СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Ганс Гейнц Эверс
«Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 3 часть.»

"Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 3 часть."

Эндри села на пень, снова вскочила и побежала дальше.

Ян был с одной из кафешантана, которая показывает ноги. С той, которая поет и скачет. И она знаменита!

С львиным жолудком был он в Париже, с поющим, скачущим и очень знаменитым!

Шестичанным было вино, шестичанным. И горячо же ей нынче!

Она должна была снова присесть. Деревья кругом вертелись. Там наверху было очень укромное местечко - мох под высокими буками. Там можно вытянуться.

Она побежала дальше на гору. Никогда Ян не вернется в Войланд, никогда! Зачем же сияет солнце?

А холм, он тоже шестичанный? Порыв - шестичанный?

Она сознавала, что пьяна, так порою казалось ей. Затем все снова становилось совершенно ясным. Где же родник? Там, под звездообразным кустом... Там могла бы она напиться воды, свежей, ключевой...

Она снова пошла вверх.

Услыхала какое-то журчание и жужжание. Словно большая жужжащая муха, только сильнее, гораздо сильнее. К тому же - в самом деле слышна какая-то мелодия! Она остановилась, заткнула уши пальцами: не шумит ли у нее в голове?

Снова прислушалась. Нет, нет, жужжало в кустах. Но ведь никакая муха так не жужжит, да и откуда быть ей в лесу? Это могло быть только большое животное, вероятно, птичка? Жужжание очень походило на пение, но никогда она не слыхала такого.

Теперь Эндри слышала уже совершенно ясно: звук исходил из одного и того же места. Наверное, это птичка! Нельзя ли ее поймать? Она принесла бы ее бабушке - эту жужжащую птичку.

Она сняла халат и приготовилась набросить его на птичку. Остро вглядывалась в кусты, бесшумно скользя туда. Медленно и осторожно, все ближе и ближе, шаг за шагом.

На мху сидел Бартель. Он что-то держал у рта и жужжал. Эндри стояла совсем близко от него.

Бежать хотела она, бежать! Но нет - разве она испугалась? Кого? Бартеля?

Она кинула белый халат на землю и села на него.

- На чем ты жужжишь? - спросила она.

- Ох, как я перепугался! - воскликнул он. - Подумал, что это пришла лесная ведьма!

Он тяжело дышал. Испуг был написан на его лице. Затем он протянул ей свой инструмент - маленькое железное кольцо со стальным пером в середине.

- Это - варган, - сказал он. - У каждого пустертальца найдется такой в мешке.

Он показал ей, как на нем играют. Одной рукой держал кольцо у открытого рта, а пальцем другой тренькал по перу, которое журчало и жужжало, встречая резонанс во рту.

"Варган, - думала она, - шестичанный варган". Она закрыла глаза и почувствовала, что должна за что-то держаться.

Затем она снова услыхала его голос.

- Сегодня жарко, барышня. Я уже тоже скинул куртку. Но так свободно, как барышня, я сделать не догадался.

Она взглянула, только теперь заметив, что свою куртку и шляпу он повесил на сук. На нем были длинные чулки, штаны до колен, широкий черный кожаный пояс и рубаха. Все белое и чистое - в честь праздника Петра и Павла.

Она хорошо видела, что он ее желает. Горячо, страстно, но и застенчиво тиролец смотрел на нее. Эндри чувствовала себя в безопасности - никогда он не осмелится прикоснуться к ней. Она высокомерно засмеялась.

- Что написано на твоем поясе? - спросила она Бартеля.

Он снял его и передал ей. Здесь были изображены два пылающих сердца, пронзенных стрелою с пером. Кругом надпись: "Истинная верность и нежность связывают нас навеки".

- Это тебе вышила твоя любимая?

- Нет, нет, - отвечал он, - еще дедушке его жена, а мне досталось по наследству.

- Спой, - сказала она, - но не слишком громко.

Он тотчас же начал петь вполголоса. Она не прислушивалась к тому, что он пел, откинулась назад, положив голову на мягкий мох.

Нет, Ян не приедет! Он забыл бабушку, как и орла, как и ее, - ее-то уж точно забыл. Помнит ли он еще, что когда-то ее целовал? Теперь он целует другую - из кафешантана.

- Знаешь ты, что такое кафешантан? - спросила Эндри.

- Очень хорошо, - отвечал Бартель. - Когда я состоял в императорских егерях, был там один обер-егерь, приехавший из Вены. Он рассказывал о кафешантанах. Это большие театры, где выступают красивые голые женщины. Они стоят чертовских денег, так как это великие актрисы.

"Великие актрисы! - думала Эндри. - Великая актриса - и та чужая женщина! Что я представляю собой в сравнении с ней? Глупую, незрелую деревенскую сливу!.."

Бартель пел о красивой девушке, равной которой нет ни в Испании, ни в Англии, ни во Франции, ни в Тироле, ни в Баварии.

Она резко поднялась. Рубашка сползла с ее плеча.

- А что, Бартель? - воскликнула она. - Как ты думаешь, могла бы я показывать себя?

- Думаю, да! - горячо согласился он. - Вы могли бы, барышня, всякого парня пленить!

"Только одного - нет! - подумала она, - Только не Яна!"

И она сказала:

- Почему же ты меня не поцелуешь?

- Я бы очень желал! - прошептал парень.

"Токайское вино, - подумала она, - порыв! И Ян целует чужую - никогда он не приедет ко мне..."

- Я бы очень желал, - повторил Бартель, - так бы желал...

Растрепанно было у нее в голове. Если бы только тут был родник. Издалека до нее доносился его голос:

- Очень бы желал...

И она подумала:

- Чего же ты ждешь?

Нет, она не подумала, она сказала это громко, во весь голос. Громко - и сама встрепенулась, испугалась. Почти приказом прозвучали ее слова: "Чего же ты ждешь?"

Он все еще колебался. "Что она плетет?" - думал он. Как это у них делается, он знал очень хорошо. Это стоит стольких усилий, и времени, и денег - в ресторане и на танцах. Надо долго ухаживать и льстить, упрашивать и уговаривать, пока девушка пустит в свою комнату. И должна при этом быть темная ночь, чтобы никто ничего не знал. А здесь, светлым днем, в праздничное утро, во время церковной службы прибегает к нему в лес барышня. Прибегает в рубашке, ложится к нему на мох, не стыдится - нет, сама его зовет. Она, должно быть, совсем свихнувшаяся!

Эндри взглянула на него, высокомерно подобрав губы. Она бросила соколов на жаворонков, потому что Ян их любил! Кузен забыл ее! Он целовал другую - она будет целовать Бартеля, как целовала Яна. Это сотрет с ее губ его поцелуи!

Поцелуй - он займет одну минуту - и она рассчитается с кузеном. Тогда она может встать, пойти домой, не бросив более ни одного взгляда на этого парня. Пусть бежит за ней, несет ее халат!

- Иди! - сказала она.

Взяла его голову и поцеловала в уста.

Итак, это было сделано. Но он не отпускал ее. Держал крепко, прижимал все теснее. Чего он хочет от нее?

- Уходи! - крикнула она. - Уходи!

Оттолкнула его от груди, ударила, ударила сильно - прямо в лицо.

Бартель отскочил. Лицо его пылало. Что такое? Она его поцеловала, а затем бьет? Что он - ее собачка, которую она может пинать? Его кровь бурлила. Ни одна девка этого не смеет - и барышня тоже! Она лежала перед ним нагая, и он бросился на нее.

Началась борьба. Она громко кричала, оборонялась руками и ногами, впивалась в его тело, как делали сокола. Разорвала его рубашку. Над собой она видела его грудь, противную, густо поросшую черными волосами.

Он уже не щадил ее, запрокинул ей голову назад, железными тисками сдавил грудь. Наклонился над ее телом, тяжелым сапогом отодвинул колено.

В голове ее все спуталось, все закружилось. Она чувствовала, что теряет силы, как бы тонет в середине Рейна. Ощутила что-то вроде судорог, и волны сомкнулись над нею.

Она лежала тихо, окровавленная, всхлипывая и дрожа. Допустила - все допустила!

* * *

Эндри открыла глаза и посмотрела вокруг себя. Бартель исчез, также исчезли с куста его шляпа с пером и куртка с пуговицами из оленьего рога. Возле лежала ее рубашка, запачканная тряпка. Она обвязала ею тело, как могла, накинула сверху халат. Тихо пробралась через лес, далее побежала лугами. Бежала, бежала. Пришла к парку, обошла дорожку, пробираясь кустами.

Полдневная жара. На замковом мосту ни единого человека. Она быстро прошла через мост и через ворота. На дворе было совсем тихо, очень пустынно. Прокралась вдоль стен, быстро вбежала по лестнице в свою комнату. Никто ее не видел, никто.

Она бросилась на кровать и лежала на ней, глядя вверх - неподвижно, точно окоченела, и очень долго. Затем постепенно оцепенение стало проходить. Она плакала, всхлипывала, стонала. Ее тело извивалось, руки цеплялись за подушки, в которые она зарывала свою голову.

Теперь все было ясно. Она отлично знала, что произошло. Это была ее вина, только ее! И тогда, когда она позволила Яну уехать, заперлась в своей комнате, выбросила ключ. В том, что она не пошла к Яну в ту ночь, - в этом тоже была ее вина.

И сегодня, сегодня - тоже ее вина, только ее вина!

Ничем она не могла себя оправдать! Она этого, конечно, не хотела, этого - нет. Она защищалась, боролась до крови. Он преодолел ее ослабленную вином силу, бросился на нее, как зверь. Грубым и диким насилием взял он ее.

И все же это была ее вина! Нагишом она побежала в лес, подсела к нему на мох. Дразнила его страсть, подстегивала его кровь, сама предложила ему свои губы. Тогда он взял и ее тело... Разве он не был прав?

Тяжело страдая, она громко плакала, засунула палец в рот и укусила его. Разбитая и подавленная, Эндри лежала еще несколько часов, беззвучно плача.

Стемнело. Слабый лунный свет пробился через окно. Она встала. Подушка ее была мокра, но сухи и воспалены глаза. Оделась, вышла из своей комнаты и из замка. Она побежала к лесному домику, где жил Бартель.

Ни одного слова она не сказала ему. Но оставалась у него всю ночь.

Она была как безумная в это время. Днем бегала по окрестностям, кое-где присаживалась, устремляла взгляд на небо. Мучила Петронеллу, а затем дарила ей белье и платья. Без цели и плана скакала верхом, спрыгивала и погоняла свою кобылу! Та, одна, в мыле и пене, прибегала в конюшню.

Бабушка все это хорошо видела. Она ласкала ее по лбу и щеке.

- Это пройдет, - говорила она. - Верь мне, дитя мое. Он вернется назад в Войланд!

Она ничего не отвечала. Только усмехнулась, когда была одна. Ян - в Войланде, чем это ей поможет теперь? Он может оставаться там, где находится, - здесь нет больше места для них обоих.

Каждую ночь она бывала у Бартеля, каждую ночь.

Когда днем она выезжала с ним на охоту, то обращалась с ним хуже, чем с последним слугой. Ни с кем из прислуги в Войланде она не позволила бы себе так разговаривать. Он делал все, что она приказывала, по ее первому слову. Только усмехался карими глазами. Он знал то, что знал...

Когда он пел, она кричала на него: она слышать не могла его песен. Часто он становился ей так противен, что она отворачивалась, лишь бы его не видеть. Она хотела бы его топтать, плевать ему в лицо.

Но наступала ночь, и она снова шла в лесной домик. Она разбила свою копилку, глиняную свинью ростом с кролика. Туда бабушка бросала ей талеры, а также и золотые монеты, когда бывала в хорошем настроении. Эндри взяла деньги и отдала их Бартелю.

У нее было ощущение, точно она должна ему заплатить. За оскорбления, наносимые ему днем. Или...

Она тряхнула головой, прогоняя неприятные мысли.

К чему думать? В это время она была как безумная.

* * *

Затем она вдруг перестала исчезать из замка. Она оставалась, где была, и снова спала в своей кровати. Избегала его и днем, едва на него смотрела. Она надеялась, что бабушка отошлет его домой, в его горы.

Стала спокойнее и тише. Иногда ей казалось, точно ничего этого и не было, точно она лишь видела скверный сон.

Проходили недели.

Они получили известие от Яна. Открытка с Мадейры. Бабушка прочла ее вслух: что он думает о Войланде и о бабушке. Он приедет, как только вернется в Германию, быть может, поздней осенью.

Бабушка ликовала.

- Он тоскует по Войланду, - смеялась она, - и по нам. Не говорила ли я, что он приедет? Он, как все мужчины, бегает за другими женщинами. У каждой женщины свой опыт. Ты, Эндри, получила свой очень рано. Я только поздно узнала это. Поэтому-то его было не так легко перенести. Но жалобами ничему не поможешь. Надо брать вещи такими, какие они есть, и муж, чин - тоже. Это то же самое, что болезнь, и она проходит.

Узкой мягкой рукой она приласкала внучку и протянула ей открытку.

- Поклон Приблудной Птичке! - прочла Эндри.

В эту ночь она долго лежала, не засыпая. Думала о Яне. Вот, он и приедет. Он забудет другую. Болезнь прошла. А она - разве у нее не все покончено с Бартелем? Это ведь одно и то же, совсем одно и то же, - думала она. И в то же время отлично чувствовала, что это - не одно и то же.

Но Ян ничего об этом не узнает. Тирольца давно здесь не будет, когда приедет Ян. Никто об этом не узнает. А если бы и она могла совершенно забыть, то вышло бы так, как будто никогда ничего и не бывало!

Конечно... да...

Может быть, он этого и не заметит. На свадебном ужине много пьют. А бабушка, наверное, достанет серебряный соколиный бокал и наполнит его шампанским. Перед закуской можно тоже поднести токайского - шестичанного...

Она вздрогнула... Ах, шестичанное! Или, быть может, она могла бы что-то сделать, чтобы...

Что же? Но кого она об этом спросит?

А не лучше ли рассказать ему все? Может быть, он только посмеется над этим. Женщина, с которой он уехал, - та, из кафешантана, - наверное, не была невинной! А когда женятся на вдове или на разведенной - разве это не то же самое?

Нет, нет, она не может ему этого сказать. Гораздо лучше, если он ничего не будет знать и ничего не заметит, если между ними не будет никакой тени.

Она должна справиться со всем этим. Это уж как-нибудь сладится. Она опоит его из соколиного кубка, снова, еще один раз...

Заснула она очень поздно, почти счастливая. Снился ей Ян и свадьба...

* * *

Проснулась она с болью в груди: как будто в ней что-то давило и разрывалось. Она встала. Ее качнуло, пришлось держаться за стул. Затем - сильный припадок рвоты.

Немедленно, в ту же секунду, она поняла, что это означает. Святая Дева! У нее будет ребенок!

Это быстро прошло, так же быстро, как и налетело. Она медленно оделась, сошла вниз, позавтракала с бабушкой. Поехала с нею верхом, вернулась. Только после обеда, снова очутившись одна, нашла в себе силы для обдумывания.

Ребенок! Что же теперь произойдет? Яна и соколиный кубок надо отбросить. Свадьба - ах, теперь уже она должна будет выйти за Бартеля, которого ненавидит! Разве не так? Разве девушка, имеющая ребенка, не должна выйти замуж за отца своего ребенка? Она еще должна быть благодарна, если тот ее возьмет! Жена Бартеля... Жена Бартеля Чурченталера! Нет, как на самом деле его настоящая фамилия? Клуйбеншедль... Эндри Клуйбеншедль!!

Что же они будут делать, она и Бартель? Конечно, из Войланда придется уехать. Он был хорошим сокольничим. Она сама тоже не меньше понимает по птичьей части. Они бы уж нашли какое-нибудь место в Голландии или, может быть, в Англии. Лорды и леди ведь ездят на соколиные охоты.

Затем она вспомнила, что у нее есть деньги, собственные деньги, наследство от матери. Бабушка однажды про это говорила... Эндри не знала, сколько, но, может быть, хватит для покупки небольшого имения. Можно было бы разводить соколов. Тогда не нужно искать место - можно продавать птиц.

Да, это уже как-нибудь наладится. Но она будет женой Бартеля, потому что носит его ребенка. Должна будет всегда быть с ним, всегда - всегда подчиняться его воле, если только он захочет...

Она стиснула зубы: этого уже не переменишь. Он хороший и веселый парень, несомненно. И он любит ее, обожает ее. Ей надо преодолеть отвращение, приучить себя к нему. Как говорила бабушка? Надо брать вещи, какие они есть. Это уж наладится, потому что должно наладиться.

Она должна переговорить с ним. Теперь это самое важное.

Надо все сказать ему.

Она отправилась в лесной домик. Обошла его сзади, как всегда делала, мимо решеток, где сидели сокола на своих шестах и орлица Аттала. Она услыхала его голос. Кто-то у него был. Значит, надо обождать, пока тот уйдет.

Она подошла мимоходом к чулану, где было маленькое оконце, оставленное полуоткрытым. Заглянула туда.

Бартель сидел на своей кровати. На коленях он держал, крепко обняв, растрепанную Фанни. Она была полураздета, с распущенными иссиня-черными волосами.

- Ну, иди уж, дорогая, что ты так жеманишься? - смеялся он.

Точно остолбенев, смотрела Эндри. Как будто она приросла к земле - не могла сдвинуться с места. С трудом она повернулась и тихо отошла от чулана и от решеток, за которыми сидели сокола.

* * *

Недели, длинные недели. Временами она совсем тупела, не способная связать ни одной мысли. Затем опять вырабатывала план за планом, проводила бессонные ночи в лихорадочных размышлениях.

Разве нельзя как-нибудь избавиться от ребенка, от этого ребенка, которого никто на свете не желает? Если бы поехать в Клеве. Нет, это невозможно, там все ее знают. Быть может, в Арнгейм или Нимгевен? Или еще лучше в Дюссельдорф, в большой город? Там, конечно, есть акушерки и врачи.

Прошел август. Был уже сентябрь. Один день следовал за другим. С ужасом она смотрела на себя, идя в постель, не потолстела ли она? Недоверчиво глядела на каждого, проходившего мимо нее. Не смеялись ли над ней служанки, не хихикали ли за ее спиной.

Однажды утром, когда она выходила из ванны, приковыляла в спальню старая Гриетт:

- Мария-Иосиф! Приблудная Птичка! - воскликнула она. - Как ты растолстела! Ты слишком обленилась за последнее время, тебе надо побольше двигаться!

Она стала пунцово-красной, надела рубашку на набухшие груди. Как сумасшедшая, она скакала верхом в этот день. Быть может, она упадет, быть может...

Но ничего не случилось - только шло время...

А Бартель все еще оставался в Войланде. "Он должен тут жить, пока не приедет Ян", - сказала бабушка. Значит, оба будут тут и тогда уже ничего не скроешь!

Постоянно эта рвота, эта тошнота перед ней! Однажды у Эндри случился обморок за обедом, как раз когда бабушка вышла из комнаты. После того - еще раз в конюшне. Она ввела туда кобылу, пошатнулась и упала бы, если бы ее не поддержал старый Юпп. Питтье принес ей стакан воды.

В это время кто-то засвистел во дворе. Она слышала, как Юпп сказал:

- Девушке, которая свистит, и курочке, которая кричит петухом, надо свернуть шею.

Она выглянула из конюшни. У колодца приплясывала бабушкина камеристка. Стройная и расторопная, как всегда! С ней вот ничего не случилось! Как это она, черноокая Фанни, ухитрилась не получить ребенка? Вот она и бегает тут, насвистывая выученную у Бартеля тирольскую песенку...

Эндри топнула ногой. Схватила за руку Юппа и прошипела:

- Ну так сверни шею этой девке!

Старый кучер изумленно взглянул на нее.

- Сделай это сама, Приблудная Птичка, если тебе это доставит удовольствие! - сказал он.

Дальше так продолжаться не может! Она должна искать чьей-либо помощи. И она выбрала самое худшее, что могла выискать в Войланде. Выбрала Гриетт, эту старую высохшую деву, неспособную отличить кота от кошки. Когда Эндри ей призналась и сказала, что ждет ребенка, Гриетт даже не спросила, от кого. Она закрыла лицо передником и завыла. Это и был ее единственный ответ. У нее нашелся только один совет: надо сказать бабушке. Эндри сначала противилась, но была в таком отчаянии, столь беспомощна, что крикнула наконец старухе:

- Скажи ей это ты!

Гриетт тотчас же заковыляла к графине.

* * *

Эндри сидела у себя в комнате и ждала. Только через два часа к ней постучались. Вошла Фанни, принесла приказ придти к графине. Именно Фанни должна была это сделать!

Бабушка сидела в спальне на большой готической кровати. Она казалась спокойной и сдержанной. Около нее стояла плачущая и всхлипывающая Гриетт.

- Правда ли то, что говорит старуха?

Эндри подтвердила.

- Когда это случилось?

- В конце июня, - призналась она.

- Скажи правду, - настаивала графиня.

Эндри хорошо заметила, как дрожал ее голос. Она поняла смысл вопроса: если это случилось раньше, в марте или в апреле, причиной мог быть Ян.

Она отрицательно покачала головой и сказала безучастно:

- Это - правда. Случилось в конце июня.

Бабушка вздохнула, тяжело и глубоко, словно похоронила последнюю надежду. Помолчала несколько минут и сказала ровным голосом:

- Еще одни вопрос - и ты можешь идти. Кто это был?

Эндри знала, что она спросит ее об этом. Она подготовилась рассказать все, что случилось, ничего не скрывая. А теперь вдруг точно язык у нее отнялся: не могла произнести ни одного слова.

Бабушка поняла ее состояние. Дала ей время. Через несколько минут снова спросила:

- Это был кто-нибудь из Клеве?

Эндри отрицательно покачала головой.

- Кто-нибудь из служащих в Войланде?

Графиня поднялась, и голос ее звучал угрожающе:

- Кто же это был?

Эндри все молчала. Тогда бабушка подошла к ней совсем близко:

- Я хочу это знать и буду знать! Кто это?

- Я не могу этого сказать, - прошептала Эндри.

Графиня засмеялась.

- Принеси мою плеть, - крикнула она Гриетт. - И крепкую веревку.

Затем она снова обернулась к внучке:

- У тебя есть еще время, пока она вернется, подумай хорошенько.

Эндри не сдвинулась с места. Наконец она произнесла:

- Я напишу.

Бабушка с горячностью согласилась:

- Сделай это!

Эндри подошла к ночному столику, взяла карандаш.

Старуха вернулась.

- Написала?

- Нет, - ответила Эндри.

- И ты не хочешь сказать? - крикнула графиня.

Снова безнадежное:

- Нет!

Последовал приказ:

- Раздевайся!

Эндри повиновалась. Медленно, вещь за вещью, она сняла с себя все. Ее не торопили. Шли минуты за минутами. Она должна была сказать только одно словечко: "Бартель!" - и была бы избавлена от позора.

Но ее губы оставались немыми.

Бабушка взяла бельевую веревку и привязала девушку к колонкам кровати. Сзади нее послышались всхлипывания старой Гриетт.

- Выйди! - приказала бабушка.

Когда дверь закрылась, бабушка взяла в руки плеть.

- Скажи, кто это был?

Но в ее голосе на этот раз слышался уже не приказ, а горячая, молящая просьба.

Никакого ответа. Графиня со стоном упала на постель.

- Скажи, Эндри, прошу тебя, скажи! - шептала она.

Ни слова, ни слова...

Тогда она вскочила, плеть свистнула по воздуху и выжгла пылающую полосу на голой спине от плеча до бедер. Эндри закричала.

Графиня остановилась, занесла плеть над ее лицом.

- Ты уже кричишь? - озлобленно крикнула она, - плетка откроет тебе рот!

Снова голос ее упал, прозвучал мягко и моляще:

- Скажи же, Эндри, избавь и меня, и себя!

Эндри тяжело вздохнула, борясь с собой. Но не могла сказать. Легче откусить себе язык, чем выговорить это позорное слово: Бартель.

И графиня начала ее стегать, удар за ударом, без жалости.

Эндри съежилась, вертелась, сопротивлялась. Плеть шипела по воздуху, жгла и резала ее тело, всюду, куда попадала, от икр и до шеи. Все чаще и чаще, скорее и скорее. Но она уже не кричала - прикусила себе губы, чтобы не сказать ни слова.

Графиня была вне себя. Это сопротивление безмерно возбуждало ее - она должна была его сломить! Она уже стегала изо всей силы, не разбирая, без цели, куда попало - по грудям, даже по лицу.

Эндри стонала и всхлипывала, а затем просто кричала без удержу.

- Только покричи, - говорила ей бабушка. - Созови всю прислугу, чтобы та во дворе слушала твой концерт. Вой, музыкант, я буду отбивать такт.

И, как сумасшедшая, хлестала ее плетью.

Эндри уже не кричала, а только стонала. Она упала на колени, вдоль столбов кровати висели ее руки. В голове пело - как жаворонок. Высоко в воздух поднялись милые птички, а она - она бросила на них соколов. Хищники летали, били жаворонков острыми когтями. И относили их назад: мертвые и разорванные птички лежали у нее на руке. Еще совсем теплые.

Графиня остановилась, наклонилась к ней.

- Скажешь? - прошептала она. - Кто?

- Поющие, скачущие львиные жолудки! - шептали безумные губы Эндри.

Бабушка отбросила плеть и тяжело опустилась в кресло. Затем снова вскочила:

- Гриетт! - закричала она. - Гриетт!

И вышла из комнаты тяжелым, волочащимся шагом.

* * *

Много дней Эндри пролежала в постели. Старая Гриетт ухаживала за ней, шлепала, прихрамывая, вокруг нее. Кроме Гриетт, никто к ней не заходил.

Затем Эндри встала, но она не должна была никуда выходить из своей комнаты. Гриетт приносила ей еду. У старухи в связке ключей у пояса был ключ, которым она открывала и замыкала ее комнату. Это была единственная связь Эндри с внешним миром.

Все чаще Эндри спрашивала, не приехал ли кузен.

Она этого и боялась и желала: с ним она могла бы поговорить, могла бы ему все рассказать. Возможность стать его невестой и женой потеряна, конечно, навеки, но она могла бы остаться подругой его игр, его сестрой. Она нуждалась в помощи - он бы ей не отказал.

Ян не приехал.

Она спросила о бабушке.

- Уехала!..

Эндри стояла у своего окна за занавеской, когда во двор въехал экипаж графини. Теперь наконец решится, что с ней будет.

На другой день, очень рано утром, вошла старая Гриетт, разбудила ее, принесла два чемодана и уложила вещи. Эндри ни о чем не спрашивала, встала и оделась.

Они уедут, больше Гриетт ничего не знает. Таков приказ графини.

Они спустились с лестницы, сели в закрытый экипаж, которым правил Юпп. Поехали двором, через ворота замка. Тут было последнее, что она видела в Войланде: бронзовые олени на замковом мосту.

Карета поехала в Клеве и подкатила прямо к вокзалу. Билеты уже были у Гриетт. Молча простился с Эндри старый кучер. Она заметила, что он охотно бы с ней заговорил, но не смел: ему был отдан приказ.

Они направились в Голландию. Один час, за ним - другой. Прибыли в Цутфен. Это было уже в конце октября.

Приятный домик, и в нем очень чисто. Эндри получила красивую комнату, а рядом, в другой, поместилась Гриетт. Встретила их госпожа Стробаккер-Меврув, обладательница королевского диплома, практикующая акушерка. Это была толстенькая, кругленькая и здоровая женщина со щеками, как красные яблоки. Она привыкла к таким гостям, которые должны были потихоньку скрыться на несколько месяцев, и считала это самой естественной вещью на свете. Она тотчас же настояла на основательном осмотре. Установила, что все в порядке и Эндри в свое время без всякого труда принесет на свет здорового младенца. Ей нечего бояться. Во всем этом нет ничего особенного - такие вещи, Господи Боже, совершаются ежедневно.

Эндри могла делать, что ей было угодно. Ходить, гулять, читать, работать - полнейшая свобода!

Через две недели приехала бабушка. Она выглядела очень удрученной. С нею был маленький старичок в очках, которого Эндри часто вндала в Войланде, - нотариус. Бабушка сначала переговорила с ней наедине.

- Согласна ты теперь сказать, кто это был? - спросила она. Не дождавшись ответа, продолжала: - Это был Бартель. Он во всем тотчас же сознался, как только я задала ему вопрос. По его словам, ты одна была во всем виновата. Правда это?

Эндри подтвердила.

- Если ты, бабушка, этого желаешь, - сказала она тихо, - я выйду за него замуж.

- А, ты согласна?! - воскликнула графиня. - Это была бы, конечно, для тебя блестящая партия. К сожалению, он уже давно женат, имеет жену и четверых детей у себя дома, в Тироле. Об этом, понятно, он в Войланде не проронил никому ни слова.

После этого она позвала нотариуса. Тот открыл своей черный портфель, вынул большие бумаги и прочел их. Эндри едва вслушивалась, понимая только отдельные слова вне общей связи... Что она отказывается от своих наследственных притязаний на Войланд... Что она передает все свои права на ребенка... Что графиня...

- Согласна ты на это? - спросила бабушка. Она передвинула ей через стол бумаги: - Вот, прочти еще раз, если хочешь.

Эндри была на все согласна.

- Я должна это подписать? - спросила она.

Нотариус взял бумаги обратно.

- Нет, этого нельзя, барышня, - заявил он, - пока вы еще несовершеннолетняя. Я похлопочу, чтобы вы по истечении шестнадцати лет от рождения были признаны совершеннолетней, - тогда только вы сможете подписать.

Он встал, а с ним и графиня.

- Бабушка! - прошептала Эндри.

Она видела, как поднялась рука бабушки, точно так желала ее приласкать, как это делала часто, - по волосам, по лбу, по щеке...

Но графиня опустила свою руку, набросила на лицо вуаль и, не произнеся ни слова, вышла из комнаты.

* * *

Прошли осень и зима. Один день был похож на другой. Этот тихий покой ничем не нарушался.

Впрочем, один раз пришло письмо от Яна. Только пара строчек, но любезных, тепло написанных, как от брата. Большое горе, что все так случилось. Теперь уже ничего не переделать. В настоящее время ничем помочь нельзя, но пусть она ему напишет, если когда-либо будет нуждаться в нем. И он прилагал свой постоянный адрес.

Через неделю после Пасхи явился нотариус из Клеве. Он привез документ о признании ее совершеннолетней и предложил ей подписать бумаги. Не передумала ли она за это время? Он не смеет ее уговаривать, и она должна понять, что этот отказ - тяжелая вещь. Эндри это хорошо понимала. Но она подписала без колебаний. Ей казалось, что таким путем она искупит часть своей вины. Только теперь она могла свободнее глядеть вокруг себя.

Вскоре после того у нее родился ребенок, девочка. Она родила так легко, точно женщина.

- И кошка не сделает этого лучше, - похвалила ее вдова Строба ккер.

Эндри не видела своего ребенка, она не могла даже приложить его к своей груди. Гриетт, старая хромоножка, уже на следующий день увезла его.

Теперь Эндри осталась у акушерки одна. Та показала все свое искусство, закутывала ее, массировала, заставляла делать гимнастику.

- Теперь, - смеялась акушерка, - мы должны из матери снова сделать барышню. Никто не должен заметить, что вы когда-то имели ребенка.

Акушерка была очень довольна своими успехами. Это молодое тело снова становилось гибким и девически свежим.

Май уже смеялся над гиацинтовыми полями. Эндри снова ожила. Ее грудь расширилась. Прошла зима...

Но приехали две монахини в черном с письмом от графини. Они взяли ее с собой в Лимбургскую область - в воспитательный монастырь для английских девиц. На Рейне и в Нидерландах более строгого не существовало.

Об английских барышнях и солнечных островах

Эндри никогда не узнала, было ли известно благочестивым сестрам, что с ней случилось. Ее об этом никогда не спрашивали. Обращались с ней так же, как с сотнями других детей.

Только она уже не была больше ребенком.

Не потому, что она была старше всех. Там были девочки от шести до восемнадцати лет, двум-трем было даже больше. Но все они привыкли к этой жизни и ничего другого не знали, они были цветочками, взращенными садовником в горшочках, выставленных в ряд. Она же была дико выросшим плевелом.

Когда она поступила, школьный год почти заканчивался. Поэтому ее поместили не в общей спальне, а в комнату к одной из сестер. Она должна была посещать обедни и другие службы, но в остальном в первые дни ее оставляли в покое. Ей сшили пару таких же платьев, какие носили все воспитанницы в монастыре: темно-синие с белыми воротниками. Она получила большую флорентийскую соломенную шляпу с синей ленточкой, а также и другую - для зимы, из синего войлока с белой лентой того же флорентийского покроя. Затем еще синюю накидку и три черных передника с воротничками, которые должна была надевать только за столом и во время прогулок. Все вещи, кроме носильного белья, были у нее отобраны.

Так прошло несколько дней, а затем дети разъехались на каникулы. Эндри должна была остаться. Ее экзаменовали по всем предметам. Одна за другой монастырские дамы качали при этом сосредоточенно головой. Затем начальница установила план учения. Оно начиналось в пять часов утра. Ее пока освободили от рукоделий, так как ей надо было заполнить много пробелов и у нее не оставалось свободного времени. Не получала она пока и должного религиозного образования, так как духовник уехал на каникулы.

Она делала все, что ей приказывали, работала с утра до ночи, жадно глотала эту дешевую школьную премудрость. Ежедневно совершала длинную прогулку с одной из монастырских барышень, но и это время постоянно было занято ученьем. Ей было нелегко, но она втянулась и приучила себя к этой строгой дисциплине.

Столь горячо было ее желание искупить свою вину.

В эту вину она верила твердо: вину перед бабушкой, вину - быть может, еще большую - перед Яном. Это было как бы великое покаяние, и ради него она жила. О своем ребенке она никогда не думала, ни одной минуты.

Все монахини говорили ей "ты" и называли ее "Эндри". Она называла их сначала сестрами, как привыкла величать монахинь, которых видела до тех пор. Ей объяснили, что в Ордене Английских Барышень "сестрами" зовут только прислуживающих монахинь, а учащих - "барышнями". В Войланде было иначе! Там она была "молодой барышней" уже с шести лет, после того, как Ян и Питтье научили ее ездить верхом на пони Кэбесе. Она была "барышней", и только она одна. Всем остальным она "тыкала" и называла их по именам. Здесь же все остальные были барышнями, а она - только Эндри. Она приняла и это. И это составляло часть ее покаяния.

В сентябре каникулы кончились. Она работала в это время как только могла. И все же она так отстала, что ее определили лишь в класс для четырнадцатилетних. Теперь она перешла в большую спальную залу, в маленькое загороженное место. Кровать была столь узка, что, переворачиваясь, Эндри боялась упасть на пол. За перегородкой стоял умывальный столик с маленькой, наполненной водой чашкой. В чашке же стоял и стакан с водой. Не было даже кувшина. Пятьдесят шесть девочек спали возле нее, каждая в своем загончике. С ними жили две монастырские сестры.

День распределялся так. В пять часов звонили. Тогда девочки должны были вставать. Им давалось полчаса на умывание, одевание и прическу, затем шла обедня. В шесть часов - завтрак. Уже в половине седьмого все со своими уроками сидели в учебной комнате. Спустя час начинались школьные занятия. В половине двенадцатого полагался обед. С двенадцати до часу - общая прогулка. Затем снова школьные занятия. В пять часов дети получали по яблоку с куском хлеба, Далее следовали два часа рукоделий. Для Эндри они заменялись часами добавочного ученья. Следовала молитва, и в семь часов - ужин. После ужина снова в учебную комнату - готовить уроки, а в десять часов - спать.

Все совершалось в строжайшем молчании. Только во время прогулки дозволялось разговаривать. За едой читались жития святых.

Недели две после начала учения происходило говенье. Из Маастрихта в качестве исповедника приезжал прелат. Трижды в день, ранним утром, в полдень и в сумерки, он говорил проповедь в монастырской церкви. В промежутки девочки ходили с молитвенниками и четками, или где-нибудь сидели, или стояли на коленях. Молились, сосредотачивались в строжайшем молчании и исследовали свою душу, чтобы принести доброе покаяние. Следовало беседовать только с Богом и со своей душой, со святым сердцем Иисуса, с Девой Марией - страстотерпицей, с дорогими святыми как заступниками и посредниками. Об этом Эндри уже знала - все это было достаточно знакомо еще по Войланду. Но она никогда над такими вопросами не задумывалась - разве это не полагалось только для прислуги? Ни Ян, ни бабушка об этом не думали. Даже старый Гендрик не хотел знать о таких вещах. Даже Нелля, два года учившаяся в монастыре Сердца Иисуса, высмеивала хромающую Гриетт, когда та принималась рассказывать о своих святых.

Здесь же все это провозглашалось великой, серьезной и единственной истиной, важнейшим в человеческой жизни.

Эндри делала, как все. Пошла на исповедь по окончании трех дней говенья. Написав на записке "в чем я должна каяться?", она передала ее барышне Марцеллине, у которой обучалась французскому языку. Та прочла и написала: "Все твои грехи - со дня прибытия к нам".

Она старательно вспоминала и рассказала обо всем, что смогла найти. Набралось очень мало. Духовник был доволен ею, спросил только, не касалась ли она себя нецеломудренно. Она не знала, что это означает, и ответила отрицательно. Тогда он быстро отпустил ей грехи. Ему и без того было много работы со всею исповедью в эти дни.

В некоторых предметах Эндри делала поразительные успехи. Выяснилось, что она обладает необычайной способностью к языкам. Зато ей почти совершенно не давалась математика. Даже простейшего подсчета на могла она сделать без ошибки.

Ее не били. Никого из девочек не били. Даже самые маленькие почти не получали шлепков. Но зато назначались другие наказания, которые Эндри казались гораздо более неприятными. Их ставили в угол в классе или во время еды, высылали из класса, заставляли вне класса стоять на коленях в течение получаса.

Через каждые три недели полагалась ванна. В маленькой комнате стояло десять ванн, каждая за перегородкой. Девочек вводили в комнату. Каждая шла за свою перегородку, раздевалась и влезала в тепловатую воду, не снимая, однако, рубашки. Прислуживающая сестра ходила взад и вперед среди перегородок. Считалось большим грехом видеть другую нагой. Нельзя было даже смотреть на свою наготу.

Она ко всему приноравливалась, делала все, что от нее хотели. Но медленно, очень медленно росло в ней чувство, что во всем этом нет никакого искупления. Другим девочкам приходится делать буквально то же самое, что и ей, а они ничем не провинились. Это было воспитание и ничего больше. Но если даже это воспитание и служит для нее наказанием и искуплением, то разве оно должно быть вечным, на всю ее жизнь?

Все девочки получили к Рождеству подарки и письма от своих родителей. Она одна не получила ничего. И сама она не должна была, как другие, писать письма. Бабушка этого не желает - так объявила ей начальница. Она должна работать и молиться. Должна показать, что чему-то научилась. После, через два, может быть, через три года...

Эндри испугалась. Так долго? Она смутно чувствовала, что так оно никогда не будет. Но лишь в среду первой неделе великого поста ей это стало вполне ясно. Она проснулась ровно в пять часов по звонку. Как всегда, одним прыжком вскочила с кровати и стала умываться. Вдруг она услыхала из-за своей перегородки испуганный крик, затем сдерживаемое, но пронзительное рыдание, точно зов о помощи. Она высунула голову за перегородку и увидела, как по коридору бежит прислуживающая сестра. Но больная сердцем сестра Вальбурга была сама так перепугана внезапным криком, что почти упала в обморок. Она ухватилась за одну из перегородок, тяжело переводя дыхание. Помещавшаяся там девочка выдвинула ей стул, на который старая сестра и упала. Со всех сторон высунулись головы, в коридор сбежались полуодетые девочки, несмотря на строжайший запрет. Иные бежали, чтобы помочь сестре, другие устремились к перегородке, из-за которой раздался крик о помощи. Они раскрыли перегородку. Там перед смятой постелью стояла воспитанница Анна. Ее рубашка и постельное белье были залиты кровью.

Ничего ужасного не произошло. Просто в эту ночь ребенок превратился в девушку. Анна этого не поняла, подумала, что у нее припадок тяжелой болезни. Но кричала она не поэтому и не поэтому пришла в ужас, а из страха, из боязни наказания за то, что испачкала свою кровать.

С другой стороны прибежала сестра Клотильда. Энергичными жестами и резкими словами она прогнала девочек за их перегородки. Они оделись, как обыкновенно, в полном молчании, пошли к обедне, затем к завтраку. Не было только Анны. Но незадолго до восьми часов, перед началом школьных занятий, пришел приказ всему классу построиться попарно. Из рабочего зала все вышли в сени. К ним присоединились два других класса. Затем по лестницам спустились в спальную комнату. Там у дверей на стене висела грязная простыня, а перед нею стояла преступница Анна. Сто двадцать девочек должны были продефилировать перед нею и смотреть на ее позор.

Она имела, значит, основание опасаться наказания.

Никогда в жизни Эндри не забыла этого впечатления. А тогда в монастыре она страдала. Эта сцена ей снилась по ночам. Она не могла отделаться от отвратительной картины.

С этого дня в ней родилось сопротивление, пробудилось желание уйти отсюда во что бы то ни стало. Она все еще работала, все еще исполняла каждую из сотни своих мелочных обязанностей, но в свободное время она обдумывала лишь эту мысль.

Вскоре ее постигло тяжелое наказание. Умножение и деление, как и раньше, были для нее непреодолимыми трудностями. Как ни старалась, она ничего не могла с ними поделать. Она стояла перед доской и должна была помножить 398 на 62, а произведение разделить на 47. Как гримасничающие дураки, смотрели на нее цифры. У нее было лишь одно желание: стереть их и, таким образом, сжить со свету. Однако она сделала все, что было в ее силах. Взяла мел, считала, считала... Полчаса продержала ее учительница у доски. Восемь раз Эндри переделывала задачу: постоянно получался другой результат, но все равно неверный.

В этот день ей пришлось попоститься и есть только суп. Две ученицы принесли доску с арифметическими упражнениями для Эндри в столовую и поставили ее там. Она же должна была уйти из-за стола и опуститься на колени перед доской.

Все девочки смотрели на нее. Вдруг Эндри вскочила, вынула свой носовой платок и стерла цифры с доски. Затем быстрыми шагами она вышла из столовой. Ей кричали вдогонку - она не слушала. После обеда ее позвали к матери Анастасии, начальнице. Та прочла ей внушительную проповедь. В виде наказания Эндри должна была с того же дня вместо вспомогательных уроков заняться рукоделием.

У Эндри были длинные и узкие руки, но жилистые и сильные, как у бабушки. Эти руки очень ловко правили поводьями, рассекали волны, массировали и кидали в воздух соколов. Но они были непригодны для шитья и штопанья, для вышивания и вязанья. Получалась одна безнадежная неудача, перед которой даже ее арифметические выкладки казались чудом искусства. И все же она должна была по два часа ежедневно просиживать за этими работами, потеть над тайнами вышивания крестиком, обметывания петель и вязальной иглы. Учительница рукоделия, барышня Клементина, выказала трогательное терпение. Усаживаясь возле нее, она показывала все снова: как надо держать пальцы, как вести иглу, как должен правильно сидеть наперсток. В конце концов она сама пошла к начальнице просить, чтобы та освободила Эндри от рукоделия.

Мать Анастасия согласилась - вместо рукоделий Эндри должна была отбывать дальнейшее наказание в прачечной. Там царила сильная сестра Женевьева. Она знала лишь одно: набрасываться и подбавлять. Поэтому прачечная считалась тягчайшим наказанием: мало кто из этих недозревших, дурно питавшихся детей мог справиться с такой напряженной работой. У Эндри же был большой запас силы. Ее мускулы радовались возможности показать, на что они способны. Сестре Женевьеве такая помощница была удобна, и она обращалась с ней очень доброжелательно. И сама Эндри была тоже очень довольна. Уже в первый вечер сестра дала понять Эндри, чтобы она не слишком выказывала свое удовольствие. Она лишь до тех пор сможет пользоваться прачечным раем, покуда начальница будет думать, что это для нее - ад. Эндри приняла к сведению этот намек. Когда какая-либо из монастырских барышень расспрашивала ее, она жаловалась на тяжелую работу в прачечной.

Было, впрочем, еще кое-что, что тянуло Эндри в пар и сырость прачечной. Все работы в большой монастырской школе исполнялись прислуживающими сестрами. Начальница гордилась, что даже для огородных и для столярных работ она имела в своем распоряжении сестер из ордена. Даже жестяные работы и электрические проводки делались собственными силами. Барышня Рашильда с тремя сестрами мастерила все так же основательно, как и лучший ремесленник. Таким образом, кроме священника, в доме не было ни одного мужчины. Из женщин, не принадлежавших монастырю, здесь работали только прачки. Кроме сестры Женевьевы, ни одна не выдерживала в прачечной. Конечно, и при стирке Эндри не должна была говорить ни о чем, не связанном с работой, но сестра Женевьева не понимала этого слишком буквально. Она сама говорила без устали и была одержима одним честолюбивым желанием - подать свое белье наверх в ослепительно белом виде. О дисциплине и воспитании пусть заботятся другие. Поэтому Эндри завела дружбу с прачками, особенно с узкогрудой, тяжело дышащей госпожей Вермейлен, которая все время вздыхала. Муж у нее умер, после него осталось одиннадцать детей и ни копейки денег.

К Страстной Пятнице начальница, как и во все годы, пригласила знаменитого постороннего проповедника. Это был капуцин патер Гиацинт. Монастырская церковь была переполнена. Тесно друг к другу на скамьях сидели девочки. Все монастырские барышни и сестры собрались на проповедь. На кафедру взошел жирный, облаченный в коричневую рясу монах и погладил руками свою длинную рыжую бороду. Затем выпалил голосом, заставившим задребёзжать окна и зазвучать стены.

- Пожар! - зазвенел он. - Пожар! Пожар! Горит! Горит! Горит!

Он сделал паузу. Затем снова загремел:

- Где горит? Где?

Снова остановился, чтобы еще поднять напряженное ожидание. Затем голосом нежным, мягким и ласковым, влажным, как голые лесные гусеницы, произнес:

- В сердце Святого Алоизия, целомудренной лилии из Гонзега!

Даже для этих благочестивых душ такое вступление было чрезмерным. На скамьях послышалось хихиканье, девочки закрыли лицо руками и платками, даже на бледном строгом лице барышни Марцеллины Эндри заметила легкую улыбку. С неодобрением обернулась начальница, бросая предостерегающие взгляды на свое стадо.

Но бравый патер Гиацинт ничего этого не заметил. Он спокойно проповедовал дальше на своей кафедре, шептал и громил по вдохновению Святого Духа.

* * *

Эндри написала письмо своему кузену Яну. Она писала, что находится в монастыре, что все делает, но больше выдержать не сможет: она погибнет, если должна будет оставаться тут дольше. Бабушке она не имеет права писать, поэтому обращается к нему. Если бы она только могла выбраться отсюда, то уж дальше бы она устроилась. Быть может, она найдет место сокольничьей, - не знает ли он, где требуется такая? Она выучилась хорошо стирать и гладить и могла бы, если нужно, пойти в прачки. Не может ли он выслать ей денег, - пусть адресует их на имя госпожи Вермейлен, - адрес написан сзади на конверте. Она - ее друг, эта госпожа Вермейлен тоже прачка.

Она отдала письмо - листок из учебной тетрадки - своей новой приятельнице и написала адрес Яна. У нее не было ни гроша. Марку и конверт должна была купить госпожа Вермейлен.

Но появилось новое затруднение. Начальница взяла ее из прачечной и велела снова брать добавочные уроки. Вероятно, Эндри слишком много жаловалась. Она обдумывала, что бы такое выкинуть, дабы снова попасть в царство сестры Женевьевы. Но не нашла ничего подходящего - в виде наказания она получала только стояние в углу, на коленях или оставалась без обеда.

Лишь после Троицы на прогулке она снова увидела госпожу Вермейлен. Та стояла на другой стороне улицы, дожидалась под воротами и пошла девочкам навстречу. Когда она увидела Эндри, то вынула какую-то бумагу, остановилась и стала ее читать. Эндри поняла: это был ответ от Яна. Если бы только она могла перебежать через улицу! Богом посланным ангелом показалась ей прачка!

Еще во время прогулки ей пришла в голову мысль, как все устроить. Ночью и все утро шел дождь. Она, где только было возможно, шлепала по густейшей грязи. По возвращении в монастырь она попросила разрешения переменить ботинки. И в ответ в виде наказания получила приказ стать во время ужина в угол с грязными ботинками в руках. Она охотно повиновалась. Когда вечером пошли в спальню, Эндри обтерла ботинки чистой простыней. Прислуживающая сестра заметила это на следующее утро и доложила тотчас начальнице. Последняя наложила примерное наказание. Эндри должна была стоять с замаранной простыней на этот раз в коридоре, в то время как четыре класса дефилировали мимо нее. Затем она должна была сама отнести простыню в прачечную и там снова приняться за старую службу.

Сестра Женевьева рассмеялась, когда грешница снова заявилась к ней. Она приказала ей самой выстирать простыню, причем произнесла длинную благожелательную речь. Ясно, что Эндри к учению неспособна, сказала она, но прачка из нее уже вышла хорошая, этого нельзя отрицать. Почему же она не хочет поступить к Английским Барышням в качестве прислуживающей сестры? Тогда она могла бы постоянно с нею стирать, целый день и в течение всего года!

Эндри согласилась, взяла свою простыню и встала за работу, дрожа от возбуждения. Скоро приковыляла госпожа Вермейлен. Она сунула ей телеграмму и шесть билетов, - шесть белых стогульденовых билетов. Эндри подарила ей три из них, а остальные вместе с телеграммой спрятала на груди. Ей стоило немалых трудов протиснуть бумажки через воротник. Они ничего не не говорили, но у обеих стояли с глазах слезы. В корыте, глубоко под грязными рубашками и юбками, в мыльной воде, они пожали друг другу руки.

В кровати Эндри прочла телеграмму. Она была послана с Капри - где бы это могло быть? Текст гласил, что Ян переводит госпоже Вермейлен шестьсот голландских гульденов. Ниже стояли слова: "Письмо следует".

Но она не могла дожидаться этого письма. Если только у нее найдут деньги, их тотчас отнимут. Нет, нет, сегодня должна быть последняя ночь, которую она проводит у Английских Барышень.

Она не заснула ни на минуту. Крепко держала в руке свои деньги, дрожала, боялась, что вот откроется занавес и какая-нибудь сестра подойдет к ее постели.

Пять часов утра - звонок! Как медленно ползут предобеденные часы! Обедня и завтрак, школьные работы и класс! Затем: естественная история, арифметика, география, последний - французский. Обед - и, наконец-то! - прогулка. Накидку на платье, шляпу на голову - вот они и выходят на улицу.

Она хорошо обдумала, что собиралась делать. Боялась только, что не сможет осуществить - так билось ее сердце. Это, в конце концов, ей помогло: она была бледна, как смерть, ее трепал озноб, когда она сказала сопровождавшей девочек монастырской барышне, что чувствует себя больной. Барышня Клементина взяла ее руку и испугалась, подозвала двух учениц и приказала им тотчас же доставить Эндри в монастырь. Затем она отправилась со своими ягнятами дальше.

Эндри шла с девочками очень медленно, опираясь на их руки. Это не было комедией - она чувствовала себя близкой к обмороку. Неужели придется отказаться от своего плана? Теперь - в последнюю минуту?

У одной трамвайной остановки она остановилась, тяжело дыша. Прошел вагон, еще один. Наконец пришел желанный: "Вокзал" - была на нем надпись. Она обождала, пока вагон двинулся, затем перебежала через платформу, впрыгнула и повисла на лестнице, почтальон втащил ее на площадку. Она обернулась, но уже больше не видела девочек. Вагон круто повернул за угол.

Кондуктор дал ей билет. С трудом она вытащила из-за пазухи свои деньги. Люди посмеивались, почтальон спрашивал, не помочь ли ей? Снова затруднения: кондуктор не мог разменять ей стогульденовый билет, но почтальон оказался очень любезным, заплатил за нее, сказав, что он постоянно носит в монастырь письма и завтра получит свою мелочь - пусть она передаст сестре, принимающей почту. Куда она спешит? - спросил он ее. Она отвечала, что на вокзал за бабушкой.

Она бросилась в вокзальный зал. Тут только она сообразила, что не знает, куда ей надо. Мимо прошел швейцар, он позвонил колокольчиком и широко и протяжно выкликал:

- Маастрихт - Лувен - Брюссель!

Сесть в вагон - это самое лучшее. Только бы уехать отсюда, все равно куда. Она побежала к кассам и потребовала билет до Брюсселя. Кассир кинул на нее взгляд и дал ей билет третьего класса. Как медленно дает он сдачу - Иисус-Мария! - ведь поезд уйдет!

Пройдя через турникет, она впрыгнула в вагон. Но почему же он не едет? Со страхом она смотрела в окно: не видать ли монастырских барышень? Черная вуаль и белый воротник?

Раздался свисток, поезд отошел от дебаркадера.

* * *

"Plaza" 1740! - вызывал Тэкс Дэргем по телефону. Он связался с отелем, затем вызвал мисс Войланд. Ему настоятельно надо с ней переговорить. Эндри назначила ему встречу за завтраком в Билтморе.

Тэкс имел с собой пакет: старательно запакованные осколки негативов карточек Эндри. Их было 83 - точно подсчитано. Она засмеялась. Он мог бы их спокойно бросить в Гудзон или в Гарлем, если это доставит ему больше удовольствия.

На этот раз она была, в хорошем настроении. Сегодня утром она думала о своем пребывании у Английских Барышень. Эти воспоминания ее радовали: как она наконец оттуда удрала, как поезд перевез ее через границу и, пыхтя и шипя, влетел на вокзал в Брюсселе. Разве это не было как будто вчера или неделю тому назад?

Она улыбнулась - скоро исполнится уже двадцать лет с того времени.

Тэкс Дэргем мешкал и не уходил со своим пакетом. Ей пришлось поощрять и подталкивать его, пока он наконец раскрыл рот. Он хотел бы ее попросить немного воздействовать на Гвинни. Невозможно и передать, как она его мучит! Каждый день новые причуды. Ей никогда не угодить! Если бы мисс Войланд случайно замолвила за него словечко...

Теперь вот Гвинни требует, чтобы он взял ее с собой на своем аэроплане в Йеллоустонский парк. Он охотно бы это сделал, но как раз теперь, в феврале, погода действительно очень дурная. Гвинни будет мерзнуть и его же бранить за это. Кроме того, у него пока только свидетельство на право летать самому без права брать пассажиров. Если станет известно, он потеряет свое свидетельство. И должен будет сверх того опять бродяжить по тюрьмам, если что-либо случится. Гвинни могла бы обождать до лета. Тогда - прекрасная погода для полетов. Тогда у него наверняка уже будет право брать пассажиров. Но Гвинни не хочет считаться ни с какими разумными соображениями. Только мисс Войланд может тут помочь.

Эндри обещала уже сегодня же с ней переговорить.

Тэкс глядел на нее с изумлением. Как это она предполагает уломать Гвинни? Он нагнулся вперед и потер руки, как Брискоу.

- Мисс Войланд, - сказал он, - я хотел бы сделать вам серьезно обдуманное лредложение: согласитесь вы поселиться у нас, когда мы с Гвинни поженимся?

- Почему бы и нет? - засмеялась Эндри. - Но в качестве кого?

- О! - сказал Тэкс Дэргем, - ну, в качестве тети и гувернантки. Вы оказываете такое положительное влияние на Гвинни. И - знаете ли - для моих нервов это было бы благодеянием.

Эндри вспомнила, как сестра Женевьева советовала ей поступить прачкой к Английским Барышням. Что сказала бы она на предложение Тэкса? Ее ценность растет с годами - теперь ее считают уже пригодной к роли гувернантки.

Они подымались по Пятой Авеню. Тэкс Дэргем ее провожал.

- Подумайте об этом, мисс Войланд, - сказал он.

Эндри согласилась:

- Да, да, я подумаю.

Сомнения нет: эта семья хочет ее иметь всю, целиком, с кожей и с волосами. Несколько дней назад она была с Паркером Брискоу в Опере - он желал сделать ее мачехой Гвинни, Тэкс - ее теткой. Сама Гвинни идет несколько дальше в своих желаниях.

Они стояли в приемной зале "Plaza", когда пробежал посыльный, громко выкрикивая ее фамилию. Она сделала ему знак, и юноша доложил, что ее просят к телефону.

- Наверное, это Гвинни, - сказал Дэргем. - Могу я поприсутствовать?

Она взяла трубку:

- Алло, Гвинни!

Тэкс придвинулся ближе, чтобы по возможности больше слышать.

Послышался мужской голос. Телефонная трубка выпала из рук Эндри. Тэкс увидел, как она побледнела, голос ее задрожал.

- Ты... это ты, Ян? Откуда ты знаешь, что я в "Plaza"?

- Было нетрудно узнать, - послышалось в ответ. - Я был на твоей старой квартире в Гринвич-Виллидже. Живущий там молодой человек сказал мне, где ты обретаешься.

Тэкс Дэргем удивленно уставился на нее: она, мисс Войланд, была явно взволнована, она, видимо, искала слов. Кто же этот человек, приведший ее в такое состояние?

- С какого времени ты в Нью-Йорке? - спрашивала она.

- С сегодняшнего дня, - раздалось в ответ. - Но мне надо немедленно ехать отыскивать одного старого друга. Я тороплюсь к Штейнметцу в Шенектеди.

Она механически повторила:

- В Шенектеди к Штейнметцу...

Тэкс Дэргем прислушивался внимательнее.

- Протеус Штейнметц в городе, - прошептал он, - он был сегодня утром в кабинете у Брискоу.

- Протеус Штейнметц в городе, - повторила она.

- Так ты знаешь его? Где же он живет в Нью-Йорке?

- Где он живет? - спросила Эндри.

- В "Асторе", - подсказал ей Тэкс.

И она крикнула в телефон:

- Он живет в "Асторе".

Тогда он должен сейчас же поехать в "Астор". Он вызовет ее, приедет к ней в отель завтра до обеда, а может быть, еще сегодня вечером.

- Да, да, - ответила она.

Повесив трубку, она села и замолчала. Только часто дышала.

Тэкс наблюдал за ней.

- Мисс Войланд, - начал он. - Если этот человек вам неприятен, если вы не хотите его видеть, скажите мне. Я уж устрою, чтобы он не был вам в тягость, - положитесь тут на меня.

Эндри встрепенулась - чего хочет этот юноша?

- Если он вам в тягость, - повторил Тэкс с пылом, - скажите только мне. Я лично сброшу его с лестницы.

- Это вас не касается! - воскликнула она. - Вы только не вмешивайтесь!

Подумав немного, она горько усмехнулась:

- Вы ревнивы, Тэкс Дэргем? Это был мой кузен Ян. Никто не может к нему ревновать. Ни Брискоу, ни Гвинни, ни вы, мой мальчик. К нему - нет... Изо всех людей на свете менее всего это относится к нему, к моему кузену Яну!

Она поспешила к лифту, поднялась наверх и вошла в свою комнату. Итак, Ян - в Нью-Йорке... Когда же она видела его в последний раз? Пять или шесть лет тому назад...

И, как всегда, - сначала у него имеются более важные дела. Она, Эндри, только на втором плане. К кому еще ему надо? К Штейнметцу? Да: к Протеусу. Кто еще говорил ей о нем? Кто и что? Фамилию она очень хорошо помнит и это странное имя: Протеус. Она даже видела его фотографию в газете: маленький, заросший волосами человек. Он, должно быть, очень известен, он знаменитый инженер или нечто в этом роде.

К нему собирался Ян, ради него только и приехал. А затем, при случае, он скажет и ей: "здравствуй!" Конечно, он вежлив, любезен, лоялен! Наверное, спросит, не нуждается ли она в деньгах. И вынет свою чековую книжку.

Нет. На этот раз он этого не сделает! Она его предупредит. Она спросит его, сколько он ей дал, всего вместе, тогда, и тогда, и снова, - и все ему вернет, со всеми процентами. И, прежде всего, шестьсот гульденов, посланных им в монастырь...

Три билета для нее, три - для госпожи Вермейлен. Внизу, в корыте, они пожали друг другу руки, глаза их были полны слез - это было счастье, это была свобода после года рабства!

* * *

Она была уже на вокзале в Брюсселе, разменяла деньги, купила фрукты и сейчас ела. Она бегала по вокзалу, рассматривала все расписания, но не решалась отправиться в город. С ней заговорила какая-то монахиня, сестра из вокзальной миссии. Спрашивала, куда ей надо, и предлагала дать сведения. Эндри не поняла ее и подумала, что это - ловушка. Монахиня, наверное, ищет ее по поручению начальницы, чтобы отправить обратно. Дрожа от страха, она сказала, что сейчас же должна ехать дальше.

Здесь она не может долго оставаться, здесь ее, без сомнения, скоро найдут. Здесь и повсюду. Она нуждается в ком-нибудь, кто бы ее защитил, и знает только одного такого, только своего кузена. Он послал ей денег, он поможет ей и дальше. Она поспешила к кассе и потребовала билет до Капри. "Где это?" - спросил кассир. Она вынула телеграмму и показала ему в ней это слово. Он долго искал в какой-то толстой книге, потряс головой и отослал ее к другому окошечку - там ей дадут справку.

Это далеко, очень далеко - Капри. Она должна была ехать в Париж и через всю Францию. Затем по Италии до Неаполя, а там пароходом. Какого класса билет ей угоден?

Эндри подумала. Бабушка постоянно ездила первым классом. Когда сестры везли ее в монастырь, они поехали вторым. Но она должна экономить свои деньги - кто знает, хватит ли их вообще на такой длинный путь. И она попросила билет третьего класса. Человек выписал ей билеты - это была почти целая тетрадь. Он написал ей большую записку, что она должна делать в пути. В Париже надо переехать на другой вокзал. Пересесть... ждать... снова пересесть. Но в промежутках она может отдохнуть, может прервать поездку.

Но Эндри не отдыхала и не делала перерывов, разве только там, где должна была час-другой дожидаться следующего поезда. Она питалась бутербродами, повсюду покупала себе фрукты и совершенно испортила желудок. Она старалась соблюдать чистоту, стирала свой носовой платок, смывала пыль с лица и с рук. Но затем она его потеряла и осталась грязной. Окружающие ее люди были не чище. Она меняла деньги в Париже, потом - в Вентимилье, замечала, что ее обманывают, но не решалась против этого возражать. Снова и снова она спрашивала о ближайшем и лучшем поезде, но все оказывалось, что ее билеты не давали ей права ехать на отходящем.

Три дня и две ночи она тряслась на пассажирских поездах, пока наконец около полуночи не приехала в Неаполь. Она оставалась на вокзале, пока ее не прогнали. Тогда она побежала по улицам, спрашивая временами, где гавань. Ранним утром она попала на грузовое судно, валялась среди корзин и тюков и около полудня прибыла на Капри. Побежала на пристань, спрашивая каждого человека о своем двоюродном брате. Но никто не знал такой фамилии. Кто-то посоветовал ей пойти в город справиться на почте - может быть, там знают или дадут совет. В палящий зной, больная и разбитая, она стала взбираться на гору. Наконец отыскала почту, но там было все закрыто. Пришлось долго ждать.

Она написала фамилию Яна, подала записку человеку за решеткой - тот кивнул головой и подробно рассказал, как она должна идти. Она не поняла ни слова. Тогда тот позвал с улицы мальчика-оборванца, который доведет ее. Они шли сначала узкими улицами, затем в гору вдоль садовых оград. Там и тут расположились дачи, а между ними маленькая церковь. Мальчик открыл одну дверь и провел ее через сад к белому дому, обвитому виноградом. Он постучал в дверь, но никто не выходил. Тогда мальчик обежал кругом. Эндри слышала его голос, поняла слово "синьоре" и догадалась, что он спрашивал о господине. Послышался визгливый женский голос. Эндри испугалась: наверное, это женщина, с которой он живет, из кафешантана! Уличный оборванец вернулся и стал ей что-то рассказывать, говорил и глазами, и руками, и ногами. Наконец она поняла: "синьоре" не было дома, но пусть она обождет, уж он его найдет и приведет. Она дала ему пару серебряных монет, и он побежал, сломя голову.

На мраморной лестнице сидела и ждала Эндри. Из дома слышалось пение - оно ей было противно. Быть может, только потому, что она так устала и ей было так нехорошо? Разве та, которая жила там, не была знаменитой артисткой? Медленно ползли ее мысли. Здесь она не сможет остаться - та женщина, наверное, ее не потерпит. Но Ян уж куда-нибудь ее поместит - только бы он пришел, только бы он наконец пришел! Внутренности у нее болели, в голове шумело. Она была голодна и хотела пить. Со вчерашнего дня - ни глотка воды и ничего не ела. Как она выглядит? Все на ней липнет! А устала она, так устала...

Кто-то дотронулся до ее плеча. Она вскочила.

- Синьоре! - торжествовал оборванец. - Синьоре!

Она сошла со ступеньки и посмотрела кругом, но ничего не увидела. Мальчик побежал обратно через сад в дверь. Она услыхала, как он громко звал:

- Синьоре! Синьоре!

Затем пришел он. В белых ботинках, в белых штанах и рубашке, с пиджаком через руку. Высокий и белокурый, загоревший на солнце до красно-коричневого цвета. Вид - сияющий.

Она попыталась пойти навстречу, но зашаталась, удержалась на ногах, устремив на него взор.

Он тотчас же узнал ее.

- Как - ты, Приблудная Птичка? - воскликнул он. - Боже мой, дитя мое, как ты выглядишь! - Он громко засмеялся. - Скажи, пожалуйста, ты окончательно, раз и навсегда отвыкла умываться? - Он увидел, как она слаба, обвил ее стан рукой и горячо поцеловал.

- Ян, - пыталась она что-то сказать, - Ян, я сейчас же пойду дальше, я только хочу...

Но она ничего не могла больше сказать и крепко ухватилась за него, чтобы не упасть.

- Антония! - крикнул он. - Констанца!

Две женщины выбежали из дома, старуха и молодая. Ян отдал им распоряжение, и втроем они потащили ее в дом. Эндри чувствовал?®как приласкал ее кузен и словно издалека слышала его голос.

- Ну, ну, Приблудная Птичка, это - ничего, ровно ничего. Все снова будет отлично!

Затем как будто наступил сон. Около нее были две женщины, они поднесли к ее губам стакан. В нем было вино. Она пила и ела, но не знала, что. Ее раздели - она сидела в ванне. Без рубашки - совсем без рубашки! Коричневые руки мыли и вытирали ее.

Она лежала в постели... Совсем тихо она прошептала:

- Теперь я лежу в кровати и сплю!

Ничего больше не было, кроме этого мягкого ощущения, ничего - в течение долгого времени... Драгоценнейший, глубочайший покой! И временами легкое пробуждение и снова приятное ощущение: "Теперь я лежу в кровати и сплю".

* * *

Открыв глаза и оправившись, она услышала какое-то прихлебывание. Перед нею стояла старая женщина. Она засмеялась, побежала и громким голосом крикнула:

- Синьоре!

Эндри осмотрелась. В комнате на мраморных плитах было много солнца. Окно стояло раскрытое настежь - около него вился виноград.

Вошел Ян.

- Как ты, Приблудная Птичка? - воскликнул он. - Ты проспала тридцать восемь с половиной часов. Скажи-ка, ты привезла с собою какие-нибудь вещи?

- Нет, - засмеялась она. - Даже ни одного носового платка.

Он вытащил из кармана свой и бросил ей.

- Возьми пока мой. Это - единственное, о чем я забыл. Я так и думал, что ты не заберешь с собою багажа. - Он указал на стул: - Это я купил с Антонией - платье, белье, чулки, ботинки, надеюсь, подойдет. Потом ты уж сама себе купишь, а на сегодня как-нибудь сойдет. А теперь поторапливайся, Приблудная Птичка, я жду тебя завтракать на террасе.

Старая Констанца помогла ей одеться. Затем пришла молодая, Антония, завязала ей ботинки и причесала волосы. Они много говорили, но Эндри поняла только одно слово: "Синьорина".

"Синьорина" - это была она. Она снова была барышней. Не должна была больше стоять у корыта - о, нет! - ей прислуживали...

К завтраку подали белый хлеб и масло, сколько она хотела. Мед и мармелад, ветчина и яйца. На тарелке - свежие винные ягоды и большие персики.

Эндри рассказала кузену о своем бегстве. Сказала, что приехала только посоветоваться с ним. Она знает, что не может у него остаться, и уедет, как только он пожелает.

- Почему я должен отправить тебя обратно? - спросил он.

- Да из-за этой женщины, - сказала Эндри. - Она ведь меня здесь терпеть не будет.

Он изумленно взглянул на нее.

- Что за женщина не будет тебя здесь терпеть? Быть может, Антония? Или старуха Констанца?

Она выдержала его взгляд.

- Ты хорошо знаешь, кого я имею виду. Женщина, с которой ты живешь, - из кафешантана. Знаменитая артистка, с которой ты ездил в Париж и на Мадейру, которая тебе писала письма...

- Умолкни, Приблудная Птичка, - засмеялся он, - для одного раза этого слишком много. В доме у меня нет ни одной женщины, кроме прислуги. И на Мадейре был без всякой женщины, если ты не имеешь в виду одну англичанку, несколько со мной флиртовавшую. Она провела целых три дня там. В Париже - это так. Туда я брал с собой женщину. Правда, не из кафешантана, но из театра. То была маленькая актриса. Я обещал ей показать Париж, когда удачно сдам экзамены. За это она мне благоволила. Две недели пробыл я с нею, затем она должна была вернуться в театр. И писем, конечно, она не писала. К этому она была неспособна. Кроме одной видовой открытки я от нее никогда ничего не получал. Про какие письма ты говоришь, Приблудная Птичка?

- Про письма, которые ты получал в Войланде, когда мы ездили на травлю цапель. Ты всегда волновался, когда получал их. Бабушка и я - мы это хорошо заметили.

Он подумал:

- Ах, да! - воскликнул он, - конечно! Но они были совсем от другой. От одной дамы из бара. У каждого студента заводится роман с такой дамой или с кельнершей. Да-да, это была Энни из "Монополя"! Ты говоришь, я волновался? Вполне возможно, было чертовски трудно от нее отделаться приличным манером.

Эндри откинулась на спинку своего плетеного кресла. Как бабушка говорила, так и было. Он бегал за другими женщинами, подобно прочим мужчинам. Это находило и проходило. Она хорошо поняла это и тогда, а все же не так, как оно было.

- Что с тобой, Эндри? - спросил он.

- Ничего, ничего, - быстро сказала она. - Итак, я могу остаться?

Он подтвердил.

- Конечно, сколько хочешь. Ты не обязана ни стирать, ни заниматься рукоделием.

Немного помолчав, она спросила:

- И ты их нисколько не любил, этих женщин?

Он снова засмеялся:

- Конечно, я их любил - этих и еще парочку других в придачу. Только это, если хочешь знать, недолго длилось.

"И из-за этого, - подумала Эндри. - Из-за этого? Что именно? Да, этот ад в монастыре. Это - и..."

- Ян, - начала она медленно, - зачем ты это делал?

- Но, Приблудная Птичка, что с тобой? Не наглоталась ли ты у Английских Дам вместе с их супом и их морали, и оттого я кажусь тебе безнравственным, так как развлекался с полудюжиной женщин? Ведь это же на самом деле вовсе не так скверно. Детей я ни от одной, во всяком случае, не имел...

Он оборвал фразу. Эндри побледнев, быстро вскочила. Простояв с минуту, она медленно опустилась на стул.

Она видела, как он пожал плечами. Ян произнес:

- Прости, Приблудная Птичка, я не хотел тебя обидеть. Сказал это просто так, не имея в виду тебя.

Она покачала головой.

Не в этом дело, нет! Только она забыла про это - про своего ребенка. За все время в монастыре она никогда о нем не думала. Он исчез. Его не было в ее мире. Она испугалась потому, что на самом-то деле он в мире был и Ян про это знал.

Она смотрела на него. Глубоко и сдержанно звучал ее мягкий альт.

- Я хочу рассказать тебе, Ян. Все это случилось потому, что я ненавидела тебя - из-за этих женщин. Я бросала хищных соколов на жаворонков, на поющие и прыгающие львиные жолудки. Я делала это, это и еще другое. Потому, что хотела сделать тебе больно. Это мне не удалось. Тебя я ничуть не задела, ни секунды ты из-за этого не спал хуже. Ты нисколько не был оскорблен, не рассердился на меня, ты только посмеялся. Тебе немного стало жаль бабушку, а может быть, и меня. И - видишь ли, Ян, - только это, только это одно и причиняет мне страдание.

Он слушал ее, но смотрел вдаль. Смотрел туда, на скалы и темно-синее море. Он отвечал медленно:

- Думаешь, я всего этого не знал, Эндри? Часто я понимал, что нет человека более близкого мне, чем ты. Но как ты ни близка, все же ты - не я. Никогда, никогда ни один человек не поймет другого. Между ними всегда будет зиять глубокая пропасть, через которую нельзя перекинуть мост.

Она ответила с горечью:

- Как ты умен, Ян!

Он покачал головой:

- Не знаю, очень ли умно это знать. Я этого не выучил, а всегда чувствовал так с тех самых пор, как начал думать. Только постепенно это становилось мне все яснее и яснее. Ты - есть ты, я - я, и так оно остается. И у нас нет ничего общего, и мы никогда не сможем слиться. Всегда и навеки человек совсем одинок и совершенно один. Потому и всякая любовь есть ложь. Хорошо знаю, что лгать приятно, приятно забыть правду. Если кому-то это удается, то считается счастьем.

Он провел рукой по своим волосам. Голос его звучал печально:

- Бабушка сказала однажды, что я мог бы заняться твоим образованием, помнишь, Приблудная Птичка? Но это - скверная мудрость, которую ты теперь от меня получишь. С ее помощью ты совсем изгадишь себе жизнь. Существует только одно: собственное "я". Это означает: ни к чему серьезному не надо относиться серьезно. Серьезно можно относиться только к мелко-будничному: к спорту или приобретению денег, политике, вину или искусству, что бы там ни было. Относись серьезно к своим туалетам, Приблудная Птичка, к своей прислуге, - но смейся над жизнью. И над смертью, и над любовью, и над Богом. Смейся над этим, Приблудная Птичка, остроумничай, если способна!

* * *

Они бродили по острову от Малой Набережной вверх на Монте-Соларо и вниз к Дамекута или Фаро. На Монте-Тиберио и к морю. В лунные ночи они ездили с рыбаком на ловлю каракатиц или лазили по освещенным солнцем скалам в Сандолине. Нередко он брал ее с собой карабкаться на скалы. Натале и Пеппино, два крестьянина с гор, несли с собой канаты и длинную лестницу, взятую из собора.

"Как в Войланде, - думала она, - он сажал меня на лошадь - и я должна была ездить верхом, бросал в воду - и я должна была плавать".

Она еще не пробыла на Капри и недели, как он взял ее с собою на Стеллу, самую высокую из скал Фараглиони, омываемых кругом морем. Поверхность воды была неспокойна, лодка качалась. Круто вздымалась скала.

- Где ты хочешь пристать? - спросила Эндри.

- Пристать? - засмеялся кузен. - Прыгай с лодки и держись крепко - вот и все.

Лодочник подъехал прямо к скале.

- Там дорога, - показал Ян. Но она ничего не видела. Голый камень, кое-где густой кустарник.

Ян встал. Когда вода подняла лодку, он выпрыгнул.

Он повис на скале и прополз семь-восемь метров по уступу. Вслед за ним выпрыгнул Натале, пополз вверх за Яном со свернутой веревкой на руке.

- Теперь ты, Приблудная Птичка! - крикнул Ян. Они бросили веревку. Пеппино обвязал ею ее грудь.

Она поднялась, но едва могла устоять в качающейся лодке.

- Теперь! Теперь! - кричал Ян.

Она прыгнула. Пеппино подбросил ее снизу. Правой рукой она схватилась за какую-то ветку и стала искать ногами опору. Под плечом натянулась веревка. Она почувствовала, как ее тащат вверх. Большая волна разбилась около нее и замочила ей ноги выше колен. Сверху послышался голос Яна:

- Ставь ноги, как можешь, - лапти выдержат. Держись за мирт, за все, что достанешь, только не за молочай! Он ломается. Слышишь - не за молочай!

Она не отличала молочая и крепко держалась за все, твердо передвигая ноги, одну за другой. Она чувствовала, как веревка слабела и снова напрягалась. Стоявшие наверху подымались все выше и выше. Раза два она поскользнулась, а один раз свободно повисла на веревке, пока снова не нашла опоры. Далее было нечто вроде трубы, через которую она протиснулась. Затем снова голый выветрившийся камень, который до крови порезал ей руки. Наконец - ровное место. Там сидели, скорчившись, Натале и кузен. Там и она смогла наконец перевести дух.

- Взгляни-ка вниз, Приблудная Птичка! - сказал Ян.

Она посмотрела. Глубоко внизу горели синие волны. Скала казалась совершенно отвесной. Эндри не понимала, как смогла на нее взобраться. Там качалась лодка - какой маленькой она казалась! Пеппино готовился к прыжку с мешком на спине.

- Скоро мы будем наверху? - спросила она.

- Мы еще на полпути, - ответил Ян.

Он отвязал от нее веревку и передал ее крестьянам.

- Так, Приблудная Птичка, теперь ты можешь карабкаться одна.

- Уже не опасно? - спросила она.

- Опасно? - засмеялся он. - Ровно столько же, как и до сих пор!

- А если я упаду?

- Дурочка! - воскликнул он. - С какой стати тебе падать? Ползи за Натале и делай точно так же, как он.

Ян полз совсем близко за нею и переставлял ее ноги. Скаля зубы, Натале указывал ей сверху каждый камень и каждый куст, за которые бы она могла держаться. Через несколько минут она уже чувствовала себя к без веревки в совершенной безопасности между двумя мужчинами.

Наконец - площадка с травой и низким кустарником.

- Теперь ты наверху, Эндри, - сказал Ян. - Все это принадлежит тебе. Скажи, разве не стоило это труда?

Он наломал несколько длинных травинок и завязал их концы маленькими петлями.

- Теперь, Приблудная Птичка, начнется новая игра, - сказал он. - Ты должна ловить синих ящериц.

- Синих? - спросила она.

- Да, да, синих, как море внизу. Они водятся только на этой скале и больше нигде во всем свете. Я должен несколько таких отправить в Германию. Мне нужно дюжину, ровно столько, ни единой больше.

Он показал ей, как это делается. Посмотрел кругом. Поиграл травинкой перед глазами ящерицы и легонько пощекотал любопытного зверька по спине. Затем набросил ему петельку на голову - и синее повисло в воздухе.

Эндри тоже попыталась. Поймала одну, потом другую. Увидала далее в траве пору больших яиц в желтых крапинках, нагнулась за ними.

Но кузен удержал ее руку.

- Пусть лежат, Приблудная Птичка. Из них скоро выйдут молодые чайки. Почему ты не распрощалась раньше со своими монастырскими дамами? Весной я собрал дюжины две яиц, и Констанца изготовила мне из них яичницу.

Они позавтракали. Затем начался рпуск. Ян старательно обвязал ее тело веревкой, проверил крепость узлов.

- А не думаешь ли ты, что я могла бы и одна?

Он покачал головой.

- Подъем - детская игра, спуск же не так-то прост.

Снова он полз за ней, ставил ее ноги в выбоины в скале. Наверху оба крестьянина держали ее на веревке. Она несколько раз соскальзывала и повисала в воздухе, когда ломались ветки или срывался камень, за который хваталась. Ничком она ползла по скале. Бесконечно медленно продолжался спуск. Ей казалось, что он вчетверо длиннее подъема. Затем она услыхала, как кузен что-то крикнул крестьянам. Те натянули веревку и разом ее отпустили. Она потеряла опору, пыталась карабкаться руками, но тонкие ветки ломались. Тогда она полетела мимо Яна и упала в воду. Когда она снова поднялась наверх, то увидела, что он висит на скале над нею, и услышала его смех. Он спрыгнул за ней, развязал веревку, мешавшую ей, и они вместе поплыли к берегу.

Вдали за Ишией солнце опускалось в море. В вышине разными красками пламенело небо. Эндри смотрела с террасы, стараясь глазом крепко схватить то, что нельзя было удержать.

"Внизу огненно-красные, - думала она, - а дальше кверху розовые краски. Там, где тянутся белые облака, еще синие, а внизу - сернисто-желтые". Но все краски постоянно мешались и переливались: охряная делалась желтой, темно-фиолетовая - светло-голубой.

Пришел Ян с письмом в руке.

- Я написал бабушке, - сказал он, - передал ей почтительный поклон от тебя.

Эндри испугалась. Если бабушка узнает, где она, не велит ли она доставить ее обратно в монастырь?

Ян ее успокоил.

- Этого она не сделает, Приблудная Птичка. Она не может этого сделать, потому что распорядилась объявить тебя совершеннолетней. Если бы ты сопротивлялась, она не могла бы даже поместить тебя в монастырь. Но и без этого она оставила бы тебя в покое. Полгода тому назад я был с нею вместе в Мюнхене. Она считала монастырь хорошей школой для тебя. Пока ты сама оставалась бы там, она, конечно, не брала бы тебя оттуда даже годами. А если ты ушла, думаю, и она довольна. Ты - сама себе госпожа, Приблудная Птичка.

Эндри навострила уши.

- Как же так? - спросила она его. - В Войланде я была у бабушки. Здесь живу у тебя. Если ты, как она, меня прогонишь - что тогда?

- Бессмыслица! - засмеялся он. - Ты забыла, что у тебя есть собственное имущество от твоей матери. Бабушка еще кое-что прибавила - за твой отказ. Как раз по этому поводу я и написал ей.

- Сколько будет? - спросила Эндри.

- Не знаю точно, - ответил он, - четыреста-пятьсот тысяч будет наверняка. Достаточно, чтобы ты могла жить на них не без удобства.

С минуту они сидели молча.

- Ты должна бы немного работать, Приблудная Птичка! - начал он снова.

- А над чем ты работаешь? - пожелала узнать она. - Ради чего, в сущности, ты здесь?

Ян ответил серьезно:

- Именно для работы. Разве есть на земле место более тихое и более солнечное? Оно точно создано для работы.

Она с изумлением посмотрела на него:

- А что же ты сделал?

- Ничего, - ответил он. - Никто не может здесь работать, работать по-настоящему. Только кажется, что здесь хорошо работается. Слишком красив этот остров - страна феаков! Днем здесь живут, а работу всегда откладывают на завтра и никогда ее не делают. Когда это заметишь, проникнешься сознанием, насколько красивее жить, как полевая лилия, предоставив заботу обо всем остальном Господу Богу, - уже не хочется уезжать отсюда.

- Так ты хочешь остаться здесь навсегда? - спросила она.

Он отрицательно качнул головой.

- Я - нет. Я грежу, но когда-нибудь уж проснусь. Тогда уеду.

- Но ведь ты ничего не делаешь, - возражала она, - говоришь, что здесь нельзя работать. А утверждаешь, что я должна работать?

- Да, да, Приблудная Птичка, - воскликнул он, - всегда хорошо напоминать другим о добродетели. Выбиваться из сил тебе нет нужды. Делай только, что можешь, играя. Например, научись говорить по-итальянски. Завтра приедет мой учитель фехтования. Он был в отъезде. Обыкновенно он приезжает сюда из Неаполя дважды в неделю. Ты можешь учиться и фехтованию.

- Кажется, ты умеешь хорошо фехтовать, - сказала она. - Мне доставалось от тебя еще в Войланде.

- На рапирах и тяжелых саблях, как студенты. Это я могу. Теперь же я учусь обращаться со шпагой и с легкой саблей.

- Для чего?

- Господи Боже, Приблудная Птичка! - воскликнул он, - да для того же, для чего я карабкаюсь на скалы Фараглиони или каждые две недели пишу письмо. Надо ведь что-нибудь делать и в этой сказочной стране.

* * *

Хорошего роста и очень изящен кавалер Делла Торре. Черные волосы, миндалевидные глаза, черные усики над верхней губой. Бледное, точно из алебастра, лицо. Длинные, узкие белые руки. Фехтовал он как черт, далеко превосходя Яна и в выпадах и в ударах. Эндри смотрела на него с восхищением.

- А он действует лучше тебя, - уверенно заявила она.

Ян прищелкнул языком.

- В фехтовальном зале - конечно! Но я не хотел бы видеть на поединке этого почтенного нейтиченца!

- Как? - спросила она. - Как ты зовешь его?

Он, смеясь, продекламировал по-немецки:

"Дюжина евреев и девяносто цыган не справятся с одним нейтиченцем!"

- Он оттуда родом? - продолжала она расспрашивать. - И где это - Нейтичен?

- В пастушеской стране, в Моравии, - отвечал Ян. - Конечно, он родом не оттуда: он только по духу нейтиченец. Бравый рыцарь выдает себя за потомка романских народов, но я сильно подозреваю, что он - из левантинцев.

- Из левантинцев? - воскликнула она. - Это опять что за звери?

Ян засмеялся:

- Видно, Приблудная Птичка, что и в монастыре твое образование было запущено. Ты не имеешь ни малейшего понятия о географии. Итак, слушай и запоминай! В Моравии цыган уложит крестьянина на обе лопатки. Еврей сдерет кожу с цыгана, но его самого обернет вокруг пальца нейтиченец. Поняла? Хорошо! Так на востоке, в Леванте, - и христианин, и еврей, и турок, и цыган, и сам ловчайший нейтиченец будут околпачены греком. Но теперь приходит почтенный левантинец - в сравнении с ним опытнейший армянин покажется бедной и слепой сироткой.

- А где живут эти левантинцы?

- Собственно говоря, нигде, но их встречают повсюду по берегам Средиземного моря. Они говорят на всех языках и на каждом - без ошибки. Что касается религии, они клянутся то Библией, то Кораном, то Талмудом - как выгоднее. Так же точно обстоит у них с национальностью. На самом деле у них нет никакой, но у каждого есть консул, который должен его защищать, так как по бумагам он является его соотечественником...

Делла Торре много работал с Эндри. Учил ее не только фехтованию, но и языкам, он делал это всегда с любезной терпеливостью и полнейшим уважением. Для Яна она была только маленькой, глупенькой девочкой, над которой смеются и с которой по-товарищески возятся. Кавалер всегда обращался с ней как с дамой. Она поехала в Неаполь за покупками - он встретил ее на пристани, целый день бегал с ней из одного магазина в другой. Яну было безразлично, как она одевалась. Кавалер обнаружил большой вкус, всегда удачно выбирал и понимал во всем этом гораздо больше, чем она сама. Он заботился о том, чтобы все было тщательно запаковано и своевременно Доставлено на пароход. Очень довольная, она вернулась со своими сокровищами обратно на Капри.

- Он на самом деле кавалер, - докладывала она своему кузену. - Не только на визитной карточке. В обед мы были у Бертолини. Он меня пригласил и не позволил, чтобы я за себя платила.

- Ну, это уж зачтется, - смеялся Ян. - В каждом магазине ему заплатят, по меньшей мере, двадцать процентов комиссионных, а их уже наложили на твои покупки.

Она возмутилась.

- Если ты это так точно знаешь, почему не поехал со мною сам?

- Я об этом думал, - ответил он. - Но, во-первых, я, наверное, потащил бы тебя в музей, затем на Везувий и в Помпею. Из-за этого ты не смогла бы сделать свои покупки, если бы мы даже пробыли в Неаполе с неделю. А с фехтовальщиком ты со всем управилась в один день. И еще одно обстоятельство. Очутись я в Неаполе - боюсь, сел бы внезапно на первый поезд и уехал, чтобы покончить с этой жизнью полевой лилии на Капри. Это было бы, конечно, очень разумно, но я должен здесь остаться, по крайней мере, до тех пор, пока устрою твои дела.

- О! - воскликнула она, - я не хочу удерживать тебя здесь ни на один день, ни на один час!..

Он с изумлением посмотрел на нее.

- Остров удерживает меня, а кстати, и ты, и твои дела. Это ведь я говорил тебе постоянно.

Она вздохнула.

- Да, да, мои имущественные дела. Ты все для меня великолепно приведешь в порядок. Но я - я сама... Какое тебе до меня дело?

Он двинул стулом.

- Ах, Приблудная Птичка, только не будь сентиментальна. Такие душевные извержения вызывают у меня зуд...

Она легко погладила его по руке.

- Ты - как бабушка, даже хуже. Вы хотите убедить всех людей, что в вас нет ни ласковости, ни душевности. Представляетесь каменными, чтобы никто не заметил вашей мягкости. Выдаете себя за холодных, как мрамор, полубогов, а на самом деле только и жаждете выплакаться в теплых объятиях матери. Такова бабушка - таков и ты, Ян!

Он отнял свою руку, посмотрел на нее широко раскрытыми глазами и медленно проговорил:

- Никто тебе этого, Эндри, не говорил. Значит, эти мысли выросли в твоем собственном мозгу. Быть может, ты и права. Но, если мы и таковы, как ты думаешь, то это потому, что хорошо знаем, что такой матери нет и никогда, никогда нам не поможет ни один другой человек. Ты думаешь, что бабушка и я, мы отрекаемся от своей души? Возможно, но обязаны ли мы после этого нежничать с душой другого? Мы не хотим ее, не хотим ничего об этом слышать.

Эндри согласилась:

- Нет, вы ее не хотите. Это - так. Ни души, ни тела, которое ей принадлежит.

- Что тут общего? - вспылил он.

Она сказала ему совсем тихо:

- Неужели ты совсем не замечаешь, как я тоскую по тебе?

Он встал, не ответив. Прошелся несколько раз взад и вперед по террасе и вышел, не обернувшись.

* * *

Ни в эту ночь, ни на следующий день Ян не пришел домой. Вечером явился уличный мальчишка и доложил, что он наверху, на Анакапри, у своего друга художника. Только через три дня Ян вернулся. Он вел себя так, точно ничего не случилось.

Ежедневно они плавали в море. Он заказывал где-нибудь лодочника, и они выезжали. Раздевшись в лодке, прыгали в воду. Сидели на скалах, грелись на солнце.

Однажды под утренним солнцем они пошли на гору Тиберио. Прошли мимо Арко, спустились по ступеням вниз к гроту Митрас. Затем, карабкаясь с отвесного утеса, сползли к морю. Внизу сидели на узкой полосе прибрежного утеса и ждали лодочника с их купальными костюмами. Затем Ян вспомнил, что сегодня велел подъехать лодочнику с другой стороны, в маленькую бухту при Фортино.

- Тогда нам остается только купаться в таком виде, - воскликнул он. - Твои монахини нас не увидят, да и вообще ни один человек. Солнце высушит нас и без простынь.

Они плавали между скал. Он собирал маленькие устрицы, раскрывал их и давал ей есть. Потом нырнул и достал большого фиолетового морского ежа... Разбил его камнем и показал ей оранжевоокрашенные яйца.

- Их тоже есть? - спросила она.

- Конечно, ешь, - уговаривал он ее. - Это - лакомство. Так как Карло Спадаро катается с нашим завтраком у Монте-Михеле, то уж я должен что-либо поискать для тебя. Сыта ты, конечно, едва ли будешь...

Море было совершенно спокойно. Ни малейшего ветерка. Рак-пустынник и крабы бегали среди камней. Внизу на дне виднелись маленькие рыбки. Там были черно-белые в полосках с большими головами и другие - с длинными плавниками, красные с желтыми полосками.

- Они выглядят, как твои купальные штанишки в Войланде! - воскликнул он. - Помнишь, Приблудная Птичка?

Затем он вспомнил, что где-то поблизости должен быть грот, которого он еще не видел. Его лодочник часто показывал ему это место, но туда нельзя было попасть на лодке, а для того, чтобы пуститься вплавь, море всякий раз было слишком бурным.

- Далеко? - спросила он.

- Быть может, с полчаса, - ответил он. - точно не знаю. Но мы уж его отыщем.

Они поплыли, обогнули мыс. Вдали виднелись выступающие из моря скалы Фараглиони. Он держался около скалы, искал и ничего не находил. Время шло, и Эндри уже чувствовала себя несколько уставшей.

- Как долго мы уже плывем? - спросила она.

Он посмотрел вверх на солнце.

- Может быть, час, - ответил он, - или еще больше. Ты устала?

Она ответила отрицательно и поплыла за ним. Она хорошо знала, что он не вернется. Более сотни гротов знал он на острове. Если найдет наконец и этот - покажет ей: вот он! Больше ничего! Но пока он его ищет, этот грот кажется ему самым важным на свете.

Вода была тепловатая, но Эндри становилось холодно. А он все подгонял и настаивал.

Вблизи, под отвесным утесом, выдвинулась в море ровная каменная площадка.

- Здесь ты можешь передохнуть, - сказал Ян.

Они поплыли туда. Но площадка поднималась на два метра над водой. Не было никакой возможности вскарабкаться на нее. Он прислушался и вдруг услыхал какое-то клокотание и шум.

- Он тут! - воскликнул Ян. - Подержись за камень, а я поплыву туда внутрь.

Она схватилась за грань камня и крепко держалась. Ей казалось немыслимым проплыть обратно столь длинное расстояние.

Спустя некоторое время он вернулся обратно. Глаза его сияли.

- Поторопись, Приблудная Птичка, - торжествовал он, - чудесный грот, чудесный.

Они обогнули край камня, и Ян указал ей место в скале. Она не видела, однако, ни намека на отверстие. Только вода немного подымалась и опускалась, а сверху временами из узкой дыры брызгала небольшая струя.

- Ты должна нырнуть, - сказал он, - вход под скалой. Возьми меня за ногу и следуй за мной.

Он не дал ей времени на раздумье, нырнул с головой, выбросив ноги в воздух. Автоматически она схватила его ступню и нырнула за ним. Затем поднялась под водой, ткнулась головой о скалу, выпустила ногу. В тот же момент почувствовала, как ее схватили за плечи, толкнули вниз, потянули вперед. При этом она глотнула соленой воды.

Немедленно вслед за этим она снова появилась над водой. Фыркала, кашляла, отплевывалась. Почувствовав дно под ногами, она встряхнулась. Ее окружал полумрак. Ян взял ее за руку и повел. Они вступили на тонкий песок. Стало яснее и светлее. Над их головами скала несколько раздалась: лучи солнца падали в грот. Дно медленно подымалось. Их принял мягкий песочный берег. Она легла, спустившись с ногами до подбородка в теплую воду. На ее груди играл теплый солнечный луч.

Она скоро отдышалась, поднялась и села. Перед ней, наполовину в воде, лежал Ян. Его кожа, там, где ее омывала вода, походила на синий, как глетчер, мрамор. А над водой была коричневой и теплой.

- Ну, как тебе нравится здесь? - спросил он ее.

Она осмотрелась кругом. Наверху, в крыше из скалы, была узкая дыра, к тому же зубчатая. Один лишь дрожащий солнечный луч наклонно проникал через нее. Почти белым блестел внизу песок, а воздух казался темно-синим. Над ней скала отсвечивала красно-коричневым блеском, дальше казалась желтой и черной. Вода под расщелиной в скале была зеленая, а там, где омывала ее ноги, светло-голубая. А сзади она была темно-синей, почти фиолетовой, наконец, совершенно черной.

Ей все еще было холодно. Она слегка дрожала. Он подошел к ней, стряхнул воду с тела: светясь, попрыгали серебряные капли в синеву воздуха. Он сел возле нее, растер ее руки и ноги, плечи и бедра, все тело. Она улыбалась ему, чувствовала, как тепло пульсирует в ее жилах кровь.

Он отпустил ее и только держал ее руку.

- Теперь мы уже не люди, - тихо говорил он. - Мы - водяные существа, дети солнца.

Взор его мечтательно покоился на красках.

- В этом гроте живет морское чудовище, говорят рыбаки. Так, впрочем, думают только самые просвещенные, вроде Карло. Набожные утверждают, что вовсе не морское чудовище живет здесь, а демоны, языческие морские боги. Голоса их, говорят они, можно слышать через дыру сверху.

Он сидел рядом с ней и обнял рукой ее плечи. Ей становилось тепло, и она чувствовала, как эта теплота, исходя от нее, окутывает его. Она прильнула к нему.

- Если какой-нибудь рыбак, - сказал он, - взберется на скалу и услышит наши голоса, он подумает: тут боги тихого грота.

- А разве это не так? - прошептала Эндри.

Он провел рукой по ее волосам. Она сняла повязку и вынула гребни. Косы упали. Она их расплела, и длинные волосы окутали ее плечи. В темноте, в синем воздухе блеснули красноватые волосы.

Они тесно прижались друг к другу. Когда он наклонился над ней, она протянула ему свои губы.

- Ян! - прошептала она.

Они лежали на белом песке, наполовину покрытые водой. Глубоко в скале, глубоко в море. Только луч солнца видел, что было между ними.

* * *

В этом гроте она оставила свою повязку, гребни и шпильки.

Ганс Гейнц Эверс - Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 3 часть., читать текст

См. также Ганс Гейнц Эверс (Hanns Ewers) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 4 часть.
- Следуй за мной, - сказал он, - нырни и широко раскрой глаза. Где уви...

Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 5 часть.
Потому теперь и гонит ее Ян на бойню... Поэтому приносит он теперь обл...