). Да, он обходил леса с землемером и со всеми его помощниками; если я не ошибаюсь, то он не дальше отсюда, чей на расстоянии двух миль.

- А сколько их? - спросил с любопытством скваттер. - Если их не больше, чем бывает всегда, то сожалею, если им вздумается отнимать у меня мое добро.

- Как знать, что они будут делать? Ведь когда межуешь землю, то побываешь и там и сям; сам не знаешь, куда приведет тебя линия, которую проводишь.

Вот почему я и старался удалить их от своих владений, потому что, между нами будет сказано, Мильакр, - ведь с другом можно быть откровенным, - на всех высотах, которые окружают мою землю, растут превосходные сосны; если иногда и полезно иметь ясно проведенную межу, то в других случаях это бывает очень невыгодно.

- Об этом поговорим в другой раз. Что вы начали говорить про молодого человека?

- Я тебе говорил, что медвежонок вышел из своей берлоги и что он также будет огрызаться, как и старый медведь, если заметит весь лес, спущенный на воду, не говоря о досках...

- Пусть огрызается! - сказал старик скваттер, бросив презрительный взгляд на мою тюрьму. - Не первого мне унимать!..

- Не знаю, сосед, как удастся! Майор Литтлпэдж храбр и решителен. Он уволил меня с должности управляющего, которую я долго исполнял, и отдал ее ветрогону, в котором только и доброго, что он порядочный межевщик.

- Межевщик! Так это один из проклятых помощников землемера?

- Именно, это тот самый чудак, который вечно бродит в лесах с землемером.

- Пора бы старику подумать о себе! Вот уже третий раз, как он, на протяжении своей жизни, притесняет меня, а ведь очень уж старался землемер. Боюсь, чтобы ему не пришлось скоро умереть!

Мне показалось, что эти слова не понравились Ньюкему. Готовый согласиться с Мильакром во всем, что относилось бы, например, к рубке и продаже чужого леса, он иначе начинал смотреть на людей, решающихся посягнуть на чью-либо жизнь. Иное было дело, по мнению Ньюкема, поощрять похищение чужой собственности, покупая за ничтожную цену краденый лес, смотреть сквозь пальцы и на другие противозаконные выходки против владельца. Ньюкем приехал к Мильакру с целью напугать его известием о моем прибытии и этим заставить скваттера продать ему лес на условиях еще более выгодных, чем раньше. К несчастью, Ньюкем ошибся в своем прекрасном проекте, потому что Мильакр знал обо мне гораздо больше, чем предполагал Ньюкем; почтенный судья и не Подозревал, что я нахожусь не дальше, чем в десяти шагах от него, я мог слышать все.

- Землемеру около семидесяти лет, - сказал Ньюкем, подумав немного после замечания скваттера. - Да, точно, ему семьдесят лет, я слышал об этом. Правда, он стар, но может прожить еще долго. Я думаю и тебе, Мильакр, приблизительно столько же?

- Мне ровно семьдесят три года, ни больше, ни меньше. Но я не землемер. Никто не упрекнет меня, что я когда-нибудь ссорил соседей или отнимал земли, на которых они жили. Ходил ли я хоть раз в суд жаловаться, доносил на кого-нибудь, заводил споры?

Никогда. Я и сыновья мои знали и знаем только себя и никогда не вмешивались в чужие дела, а поэтому я, дожив спокойно до семидесяти трех лет, стал отцом двенадцати живых детей. Я никогда не приходил на землю, которой владел другой, а почему?.. Потому что я, больше чем кто-нибудь другой, уважаю чужую собственность. По моему мнению, тот, кто нуждается в земле, должен искать ее и селиться на первом свободном уголке, если же надумает потом поменять место, пусть продает свою хижину, если найдет покупателя, или оставит ее на прежнем месте.

Конечно, Ньюкем не совсем соглашался с Мильакром во взгляде его на права скваттеров и образ их владения.

Он постоянно был занят своим проектом, но боялся слишком явно показывать свое желание; несколько раз он начинал разговор о продаже леса, но не прямо, а шел к этому вопросу окольными путями. Смешно было видеть, каких ему стоило трудов и усилий, чтобы под страхом заставить скваттера продать ему лес, тогда как Мильакр, имея меня в своей власти, был совершенно спокоен.

С такими противоположными чувствами нашим дипломатам трудно было договориться об условиях продажи.

- Право, Мильакр, - сказал судья, - от души желаю, чтобы ты не раскаялся в том, что не принял моего предложения. Признаюсь откровенно, что я очень опасаюсь за тебя.

- Тем будет хуже для меня! - ответил скваттер. - Я уверен, что успею отправить и сбыть весь мой лес, пока этот молодой Литтлпэдж успеет разорить меня.

- Подумай хорошенько! Если майор Литтлпэдж узнает, что ты здесь, он не оставит тебе ни одной дощечки.

- Посмотрим, увидим. Впрочем, я готов продать, я сказал уже свои условия и не отступлю от них ни на вершок.

- Ты упрям. С тобой, видно, нечего говорить.

Фенимор Купер - Землемер (The Chainbearer). 3 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Землемер (The Chainbearer). 4 часть.
- Да что ж еще говорить? Все сказано. Вы, кажется, всегда с каким-то о...

Землемер (The Chainbearer). 5 часть.
- Я не буду отвечать на такие вопросы, потому что я только бедный земл...