СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Марлитт Евгения
«Совиный дом (Das Eulenhaus). 1 часть.»

"Совиный дом (Das Eulenhaus). 1 часть."

Читателю, не читающему предисловий,

не стоит пропускать эту страницу: тогда он узнает, что три романа, представленные в книге, открывают серию произведений, пользовавшихся необычайным успехом в конце прошлого - начале нынешнего века и совершенно не известных в наше время.

Их авторы (к слову, не только женщины, но и мужчины) - Е. Марлитт, Э. Вернер, Оливия Уэдсли, В. Дж. Локк и другие - обладали удивительным даром увлекательного повествования. "Дамскими романами" зачитывались, они становились "злобой дня" и многократно переиздавались в разных странах, но на русском языке долгие десятилетия практически не публиковались - ведь главной их идеей и содержанием было личное счастье человека, его достоинство и свобода.

Евгения Марлитт - яркая представительница этого направления в литературе. Ее романы "Златокудрая Эльза", "Совиный дом", "Тайна старой девы" и многие другие, в том числе те, которые вы держите в руках, полны очарования. Несложная фабула и как будто не очень стремительное развитие действия - но внимание читателя приковано к рассказу, к его живым героям и героиням, к событиям и даже поэтически написанным картинам природы.

В центре произведений - любовная интрига, и мы с захватывающим интересом следим за ее перипетиями, за всеми движениями чувств героев, они покоряют, волнуют нас, как свои собственные, может быть, уже забытые или еще не испытанные переживания... Прекрасные женщины Марлитт умны, а нередко и очень талантливы, мужчины - рыцарственно мужественны. Это всегда люди с сильным характером, и потому так яростен накал их страстей.

Писательница легко и естественно ведет свой рассказ, в ее стиле романтика неожиданно и свежо сочетается с трезвым слогом, а искрометное остроумие диалогов доставляет читателю истинное наслаждение.

Впрочем, секрет очарования романов Е. Марлитт не раскроет и более глубокий анализ, если бы мы захотели его провести. Недаром один из немецких журналов в 1867 году так отзывался о "Тайне старой девы": "Этот роман не перестает привлекать читателя, и даже после десятикратного прочтения он все-таки не может объяснить себе своего неослабевающего интереса. При перечислении достоинств романа остается что-то неуловимое, чего мы не встречаем даже в самых лучших повествованиях. Видимо, по известным словам Гете, потому, что "в красоте, как и в гении, всегда есть необъяснимые тайны".

Итак, перед вами - "дамский роман". Откройте его, и вы не оторветесь от книги, пока не перевернете последнюю страницу!

Д. Вайнберг

1.

Во дворе поместья Герольдгоф Альтенштейн роскошно цвели сирень и боярышник; струи фонтана весело блестели под лучами майского солнца и шумно падали в каменную чашу, а на крышах конюшен и сараев громко чирикали воробьи. Все цвело, благоухало и шумело, казалось, сильнее, чем когда-либо, радуясь тому, что остается дома, на месте, а не выдворяется вон, подобно моли и паукам, потревоженным в старинных шкафах и сундуках. Да, в доме все выглядело плохо, почти как во время войны: стены были голы, и масса вещей лежала как попало на полу в столовой.

Все скопленное и сбереженное заботливыми хозяевами - белье, посуда, серебро, охотничьи принадлежности - все было выволочено сюда, чтобы затем рассеяться по разным уголкам света.

Как оскорбительно звучал среди старинной мебели и книг голос чиновника, однообразно выкрикивавшего "в первый раз, второй раз" и так далее. Казалось удивительным, что при звуках этого голоса, уверенного в своем праве, никто из рыцарей, погребенных в склепе под каменными сводами часовни, не стряхнет своего векового сна и не войдет с протестом, - ведь это они в былые времена смело сражались за сохранение нажитого или награбленного добра.

Но у последнего владельца Герольдгофа, перед глазами которого все расхищалось, кровь в жилах уже поостыла. Это был еще молодой человек с благородной, красивой наружностью, с лицом, одухотворенным мыслью. Сейчас он сидел в отдаленной комнате. Было тихо, лишь лиловые и белые цветы высокой сирени ударялись при дуновении ветра о стекла плотно закрытого окна и издалека долетали слабые звуки аукционного торга.

Господин Герольд фон Альтенштейн сидел за великодушно оставленным ему простым сосновым столом. Но ему, видимо, было не важно, на каком столе лежит его рукопись. Внешний мир не существовал для него, когда, погруженный в свои мысли, он покрывал страницы строчками мелких, разбегающихся букв. Только взгляд его прояснялся, когда цветущая сирень кивала ему в окно.

В комнате, прижавшись к окну, сидела еще маленькая белокурая девочка. Ребенок тоже был занят - своими игрушками, как отец рукописью. Малютка собрала в угол все, что принадлежало ей лично. Красивый расписной чайный кукольный сервиз был прислан доброй герцогиней; кукол со шлейфами она получала ко дню рождения или к Рождеству в длинных ящиках, на которых рукой тети Клодины было написано: "Маленькой Эльзе фон Герольд". Отец всегда читал ей эту надпись. Девочка сидела, окруженная своими богатствами, и пугливо поглядывала на дверь, через которую "злые люди" унесли последние картины и большие красивые часы.

Она успокоительно похлопывала ручонкой запеленутую куколку, лежавшую у нее на коленях, стараясь не шуметь, потому что папа всегда делал испуганное лицо, если она мешала ему писать. Она не вскрикнула, даже когда неожиданно раскрылась дверь, - только кукла полетела с колен на пол, а сама девочка вскочила, быстро перебирая ножками, подбежала к двери и с засиявшим личиком подняла ручонки к вошедшей даме.

Ах, она приехала, прекрасная тетя Клодина, которую девочка любила в тысячу раз больше, чем фрейлейн Дюваль, гувернантку, постоянно говорившую всем: "что за бедный дом, совсем не для Клары Дюваль". И она ушла, и была невежлива и неприветлива с папой, а малютка всегда вытирала щечки после холодных, противных поцелуев фрейлейн Дюваль.

Теперь девочку подняли прелестные руки, и тетя нежно поцеловала ее. Потом она, тихо шурша темным платьем из тяжелого шелка, подошла к писавшему и положила руку ему на плечо.

- Иоахим, - позвала она нежно и, нагнувшись, заглянула в его лицо. Он вздрогнул и с живостью встал со стула.

- Клодина! - воскликнул он с видимым испугом. - Сестренка, ты не должна была приезжать сюда... Смотри - я легко переношу это, не обращаю внимания, но как должна страдать ты, видя, что разоряется все, что ты любила. Бедное, бедное дитя, как больно мне смотреть на твои заплаканные глазки!

- Всего несколько слезинок, Иоахим, - сказала она с улыбкой, но в голосе ее звучало горе. - В слезах моих виновата вороная, возившая почту. Представь себе, верное животное узнало меня, когда я проходила мимо.

- Да, наш добрый Петр ушел, тетя, - сказала маленькая Эльза. - Он больше не придет, и кареты тоже нет, а папа должен идти пешком в Совиный дом.

- Он не должен идти - я приехала в экипаже, - утешила ее тетя Клодина. - Я не буду раздеваться, Иоахим.

- Я и не могу просить тебя об этом в чужом доме. Мне даже нечего предложить тебе, чтобы освежиться. Кухарка в последний раз сварила нам к обеду суп и ушла на новое место. Ты получишь здесь одни неприятности, которых могла избежать, и не скоро отделаешься от тяжелых впечатлений, когда вернешься ко двору.

Она решительно качнула красивой головкой:

- Я не вернусь ко двору, а останусь с тобой.

Герольд вздрогнул.

- Как со мной? Ты хочешь разделить со мной мой нищенский хлеб? Никогда, Клодина, никогда! - Он отстранил ее рукой. - Наша прекрасная лебедь, радость стольких людей, станет томиться в Совином гнезде? Не считаешь ли ты меня безжалостным человеком, если решила, что я соглашусь на это? Я охотно, с облегченным сердцем иду в твой дом, который ты мне великодушно предложила в качестве убежища; он примет меня гостеприимно и радушно, потому что у меня есть дело, которое придает вкус сухому хлебу и золотит старые стены. Но ты, ты...

- Я предвидела твои возражения и потому действовала одна, - твердо сказала Клодина и посмотрела ему в лицо своими красивыми глазами, опушенными длинными ресницами. - Я хорошо знаю, что не нужна тебе, нетребовательному отшельнику. Но что будет с маленькой Эльзой?

Иоахим испуганно взглянул на девочку, надевавшую войлочный плащ, который носят тюрингские крестьянки.

- Ведь там живет фрейлейн Линденмейер, - произнес он нерешительно.

- Горничная нашей бабушки всегда была хорошим, преданным и верным человеком, но теперь она слаба и стара, и мы никак не можем поручить ей смотреть за ребенком. Какое воспитание может дать девочке добрая мечтательная старушка? Ты подумал об этом? - продолжала она с грустной улыбкой. - Нет, дай мне исправить свою вину! Я не должна была ехать к ее высочеству, следовало сразу отклонить должность фрейлины и остаться с тобой, чтобы удержать, что еще возможно... И тогда уже плохи были дела в Герольдгофе.

- А брат твой по глупости привез из Испании избалованную жену, которая только страдала от германского климата, пока ангел освобождения не унес ее от земных бедствий, не так ли, Клодина? - с мучительной горечью добавил он. - К тому же брат был плохим хозяином, бесполезным человеком. Он изучал травы и цветы под микроскопом, воспевал их красоту и забывал, что прежде всего они должны служить хорошим кормом. Конечно, все это правда! В худшие руки, чем мои, не могло попасть уже и так расстроенное имение, но чем я виноват, что во мне не оказалось ни капли крестьянской крови, всегда уживавшейся с благородной кровью моих предков? Земледелием и скотоводством создавалось богатство Герольдов, теперь утраченное, и я должен стыдиться перед последним работником, который в поте лица обрабатывает свой клочок земли. Я ничего не беру с собой, кроме пера и горсти мелочи, чтобы прокормить себя и дочь до тех пор, пока будут изданы мои рукописи. Поэтому я работаю с лихорадочной поспешностью.

Он остановился, с горькой улыбкой подошел к молодой девушке и положил ей руки на плечи.

- Видишь ли, дитя, дорогая моя сестрица, мы теперь с тобой перелетные птицы! Уже детьми мы инстинктивно избрали себе разные пути: я - мечтатель, задумчивый звездочет, ты - соловей со звонким серебристым голосом, предмет всеобщего поклонения, вызывала восхищение и поступками, и наружностью... А теперь ты приходишь ко мне, рассеянному человеку, живущему своими книгами, и хочешь забиться в Совиный дом... - Он энергично покачал головой: - Не подходи даже к старому дому, Клодина, поезжай обратно к себе. У меня онемели ноги от сидения в этом углу, куда я спрятался от людского шума, переход в Совиный дом будет мне полезен, а мою дочку понесет верный старый Фридрих, если ножки ее устанут. Теперь до свидания, Клодина!

Герольд протянул руки, чтобы на прощание обнять сестру, но она отклонилась.

- Кто сказал тебе, что я могу вернуться? - серьезно спросила она. - Я попросила отпуск, и мне его дали. Моя дорогая старая герцогиня поняла меня и не задавая никаких вопросов, она знает, в чем дело. Так будь и ты скромен, Иоахим, - густая краска залила ее лицо, - и пойми, что, кроме желания быть с тобой, есть и другая, скрытая причина моего возвращения... Хочешь принять меня с замкнутыми устами, но с сердцем, полным любви?

Он молча притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Клодина глубоко вздохнула.

- Конечно, у нас будут скудные средства, но это еще не нищета, - добавила она с кроткой улыбкой. - Ее высочество настояла на том, чтобы я продолжала получать свое содержание, а бабушкин капитал также даст некоторую сумму. Голодать нам не придется, и тебе не следует так лихорадочно работать, я этого не допущу. Ты должен окончить свое прекрасное произведение с наслаждением и в полном спокойствии... Ну, а теперь давай собираться!

Она обвела глазами пустую комнату и остановила взгляд на сундуке.

- Да, это все, что я имею право взять с собой, - сказал Иоахим, следя за ее взглядом. - Немного более того, что нужно было последнему отпрыску рода Герольдов при появлении на свет, - только самая необходимая одежда. Но нет, что за черная неблагодарность! - Он ударил себя ладонью по лбу и глаза его засияли.

- Послушай, Клодина, как это удивительно! Подумай, не знаешь ли ты такого друга нашего дома, который мог, недолго думая, уплатить две тысячи талеров? Как я ни ломаю себе голову, не могу вспомнить никого решительно. Вчера ставят в комнате рядом несколько ящиков и говорят, что они принадлежат мне по всем правам, потому что поверенный возвратил их с аукциона мне, бедному Иову. Я, кажется, расхохотался прямо в лицо носильщикам. Они ушли, и более никто уже не отнимал у меня мою маленькую библиотеку, а ведь я чуть было не заплакал, когда грубые руки кидали в бельевые корзины том за томом дорогих товарищей моего одиночества - мои книги. Тот, кто возвратил их мне, должен был знать, что дает мне твердую опору для странствования по пустыне... да будет благословен этот благородный незнакомец с золотым сердцем! Не правда ли, и ты не знаешь, Клодина? Ну не думай больше об этом, мы оба не решим загадки.

Он вложил рукопись в папку, а Клодина начала укладывать в корзину игрушки с усердной помощью маленькой Эльзы. Через десять минут Герольд фон Альтенштейн покинул свое последнее убежище и вышел вместе с сестрой и дочерью. Нельзя было найти более красивую пару, чем эти брат и сестра, спешившие вон из своего родового гнезда, в которое влетали теперь чужие златоперые птицы.

Имение было куплено неизвестным лицом за очень крупную сумму.

2.

На лестнице они встретили даму, вышедшую из аукционного зала. Бормоча что-то себе под нос, она озабоченно приподнимала подол коричневого платья, потому что на ступеньках лежала густая пыль. Краска испуга залила ее лицо, когда она подняла глаза и увидела перед собой брата и сестру.

- Ах, извините! - сказала она низким грубоватым голосом, отступая назад. - Я загородила дорогу.

Герольд взглянул на нее, как будто хотел сказать: "Неужели я должен испить и эту чашу?", но сдержался и ответил с вежливым поклоном:

- Дорога из этого дома слишком широко открыта для нас, и минутная задержка не имеет значения.

- Какая ужасная, возмутительная пыль на лестнице! - заговорила дама, не обращая внимания на его ответ и отряхивая юбку. - Я никогда не хожу на аукционы, потому что там приходится возиться в старой пыли, но Лотарь не давал мне покоя, писал дважды, и я принуждена была поехать, чтобы выручить серебряную посуду. Он удивится, до какой большой суммы я дошла.

Говоря это, она то бледнела, то краснела, не отрывая глаз от своего платья.

- В память бабушки я очень благодарна, Беата, твоему брату за покупку серебра, которое она очень любила, - сказала Клодина.

- Мог ли он поступить иначе? Ведь другая половина этой посуды принадлежит нам, не можем же мы допустить, чтобы наш герб украшал стол первого попавшегося мещанина? - возразила дама, пожав плечами. - Но не тебе ли следовало, в память своей бабушки, спасти серебро? Если я не ошибаюсь, она лично тебе завещала несколько тысяч талеров.

- Да, на черный день, как сказано в завещании. Моя практичная бабушка первая осудила бы меня, если бы я это сделала и поставила в моем шкафу серебро, не имея хлеба.

- Не имея хлеба? Ты, Клодина? Ты, гордая, избалованная придворная дама?

- Была ли я горда когда-либо? - покачала головой фрейлина с прелестной улыбкой. - Что до баловства, так, конечно, при дворе работать не учатся.

- Ты и раньше не умела работать! - воскликнула дама. - То есть... - хотела она поправиться, но остановилась.

- Продолжай, ты права, - спокойно отвечала Клодина. - Той работе, о которой ты думаешь, не учатся и в институте. Но я попытаюсь сделаться хозяйкой в Совином доме...

- Не хочешь ли ты сказать...

- Что я останусь с Иоахимом? Непременно. Разве ему теперь не вдвое больше нужны любовь и преданность сестры?

Клодина крепче прижалась к брату и нежно взглянула на него. Лицо дамы снова покраснело. Она быстро нагнулась к маленькой Эльзе и хотела погладить ее по щеке, но девочка, сурово и недоверчиво взглянув на нее, недружелюбно оттолкнула ласку.

Герольд не мог удержаться от восклицания:

- Оставьте ребенка!

- Я привыкла к тому, что дети меня не любят, - сказала дама с принужденным резким смехом. - Я хотела сказать, - обратилась она снова к Клодине, - что это тебе будет дорого стоить: достаточно взглянуть на твои руки и светскую элегантность. Много красивых туалетов испортишь ты, прежде чем научишься в простом фартуке готовить у плиты порядочный суп, то есть... - опять поправилась она, боязливо взглянув на опущенные глаза прекрасной фрейлины, - извини меня, я не хотела обидеть тебя, хочу только предложить на первое время одну из моих служанок, прислуга у меня хорошо обучена.

- Это всем известно. Ваша слава хорошей хозяйки далеко распространилась за пределы ваших владений, - сказал Иоахим Герольд не без иронии. - Но мы должны поблагодарить вас. Вы сами поймете, что мы не можем иметь прислугу. Как бы ни исполняла моя сестра предстоящие ей тяжелые обязанности, я буду бесконечно благодарен ей. Она мой добрый ангел и будет им оставаться, даже если и не сумеет приготовить сносный суп.

Движением, полным благородства, он поклонился и вместе с сестрой сошел с лестницы; дама молча последовала за ними, потому что экипаж ждал ее у ворот дома. Тем временем Фридрих, старый кучер, снес сундук и теперь проходил мимо с корзиной, в которой лежали игрушки. Эльза озабоченно посмотрела на фарфоровую посуду, вытянулась, чтобы убедиться, все ли в порядке, и увидела, что одна из ее любимых кукол готова была выпасть. Беата быстро подхватила ее.

- Не трогай мою Лину своими большими руками! - закричала малышка и схватила даму за платье.

- Ах, бедное создание, ты и его хочешь приучить к придворной дрессировке, - засмеялась Беата, когда Клодина испуганно закрыла рукой рот девочки. - Почему нельзя сказать правду? Мои руки действительно велики, комплименты их не уменьшат, их неспособность ко всему изящному тоже сразу видна. Ребенок протестует, как делали это все наши пансионские подруги, я это помню, Клодина. Люди не доверяют мне.

Она неловко сошла с лестницы и позвала свой экипаж. Беата была красиво сложена, но неизящные, угловатые движения, загорелое лицо и гладко причесанные волосы лишали ее женственности.

Фон Герольд, выйдя за ворота, испуганно вздрогнул и с удовольствием снова спрятался бы в самый темный угол. Он ненавидел суету, а здесь, на открытой площадке перед домом, была почти ярмарочная сутолока. Там плюшевую мебель из его гостиной ставили в фургон, тут женщины вытаскивали пуховики; кухонная посуда звенела при укладке. Цены передавались от одного к другому со смехом или бранью, смотря по величине уплаченной суммы.

К счастью, экипаж, в котором приехала Клодина, стоял недалеко от ворот. Они поспешно сели, Фридрих поставил корзину с игрушками на переднее место, и захлопнул в последний раз дверцы.

Экипаж быстро покатился мимо дома, над которым сияло голубое майское солнце, мимо опустелых конюшен и стойл, мимо расцветающих клумб и светлых фонтанов, мимо сада, окутанного белым облаком яблоневого цвета. Впереди тянулась прямая шоссейная дорога. По обеим сторонам ее лежали поля и луга, а вдали надвигалась тень леса. Налево поворачивала другая дорога, по которой покатился элегантный экипаж фрейлейн Беаты.

- Еще эта особа должна была огорчить тебя, - сказал Герольд сестре, недружелюбно глядя на удаляющийся экипаж.

- Она не обидела меня, Иоахим. Я ее хорошо знаю и не имею против нее предубеждения, подобно многим, - возразила Клодина. Она держала маленькую Эльзу на коленях и прятала лицо в белокурых локонах девочки, чтобы не видеть покидаемых мест. - Резкость Беаты объясняется ее застенчивостью.

- Ну, тебе не удастся черное сделать белым, дитя мое. Не добра эта Беата, в ней нет ни сердца, ни ума, чему я поклоняюсь в женщине; нет той возвышенности духа, той чарующей душевной прелести, которой так много в тебе и так много было в моей бедной Долорес. Ничего подобного нет в этой варварской женщине.

Светлый зонтик "варварской женщины" еще раз мелькнул между придорожными деревьями и исчез за кустами лесной опушки.

На горе за лесом возвышался некрасивый дом новейшего стиля, со свежей штукатуркой и белыми маркизами.

Вокруг не было ни цветников, ни фонтанов, зато росли на редкость мощные деревья. Огромные липы, настоящие великаны, окружали дом, тонувший в зеленом сумраке; только передний фасад не был в тени, да вокруг голубятни, стоявшей посреди лужайки перед домом, свободно веял майский ветерок и блистало весеннее солнце. Это было имение Герольдов - Нейгауз.

С давних пор все земли обширного Полипенталя и поднимавшиеся по его склонам леса были объединены в одних руках: Герольды фон Альтенштейны безгранично властвовали над судьбой всего живущего в их округе... Позднее, несколько более двухсот лет тому назад, счастливо вернувшийся из кровопролитного похода Бенно фон Герольд разделил имение между двумя своими сыновьями, и от младшего пошла линия Герольдов фон Нейгауз. Долгое время они были беднее старшей линии и потому имели меньше значения, но потом многие из них переженились на богатых наследницах и блестяще отличились на войнах. Их потомки, опираясь на свои подвиги, подымались все выше и выше, и, наконец, последний и красивейший из них женился на принцессе из владетельного дома.

Фрейлейн Беата могла так уверенно ехать в своем экипаже, потому что была единственной сестрой этого "последнего и красивейшего" и, несмотря на свою молодость, полновластно управляла всем имением в отсутствие брата. Как и все ее предшественницы, она прекрасно управляла хозяйством: работать самой, рано вставать и вникать во все мелочи обширного хозяйства, поспевать всюду - вот правила, с давних пор принятые на женской половине Нейгауза. Крестьяне рассказывали, что всего несколько лет, как не жужжат всю зиму веретена в доме, а на лужайке перед ним перестали расстилать холсты домашнего изделия. Это пчелиное прилежание, образцовое ведение молочного хозяйства и порядок в кладовых создали, до убеждению крестьян, все богатства семьи.

Конечно, это было не вполне справедливо - Герольды, последние наследники которых принуждены были навсегда покинуть свое родное гнездо, также всегда имели хороших, трудолюбивых хозяек, там тоже всегда много работали и бережно все хранили. Но их поместье лежало ниже Нейгауза, а в последнее десятилетие часто случались бури в Полипентале. Река выступала из берегов, и вода заливала низко лежащие земли, оставляя поля опустошенными на больших пространствах. Так начался постепенный упадок. При этом удары судьбы падали на человека, соединявшего в себе все добродетели своего древнего рода, отличного хозяина и храброго служаку, но в одном отступавшего от прекрасных традиций предков - полковник Герольд фон Альтенштейн был страстным игроком. Он играл ночи напролет и терял огромные суммы. Подобно тому, как непогода опустошала его поля, этот порок уносил золото, серебро и ценности, собранные целым рядом поколений. Беспорядочная жизнь окончилась дуэлью с товарищем, вызванной ссорой во время игры; полковник мгновенно угас. Все нашли, что он умер вовремя, но ошибались: уже почти нечего было терять.

Печальные глаза прекрасной фрейлины смотрели на побледневшее от работы и недостатка воздуха лицо брата, на которое постепенно возвращалось спокойное выражение. "Мечтатель и звездочет" был вызван уже после катастрофы из Испании и должен был спасти, что возможно. Однако это было ему не по силам, тем более, что его молодая жена, нежная андалузка с прекрасными глазами, с ужасом отворачивалась от хозяйственных забот. Он стремился только к тому, чтобы поддержать вокруг угасавшей женщины видимое благополучие, и после того, как "ангел избавления унес ее от земных бедствий", покорно встретил разрушение прежнего благосостояния.

Клодина видела, как глубокий вздох облегчения всколыхнул его грудь, Она посмотрела по направлению его глаз: там, над лесом, виднелись зубцы башни - это был "Совиный дом", их убежище.

Как смеялись при дворе, когда Клодина отдавала все свои сбережения, чтобы поддерживать старые стены, завещанные ей бабушкой. Теперь они стали для нее благословением. Она могла покинуть разгоряченную придворную атмосферу и уйти домой, в прохладу и тишину зеленого леса.

"Домой!" - как успокаивающе звучало это слово после тревог и разлада последних месяцев. Брату не придется поселиться в наемной квартире: он остается на земле Герольдов, правда, в самом крайнем уголке обширного поместья. Там, на самой границе владений обеих линий Герольдов, некогда стоял монастырь Вальпургисцилла. Построенный благочестивой, испытавшей много горя прабабушкой старшей линии, он был наполовину разорен во время крестьянских войн, потом Герольды снова завладели монастырскими землями, а меньшая часть с развалинами досталась Нейгаузам. Они никогда не обращали внимания на развалины, не пытались остановить их разрушение, и время и непогода могли беспрепятственно точить их. Только пристройка, где была приемная монахинь, которую пощадил пожар, по необходимости поддерживалась, так как в ней поместили лесного сторожа. Но эти развалины лишь обременяли своих владельцев, а потому они недолго раздумывали, когда дед последнего Герольда фон Альтенштейна предложил обменять их на кусочек плодородной земли.

"Смешная романтическая причуда!" - подумали они, когда Альтенштейн сообщил им, что его жена хотела бы приобрести этот живописный клочок земли. Он записал его на имя жены - бабушки Клодины.

Уже виднелся высокий южный фасад замка, особенно заметно было окно на самом верху башни - заложенное светлым камнем, оно бросалось в глаза на фоне голубого неба.

Бабушка употребила все свои деньги, чтобы предохранить от полного разрушения старый замок. Здесь, в бывшей приемной, превратившейся в уютный вдовий приют, жила она после смерти горячо любимого мужа и занималась разведением цветов на заброшенном монастырском кладбище.

Старый Гейнеман, давнишний садовник Герольдгофа, был ее помощником. Благодаря их трудам давно бесплодная почва стала годной для цветов. Здоровый сын радовал бы садовника не больше, чем этот благодатный кусок земли. Поэтому старик последовал за своей госпожой, когда она удалилась в Совиный дом, и до сих пор жил в нем, по завещанию старушки в качестве кастеляна. Он поправлял каждый камень, грозивший отвалиться, берег всякое семя, занесенное ветром из лесов и полей. "Он, как Цербер, считает каждую травку", - говорила о нем фрейлейн Линденмейер, которая была горничной покойницы. Ей также был обеспечен пожизненный приют в Совином доме. Она занимала лучшую угловую комнату нижнего этажа, где день за днем сидела у окна с вязанием или книжкой и смотрела на убегающую вдаль дорогу...

Старики жили в полном согласии. Они готовили на одном очаге и никогда не ссорились, хотя фрейлейн Линденмейер с возмущением отодвигала подальше свои винные и шоколадные супы от сильно пахнущих кушаний из кислой капусты и лука, которые ел садовник.

Клодина заранее сообщила старикам о своем приезде с братом и с удовольствием увидела поднимавшийся над вершинами деревьев дымок. Фрейлейн Линденмейер, без сомнения, приготовила хороший кофе, чтоб заставить бедного Иова позабыть о последнем картофельном супе. Далеко раздавался голос петуха, который поселился в углу развалин со своими курами, а высоко над дымным покрывалом трубы летали белые голуби Гейнемана, блестя на светлой синеве весеннего неба серебряным оперением.

Шоссе сворачивало направо, и понемногу из лесного мрака выступали украшавшие развалины цветники и лужайки. Среди них стоял небольшой каменный дом, который некогда храбро устоял перед факелами бунтующих крестьян; стены его, потемневшие от дыма, были покрыты свежим цементом. Это, конечно, не был знатный дом, и перья ютившихся в развалинах сов больше шли к нему, чем шлейфы придворных дам. Но все же это было уютное гнездо для нетребовательных людей; дом был обвит зеленью, а его окна с новыми стеклами и светлыми веселыми занавесками казались молодыми, ясными глазами на старом лице.

При приближении кареты Гейнеман выбежал на шоссе.

- Как раз в самое прекрасное время, барышня! - сказал он, отворяя дверцы кареты. - Грядки еще полны нарциссов и тюльпанов, и шиповник готов распуститься, а дети бегают по лесу с букетами ландышей.

Стоя с непокрытой головой под лучами уже жаркого солнца, старик стал высаживать приехавших.

- Да, здесь хорошо пахнет, миленькая барышня, - засмеялся он, подняв маленькую Эльзу и держа ее на руках: ребенок с видимым наслаждением вдохнул окружающий воздух. - Куда ни взглянешь, деточка, все благоухает, все цветет.

Да, Бог был милостив к старому Гейнеману! Белоснежные нарциссы и цветы персидской сирени наполняли воздух замечательным ароматом.

- Пойдем к фрейлейн Линденмейер? - спросил он малютку, весело прищурив глаза и широко улыбаясь из-под больших косматых усов. - Вон она стоит со своим лучшим чепцом на голове! Все утро она месила тесто для пирогов и не оставила ни одного целого яйца во всем доме.

Клодина, улыбаясь, прошла через калитку палисадника, где между двумя тисовыми деревьями, стоявшими у входа, виднелись ярко-гранатовые ленты старомодного чепца фрейлейн Линденмейер.

Добрая старая дева всегда являлась в подобных случаях с цитатой из Шиллера или Гете. Но сегодня губы старушки дрожали от наплыва чувств: прекрасный, благородный человек, составлявший ее гордость, бывший владелец всей округи, искал убежища и Совином доме. А он радостно и спокойно взял дрожащую руку, поднявшую было платок, чтобы вытереть слезы, и тепло пожал ее.

- Я бы хотел знать, понимает ли меня по-прежнему фрейлейн Линденмейер, которая с такой добротой вступалась за меня, когда я был мальчиком, и так успешно употребляла свое влияние на бабушку в мою пользу? - сказал он шутливо и нежно и нагнулся, чтобы заглянуть ей в лицо. Глаза ее заблестели.

- Э, да, конечно, да! - ответила фрейлейн с некоторым смущением, но с торжественной решительностью. - Колокольная комната приготовлена! Там хорошо, как на небе... Настоящий уголок для поэта! Есть ли чувствительная душа, которая не поняла бы этого?

Он улыбнулся и пожал еще раз ее руку, обводя засветившимися глазами сад. Против южного входа церкви, на одной линии с прежней приемной, на некотором расстоянии от нее, поднималась колокольня. Огонь, непогода и время превратили некогда стройно поднимавшуюся к небу колокольню в развалины. Верхняя часть ее уже разрушилась до колокольной комнаты, когда руки каменщиков остановили действие времени. Умершая владелица соединила дом и башню маленькой пристройкой, устроив внизу помещение для цветов, а наверху - площадку с перилами по обеим сторонам, на которую из башни и из дома вели стеклянные двери. Над всем возвышались окна колокольной комнаты, сохранившей свое название.

Теперь они входили в последнее убежище обедневшего Герольда фон Альтенштейна.

Пока Гейнеман вынимал, из экипажа корзину и сундук, остальные шли по направлению к дому. На мгновение Клодина остановилась перед дверью; она наклонилась, как будто для того, чтобы понюхать кисть сирени, но мысли ее улетели далеко.

Три года тому назад она переступила этот порог, чтобы идти в свет, полный блеска и шумных удовольствий. По желанию и просьбе бабушки она стала фрейлиной вдовы-герцогини. И теперь нелегко было ей отказаться от положения, возбуждавшего зависть многих, действительно нелегко...

Задумчивый взгляд Клодины затуманился, губы дрогнули. Она была признанной любимицей своей высокопоставленной госпожи, которая умела оберегать ее от завистливых врагов, и поэтому видела только лучшие стороны придворной жизни. Все теперь осталось позади и более не возвратится. Тоска по старушке, которой она служила, относившейся к ней с глубокой нежностью, охватила сердце Клодины. Жизнь, которой она посвящала себя, тоже будет нелегка. Она должна стать преданной матерью для дочери своего брата и снять с него вес заботы о ней. Она, не соприкасавшаеся вовсе с материальными вопросами, решила считать каждую копейку и не пускать нужду в Совиный дом... Но разве могло быть иначе? Она положила руку на сильно бьющееся сердце - быстрый отъезд ее был необходим...

Войдя в комнату своей бабушки, девушка облегченно вздохнула и подумала, что было бы непростительной слабостью потерять присутствие духа здесь, где все говорило о жизни кроткой, но энергичной женщины. Правда, при дворе огромные зеркала и шелковые обои украшали гостиную Клодины, ноги ее утопали в пышных коврах, а постель в соседней комнате стояла под роскошным балдахином за шелковыми занавесями. Но венецианские зеркала отражали также фигуру ее предшественницы, которая спала на той же постели, а после отъезда Клодины они перешли к ее заместительнице.

В комнате же, где теперь она снимала шляпу и тальму, чтобы остаться здесь, все принадлежало ей. Это был ее собственный дом с простой, удобной мебелью, с прадедовским шкафом и бабушкиным буфетом, в котором стояла старинная фарфоровая и оловянная посуда.

Сияющая от радости маленькая Эльза встретила ее с куском пирога в руке, на столе перед диваном дымился бабушкин медный кофейник. Дверь, выходившая на площадку пристройки, была открыта, и в нее из сада лились душистые волны, а по другую сторону маленькой площадки виднелась сквозь узкую стеклянную дверь комнатка, в которой Клодина жила, когда приезжала к бабушке на каникулы. Вид брата успокоил и ободрил ее еще сильнее, чем знакомые предметы. Он выпрямился, как будто внезапно сбросил с себя тяжелую ношу. А когда она поднялась с ним в колокольную комнату, положил свою рукопись на простой, покрытый клеенкой стол у окна и сказал: "Может быть, это устарелое сравнение, но я испытываю то, что должен чувствовать человек, совершивший бурное морское плавание и причаливший к родному берегу, и готов броситься на землю и целовать ее!".

3.

Прошли две недели, полные труда, забот, но и спокойного удовлетворения. Дело подвигалось, хотя предсказание о "дорогом учении" отчасти оправдалось, если говорить о прожженных фартуках, разбитой посуде и боли в непривычных к трудам белых ручках новой кухарки.

Клодина с первого дня решительно отстранила помощь, предложенную фрейлейн Линденмейер. Хрупкая, болезненная, она была очень слаба и часто сама нуждалась в уходе. Зато Гейнеман был надежной опорой - он взял на себя всю черную работу.

Постепенно хозяйство вошло в колею, и сегодня Клодина впервые выбрала свободную минутку, чтобы выйти на вершину башни. Утреннее солнце золотило старый монастырь, медные колокола которого, некогда громко звучавшие в лесу, были давно разбиты и сброшены... Теперь монастырь украшали только желтые цветы, из всех щелей стремившиеся к дневному свету, и хотя здание выглядело очень древним, оно охотно давало приют жизни: в кустах и траве, покрывавших развалины, ютилась целая масса неустанно щебетавших и порхавших птиц.

Над садом и над душистой сосной, опускавшей свои иглы в развалины церкви, раздавалось неясное жужжание пчел Гейнемана и лесных шмелей, ненасытно пивших сладкий сок, которым наполнил цветы веселый месяц май. Лазурный, словно застывший свод неба, лишь изредка прорезываемый силуэтом летящей птицы, высоко поднимался над пышно цветущим, но быстро вянущим убором земли, как провидение господствует над человеческими делами и мыслями, а на далеком горизонте его синева встречала волнистые горы и сливалась с ними. Там Полипенталь переходил в равнину, которая лишь очень далеко замыкалась новой цепью гор. Долина казалась покрытой легким покрывалом золотистого тумана, скрывавшим герцогский замок. Отсюда, естественно, нельзя было видеть его гордых высоких стен, его башен, над которыми вились пурпурные флаги, его мраморных лестниц, к подножию которых приплывали лебеди и стремилась серебристая зыбь зеркального пруда. Не видно было магнолий и померанцев волшебного сада, одуряющее благоухание которых заставляло биться кровь в висках и тревожно замирать сердце, ни высоких блестящих окон, за которыми стройная бледная молодая женщина, королевская дочь, сотрясаясь от кашля, ловила взгляд прекрасных черных глаз, с жаркой мольбой обращенных к другой. Клодина, вдруг побледнев, быстро отошла от перил, - разве она вышла на свежий воздух затем, чтобы поддаться тлетворному дыханию того, от чего бежала? Да, там, на горизонте, в человеческой груди смешались земля и небо...

Она отвернулась от залитой солнцем дали и стала смотреть на север... Куда ни бросишь взгляд - ничего, кроме леса, зеленого леса. Только там, где дорога разрезала вершины, виднелась вдали, как на маленькой картинке, усадьба Нейгауз. Фасад дома с многочисленными окнами ярко выступал из сумрака тенистых лип. Там под наблюдением Беаты дышали суровым, строгим, но чистым воздухом.

Уже давно обе линии Герольдов не ладили между собой. Нейгаузы открыто и резко высказали свое мнение о "безбожной" страсти полковника к игре, после чего обе семьи совершенно разошлись, хотя в прежнее время члены их часто вступали в браки между собой.

Теперь всякие отношения между ними были прекращены; Лотарь и Иоахим, сыновья, а теперь главы враждующих семей, были ровесники, но избегали друг друга, и только дочери - Клодина и Беата - сошлись ближе, воспитываясь в одном институте.

Никого при дворе не удивило, когда два Герольда, неожиданно встретившись, как незнакомые посмотрели друг на друга. То были Лотарь, элегантный, остроумный офицер, и Клодина, новая фрейлина.

Надменный, гордящийся достигнутым высоким положением при дворе, красивый, избалованный и всеми превозносимый, он неприятно поразил и смутил ее. Это было перед самой его свадьбой с принцессой Екатериной, кузиной герцога. Клодине было досадно, что он со своей высоты не обратил внимания на представительницу обедневшей старшей линии своего рода. Эта линия несколько омрачила блеск древнего имени, а он присоединил к нему титул барона, пожалованный ему герцогом. Ее появление как будто набросило тень на придворное светило, и этой мысли было достаточно, чтобы заставить ее прекратить всякое общение с ним...

Каким простым и скромным казался ей родной дом при воспоминании об апогее блестящей карьеры Герольда фон Нейгауза, его свадьбе с... Она представила его себе стоящим рядом с принцессой у алтаря во всей торжественности придворной обстановки. Тоненькая фигурка невесты, совершенно утопавшая в атласе и кружевах, прижалась к нему, как будто боясь, что он и здесь может быть отнят у нее; она со страстной нежностью смотрела на него, не спуская своих черных сверкающих глаз... А он? Он был бледен, как мертвец, и сурово, почти резко произнес навсегда связывающее их "да".

Закружилась ли у него голова от счастья или его охватило предчувствие его непрочности - предчувствие того, что эти сияющие глаза через год закроются среди пальм и пиний Ривьеры, куда они должны были отправиться после свадьбы?

Принцесса умерла там в своей роскошной вилле, оставив ему дочь, из-за слабого здоровья которой вдовец остался там, пока она не окрепнет. Конечно, причина была еще и в том, что ему тяжело было оторваться от места своего кратковременного счастья. Он более не возвращался на родину; впрочем, он все равно не стал бы жить в тихом доме на горе, если б и приехал из-за границы, хоть это и было желательно для жителей Совиного дома и для сладкого мира лесного оазиса. Клодина, улыбаясь, подошла к перилам и нагнулась, чтобы посмотреть на сад, пестревший цветами и овощами на грядках. Маленькая Эльза распевала, держа в ручках куклу, завернутую в розовый плащ, и бегала по дорожкам сада. Гейнеман приколол ей на шляпку букет ландышей, а фрейлейн Линденмейер смотрела на нее из беседки, где связывала пучками спаржу для старика. Садовник продавал много овощей и цветов в соседнем городке, и выручка принадлежала ему, согласно завещанию его умершей госпожи. Теперь он шел из развалин со связкой наколотых дров, а снизу раздался густой звук часов, бивших одиннадцать. Надо было идти к плите.

- Работа не унижает! - говорил через несколько минут Гейнеман, бросая косой взгляд на закоптившуюся кастрюлю, которую Клодина ставила на плиту. - Нет, нисколько! Два или три пятнышка портят нежные руки так же мало, как не безобразит моих нарциссов земля, из которой они вышли. Но от двора герцога прямо на кухню - это все равно, что поставить мои флоксы в конюшню или птичник... ах, бедняжка! Что-то сжимает мне горло, когда я смотрю на вашу работу. И если бы она была необходима! А ведь вовсе не нужна - я знаю! Бережливость - прекрасная вещь... Я не проживаю свои гроши, упаси Бог!

Он бросил хитрый взгляд на тонкий слой масла, которым Клодина покрыла сковородку, чтобы изжарить пару голубей.

- Словно для монахов! - продолжал он. - Нет, мы не должны так стесняться, нет!.. Мы имеем больше, чем вы думаете, барышня.

Последние слова он произнес очень медленно, с особенным ударением. Молодая девушка удивленно посмотрела на него.

- Разве вы нашли клад, Гейнеман? - спросила она, смеясь.

- Это зависит от того, как посмотреть, - отвечал он, качая головой, и вокруг его глаз появились бесчисленные морщинки, выдавая тайную радость.

- Не золото и не серебро. Господи, даже если бы человек ослеп, отыскивая их в развалинах, он не нашел бы ни крошки. Нет, совсем не то! То все попало в руки разбойников, сорвавших золото даже с одежды Христа-младенца. Но разве кладом обязательно должен быть горшок с деньгами или церковная утварь?..

Видите ли, некогда много земли принадлежало монастырю. В него поступали девушки, приносившие с собой все свое приданое, состоявшее большей частью из земель, которые становились монастырскими владениями. Доходы с них собирались зерном, медом и не знаю чем еще, во всяком случае, монастырь имел хорошее хозяйство. Тогда в здешних стенах "мед и млеко текли реками", как в земле ханаанской, и монахини очень хорошо умели обращать свои доходы в деньги. Часто перед воротами монастыря стояли телеги, вывозившие отсюда бочки и ящики. Да, здешние женщины глупы не были, о нет!

Черники и малины, лучшей пищи для пчел, тут было вволю, и у них было огромное пчеловодство, какое в наше время уже не встретишь в больших имениях... Но вот вчера я был в погребе: я уже давно заметил несколько шатких камней в стене, а весной всегда много дела, да тут еще чистка и уборка наверху, и я со дня на день откладывал починку.

Вчера же я подумал, что вы сочли бы меня плохим управляющим, если бы увидели это, и потому сейчас же взялся за лопату и цемент. Но Боже! Когда я взялся за первый камень - все зашевелилось под моими руками, все задвигалось и закачалось. Теперь я понимаю - все было сделано в страхе, в спешке перед бегством... Но не успел я сообразить, в чем дело, как вдруг стена рассыпалась, и я увидел углубление высотой в человеческий рост. Да, под сводом, о котором не знал ни один человек, находилось... что бы вы думали?.. Воск!

Гейнеман остановился на минуту, как бы всецело отдаваясь воспоминаниям о своей находке.

- Да, воск, прекрасный, чистый желтый воск, - повторил он, делая ударение на каждом слове, - кружок на кружке, наполняет целый сухой погреб под башней!

Он покачал головой.

- Чисто волшебная история! Я хоть и старый человек, но охотно читаю сказки, например, "Тысяча и одна ночь", и со вчерашнего дня чувствую себя так, словно сам заглянул в гору Сезам, потому что эта находка - то же, что сундук с деньгами... Монахини, должно быть, много лет собирали воск, да, много лет! Тут его очень большое количество, они знали, что он дорого стоит, иначе не замуровали бы его перед бегством... А я разве не знаю? Я сам пчеловод и продаю, что мне приносят мои трудолюбивые работницы.

Клодина невольно отставила посуду и с напряжением следила за живым описанием. На добром, честном лице старика сменялись и радость, и гордость, и плутовская усмешка.

- Да, да, это, наверное, будет тысячи две талеров! - с блестящими от удовольствия глазами сказал он, глубоко вздохнув. - Да, это маленькое приданое, оставленное и припрятанное убежавшими монахинями нарочно для нашей барышни...

Прекрасная фрейлина не могла не улыбнуться.

- Я не думаю, Гейнеман, что мы можем присвоить эту находку, - серьезно сказала она, покачав головой. - Прежние владельцы, без сомнения, имеют на нее столько же прав.

Старый садовник смутился и испугался.

- Да ведь не станут же те?.. - проговорил он, запинаясь. - Но, Боже мой, было бы грешно, стыдно. Нейгауз, получивший богатое княжеское наследство, должен скорей откусить себе все пальцы, чем забрать эти бедные крохи... Конечно, - он пожал плечами с убитым видом, - кто может знать! Есть господа, которые никогда не могут получить достаточно, стало быть, и барон может захотеть протянуть свою лапу и не отказаться, когда дело касается приобретений. Ох! - он со злостью почесал себя за ухом. - Я бы скорее представил себе, что свод небесный рухнет, чем то, что Нейгаузы могут отступиться. Это все равно, что смотреть, как кому-нибудь станут масло с хлеба снимать...

Он вздохнул и пошел к двери.

- Но все-таки вы должны взглянуть на эту штуку, барышня. Я сейчас пойду вниз и уберу камни, загораживающие дорогу, и надо еще попробовать, все ли в порядке над головой, чтобы не случилось несчастья... ну, а потом будь, что будет!

Вскоре Клодина в сопровождении брата и старого садовника сошла в погреб.

Фонарь Гейнемана осветил прекрасный сухой свод. Стены были сложены еще в то время, когда крестьянин мало что получал из дворянского кошелька и должен был возить строительные материалы из каменоломен, они были гладкие, крепкие, не пропускавшие ни малейшей сырости. Потому было не удивительно, что воск сохранился таким, каким его положили сюда давно истлевшие руки. Круги, ровно лежавшие один на другом, правда, несколько потемнели сверху от времени, но внутри были свежи и чисты, как будто только что приготовлены.

- Словно золото в слитках! - сказал Гейнеман, протягивая руку к стоящим вдоль стены кругам. - И все это собрали желтенькие крошки!

- А цветы, с которых они собирали пыльцу, цвели сотни лет тому назад, - дополнил взволнованный Герольд. - Если б я распоряжался находкой, я бы ее пальцем не тронул.

- О Господи, - запротестовал совершенно испуганный садовник.

- Хотя на этом воске нет надписей, как на вощеных дощечках, все же они содержат в себе часть монастырской жизни, - продолжал Иоахим, не обращая внимания на восклицание садовника; - что происходило в душах монахинь, когда они придавали эту форму добыче, приносимой пчелами из цветущего, греховно прекрасного мира, лежавшего за стенами их обители? О чем думали они?

- Позвольте, сударь, могу вам сказать безошибочно: они думали о том, сколько денег получат за воск, больше ни о чем, - сказал Гейнеман, почтительно, но с таким хитрым взглядом, что Герольд расхохотался. - В монастырях всегда стремились к накоплению богатств, почитайте старинные рукописи - там подробно описано, какие длинные руки протягивали благочестивые сестры ко всему, что можно было подцепить. За свои молитвы они требовали, чтобы бедные души, боявшиеся того, что будет с ними после смерти, отказывали им не только земли, но и свои последние гроши.

Он навел луч фонаря на стены.

- Что за прекрасный погреб! Здесь нет ни малейшего следа пожара, который охватил тогда все. Мы можем пользоваться погребом, барышня! Все остальное совершенно засыпано, и потому надо вынуть воск и как можно скорее вынести его на воздух.

- Этого нельзя, милый Гейнеман, - решила Клодина, - находка должна оставаться на месте нетронутой, пока ее не увидят Нейгаузы... Не напишешь ли ты Лотарю? - обратилась она к брату.

- Я? - воскликнул он с комическим ужасом. - Все что хочешь, только не это. Ты знаешь...

- Да, я знаю, - ответила она, улыбаясь. - Я тоже не хочу иметь дела с бароном фон Нейгаузом. Я предоставлю решение Беате. Пусть она приедет сама или пришлет поверенного.

Герольд кивнул.

- Сообщить Нейгаузам необходимо. Люди злы, услышат о находке, увеличат ее в десятки раз, а потом станут болтать об утайке и тому подобное... А на мою сестру не должна упасть никакая тень. Лотарь будет думать, как и я. Воск монахинь давно выморочен и принадлежит тому, на чьей земле найден, - замечу, что, по римскому и всеобщему праву, только наполовину, а другая половина принадлежит нашедшему, то есть нашему Гейнеману.

Старый садовник вздрогнул и отмахнулся рукой, как будто его хотели ударить.

- Мне, старику? Чтобы мне досталась половина найденного на земле Герольдов? Вот была бы новость! При чем здесь я, когда камни выпадают из стены? Разве это заслуга? И разве мне нужны деньги? - Он энергично покачал головой. - У меня достаточно, даже слишком достаточно до конца моей жизни, благодаря моей покойной госпоже. Нет, вы не должны обращаться ко мне с этим сударь. Ни одного, самого крошечного кусочка воска я не возьму! Но согласен, что надо обратиться, куда вы хотели. Пусть кто-нибудь посмотрит находку, чтобы потом не было глупых речей.

4.

На другой день Клодина пошла лесом в Нейгауз, потому что хотела лично переговорите с Беатой.

Она выбрала узкую извилистую тропинку, выходившую на широкую проезжую дорогу. Предстояло пройти значительное расстояние, но приятно было идти по мягкому ковру из мха и травы, под темным густым лиственным сводом. Сама молодая девушка, "прекрасная лебедь Герольдов", как нежно и восторженно называл ее брат, в своем светлом платье и белой соломенной шляпе, скользила, как солнечный луч, в свежем зеленом сумраке.

Выйдя на дорогу, она шла мимо образцовых нив и чудесных лугов, и невольно нагнулась, чтобы сорвать несколько желтых цветков, сверкавших, как золотые звезды, в сочной траве. Скоро заблестели окна замка. Он стоял на пологом возвышении, склоны которого покрывал бархатный ковер зеленого, низко подстриженного газона.

Клодина пошла по узкой, перерезавшей газон дорожке. Она шла, наклонив голову, и только дойдя до площадки под липами около западной стороны дома, подняла глаза и, смутившись, нерешительно замедлила шаги: в Нейгаузе были гости.

К ней навстречу шла полная, но стройная дама с очень белым лицом и южными, темными глазами. Вероятно, она гуляла в тени. Шлейф элегантного серого шелкового платья мел песок, а в гребне, придерживающем на затылке густые косы, при каждом движении блестели разноцветные каменья. Она держала на руках худенького бледного ребенка в белом платьице, кружевной подол которого опускался почти до земли.

Взор Клодины, как прикованный, остановился на лице ребенка. Она знала эти большие, темные, как вишни, глаза, этот слегка согнутый нос над пухлыми губками, низкий лоб, над которым упрямо поднимались блестящие черные волосы. Это было типичное лицо боковой ветви герцогского дома.

- Хочу взять, - залепетал ребенок и протянул ручонку к цветам Клодины.

Девушка с приветливой улыбкой хотела дать их в руки малютке, но дама так быстро отстранилась, как будто считала ее прикосновение заразным.

- О, пожалуйста, не надо! Я не могу позволить этого! - запротестовала она, скользнув надменным взглядом по простому туалету Клодины.

Было что-то враждебное в глазах женщины. Получив отказ, ребенок поднял оглушительный плач. В это мгновение из-за угла показался какой-то господин.

- Почему малютка так кричит? - с неудовольствием в голосе воскликнул он, быстро приближаясь.

Клодина невольно приняла холодный, недоступный вид, служивший ей защитой при дворе. Барон Лотарь вернулся в Германию, и маленький своенравный ребенок был его дочерью.

Обрамленное бородой лицо его мгновенно вспыхнуло, а глаза блеснули при виде фигуры бывшей фрейлины. Он глубоко и рыцарски вежливо поклонился ей.

- Дитя, - сказал он, насмешливо улыбаясь и утирая своим платком слезы малютки, - кто же требует цветы, сорванные другими? И знай, что женщины всего охотнее отказывают в том, чего другие всего сильнее желают.

Клодина с изумлением посмотрела в лицо этого избалованного, боготворимого любимца дам и совершенно спокойно выдержала его ответный пронзительно-наблюдательный взор.

- Ваш ребенок, конечно, не из-за меня получит первый грустный урок, - возразила она тихо и спокойно. - Едва ли я имею право на эти цветы: они выросли на вашем лугу... Не позволите ли вы теперь дать цветы ребенку? - обратилась она к даме, несшей ребенка.

Барон Лотарь быстро обернулся, удивленно и сердито глядя на даму.

- Теперь? - повторил он. - Что это значит?

- Я боялась, что Леони может засунуть цветок в рот, - с запинкой отвечала дама, смущение и злость слышались в ее голосе.

Он с оскорбительной небрежностью сжал губы.

- А те цветы, что, безжалостно ощипанные, лежат возле коляски девочки - кто их дал ей, фрау фон Берг?

Дама промолчала и отвернула голову.

Клодина поспешила дать цветы ребенку, потому что сцена становилась неприятной. Две маленьких ручки стали разрывать цветы в мелкие клочки.

Клодина невольно вспомнила принцессу Екатерину, о которой рассказывали, что она в начале своей скрытой страсти ощипывала все попадавшие ей в руки цветы, лихорадочно бормоча про себя "любит - не любит". Она не жалела ни чудных роз, ни экзотических тепличных цветов...

Барон Лотарь, вероятно, думал о том же. Он, насупив брови, смотрел на варварские ручонки и пожал плечами.

- Прошу, кроме того, положить девочку, - сказал он даме, - она сидит уже слишком долго и утомлена - я это вижу по ее согнувшейся спинке.

Дама с высоко поднятой головой пошла к детской колясочке, а Клодина поклонилась барону, чтобы проститься с ним, но он остался рядом. При повороте за угол дома на них налетел легкий ветерок, поднимавший тихий шелест в вершинах лип.

- Как таинственно шумит там, наверху, - заметил барон. - Знаете ли, о чем шепчутся старые деревья? О Монтекки и Капулетти Полипенталя.

Девушка холодно улыбнулась.

- В институтах редко думают о домашних распрях, - возразила она спокойно. - Если дружны с кем-нибудь, то не спрашивают, имеют ли на то право. И если я теперь отправилась в место, в котором семья моя не бывала, то только из-за школьной подруги. Я уже была здесь однажды, во время своих последних каникул - старые деревья знают меня.

Он молча поклонился и пошел дальше, а Клодина вошла в вестибюль.

Ей не надо было спрашивать, где Беата: из ближайшей двери, за которой находилась, вероятно, выходившая во двор комната, энергично звучал повелительный голос ее подруги.

- Иди, не упрямься, милый ребенок, - говорила она кому-то. - Мне некогда терять время, давай сюда руку! - Последовала короткая пауза. - Смотри, смотри, как хорошо заживает разрез, теперь можно вытянуть нитку! - Кто-то вскрикнул, и опять все замолкло.

Клодина тихо отворила дверь. Тяжелый запах нагретых утюгов охватил ее. Около длинной доски стояли три женщины и усердно гладили, а у окна Беата перевязывала руку молодой девушки. Она не заметила вошедшей, но, едва окончив перевязку, внимательно посмотрела на работниц.

- Луиза, ротозейка, что ты делаешь? - воскликнула она, недоверчиво прищуривая глаза. - Великий Боже! Мой лучший воротничок под неуклюжими руками! Это более чем дерзко с твоей стороны, чучело ты этакое!

Она отняла у девушки шитье, спрыснула его водой и скатала.

- Я потом сама поправлю испорченное, - сказала она остальным, указывая на маленький сверток, пошла к двери и... удивленно остановилась перед Клодиной.

Искренняя, сердечная радость осветила ее строгие черты.

- Горячей воды в кофейник, - коротко приказала она девушкам, обхватила рукой плечи подруги и повела ее в большую угловую комнату со старинной мебелью из красного дерева, с белыми еловыми полами и красивыми кружевными занавесками.

Комната эта имела совершенно такой же вид до рождения Беаты и Лотаря, еще в то время, когда у окна, не переставая, жужжало веретено в умелых руках. На трех окнах, выходивших на юг, шторы были спущены, окон же, выходивших на восток, не нужно было закрывать от яркого послеобеденного солнца. Перед ними темнели липы, и сквозь их тенистый покров можно было свободно смотреть в цветущую, залитую светом даль.

- Ну, усаживайся, мой старый пансионский друг! - проговорила Беата, подводя Клодину к одному из этих окон.

Она сняла с подруги шляпу и провела рукой по прелестным, слегка растрепавшимся волосам.

- Еще целы локоны, которые мы все так любили. Ты не носишь накладок, и придворный парикмахер не снял своими прическами золотого блеска с твоих волос... Да, ты довольно благополучно вышла из этого Вавилона.

Клодина улыбнулась и села к рабочему столу Беаты. На нем лежало тонкое белье для починки и "Экгард" Шеффрля в простом переплете. Беата стала готовить стол для кофе и, взглянув на книгу, произнесла как бы в свое оправдание:

- Видишь ли, дорогая моя, человек, который, как я, постоянно воюет сам, всего более дорожит редкими часами сладостного отдыха. Для таких часов я постепенно собираю лучшие произведения новейшей литературы.

При этом она положила книгу и белье в рабочую корзинку, постелила на стол скатерть, потом принесла старинную сахарницу из лакированной стали с крепким замком, отперла ее и сделала сердитое лицо.

- Ну вот, извольте видеть! Конечно, это не удивительно при таком переполохе. Сахар для хозяйства попал сюда! Такого со мной еще не случалось. Но Лотарь преподнес мне сюрприз. В ответ на мое письмо о покупке серебра он написал, что возвращается. Я думала - не раньше июля, и потому не торопилась с приготовлениями к его приезду, и вдруг третьего дня он является с багажом, как раз во время нашей большой стирки. Это было ужасно! Мне понадобилось все мое присутствие духа, потому что мадемуазель совершенно потеряла голову и делала глупость за глупостью.

Беата зажгла спирт под только что принесенным кофейником и нарезала пирог. Клодина подумала о том, как шла роль хозяйки к ее высокой фигуре в темном платье с белым фартуком, белым воротничком и манжетами. Здесь ее движения были сильны и уверены, в отличие от неловких, связанных движений и поведения, из-за которого ее недавно в Герольдгофе Альтенштейнов назвали варварской женщиной.

- Лотарь один не смутил бы нас, хотя он очень избалован, - продолжала Беата, вынимая из буфета корзинку с ранней земляникой и ставя ее на стол,- но вся эта орава, которую он таскает за собой... Тут фрау фон Берг, ее горничная, нянька, различная мужская прислуга, и всех надо было разместить. А ребенок-то, ребенок! Такой несчастный червячок никогда не пищал в стенах Нейгауза!.. Нет, никогда! Посмотрел бы на него мой покойный дед, добрый Ульрих Герольд, - какие бы глаза он сделал! Он называл пискунами такую мелюзгу без крови и костей. Девочка не может стать на свои тоненькие ножки, а ей почти два года. Ванны из дикого тмина и молока были бы ей полезны, но мы не смеем коснуться сложной программы питания фрау фон Берг, она ведь непогрешима, как папа! Теща Лотаря, старая принцесса Текла, пригласила ее для своей внучки и совершенно влюблена в эту толстую полоумную особу, которая как нельзя более антипатична мне.

Она пожала плечами, налила кофе в чашки и села к столу. Теперь Клодина могла начать свое сообщение.

Беата молча выслушала ее, мешая свой кофе, но когда дело дошло до самой находки, со смехом подняла голову.

- Что, воск? А я уж вообразила, что старый Гейнеман выгребает целую массу церковной утвари и других драгоценностей. Воск! Вот так новость! А монахини! Поэты-лирики представляют их белыми розами, вздыхающими за железными решетками о прекрасном запрещенном мире, - она засмеялась. - Но здесь монахини не имели на это времени: они были настоящими духами хозяйства и бережливости. В нашей родословной упоминаются две девицы Герольд, которые находились в числе изгнанных сестер. Может быть, именно они сошли вниз с лопатами, чтобы спрятать свой воск от бунтовщиков! Кто знает! Я поступила бы так же. - Она с улыбкой покачала головой. - Чудесная история! И совершенно удивительно также, что это глубоко честное создание, сидящее передо мной, вполне серьезно желает, сосчитав все круги, разделить с нами находку.

Луч светлого юмора скользнул по ее правильным строгим чертам.

- Конечно, воск всегда нужен, хотя бы для того, чтобы вощить нитку. Но в этом вопросе я не высшая инстанция, дорогая моя. Надо посоветоваться с Лотарем.

Она встала и вышла; Клодина не старалась ее удержать. Хотя лишняя встреча с бароном Нейгаузом и была ей неприятна, тем не менее она понимала, что этим все дело сразу будет окончено, и потому спокойно встала, когда через некоторое время в вестибюле послышались его шаги.

Он вошел со своей сестрой. Клодина при дворе видела его только в офицерском мундире, блестящим, победоносным "как Бог войны", как шептали многие дамы... Сегодня он был в штатском, в простом сером костюме. Клодина должна была сознаться, что не мундир придавал ему тот блеск, который делал его, даже рядом с рыцарственным герцогом, самым видным мужчиной при дворе. Она отошла от окна и хотела заговорить, но он со смехом поднял руку.

- Больше не требуется ни слова, - поспешил он сказать. - Беата сообщила мне, что ваш романтичный Совиный дом открыл свои сокровища - старинное монастырское имущество. Как интересно! Конечно, души монахинь разрушили стену, потому что, наконец, к ним явилась настоящая хозяйка.

Клодина невольно взглянула на губы, произносящие столь любезные слова. Это был уже не тот человек, который близ принцессы никогда не обращался к ней с родственным приветом и мрачный взор которого при виде новой фрейлины всегда выражал плохо скрытую досаду.

Беата снова подвела ее к столу.

- Иди же, не держись так торжественно, мы не при дворе, - сказала она. - Садись. Знаешь ли, твои ножки настоящей Золушки, нашей институтской диковинки, должны были удивляться, совершая сегодня такой длинный путь.

Клодина покраснела и поспешно опустилась на стул. Беата села рядом с ней, а барон остановился перед ними, опираясь на спинку стула.

- Конечно, дорога через лес длинна, - поддержал он сестру, - и не следовало женщине отваживаться идти одной. Разве вы не боитесь натолкнуться на грубость?

- Нет, не боюсь. Раньше я чувствовала себя в лесу, как в детской. Мне скорее думается, что он охраняет меня, как старый друг...

- Да, я тоже готова бродить в лесной чаще, даже среди тумана и ночи, - засмеялась Беата. - Мы дети тюрингских лесов. Но для твоих ножек, Клодина, дорога эта все-таки слишком дика...

- Совершенно ненужная жертва, которую заставила вас принести чересчур щепетильная честность, - добавил ее брат, - потому что и без соломоновой мудрости ясно, что мы не имеем и тени права на находку. Совиный дом давно принадлежит линии Альтенштейнов. Как могли бы мы так далеко простирать наши притязания, которые всего менее идут нам, потому что мы сами должны были постараться исправить некогда сделанную несправедливость. Я всегда не понимал, как мой дед мог согласиться обменять ничего не стоящие развалины на плодородный участок земли.

- Я того же мнения, - подтвердила Беата, энергично кивнув головой. - Пусть теперь старый Гейнеман докажет, что его оценка находки верна... Ежегодное подкрепление для твоих хозяйственных нужд не будет для тебя лишним.

- Ты практична, как всегда, дорогая Беата, - сказал барон Лотарь. - Но я почти готов протестовать против такой судьбы наследства монахинь. Разве не было бы более поэтично, если бы старая цветочная пыль обратилась не в воск, а в драгоценные камни, например, в брильянтовый убор, который наследница надела бы при возвращении ко двору? - спросил он, пристально глядя через плечо на молодую девушку.

Клодина подняла свои омраченные глаза и встретила его взор.

- Камни вместо хлеба? - проговорила она. - Мне дороже спокойное чувство, что нужда изгнана из моего дома. Поэтому я рассуждаю так же практично, как Беата... А что мне делать при дворе? Вы, кажется, не знаете, что я вышла в отставку?

- Как же, об этом щебечут даже воробьи на крышах резиденции. Но разве ваше имя и столь завидное для многих положение любимицы герцогини-матери не дают вам права когда угодно вернуться ко двору?

- Из бедного Совиного дома? - спросила она дрогнувшими губами, и глаза ее сверкнули.

- Конечно, расстояние далеко, - произнес барон, и голос его звучал безжалостно, как будто ему попалась давно желанная жертва. - Ровно восемь часов езды!.. Но двор может найти средство и подвинуться к вам поближе.

- Как это возможно? - воскликнула она со сдержанным испугом. - Кроме старой Лесной отрады, у герцогского дома нет владений в окрестностях.

- И в трех узких комнатах знаменитой Лесной отрады вода течет со стен, - заметила с улыбкой Беата.

- Буря скоро обратит негодную постройку в груду мусора... - Барон замолчал и зашагал по комнате. - Третьего дня я провел несколько часов в резиденции, чтобы показать принцессе Текле ее внучку, - продолжал он, остановившись, - и слышал мельком о подобном намерении герцога.

При этом он пристально, почти враждебно, посмотрел в прекрасное лицо бывшей фрейлины, которая густо покраснела.

- Много соображали и шептались по такому поводу, - продолжал он и с насмешливой улыбкой отвел глаза от покрасневшего лица. - Вы знакомы с придворной болтовней. Она, как мяч, вылетает из какого-нибудь угла, и ее трудно поймать, но след остается даже на задетом венце святыни.

При этих словах Клодина подняла опущенную голову.

- Да, я знакома с придворной болтовней, - согласилась она, - но никогда не унижалась до такой степени, чтоб она могла оказывать на меня какое бы то ни было влияние.

- Браво, старый пансионский товарищ! - воскликнула Беата. - Ты действительно выбралась оттуда целой и невредимой!

Ее светлые глаза все время внимательно наблюдали за возбужденными лицами говоривших.

- Но оставьте придворные воспоминания, - прибавила она, наморщив лоб. - Я до глубины души ненавижу сплетни; все равно - на плоту ли на реке или при дворе - они всегда непорядочны... Скажи мне лучше, Клодина, как ты справляешься со своей новой задачей?

- Ну, сначала было, конечно, трудно, - сказала девушка с кроткой улыбкой, к которой примешивалась легкая грусть. - На руках и фартуках есть следы неумения стоять у плиты. Но первая страда уже прошла, и я теперь даже нахожу время пользоваться нашей тихой семейной жизнью и слушать приятные и интересные рассказы Иоахима.

- Неужели? Он с удовольствием смотрит на то, что вы исполняете обязанности прислуги?

Лотарь насмешливо взглянул на нее.

- Вы думаете, я не умею избегать того, чтобы он видел мои хозяйственные занятия? - весело возразила она, не замечая насмешки. - И для этого не требуется особенной хитрости. Иоахим с утра до вечера пишет "Путешествие по Испании", в которое вставляет свои лучшие стихи. За работой, которая делает его счастливым, он забывает будничную жизнь со всеми ее мелочными заботами. Это человек, которому все равно - спать на полу или на мягкой постели, он может питаться черным хлебом и молоком и быть довольным. Но он требует любви, нежного участия, а это он постоянно находит, когда спускается к нам вниз из своей "колокольной комнаты". О, я могу сказать, что поняла свою задачу: Иоахим - поэтическая натура, и заботы о нем мне вручила сама муза поэзии!

Она встала и взяла шляпу и перчатки.

- Теперь пора идти домой и приготовить к ужину яичный пирог... Не смейся, Беата, - но она и сама присоединилась к звонкому смеху подруги. - Моя старая Линденмейер гордится искусством, с которым ее ученица уже печет пироги.

- Следовало бы твоей старой герцогине посмотреть на это! Она была бы довольна. Она настоящая немка, хозяйственные наклонности у нее в крови. Но понравилось бы ей, если бы горькая необходимость перенесла ее из салона в кухню? Смена света и тени, которая выпала на твою долю, слишком резка, и мне тяжело об этом думать.

- Успокойся, Беата! - с хорошо заметной иронией произнес барон. - Испытание непродолжительно. Это только переходная ступень, эпизод из сказки о короле Дроздовике. Раньше, чем ты думаешь, солнечный блеск озарит скромный цветок, такой блеск, которому станут завидовать розы Шираза.

Брат и сестра незаметно обменялись взглядом, и при последних словах барон Лотарь вышел из комнаты.

- Он, кажется, фантазирует, - сказала Беата, пожав плечами и, по-видимому, ничего не понимая, пошла к двери, ведущей в соседнюю комнату. - Подожди минуту, Клодина, я оденусь для гуляния: мне хочется проводить тебя.

5.

Клодина подошла к окну, щеки ее горели, тонкие брови мрачно сдвинулись. Чего только не выдумали придворная злоба и легкомыслие, чтобы бросить камни вслед ей, ушедшей оттуда для спасения лучшей части своего "я". И чем могла она оскорбить и озлобить только что вышедшего человека до такой степени, что он смел так больно уколоть едва успокоившееся сердце с виду шутливыми, но в сущности глубоко оскорбительными словами?

В саду, недалеко от окна, стояла колясочка с его ребенком. Может быть, он настолько огорчен смертью жены, придававшей такой блеск его положению, что мстит за это другим? Действительно, ему, видимо, тяжело выносить свою судьбу. Жену он потерял, а дочь ее хрупка и беспомощна, и все огромное богатство, оставленное принцессой, не может дать ей силы встать на ножки... Сколько споров и борьбы произошло уже из-за этого слабого создания! Бабушка, принцесса Текла, которая не могла успокоиться после смерти любимой дочери, сама отправилась в Италию просить, чтобы ребенка отдали ей, но барон резко и решительно отказал теще. При дворе говорили, что старуха хочет женить овдовевшего зятя на своей младшей дочери, принцессе Елене, чтобы внучка не попала в руки посторонней мачехи. Некоторые умники, знающие все на свете, утверждали даже, что молодая принцесса благосклонно смотрит на этот план, так как давно уже питает тайную склонность к прекрасному супругу сестры.

Принцесса Елена была красивее покойницы, но у нее были те же большие, неприятно блестящие глаза, которыми ребенок теперь пристально смотрел в лесную чащу. Девочка лежала в белых подушках, и ее тоненькие пальчики нервно дергали голубое атласное одеяло, рядом с колясочкой сидела старая няня, которая усердно вязала и оживленно рассказывала что-то ребенку.

Пол задрожал от шума экипажа, а в комнату вошла Беата, одетая для гулянья. Она взяла корзиночку земляники и повесила ее на руку Клодины.

- Для маленькой Эльзы, - сказала она, покраснев.

Она убрала сахар и пирог, и подруги вышли. На дворе стояла коляска с откинутым верхом. На козлах сидел барон Лотарь.

- Вперед, дорогая! - позвала Беата, видя, что Клодина остановилась на ступеньках, не решаясь принять такую любезность в Нейгаузе. - Эти красивые животные, - сказала она, указывая на отличных, нетерпеливо дергающих повода лошадей, - бегут, как кони самого солнца: они охотно сожгли бы нас!

Коляска быстро покатила между липами. Барон управлял горячими лошадьми без труда и как бы шутя. Он смотрел на поля и плодовые деревья, росшие вдоль дороги, но ни разу не оглянулся на сидевших в коляске.

Перед отъездом он взглянул в лицо Клодины и заметил ее нерешительность и отчужденность; она знала это, потому что встретила его полный насмешки взор, от которого кровь бросилась ей в лицо. И все же волей-неволей "Монтекки и Капулетти" должны были ехать вместе в красивой элегантной коляске, которая казалась клочком придворного блеска, оказавшимся в Полипентале.

Купаясь в лесных и полевых ароматах, в ярком солнечном свете расстилалась перед ними прекрасная, полная жизни равнина, по которой весело бежала стекавшая с гор речка, то блестя на солнце, то тихо пробираясь сквозь густую тень прибрежных ракит. Правда, порой под напором грозных ливней она дичала и становилась грозой своих берегов. Кто мог бы сказать, глядя на ее теперешнее спокойное течение, что она поглотила часть состояния Герольдов?

Вокруг, куда ни поглядишь, кипела работа перед вечерним отдыхом. Косы, как молнии, сверкали над падающей травой, в картофельных полях работали, согнувшись, целые ряды женщин, а на прибрежных лугах босоногие девочки пасли коз и гусей и в то же время вязали чулки. Сверху доносились равномерные удары топора. Приветливые возгласы со всех сторон встречали экипаж и получали такой же ответ, и Клодине впервые пришло в голову, что им, сидящим здесь в коляске, можно было не стыдиться перед этим тяжелым трудом: они не были трутнями в улье, они тоже работали - одна по врожденной склонности, а другая из стремления спасти свое самоуважение - стать полезной и создать благосостояние любимых людей.

На мгновение показалась над деревьями высокая крыша Герольдгофа, имения Альтенштейнов. Шесты для флагов еще стояли пустыми - горько оплакиваемый родной дом не принял пока новых владельцев. Но по дороге ехал тяжелый воз с мебелью, а следом за ним ящик с концертным роялем.

- Кажется, новые соседи перебираются, - сказала Беата, пристально посмотрев на проезжающие возы.

В то же мгновение барон Лотарь быстро обернулся к Клодине.

- Вы знаете, кто купил имение? - прервал он свое молчание внезапно, как следователь, желающий захватить преступника врасплох.

- Как я могу знать? - немного резко возразила она, неприятно задетая его тоном. - Мы стараемся забыть, что у нас когда-то был дом по ту сторону леса, и потому не выведываем, кто заместит нас.

- Этого еще и никто в долине не знает, - подтвердила Беата. - Наши лучшие деревенские кумушки бьются головой о стену, но и они понятия ни о чем не имеют. Иногда высказываются подозрения, что покупатель - богатый промышленник. То, что я видела сквозь покрышку воза, подтверждает это предположение: таким людям всегда недостаточно блеска и роскоши. Ужасно! Дымные фабричные трубы в нашей прекрасной, чистой долине!

Барон Лотарь давно отвернулся; он не отозвался и ударил бичом по лошадям. Коляска покатила дальше, теперь уже лесом.

Беата поглядела на кусты, образующие свод над мягким мхом и лесными цветами, и сказала, что, вероятно, и жители резиденции с полными пыли легкими не прочь иногда отдохнуть на лоне природы. Она поставила корзинку с земляникой на колени и накрыла душистые ягоды батистовым платком. Клодина подумала, насколько теперь ехали быстрее, чем недавно на наемных лошадях.

- Смотри, смотри, как красиво выглядывает из зелени твой Совиный дом! - воскликнула удивленная Беата, когда показалось маленькое именьице. - Я не бывала здесь с тех пор, как была в последний раз у твоей бабушки. Весь дом увит зеленью!

Она была права. В последние годы своей жизни покойная владелица Совиного дома посадила около башни дикий виноград. Еще две недели тому назад маленькие листочки на тоненьких ветках покрывали стены еле заметной сетью... Сегодня же густая листва оставляла незакрытыми только окна. Виноград поднимался до нижней башенной комнаты, окружал стеклянную дверь, выходившую на площадку, и, как ковер, перекидывался через перила на противоположную сторону.

Гейнеман показывал маленькой Эльзе птичку, сидящую высоко в кустах; он держал ребенка на руках и шел навстречу экипажу. С боязливым напряжением старик поднял свои светлые брови: едут ли те, чтобы потребовать свою долю воска?..

Коляска остановилась. Садовник открыл дверцы с вежливым поклоном, но вышла только его молодая госпожа. Беата, оставаясь в экипаже, протянула землянику девочке, которую Гейнеман все еще держал на руках.

Клодина с удивлением заметила прелестную нежную улыбку на лице подруги, и малютка, вероятно, инстинктивно почувствовала, что это редкий луч, - она потянулась и обняла своими ручками шею Беаты; потом с радостной улыбкой взяла корзинку с земляникой из тех самых больших рук, которые недавно с возмущением отстраняла от своих любимиц-кукол, и, вырвавшись из рук Гейнемана. поспешно побежала домой.

Беата сказала владелице Совиного дома, что скоро посетит ее, тоже придет пешком... Коляска тотчас повернула и уехала. Барон Лотарь, хотя и молчал всю дорогу, но простился с Клодиной глубоким поклоном и сказал несколько приветливых слов Гейнеману.

- Что правда, то правда. Я не друг Нейгаузов - напротив! У них больше счастья, чем заслуг, а Альтенштейны должны были уступить им, - сказал Гейнеман, заслонившись от солнца рукой и с большим интересом следя за удаляющимся экипажем. - Но что ни говори, он воин, красивый, словно картинка, в своем сером, как у мельника, платье. Я тоже был солдатом, настоящим служакой, барышня, и умею различать офицеров. Я думаю, что когда этот едет перед своим эскадроном, то солдаты еще прямее и горделивее сидят на своих лошадях. Ну, а характер его известен: много дерзости и страшное высокомерие вследствие женитьбы на такой знатной даме. А как наше дело? - Он показал знаком, будто считает деньги, и боязливо, вопросительным взглядом посмотрел на молодую девушку. - Гм! Там не брезгают никаким доходом...

Клодина улыбнулась:

- Можете быть спокойны, Гейнеман, находка остается в ваших руках, вы вольны делать с ней все, что вам угодно.

- Что? Правда? Они ничего не берут? - Он был готов запрыгать от радости. - У меня камень свалился с души, тяжелый камень! Ну, теперь, слава Богу, кончено! Теперь, барышня, увидите, на что способен старый Гейнеман. Я выжму денежки из богача Бальза, которому наши пчеловоды никогда не привозят достаточно воску; так выжму, что он запищит. Мы теперь хорошо употребим наши деньги, барышня, когда у нас будут бывать знатные гости. И тогда не должно быть слишком бедно у нас в доме - мы обязаны перед покойной госпожой не допустить этого. Я завтра возьму с собой в город оловянную посуду, чтобы ее поправить. Нам нужен также новый сливочник и недурно было бы купить новые занавески в нашу лучшую комнату. Фрейлейн Линденмейер усердно штопала последнее белье, но как ни искусна она в этом деле, все видно...

- Но, Господи Боже, зачем все это? - проговорила удивленная Клодина - Фрейлейн Беата придет, но кто же говорит о ней? Она сама штопает, сшивает старые тряпки и вешает их на окна; она слишком домовита и бережлива, чтобы шутить над починенной вещью.

Гейнеман показал пальцем на комнату фрейлейн Линденмейер.

- Там сидит деревенская кумушка, сторожиха из Оберлаутера, которая получает самые свежие новости из резиденции и переносит их из дома в дом, пока не надоест всем. Подойдя к дому, барышня, вы почувствовали сильнейший запах ванили и корицы? Фрейлейн, обрадовавшись редкой гостье, сварила такой густой шоколад, что в нем ложка стоит. А завтра наша старая фрейлейн будет лежать как пласт, с сильнейшими болями в желудке! Хотя, по-моему, известие, принесенное почтальоном в юбке, стоит немного боли: герцог купил наш любимый, прекрасный Герольдгоф.

Клодина стояла еще около тисового дерева, близ калитки. Она поспешно схватилась за ветку, как бы ища опоры. Кровь бросилась ей в голову, а румянец на щеках сменился смертельной бледностью.

- Господи, как это взволновало вас! - воскликнул испуганный Гейнеман, бросаясь поддержать ее. - Я, старый болван, задел больное место!.. Но дела не переменишь, - он грустно покачал головой, - все-таки в тысячу раз лучше, что герцог купил наш Герольдгоф, а не какой-нибудь выскочка, который устроил бы в нем фабрику... А ваша прекрасная молодость, барышня! Спросите похороненных здесь, - он показал на бывшее монастырское кладбище. - Ведь каждая из них с радостью убежала бы из пустынного леса, если бы нашла хоть какую-нибудь щелку в высоких стенах!

Видите ли, хорошо то, что вы снова попадете в свое общество, в вашу настоящую сферу. Каждый цветок ведь требует особой почвы. Весь двор переезжает на лето в Альтенштейн. Герцог хочет устроить молочное хозяйство для своей молодой жены; она, говорят, больна чахоткой, а при этой болезни помогают молоко и запах навоза. - Он почесал себя за ухом. - Это помощь вроде мускуса, употребляемого, когда все средства уже испытаны.

Клодина молча пошла по саду. Ее побледневшие губы сжались, как от страдания. Гейнеман боязливо косился на нее. На кротком прекрасном лице девушки, которое он знал со дня ее появления на свет, теперь отражалась необъяснимая для него борьба.

Это не было горе о потерянном родном доме, как он сначала подумал; скорее ей грозила какая-то враждебная сила, и возражения за и против чего-то теснились в ее душе, тогда как губы оставались сжатыми. Он видел это по откинутой голове и по движениям как будто защищающихся рук. Она, казалось, совершенно забыла о его присутствии. Поэтому он не сказал больше ни слова и принялся работать на ближайших грядках; только тогда, когда Клодина уже входила в дом, старый садовник попросил отпустить его на завтра для продажи воска. Она со слабой улыбкой утвердительно кивнула и стала подниматься по лестнице.

Войдя в свою тихую комнату, она опустилась на стул и беспомощно закрыла лицо руками... Неужели все было напрасно? Неужели искушение будет преследовать ее повсюду, куда бы она ни скрылась?.. Нет, нет, ее положение теперь уже не так беззащитно, как несколько недель тому назад. Разве ее брат теперь не с нею? И разве она не в праве сказать: "Мой дом - моя крепость", я хочу и могу запретить вход в него всякому, кому не следует переступать его порог".

6.

На другой день рано утром Гейнеман отправился в город. Рядом с ним деревенский мальчик вез ручную тележку с овощами; посещение города следовало использовать с наибольшею пользой. Но оловянная посуда осталась дома, и было отказано в позволении купить новые занавески... Гейнеман озабоченно оглядывался назад, пока дом совершенно не скрылся за деревьями.

Его опасения оправдались: фрейлейн Линденмейер лежала в постели, ей необходимы были забота и уход. Он хотел бы остаться дома, но кто же отвезет в город овощи, срезанные им еще на рассвете. Таким образом, барышня оставалась одна, потому что тот, наверху, не считался... С пером в руках он забывал все на свете, все вокруг могло бы сгореть, лишь бы осталась цела его колокольная комната и не высохли чернила... Этим приговором старик Гейнеман вовсе не выражал пренебрежения, напротив, он был полон благоговения к ученому, но в его глазах тот требовал в обыденной жизни столько же заботы, сколько и его милая маленькая дочка.

Старик сделал все возможное, чтобы облегчить дневные заботы своей хозяйки: подоил коз, собрал свежие яйца и нарвал зеленого горошка к обеду; наколотые дрова лежали возле плиты, лестница была чисто выметена, а в комнате фрейлейн Линденмейер стояла гомеопатическая аптечка с указаниями, написанными его рукой, так как старушка уверяла, что никто не умеет лечить так хорошо, как он.

Днем Гейнеман никогда не только не запирал, но даже не затворял калитки и теперь оставил ее настежь. Привязанная к забору собака всегда лаяла, когда кто-нибудь приближался снаружи, а из сада никто не мог убежать. О маленькой Эльзе он не беспокоился. Она почти всегда была его спутницей в саду, ходила вслед за ним, не отставая ни на шаг, и он, продолжая работать, постоянно что-нибудь ей рассказывал, лишь изредка вытирая руки о фартук, чтобы поправить девочке шляпу или скрутить растрепавшиеся волосы куклы... Но он никогда не замечал, чтобы девочка убегала до калитки, и Клодина тоже знала ее страх перед собакой. Поэтому она спокойно занялась хозяйством, оставив ребенка играть в саду. До нее долетал шум игрушечной тележки, и она улыбалась, слушая, как меняется голос малютки, смотря по тому, бранит или ласкает она свою куклу. Наступил полдень, жара усиливалась.

Клодина подошла к окну и позвала девочку, но вздрогнула от звука собственного голоса - так тихо было во дворе. Только собака, гремя цепью, вылезла из конуры и насторожила уши на зов из окна. Ребенок не отвечал, и не было видно светлого платьица ни в кустах, ни в беседке...

Клодина не испугалась - девочка часто отправлялась прямо из сада наверх, чтобы отнести папе цветов или "чудесных камешков". Клодина поспешила наверх, но брат сидел один в прохладной затененной комнате у северного окна и был так погружен в работу, что не заметил ее прихода и, ответив на вопрос только рассеянным взглядом, продолжал писать.

Не было Эльзы и у фрейлейн Линденмейер, и девушка в страхе побежала в сад. В беседке стояла тележка с куклой, но ее маленькой хозяйки не было и здесь. Клодина не нашла ее ни около коров и коз, ни в развалинах церкви, где она часто прыгала на позеленевшем полу и рвала цветы для "бедных барынь", как она называла надгробные памятники аббатис, которые теперь стояли, прислоненные к стенам.

Все поиски и крики были напрасны. Через калитку Клодина увидела лежавший на дороге красный пион и поняла, что Эльза с букетом в руках убежала за ограду. Она тотчас же бросилась вон из сада и побежала вдоль шоссе.

Пустынная, безжалостная дорога далеко белела перед ней. С тех пор как провели железную дорогу, шоссе было почти оставлено, только изредка стук колес будил лесную тишину, и можно было не бояться, что ребенка задавят. Девочка, вероятно, сильно опустошила грядки Гейнемана, так как на дороге постоянно попадались то фиалки, то жасмин, - ее ручонки не могли удержать цветов.

Она, должно быть, ушла уже давно. По крайней мере Клодине пройденный путь показался бесконечным. Слезы страха наполняли ее глаза, и сердце билось так сильно, будто хотело выскочить из груди. Наконец она нашла шляпу куклы около чащи, подходившей к самой дороге. У Клодины замерло сердце при мысли, что ребенок зашел в лес и испуганно бродит там; она уже собиралась громко закричать, когда до нее долетел детский голосок, к которому присоединился мужской голос. Голоса слышались с той стороны, где дорога круто поворачивала, и ее не было видно за густым лесом. Она невольно прижала руки к груди и прислушалась. Да, это говорит барон Лотарь, и дитя с ним; сделав еще несколько шагов, Клодина сквозь раздвинувшиеся деревья увидела говоривших.

Барон левой рукой держал поводья своей лошади, а на правой нес маленькую беглянку. Шляпа сбилась ей на затылок, и густые белокурые волосы в беспорядке падали на лоб и на разгоряченные щечки. Лицо девочки было заплакано, но страх и беспомощность не заставили ее потерять любимую куклу, которую она крепко прижимала к груди. Увидев неожиданно свою тетю, она радостно вскрикнула и закричала ей навстречу:

- Я хотела отнести букет даме с земляникой и шла долго, долго. И Леночка потеряла свою новую шляпу, тетя Клодина!

Она сняла ручку с шеи барона, спеша под родное крылышко, но он удержал ее.

- Ты останешься у меня, дитя! - строго сказал он.

Девочка съежилась, как напуганная птичка, и робко взглянула в бородатое лицо: повелительный тон был нов для нее.

- Ты сама виновата в этом, маленькая беглянка, - продолжал он говорить ребенку, выразительно глядя на встревоженное лицо и заплаканные глаза прекрасной фрейлины, которая стояла перед ним, напрасно пытаясь свободно вздохнуть и поблагодарить его. - И теперь ты спешишь оставить меня, не спрашивая даже, в силах ли тетя нести тебя, потому что ты не можешь идти усталыми ножками... Нет, оставьте, - остановил он Клодину, которая протянула руки, чтобы взять его ношу. - Давай, детка, снова свою ручку, возьмись за мою шею и не смотри на меня так испуганно - ведь ты только сначала боялась моей бороды! Видишь, как смело идет мой Фукс рядом со мной и позволяет вести себя... А вот и злополучная шляпа, из-за которой ты пролила столько слез.

Малютка счастливо улыбнулась, когда Клодина надела на куклу найденную шляпу и завязала ленты.

Барон не спускал глаз с изящных рук, двигавшихся так близко от него: широкий темный рубец шел от указательного пальца к большому на правой руке.

- "Пятна от ожогов не унижают", - говорит мой старый Гейнеман, - произнесла Клодина, покраснев от его взгляда, и быстро убрала руки от завязанного банта.

- Нет, нисколько не унижают, но несомненно, что они действительно существуют! Неужели в Совином доме нет доброго духа, который мог бы избавите вас от такого грубого дела? - насмешливая и недоверчивая улыбка появились на его губах. - Но, может быть, наступит время, когда, вы будете считать воспоминание, об этих пятнах унижением?

Он не спускал с нее своих огненных глаз. Она посмотрела на него с гордым гневом:

- Разве придворная болтовня сообщила вам также, что я люблю играть комедии? Неужели я должна прямо сказать вам жестокую правду, что мой брат хотя и заплатил все кредиторам, покинул свой дом совершенно нищим, без копейки денег в кармане и даже без крова. Мы не можем держать прислугу, и это вовсе не такое уж самопожертвование, пятно на руке говорит не столько об унижении, сколько о моей неловкости! Но оно уменьшается с каждым днем. - Теперь она снова мило улыбнулась, увидев, как густая краска залила лицо барона: она не хотела быть суровой к нему, потому что он нес ее любимицу. - Скоро мне уже не надо будет стыдиться себя, а вчера вечером я могла бы даже позвать строгую Беату, чтобы она попробовала осмеянный ею яичный пирог!

- Я убежден в этом и прошу прощения! - барон наклонил голову с насмешливой покорностью. - Вы на самом деле настоящая Золушка, а не только играете ее... Мужчине трудно вообразить подобное положение, но, конечно, есть даже некоторая пикантная прелесть временно окутаться серым покрывалом куколки, чтобы потом подняться ввысь на блестящих крыльях бабочки.

Она сжала губы и промолчала, зная, что испугалась бы собственного голоса, если бы заговорила о том, что глубоко скрывала в своем сердце и что барон Нейгауз постоянно, с какой-то упорной злобой, задевал...

Выразительная игра его энергичного, но холодного лица волновала ее. Она отошла в сторону, чтобы дать ему дорогу, и он пошел дальше. Некоторое время слышались только шум шагов и стук копыт. Наконец молчание было прервано маленькой Эльзой, которая стала давать ласкательные названия Фуксу...

- Нет ни малейшего сходства с матерью-испанкой у этой маленькой белокурой немочки, - сказал барон, глядя на очаровательное личико, наклонившееся к лошади. - У нее глаза Альтенштейнов. Хотя я в детстве был совершенным дикарем и мало интересовался старыми картинами, я все же часто останавливался перед портретом прекрасной женщины, когда открывали наши парадные комнаты... "Лилией долины" называл ее тогдашний герцог Ульрих. Но она была боязлива и никогда больше не возвращалась ко двору после того, как однажды его высочество слишком горячо поцеловал ее руку...

Снова все смолкло, только теперь к шороху камней под их ногами присоединилось щебетание лесных птиц.

- Здесь птички сидят в гнездах высоко, высоко на деревьях - я знаю это, Гейнеман всегда поднимает меня, чтобы показать их, - сказала малютка, жадно глядя вверх.

Барон засмеялся.

- Это слишком высоко, маленькая плутовка, мы не можем взобраться туда. Но, однако, как горят голубые глазки! Я не думаю, чтобы кроткий блеск глаз моей прабабки когда-нибудь так менялся... Среди Нейгаузов не было более таких светлых, пепельных волос, ни одна из девиц не походила на нее... И потому я считал, что эта женщина была единственной в нашем роду. Лишь гораздо позднее я убедился, что такие волосы унаследовали Альтенштейны, - это было при дворе... Мы с герцогом вернулись с охоты и вошли в салон его матери с некоторым опозданием... как раз когда к роялю подошла фрейлина, чтобы спеть "Фиалку" Моцарта.

Он наклонился, чтобы взглянуть ей в лицо.

- Вы, конечно, не помните того вечера?

Клодина покраснела и отрицательно покачала головой.

- Нет, не помню, я так часто пела "Фиалку", что у меня с ней не связано никаких особенных воспоминаний.

Он было замедлил шаги, но теперь вновь ускорил их.

Эта группа в лесу привлекла бы художника как идеал семьи: высокий стройный мужчина вел в поводу свою лошадь и крепко, без всяких усилий держал на руке усталого ребенка; рядом шла молодая женщина в простом, облегающем фигуру платье, слегка подобранном, чтобы было удобнее бежать, густые волнистые волосы ее слегка растрепались и на них, точно золотые искры, зажигались солнечные блики, казалось, что эти прекрасные существа созданы, чтобы всегда быть вместе.

Скоро показались пестрые цветники сада и послышался лай собаки Фон Герольд и закутанная фрейлейн Линденмейер, забывшая про свою болезнь, всполошились из-за отсутствия Клодины и малютки. Услышав голоса приближающихся, Герольд быстро вышел им навстречу.

Несколько недель тому назад Герольд прошел бы мимо Нейгауза без всякого родственного чувства, как они всегда встречались в университете, но накануне барон Лотарь оказал его сестре услугу, а теперь нес его убежавшего ребенка. Поэтому Иоахим поспешил к нему с сердечной благодарностью. Клодина представила их друг другу, и они обменялись дружеским рукопожатием.

Барон, передав малютку отцу, не повернул лошади и не стал прощаться. Разговаривая с братом и сестрой, он все ближе подходил к ограде и очень просто, как будто так и следовало, принял приглашение Иоахима войти и посмотреть их находку. Он сказал, что поехал в эту сторону ради Совиного дома, который накануне показался ему очень привлекательным.

Клодина поспешила в дом раньше остальных. На пороге она еще раз обернулась и невольно улыбнулась. Барон говорил сегодня о короле Дроздовике и о Золушке, и, действительно, разве сегодняшняя перемена не была сказочной? Он вел свою лошадь мимо цветов Гейнемана, заботясь о том, чтобы она не помяла растений, и был одет совершенно просто, тогда как при дворе его рыцарская фигура была окружена блеском, редко выпадавшим на долю смертных, а признанная тогда всеми любимицей герцогини-матери Клодина, которая ходила только по бархату и на которую не смел дохнуть ветерок, спешила теперь по темной лестнице в погреб, чтобы достать несколько бутылок вина, оставшегося здесь еще со времен бабушки.

Барон Нейгауз отвел свою лошадь в тенистый уголок среди развалин церкви и привязал ее к кусту бузины, затем вошел в дом.

Он лишь мельком взглянул на воск, ясно было, что не прозаическое наследство монахинь вызвало его интерес к Совиному дому. Впрочем, он чистосердечно признался, что предпочитает вид на живописные развалины - увитые виноградом остатки колонн, арки полуразрушенных окон и зубчатую стену. В углу площадки, близ стеклянной двери, Клодина поставила столик с бокалами и бутылками.

Барон, скрестив руки на груди, стоял у перил и смотрел на чарующий вид.

- Наш лес тоже красив, - сказал много путешествовавший Иоахим Герольд своим тихим мягким голосом.

- Тоже? - возразил его гость - Я скажу, только немецкий лес и красив. На что мне кипарисы и пальмы, на что жаркий южный воздух, который неприятно действует на меня, как ласка нелюбимой руки. Я болезненно стремился к тюрингскому лесу, к его резкому воздуху, к его густой тени и сырой чаще, я до боли жаждал зимней вьюги, сурово метущей через лес и изматывающей все силы. Нет! Я сознаюсь и в том, хотя и могу прослыть за это варваром, что все сокровища искусства не могли победить во мне тоски по родине. Я понимаю их так же мало, как и вся масса людей, которая ежегодно устремляется на юг с бесконечными восторженными восклицаниями.

Иоахим Герольд рассмеялся: он отлично знал цену этому напускному невежеству.

Клодина только что налила в бокалы вино и сказала, взглянув на стоящего у перил барона:

- Но зато в музыке вы понимаете больше.

- Кто вам сказал? - возразил тот, нахмурившись. - Я никогда не показывал своей склонности при дворе. Видели ли вы, чтобы в придворном кругу я когда-нибудь прикоснулся к клавишам? Но прошел слух, - обратился он к Иоахиму, - будто бы в уединении я поклоняюсь Баху и Бетховену, и потому меня хотят зацепить за это слабое место. Конечно, не из-за меня самого, упаси, Боже! Если бы не моя дочурка, они бы оставили меня в покое; но они хотят, чтобы дитя жило в резиденции, и потому его высочество желает сделать меня директором театров. - Он принужденно засмеялся. - Замечательная мысль!.. Я должен держать все пружины этого обманчивого мира, глотать закулисную и канцелярскую пыль, возиться с истеричными певицами и танцовщицами и в конце концов сам сделаться интриганом - и все только для того, чтобы остаться на поверхности моря лжи... Нет! Сохрани меня Бог! Я лучше навсегда поселюсь в Нейгаузе или в своем саксонском поместье. Буду охотиться, заниматься сельским хозяйством, чтобы быть вправе сказать, что остался здоров духом и телом...

Он взял бокал вина, который предложила ему Клодина.

- Ну, а вы? Я вижу только два бокала. При дворе вы всегда искусно избегали чокаться со мной; это было понятно: ведь мы относились друг к другу, как Монтекки и Капулетти. Но сегодня дело другое! Я теперь ваш гость, и если вы не позволите мне выпить за ваше здоровье, я попрошу выпить со мной в честь женщины, которую мы оба любим, за здоровье нашей достойной герцогини-матери.

Клодина поспешила принести третий бокал, и серебристый звон весело разнесся над садом.

- Старые деревья, должно быть, удивляются, - улыбаясь, проговорил Герольд, глядя вверх, на верхушки столетних дубов. - Вероятно, они не слышали звона бокалов с момента вакханалии, устроенной бунтовщиками, выкатившими некогда из погребов все бочки.

Я предлагаю тост за человека, которого глубоко уважаю, хотя никогда не стоял близко к нему. Он благородный человек, так как покровительствует науке и искусству, любит поэзию... Да здравствует наш герцог!

В то же мгновение золотой рейнвейн блеснул, как солнечный луч, - бокал барона Лотаря разбился внизу о камни...

- Ах, извините, как я неловок! - извинился он с саркастической улыбкой. - Этот старик, - он указал на липовый сук, - на который наткнулся бокал, еще очень тверд и не сгибается... Ну, его высочество проживет и без моего тоста! - Он натянул перчатки и взял бич. - Я охотно остался бы еще в вашем прелестном тихом уголке и заглянул бы в колокольную комнату, но это до другого раза, если позволите. А теперь поди сюда, маленькая беглянка, - он высоко поднял и поцеловал девочку, которая все время тихо сидела на плетеном стуле и большими глазами смотрела на необычный шум на площадке. - Туда больше не выходи, - барон строго указал на калитку сада. - Если хочешь увидеть даму с земляникой, то скажи мне. Я свезу тебя в экипаже сколько угодно раз, ты поняла?

Она молча, робко кивнула головкой и поторопилась стать на пол.

- Дядя был злой? - спросила она отца, когда тот вернулся, проводив гостя до калитки.

- Нет, дитя мое, он не злой, а только немного странный. Бедный бокал и благородный рейнвейн! - Он взглянул вниз на осколки. - И бедный оклеветанный сучок, который, по правде сказать, был не при чем, - прибавил он с усмешкой. - Но скажи, Клодина, разве Лотарь не был признанным любимцем герцога? - спросил он сестру, которая безмолвно, немного наклонясь, стояла у перил, как будто еще прислушиваясь к давно затихшему топоту копыт Фукса.

- Он и остался им, - отвечала она, оборачивая к брату лицо. - Ты ведь слышал, что его стараются удержать в резиденции?

В голосе ее звучало беспокойство, и на губах блуждала принужденная улыбка, когда она прошла мимо брата в кухню, чтобы подать обед. Посреди комнаты стоял стол, накрытый на три прибора.

Да, оловянные тарелки были стары и погнуты. Бабушка при переходе в свой вдовий уголок оставила в замке все серебро, чтобы не разрознивать его, и взяла с собой только старую оловянную английскую посуду, которая, по ее мнению, больше всего подходила для последних дней одинокой вдовы. При ее малых доходах и тех ограничениях, которые она на себя наложила ввиду трудного денежного положения своих внуков, было очень практично иметь небьющуюся посуду. Деревянные подставки для ножей и вилок потемнели, а поверх скатерти, для ее сохранения, лежала клеенка. Все было мещански просто, хотя и ослепительно чисто, и сохранялось как-то особенно бережно.

Нейгауз все это видел, проходя мимо комнаты, и очень хорошо. Тут не могло быть и речи о комедии: все указывало на сознательное стремление к уединенной жизни, сообразной со средствами. Он должен был знать теперь, что к своему бегству от двора она отнеслась действительно серьезно.

7.

Герцогский дом владел в стране многими старинными замками с прекрасными садами и парками, но они лежали большей частью или близ городов, или на плоских равнинах, где все аллеи выходили в поле, а лес виднелся тонкой полоской на горизонте.

Предки герцога предпочитали светлые долины горному лесу, когда выбирали себе жилища, хотя были страстными охотниками и целые дни проводили в горах, гоняясь за зверями; они всегда довольствовались маленькими незатейливыми постройками, вполне удовлетворительными для того, чтобы провести в них ночь и приготовить простое кушанье. Поэтому покупка Герольдгофа Альтенштейнов, расположенного в здоровой горной и лесистой местности, была очень удачна, и вся страна приветствовала ее. Для трех еще маленьких принцев, сыновей герцога, и для его очень болезненной жены такое местопребывание было очень желательно, и все находили вполне естественной ту чрезвычайную поспешность, с которой Герольдгоф подготовляли к приезду новых владельцев.

Молодая герцогиня лихорадочно торопила всех; никакая перемена климата не могла укрепить ее угасавшие силы, теперь она возлагала надежды на горный воздух. Вследствие всего этого многие постройки, по приказанию герцога, были приведены в порядок только внешне.

Он очень рассердился, когда узнал, что уничтожили сирень и боярышник, потому что они затемняли комнаты фрейлейн. Не позволил трогать древний водоем... Он назначил кастеляном замка старого Фридриха Керна, который служил у последнего Альтенштейна кучером, лакеем и садовником. Прислуга была очень недовольна, узнав об этом. Однако его высочество правильно рассудил, что такой верный слуга будет лучшим сторожем его нового поместья.

Таким образом, Герольдгоф мало изменился. Некоторые редкости, принадлежавшие Альтенштейнам, были куплены герцогом через третьи руки и возвращены на место. Так, великолепные канделябры из мейсенского фарфора и такая же люстра вернулись вместе с мебелью рококо, инкрустированной гербами и вензелями Альтенштейнов из перламутра и серебра. Все остальное было отделано заново, и покоившиеся в часовне с трудом узнали бы свой дом, если бы встали из гробов, - так велика была утонченная роскошь, которая благодаря богатству и художественному вкусу герцога украсила все комнаты в Герольдгофе. Работали неустанно днем и ночью, и поезда ежедневно привозили лучшую мебель и украшения из Парижа и Вены. Двор должен был переехать в Полипенталь в конце июля.

Тем временем наступили перемены и в Совином доме. Гейнеман, потирая руки, говорил, что отлично устроил все дела. Однажды перед садом остановилась телега, и воск, собранный трудолюбивыми пчелами и монахинями, из вековой тьмы был вынесен на свет Божий и увезен, чтобы служить людям. После этого Гейнеман, положив пачку ассигнаций на стол своей барышни, сказал с плутовским блеском в глазах, который так шел к его открытому широкому лицу, что теперь можно мазать немного больше масла на хлеб к чаю и класть в суп побольше мяса, а купить новые занавески просто необходимо, поскольку много глаз заглядывает с шоссе в окна угловой комнаты.

Да, на дороге стало гораздо оживленнее, и очки фрейлейн Линденмейер сидели больше у нее на лбу, чем на носу. Она чаще опускала вязанье и не могла внимательно читать из-за оживления на шоссе, но говорила об этом со смехом. Лесное уединение хорошо, небо прекрасно - иначе поэты не воспевали бы его так единодушно, но, право, когда за целый день не проедет даже самый простой воз, не говоря уже о веселых разносчиках или молочницах из деревни, становится скучновато.

Первыми приехали из Герольдгофа три маленьких принца со свитой и прислугой; вероятно, им очень нравилась дорога к Совиному дому, потому что они ежедневно на ней появлялись. Великое удовольствие доставляли они фрейлейн Линденмейер, проезжая на красивых пони. Так же хорош был экипаж Нейгаузов, его можно было рассмотреть в подробностях, потому что он всегда ехал очень медленно; в нем обыкновенно сидела фрау фон Берг и держала на коленях маленькую жалкую дочурку принцессы Екатерины, а барон сам правил лошадьми.

Гейнеман, напротив, как только показывался экипаж, всегда особенно усердно начинал заниматься своими розами; он старался не слышать и не видеть его, поворачиваясь спиной к шоссе: эта полная женщина так важничала, сидя в роскошной коляске, как будто сама была герцогиней, и потому он ее терпеть не мог. Старик сам видел, как она однажды, заметив его барышню, стоявшую у перил в белом воскресном платье и прекрасную как ангел, отвернулась так быстро, словно ей в лицо прыгнула ядовитая жаба. Проезжая мимо, она насмешливо рассматривала в лорнет Совиный дом и так высокомерно оглядела с головы до ног его самого, старого Гейнемана, как будто он обязан был поклониться ей самым покорным образом.

Ну, ей пришлось бы долго ждать этого.

Совершенно другое дело, когда на своем прекрасном Фуксе проезжал мимо барон Нейгауз. Тогда безжалостно срезалась самая прекрасная роза и подавалась через забор всаднику, который продевал ее в петличку. Гейнеман откровенно сознавался, что не понимает, что с ним стало, - как ни старался, он не мог по-прежнему враждебно относиться к Нейгаузу и с удовольствием смотрел в его повелительные, огненные глаза, когда тот, сидя на лошади, разговаривал с ним через забор.

Беата также несколько раз побывала в Совином доме. Обычно она приходила пешком и оставалась выпить кофе; несмотря на свою скованность, она как-то призналась, что эти посещения радовали ее целую неделю... Подруги сидели за чашкой кофе на площадке, а маленькая Эльза прыгала и играла около них. И хотя господин фон Герольд никогда не мог решиться сойти вниз поздороваться с гостьей - его всегда передергивало при воспоминании о встрече с ней на лестнице Герольдгофа - он все-таки видел из окон своей комнаты, как его дочка прижималась к коленям "тети Беаты", нежно гладила большие темные руки и принимала из них бутерброды. Вечером барон Лотарь аккуратно приезжал за сестрой.

Гейнеман оставался при лошадях, а Нейгауз шел на площадку к дамам и часто заходил в колокольную комнату поздороваться с хозяином.

Высокопоставленные владельцы переехали в Герольдгоф, и теперь над его крышей развевался яркий флаг. Сейчас, наверное, не было ни одного пустого уголка в Герольдгофе. Но дом был огромный, каждое поколение его прежних владельцев увеличивало и украшало родное гнездо сообразно своим потребностям и вкусам. Его размеры и архитектура вполне заслужили ему название замка.

Косые лучи солнца падали на величественный передний фасад с двумя башнями по бокам. В высокие, широко открытые окна врывался воздух, напоенный смолистым ароматом сосен и лесной прохладой.

- Чудесный воздух! Источник здоровья для меня! - с волнением говорила молодая герцогиня Елизавета тихим, охрипшим голосом.

Это было на второй день ее приезда. Накануне после утомительного пути она, по совету врача, не вставала с постели. Сегодня она уже чувствовала себя удивительно окрепшей и прошла под руку с мужем в комнаты верхнего этажа. Можно было содрогнуться, глядя отсюда на раскаленную солнцем равнину, но тут солнечный жар не тяготил: лучи, проникая сквозь зелень, смягчались и становились изумрудными.

- Здесь я снова стану твоей бодрой кошечкой, твоей веселой Лизель, правда, Адальберт? - повторяла молодая женщина, нежно заглядывая в глаза своего красавца-мужа.

Она усиленно выпрямляла свой слишком тонкий стан и старалась идти рядом с ним твердыми шагами... Да, хотя ее отражение в высоких зеркалах своей худобой и бледностью напоминало тень - здесь она должна скоро выздороветь. Силы возвращались, заостренное лицо округлялось, и стан принимал ту округлость и грацию, за которую ее называли нимфой. Только бы пожить два месяца в этом лесном раю - и все пойдет хорошо!

Герцогиня поместилась в восточном флигеле, к которому примыкала выходившая во двор столовая, и только общая приемная отделяла ее комнаты от половины мужа, расположенной на западной стороне. Длинная анфилада кончалась его комнатой, один угол которой выходил в башню. Здесь висели дорогие картины, большей частью испанские виды, как будто наполнявшие помещения южным теплом и светом. Лиловые плюшевые гардины-драпри, падающие глубокими тяжелыми складками, отделяли угол башни.

Посреди комнаты стояла лестница. Старый Фридрих, или, как его теперь звали, кастелян Керн, только что повесил фонарь и стал поспешно слезать с лестницы при появлении господ.

Герцогиня невольно остановилась в дверях.

- Ах, здесь жила прекрасная испанка! - воскликнула она слегка дрожащим голосом. - И, вероятно, здесь же умерла?

Она со страхом устремила свои большие, лихорадочно блестевшие глаза на старика, который низко ей поклонился. Он отрицательно покачал головой.

- Нет, ваше высочество, не здесь. Господин действительно отделал для нее эту комнату, и это дорого стоило ему, но она не пробыла тут и двух часов. Скотный двор слишком близко отсюда. Покойница не выносила мычания коров. А когда мимо проезжала телега или шла молотьба, она затыкала себе уши и бежала через все комнаты, пока не находила самого тихого уголка, и забивалась туда, как испуганный котенок. Да, она не годилась в помещицы! Была тиха и печальна, и не хотела есть, только изредка брала кусочек шоколада и этим жила. Под конец она перешла в садовый флигель; пока еще была хорошая погода, ее закутывали в шелковые одеяла, выносили на воздух и клали на мох в том месте, где сад подходит к лесу. Там ей больше всего нравилось в "бледной стране", как она называла нашу милую Тюрингию, и там в один осенний день она и угасла. Тоска по родине была причиной ее смерти.

Герцогиня вошла в комнату и стала рассматривать картины.

- Тоска по родине! - повторила она, тихо покачав головой. - Она не должна была выходить замуж за немца, потому что она его не любила. Я бы не умерла от тоски по родине в самой отдаленной ледяной пустыне, если бы была с тобой, - прошептала она и посмотрела в лицо мужа, входя с ним в угол башни.

Он ласково улыбнулся.

Она опустилась на низкий, обитый бархатом табурет и восторженно посмотрела на расстилающийся перед глазами ландшафт.

- Как прекрасно! - сказала она положила на колени свои маленькие, словно восковые ручки, и добавила после непродолжительного молчания: - Герольды сумели лучше выбрать себе гнездо, чем наш род, Адальберт.

- Кто жил в этом флигеле? - обратилась она к кастеляну, который только что тихонько сложил лестницу, готовясь унести ее.

- С тех пор, как я живу в Герольдгофе, всегда только дамы, ваше высочество, - отвечал старик, осторожно поставив лестницу на пол. - Сперва покойная госпожа советница, пока не переехала в Совиный дом, потом госпожа полковница. А через две комнаты, - он указал на дверь в боковой флигель, - жила наша барышня.

- Ах, прекрасная Клодина? - спросила герцогиня.

- Точно так, ваше высочество, фрейлейн Клодина фон Герольд. Она и родилась в этой комнате. Я помню, как нам показывали ангелочка в белых пеленках.

- Любимица матери, слышишь, Адальберт? - с улыбкой обратилась герцогиня к мужу, который подошел к окну и задумчиво смотрел в него. - Лебедь, как ее называет в своих стихах ее брат-поэт, - удивительная девушка, которая покинула двор и не испугалась бедности, чтобы помочь брату. Лесной уголок, в котором живет теперь фрейлейн фон Герольд, ведь называется Совиным домом? - спросила она кастеляна.

Тот поклонился.

- Он, собственно, называется Вальпургисцилла, но Совиным домом назвала его покойная госпожа, когда впервые вошла в развалины при лунном свете и ее встретили крики и уханье сов. Это имя и осталось за старым зданием, хотя в нем уже нет никакого простора ночным птицам: башня была полна ими, а теперь обратилась в уютное жилище... Ах да, башня! - он недовольно потер безукоризненно выбритый подбородок: - О ней говорит теперь вся округа, толкуют о большом кладе, найденном под нею.

- Денежный клад? - коротко спросил герцог, отодвинув шелковую занавесь, чтобы лучше видеть лицо кастеляна.

Старик пожал плечами.

- Не думаю, чтобы это были чистые деньги. Говорят о несметных сокровищах, о массе золота, серебра и драгоценных камней. Но я знаю своих земляков, знаю и своего старого друга Гейнемана, ужасного хитреца; тем, кто начнет расспрашивать его, он наговорит столько, что они не сумеют разобраться в его словах, а весь клад, может быть, состоит из одной причастной чаши.

Герцогиня блестящими глазами смотрела на старика с удивлением ребенка, слушающего сказки.

- Клад? - переспросила она, но внезапно остановилась; улыбка на ее лице сменилась холодным и гордым выражением: из-за драпировки противоположной двери показался господин, который подошел с глубоким почтительным поклоном.

Молодая женщина едва заметно наклонила голову, ее тонкие губы нервно подергивались, герцог, напротив, обратился к вошедшему очень благосклонно:

- Ну, Пальмер, что еще скажете неприятного? Будет ли это опять плесень на старых балках или снова капает в вашей комнате?

- Ваше высочество изволит шутить, - отвечал вошедший. - Предупреждения, которые я делал перед покупкой Альтенштейна, были вынуждены моим долгом верного слуги, и я знаю, что ваше высочество поняли меня. Но сегодня мое сообщение будет только приятно: барон фон Нейгауз просит о чести быть допущенным, чтобы приветствовать своего высокого соседа.

Герцогиня обернулась.

- Добро пожаловать от всего сердца! - воскликнула она, а через несколько минут, когда Лотарь вошел в комнату, протянула ему худую руку и сказала: - Мой милый барон, какая радость!

Барон взял эту руку и почтительно поднес к губам. Поклонившись герцогу, он заговорил своим звучным низким голосом:

- Ваше высочество, позвольте мне сообщить о своем возвращении из путешествия; я думаю снова акклиматизироваться здесь.

- Давно пора, кузен, вы заставили нас долго ждать, - ответил герцог и протянул барону руку.

Тот слегка улыбнулся. Герцог, казалось, был в чрезвычайно хорошем расположении духа.

- Но то, что вы должны были возвратиться один, милый Герольд!.. - воскликнула герцогиня и снова протянула ему руку, а в глазах ее заблестели слезы. - Бедная Екатерина.

- Я вернулся со своим ребенком, ваше высочество, - серьезно возразил он.

- Я знаю, Герольд, знаю! Но ребенок остается ребенком и лишь отчасти заменяет подругу жизни!

Она почти страстно сказала это, а глаза ее искали герцога, который стоял, опираясь на резной шкафчик и будто ничего не слыша, смотрел в окно на липы, залитые лучами полуденного солнца.

Воцарилось молчание; молодая женщина тихо опустила ресницы, и по щекам ее скатились слезы, которые она поспешно вытерла.

- Как, должно быть, тяжело умереть в полном расцвете счастья, - произнесла она.

Снова воцарилось молчание.

В комнате оставались только трое. Кастелян со своей лестницей вышел, а Пальмер, секретарь герцога, возбуждавший зависть многих, стоял, как статуя, в соседней комнате за портьерой.

- Кстати, барон, - оживленно заговорила герцогиня, - слышали ли вы о чудесных драгоценностях, найденных в Совином доме?

- Действительно, ваше высочество, старые стены выдали свои сокровища, - отвечал барон с видимым облегчением.

- Правда? - спросил герцог с недоверчивой улыбкой. - Что же это такое? Церковная утварь? Золото в монетах?

- Нет, это не звонкие предметы. Это воск, простой желтый воск, который монахи замуровали в погребе, когда приблизился враг.

- Воск! - разочарованно воскликнула герцогиня.

- Ваше высочество, это не хуже, чем деньги, настоящий чистый воск. Теперь...

- Видели вы его? - перебил герцог.

- Да, ваше высочество. Я осматривал находку на месте.

- Так распря, разделявшая Альтенштейнов и Нейгаузов, окончилась? - равнодушно спросил герцог.

- Ваше высочество, моя сестра Беата и Клодина фон Герольд - подруги по пансиону, - ответил Нейгауз.

- Вот как! - еще равнодушнее произнес герцог и снова стал смотреть в окно...

- Ах, знаете, милый Герольд, я бы хотела увидеть эту находку! - воскликнула герцогиня.

- В таком случае, ваше высочество должны поторопиться, потому что торговцы накинулись на нее, как осы на спелые фрукты.

- Слышишь, Адальберт, не поехать ли нам?

- Завтра или послезавтра, если хочешь, Элиза, после того как мы убедимся, что не помешаем там.

- Мы помешаем Клодине? Я думаю, она будет рада увидеть людей в своем одиночестве. Пожалуйста, Адальберт, прикажи, чтобы сейчас закладывали.

Герцог обернулся.

- Сейчас? - спросил он, и его красивое лицо слегка побледнело.

- Сейчас, Адальберт, пожалуйста!

Она быстро поднялась, подошла к мужу и с мольбой взяла его за руку, ее большие, неестественно блестящие глаза смотрели с почти детским просительным выражением.

Он снова посмотрел в окно, как бы проверяя погоду.

- А возвращение по вечерней сырости? - пробормотал он.

- О, в этом чудном лесном воздухе... - упрашивала она. - Ведь я здорова, Адальберт, совершенно здорова!

Он слегка поклонился, изъявляя согласие, и обратился к вошедшему Пальмеру, чтобы он приказал закладывать. Потом, пригласив Лотаря ехать с ними, подал герцогине руку и повел в ее комнаты одеться для поездки.

Нейгауз печально посмотрел им вслед. Что стало в его отсутствие с герцогиней, прежде хотя и нежным, но таким гибким, элегантным созданием? Эта женщина с возвышенным характером и любовью ко всему прекрасному, с фанатическим рвением относившаеся к обязанностям своего положения, считавшая долгом материнскую заботу о стране, - эта женщина теперь была тенью самой себя, и огонь, горевший в ее глазах, был лихорадочным блеском; вместо прежней очаровательной живости появилось нервное возбуждение, столь ясно выказывавшее ее болезнь.

А он? Занавеси только что закрылись за высокой фигурой, красивой, статной, олицетворением силы, - он был типичным древним германцем со светлыми волосами и голубыми глазами. И был до крайности упрям, когда чего-нибудь хотел. Не зная сам почему, барон Лотарь вспомнил одну охоту, когда герцог весь день, вечер и ночь в проливной дождь преследовал, в сопровождении одного лишь егеря, великолепного оленя, вымок насквозь, но все-таки убил его... Да, он был до крайности упрям, и потому...

Глаза барона все еще не отрывались от лиловой портьеры, когда появился Пальмер и с элегантностью придворного подошел к нему.

- Позвольте мне также, барон, - начал этот изысканный господин с сединой на висках, - приветствовать вас на родной земле. Ваше отсутствие так чувствовалось в придворном салоне, что мы не можем не прийти в радостное возбуждение, увидя вас снова!

Барон с неподвижным лицом слушал его и с высоты своего роста надменно смотрел на говорившего. "Какая типично мошенническая физиономия" - думалось ему при взгляде на смуглое лицо с темными дерзкими глазами под густыми бровями.

- Премного обязан, - холодно отвечал он, и глаза его перешли с маленького человека на яркие картины.

- Как вы находите ее высочество, господин барон? - Пальмер придал своему голосу грустное выражение. Видя, что собеседник так погрузился в рассматривание живописи, что, казалось, не слышал вопроса, он добавил: - Зима пройдет тихо, потому что она умирает... А потом...

Лотарь обернулся и посмотрел на говорившего.

- Что потом? - спросил он с таким выражением, что Пальмер не решился продолжить. - Что потом?

В это мгновение доложили, что экипаж подан, и Нейгауз прошел мимо Пальмера, не настаивая на получении ответа.

С бледным лицом сел он напротив герцогской четы.

Экипаж помчался по прекрасно ухоженной дороге в душистый еловый лес. Герцогиня, одетая в темно-красное шелковое платье, подчеркивающее болезненную желтизну ее кожи, все-таки казалась полной радости, жажды жизни, под приоткрытыми бледными губами блестели мелкие белые зубы, глаза из-под простой, отделанной только красной лентой шляпы внимательно смотрели в густую чащу ветвей, грудь поднималась и опускалась, как будто каждый вдох был для нее целительным.

"Конечно, умирает... - думал Лотарь. - А потом, потом?..".

Герцог, сидевший рядом с супругой, казался всецело погруженным в рассматривание живой изгороди леса, тянувшейся вдоль дороги.

Потом!.. Барон Лотарь слишком хорошо знал всем известную тайну: у нее были крылья, и она долетела и до его дома.

Он не удивился, когда узнал о страсти герцога: он видел ее приближение и сжимал кулаки, когда впервые услышал имя правителя рядом с ее именем...

Ее высочество начала весело болтать; она безостановочно говорила о Клодине, и Лотарь должен был отвечать, хотя готов был зажать ей рот.

За ними катилась коляска, в которой ехала старшая придворная дама, фрейлина Катценштейн; рядом с этой добродушной женщиной сидел Пальмер и кисло-сладко улыбался, думая о том, что герцог слишком уж поспешно направляется в Совиный дом.

Экипажи внезапно остановились, Пальмер наклонился, и его улыбка сделалась еще более кислой: на некотором расстоянии от них рядом с герцогским экипажем стояла коляска Нейгауза, Пальмер узнал ее по вороным лошадям и желтой с черным кокарде кучера.

Барон Нейгауз вышел и подал герцогине что-то белое, украшенное голубыми лентами, - это был его ребенок.

- Ах, это фрау фон Берг с малюткой принцессы Екатерины, - сказала фрейлина и взяла лорнет. - Вот несчастное жалкое существо. Мне жаль бедную Берг.

Пальмер снова откинулся на спинку сиденья, не отвечая на последнее замечание. Он продолжал улыбаться: "Как все это по-деревенски мило!"

Наконец, лошади тронулись, и экипаж Нейгауза проехал мимо них. Маленький черный человек с преувеличенной учтивостью поклонился сидевшей в нем женщине под пестрым зонтиком. Она держала ребенка на коленях, и ее серо-голубые глаза странно вспыхнули при виде его.

- Она все еще красива, - проговорила фрейлина, довольно сдержанно отвечая на поклон фрау фон Берг. - И, Боже мой, не может же она быть вечно молодой!.. Погодите, Пальмер, впервые я ее увидела тринадцати лет в Баден-Бадене у графини Шамбор. Потом она приехала со своим старым мужем в резиденцию и говорила, что для нее полезна перемена воздуха, - легкая насмешка скользнула по добродушному лицу старой дамы. - Я не хочу сказать о ней ничего дурного, но очень коротким было время ее блеска: через год герцог женился и с этого времени сделался примернейшим супругом.

- О глубокоуважаемая, его высочество всегда следовал по стезе добродетели, как и теперь, как и в это самое мгновение; кто же может в этом сомневаться?

Старая дама пристально взглянула в смеющееся лицо соседа, и краска недовольства покрыла ее щеки.

- Оставьте свой сарказм, Пальмер! - воскликнула она. - В том, что вы подозреваете, нет ни искры правды. Клодина Герольд...

- Ах, можно ли сказать что-нибудь против Клодины Герольд, чистейшей из чистейших женщин? - возразил он и поднял шляпу над своей лысеющей головой.

Госпожа фон Катценштейн еще сильнее покраснела и закусила губу: "Этот Пальмер настоящий вьюн, которого никогда не поймаешь, Мефистофель, Тартюф..." В своем гневе она не могла найти достаточно сильных выражений для ненавидимого всеми любимца герцога.

- Вот мы и приехали, - между тем сказал он, указывая рукой в узкой перчатке на расстилавшуюся перед развалинами лужайку, где песочные дорожки казались кружевом, наброшенным на темно-зеленый бархат. Над башней, выступавшей из густых вершин деревьев, вились и сверкали на солнце, как серебряные блестки, голуби Гейнемана, а сквозь низкие ветви кустов пестрели садовые цветы. - Действительно, многоуважаемая, этот Совиный дом - настоящая идиллия, уголок, будто нарочно созданный для того, чтобы мечтать в нем о будущем счастье.

8.

На площадке пристройки звучал смех, но не тот гармоничный смех, который срывается обычно с прелестных женских уст, а несколько слишком громкий, но такой светлый, что усердно писавший в колокольной комнате человек прислушался, и тихая улыбка расцвела на его сперва выразившем недовольство лице.

Как уверенно, честно и здорово звучал этот смех, и так смеялась Беата, эта "варварская женщина". Ее смех странно привлекал его, напоминая лесной ключ, который бежит по камням и обрывам... Замечательный смех! Он снова взялся за перо, но смех все еще продолжал звучать в его сознании.

Внизу, в тени старого дуба, Беата вытирала слезы, вызванные приступом веселости. Она сидела рядом с Клодиной на скамейке, красиво устроенной Гейнеманом из грушевых стволов, и учила ее шить на машинке. Маленькая блестящая швейная машинка стояла, на зеленом столике, и прекрасные руки бывшей фрейлины старались совладать со сложным механизмом.

- Это так смешно выходит у тебя, Клодина, - смеялась Беата, - но, дорогое дитя, здесь давным-давно нет нитки, а ты продолжаешь шить с настоящим азартом! Смотри, вот она! Теперь хорошо.

Молодая девушка в светлом платье сидела, вся красная от усердия.

- Терпение, Беата, я скоро выучусь, - сказала она, рассматривая шов. - Тогда я стану помогать тебе в твоей работе.

- Этого еще недоставало! - возразила Беата. - Полон дом баб, которые толкутся без дела, а ты станешь мне помогать, когда у самой так много работы. В свободное время ты должна заниматься музыкой и рисованием. Но я возмущена другой, а именно Берг. Ты, может быть, думаешь, что она вяжет чулки для ребенка? Недавно я вошла к ней с мотком самой лучшей нашей шерсти и сказала: "Вот, моя милая, уже теперь надо позаботиться о ребенке - здесь в горах холодно зимой." Она побледнела от злости и ответила: "Ее светлость, принцесса Текла, не примет самой малой заботы о гардеробе внучки, и вообще шерстяные чулки вредны". Вот как, - спросила я, - разве у меня или у отца ребенка вид нездоровый? А мы, моя милая, в детстве не носили ничего, кроме домашних шерстяных и льняных изделий, так и выросли. Она не посмела возразить, но какое сделала лицо! Старалась скрыть свою злость, только заметила очень холодно, что принцесса дала ей весьма строгие предписания... Господи Боже мой! Почему Лотарь так глуп? Ведь он отец! Когда я все ему рассказала, он пожал плечами и промолчал. Дали бы мне на месяц измученное дитя, оно живо стало бы таким, как эта толстушка!

И она указала на девочку, которая сидела за маленьким столиком и усердно разбирала чашки и блюдца, которые тетя Клодина достала ей из своего детского шкафа.

- Впрочем, - продолжала Беата, - и тебе идет впрок правильная деревенская жизнь, погляди на себя теперь! Глаза так и блестят, а на щеках снова появился легкий румянец, который исчез при дворе. Счастье, дорогая, что здесь нет никого, кому можно вскружить голову, а то...

Клодина с улыбкой нагнулась над машинкой и вертела колесо. Она не заметила ни внезапного молчания Беаты, ни удивленного, почти испуганного взгляда, с которым та смотрела на шоссе. О Боже! Из-за деревьев показались красные с золотом ливреи придворных лакеев.

- Клодина, взгляни, - вскрикнула она, - что это за господа? Они подъезжают сюда!

Клодина вдруг откинулась на спинку скамейки, как будто ей стало дурно, и чуть ли не с ужасом смотрела на остановившиеся экипажи; по средней дорожке бежал Гейнеман, снимая на ходу фартук и застегивая старую ливрею. Окна в комнате фрейлейн Линденмейер зазвенели, а Беата собралась бежать, но остановилась, взглянув на Клодину.

- Что с тобой? - прошептала она и взяла девушку за руку. - Пойдем, надо их встретить, или тебе дурно?

Но девушка уже овладела собой. Она поспешно сошла вниз и уверенно направилась к садовой калитке; казалось, что она шла по блестящему паркету на придворном балу и что на ней было не простое летнее платье с черным фартуком, а пышный придворный туалет из голубого бархата, в котором она недавно очаровала всех присутствующих. Беата следила за ней с изумлением. Как грациозно склонилась ее прелестная фигура, как скромно наклонила она красивую головку, которую поцеловала герцогиня.

Беата перегнулась через перила, чтобы рассмотреть остальных. Боже, рядом с герцогом стоял ее брат, и все они направлялись к дому. Клодина вела герцогиню под руку.

Фрейлейн Линденмейер совершенно растерялась. Она стояла перед зеркалом и надевала чепец с красными лентами, казавшийся столь же жалким, как и его владелица, которая никак не могла приколоть его трясущимися руками. Старая дева имела очень смешной вид: она уже надела черный лиф, но забыла юбку, оставшуюся висеть перед широко открытой дверью. Старушка дрожала, как осиновый лист.

- Линденмейер, не торопитесь! - воскликнула, заглядывая в комнату, развеселившаеся Беата. - Скажите мне лучше, где спрятаны бабушкины хрустальные тарелки и где у Клодины серебряные ложки? А потом садитесь у окна в кресло, для этого ваш туалет достаточно красив, и вы сможете смотреть на гостей, когда они будут гулять по саду.

Но старушка, растерявшись, объявила, что она не в силах ничего сообразить, даже если бы от этого зависела ее жизнь... Беата со смехом затворила дверь и пошла наверх к мечтателю. Он, конечно, и не подозревал о чести, которой удостоился его дом, и был, как всегда, погружен в свою работу. Беата покачала головой и робко остановилась перед темной старой дверью башни. Легкая краска покрыла ее лицо, когда она, услыхав "войдите", отворила дверь, и строгие крупные черты ее лица вдруг приняли прелестное женственное выражение.

- Иоахим, у вас гости, - сказала она, - наденьте ваше лучшее платье и идите вниз. Приехали герцог с герцогиней.

Она засмеялась, когда он поднял голову и удивленно и рассерженно посмотрел на нее, - это был все тот же звонкий приятный смех.

- Да поторопитесь же! Их высочество заметит отсутствие хозяина. Я сейчас принесу им что-нибудь выпить.

Он невольно схватился за голову. Этого только недоставало в Совином доме! Высочайшее посещение! Чего они хотят от разорившегося? Ах, Клодина!.. Они снова хотят отнять Клодину?

Он вышел с мрачным лицом. Беата еще минуту постояла в комнате, робко оглядываясь, как дитя, впервые вошедшее в какой-нибудь храм. Потом на цыпочках подошла к столу и с бьющимся сердцем и горящими щеками заглянула в открытую тетрадь, на которой лежало перо. Мелкие тонкие буквы еще не высохли, на открытой странице стояло заглавие: "Несколько мыслей о смехе". Она удивленно покачала головой, перевела глаза с рукописи на открытый шкаф, и на губах ее снова появилась улыбка, но выражавшая не насмешку, а внутреннее удовлетворение. Улыбаясь, Беата вышла в столовую, поставила на поднос свежую землянику и мелкий сахар, и в сопровождении Гейнемана, имевшего довольно странный вид в старой, давно ненадеванной ливрее Герольдов, прошла на площадку как раз в ту минуту, когда герцогиня поднималась, чтобы посмотреть находку, от которой осталось уже очень мало...

Беата Герольд фон Нейгауз была уже представлена высокопоставленным особам; во время свадьбы брата с принцессой из герцогского дома она прожила в столице четыре полных мучений дня, делала и принимала визиты, обедала у принцессы Теклы и выдержала раут во дворце. Она надевала тогда голубой шелк и кремовый атлас и чувствовала себя очень несчастной, потому что лиф сидел на ней "как приколоченный", - портниха не хотела сделать иначе. Когда она вернулась в свой Нейгауз, то с наслаждением надела свое старое шерстяное платье и поклялась скорее бить камни, чем жить при дворе. Вспоминая эти дни, она поклонилась без особого благоговения, и лицо ее приняло выражение, которое Иоахим называл "варварским".

- Так в погреб, господа! - напомнил герцог и заботливо накинул на плечи жены красную, вышитую золотом накидку.

Клодина вынула большой ключ из корзинки, стоявшей на столе рядом со швейной машинкой, и пропустила Гейнемана вперед. Иоахим повел гостей, а она сама поспешила в дом, чтобы достать все еще не поданные тарелки, ложки и скатерть.

Руки ее при этом дрожали и горестная черточка обозначилась около губ. "Зачем? - думала она, - зачем даже здесь?..". Она прислонилась к старому дубовому шкафу, в котором лежало бабушкино белье, будто пытаясь найти вещественную опору, чтобы унять бурю, поднявшуюся в ее душе. "Только быть спокойной", - прошептала она, сжимая с отчаянием руки.

Но через несколько мгновений, когда она направилась в погреб к гостям, ее прекрасное серьезное лицо уже было спокойно, как всегда.

- Стойте! - сказал низкий голос у входа в погреб. - Не идите дальше! На вас нет ничего теплого, а внизу холодно.

Барон Лотарь стоял в темном проеме и протянул руку ей навстречу.

- Не можете ли вы немного сдержать свое нетерпение, кузина? - продолжал он насмешливо. - Я слышу, что их высочество уже поднимается по лестнице. Ведь это голос герцога, или я ошибаюсь?..

Клодина выдержала его взор и только слегка пожала плечами. Он смотрел очень странно, почти угрожающе.

- Лучше подождем их наверху, - прибавил он, - здесь...

Барон замолчал, потому что она повернулась и поднялась по лестнице в прихожую, а оттуда направилась в комнату. Он пошел за ней и, остановившись у стеклянной двери, посмотрел на просто накрытый стол. Ничего не говорило о старинном респектабельном доме: тут были простые стеклянные тарелки и тонкие серебряные ложечки. Серебро этого дома стояло ведь в его шкафах! Только на чудесной камчатной скатерти выделялся герб Герольдов. Старушка взяла эту скатерть с собой как воспоминание о крестинах своего сына, потому что она впервые была постелена на стол в тот день.

- Наш герб, - он указал на вышитого на полотне оленя со звездой между рогами. - Этот герб оставался чист много столетий, ни разу не мерк блеск нашей звезды! Конечно, бывали несчастья, удары судьбы падали на наш род, но честь его не роняли ни мужчины, ни женщины, сколько их ни было до сих пор.

Молодая девушка вздрогнула, словно от удара, и бросила на него душераздирающий взгляд, но слова замерли на ее устах, потому что приближались гости, и Лотарь поспешил к ним навстречу. Герцог рядом с Иоахимом шел позади жены, которая взяла под руку фрейлину. За ними шла странная пара: Беата с Пальмером, который был на голову ниже ее. Она с пренебрежительным смехом слушала его болтовню и, подойдя к столу, села как можно дальше от него.

- И весь погреб был полон? - спросила, садясь, герцогиня и оживленно продолжала, не дожидаясь ответа: - Ах, лесная земляника! Как я ее люблю! Она в тысячу раз ароматнее, чем та, которую выращивают в садах или в теплицах. Знаешь ли, друг мой, - обратилась она к герцогу, который все еще стоял и разговаривал с Иоахимом, - мы с детьми сами отправимся за земляникой; при этом можно устроить чудесный пикник! Господин фон Пальмер, позаботьтесь о том, чтобы нашли место, где много земляники, но скорее, как можно скорее. Воспользуемся вполне прекрасными днями!

Теперь все уселись к столу, а Клодина подала своим гостям вазу с фруктами. Она предложила герцогу; он, не глядя на нее, отказался движением руки и продолжал свой разговор с Иоахимом. Подойдя к Нейгаузу, который также поблагодарил, она направилась к своему стулу, села и опустила глаза на девочку, подошедшую к ней и прижавшуюся к ее коленям; она очнулась только тогда, когда герцогиня заговорила, обращаясь непосредственно к ней.

- Моя дорогая фрейлейн фон Герольд, вы должны часто бывать в Альтенштейне; мы с мужем решили отбросить всякий этикет, хотим жить как настоящие помещики, ходить на прогулки, навещать и принимать соседей. Скоро мы сделаем нападение и на Нейгауз. Да, да, фрейлейн фон Нейгауз, - повернулась она к Беате, - я должна посмотреть вблизи ваше прославленное образцовое хозяйство, надеюсь также видеть вас в Альтенштейне.

- Нашему дому будет оказана посещением вашего высочества великая честь, но попрошу ваше высочество извинить меня, - отвечала Беата ужасно неприветливым и сухим тоном. - Хозяйство не позволяет мне часто и надолго отлучаться из дома, это ведь доверенное имение, и я только замещаю хозяйку в доме моего брата. На чужом месте стараешься быть вдвойне добросовестной, ваше высочество.

Герцогиня недовольно взглянула на говорившую, но прежнее приветливое выражение тотчас вернулось на ее лицо.

- Герольды всегда были верны своему дому, - любезно сказала она, - это похвально, и я должна принять отказ. Но вы, фрейлейн Клодина фон Герольд! На вас мы непременно рассчитываем, не так ли, Адальберт?

- Извини, что прикажешь? Я не слышал тебя, Элиза.

- Ты должен подтвердить, что мы очень надеемся на мамину любимицу и желаем, чтобы фрейлейн Клодина фон Герольд как можно чаще бывала в Альтенштейне, не правда ли, Адальберт?

На мгновение все стихло под дубом, вечернее солнце золотило и зажигало пурпуром каждый листок, сквозь листву пробегали дрожащие искры, и под мелькающими лучами лицо Клодины казалось то бледным, то красным.

- Действительно, фрейлейн фон Герольд, - проговорил голос, столь спокойный и равнодушный, что сразу унял бурю, поднявшуюся в сердце Клодины, - действительно, герцогиня очень желает заниматься с вами музыкой в Альтенштейне.

Герцог снова обратился к Иоахиму и спросил:

- Да что же случилось? Он умер от раны или...

- Он жив, ваше высочество, и охотится по-прежнему.

Все знали, что, когда герцог разговаривает об охоте, он забывает все остальное. Только Пальмер недоверчиво улыбнулся и посмотрел на Клодину, которая вздохнула облегченно.

- Если ваше высочество приказывает... - тихо сказала она - Но я давно уже не пела: моя муза оставила меня...

Тихий, сдавленный кашель герцогини прервал ее, сквозь деревья повеяло первой вечерней прохладой... Обыкновенно бледные щеки больной казались огненными. Герцог вскочил.

- Пора! - воскликнул он. - Подать экипажи!

Пальмер сделал знак придворному лакею, который неподвижно стоял у садовой калитки. Через несколько мгновений высокие гости уже уехали.

- Нам тоже надо прощаться, Лотарь, - сказала Беата брату.

Он утвердительно наклонил голову и пожал руку Иоахиму, но когда хотел проститься с Клодиной, та уже исчезла.

Беата пошла за шляпой и зонтиком и застала ее на кухне...

- Куда ты делась? Мы уезжаем, Клодина, - сказала Беата, натягивая шелковые перчатки. - Сегодня был очень оживленный день; поздравляю тебя с новыми соседями, советую всегда теперь иметь в запасе что-либо для угощения... соседка из Альтенштейна, вероятно, часто будет навещать тебя - ей нравится эта роль, как блаженной памяти королеве Луизе... Клодина, я думаю, что страх смерти заставляет бедняжку пускаться в развлечения. Заметила ли ты, что она еле дышит?.. Ну, мне пора; толстая Берг, наверное, проголодалась, а достать они ничего не могут без моего распоряжения. Будь здорова, Клодина, приходи скорее и малютку возьми с собой!

Она поспешно пожала ей руку и вышла.

Клодина понесла фрейлейн Линденмейер блюдечко земляники и застала ее все еще в нижней юбке с красными лентами; старушка держала на коленях маленькую Эльзу и рассказывала ей сказку о том, как некая красавица вышла замуж за принца.

- За герцога, - поправила девочка и, увидев Клодину, спросила: - Тетя Клодина, можно мне еще остаться здесь?

Тетя не слыхала: она прислушивалась к шуму отъезжавшего экипажа...

Марлитт Евгения - Совиный дом (Das Eulenhaus). 1 часть., читать текст

См. также Марлитт Евгения (Eugenie John) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Совиный дом (Das Eulenhaus). 2 часть.
- О Господи, фрейлейн Клодина! - воскликнула старушка, обрадовавшись, ...

Совиный дом (Das Eulenhaus). 3 часть.
Может быть, стихи были слишком сентиментальны, но Клодина помнила, чьи...