СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Ганс Гейнц Эверс
«Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 2 часть.»

"Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 2 часть."

* * *

Наступило время, когда длинные огурцы созревают на унавоженных грядах. Огурцы Эндри страстно любила. В это летнее утро она часами рыскала верхом по полям и вернулась к обеду в знойную солнечную жару. У нее даже высунулся язык изо рта - так сильна была жара. Она отвела своего пони в конюшню. Там Юпп и Питтье пили старое скверное пиво и предложили его ей. Девочке оно показалось роскошным. Она выпила три, полных стакана. Затем пошла в коровник и прибавила к этому большой стакан молока. Взяла нож, побежала в огород, отрезала огурцов, очистила их и съела. Ела еще и еще до тех пор, когда уже больше не лезло в рот. Столь вкусным ей еще никогда не казался ни один обед.

К несчастью, даром это для нее не прошло. Выпитое и съеденное подействовало молниеносно. Зеленая и бледная она пробралась в свою комнату - но слишком поздно! Ей стало очень плохо. Петронелла раздела ее, обтерла, уложила в постель.

Эндри чувствовала себя очень скверно и молчаливо позволила все это проделать над собой. Лежа в постели, она прошептала:

- Пожалуйста, ничего не говорите бабушке.

Петронелла кивнула головой. Унесла штанишки и юбочки, убрала всю грязь. В дверях она торжествующе крикнула:

- Что же мне сказать бабушке? Котс это наделал?

И она помахала коричневой тряпкой...

Бабушка ничего не узнала об этой истории, но узнали все лакеи и горничные. Где бы Эндри ни появлялась, над нею все издевались. Когда она снова зашла в конюшню, Юпп, старый кучер, смеялся про себя, но достаточно громко, чтобы она могла слышать:

- Котс наклал в ботинки.

Эндри покраснела, как рак, и, не говоря ни слова, выскочила из конюшни.

Тогда и пришел конец Котсу. Такого скверного послесловия не мог перенести ни один сколько-нибудь уважающий себя дух. Поэтому он исчез из Войланда. Когда вскоре после того Ян приехал на каникулы и спросил свою двоюродную сестрицу, как поживает Котс, она ответила:

- Котс? Он стал для меня слишком глупым. Я его прогнала.

* * *

Но в то время Эндри было уже десять лет. Она уже давно умела играть в шахматы и довольно хорошо бренчала на рояле и фисгармонии. Этому ее научила бабушка. Она научила внучку кататься на коньках еще тогда, когда при ней была Катюша. Во время последней, очень суровой зимы она всегда каталась с ней вместе целые дни напролет.

Эндри училась этому искусству на замковом рву. Нередко старый Юпп должен был играть на своей гармонике, а бабушка и внучка катались под музыку.

Раз проезжали мимо цыгане, три переполненных воза. Графиня отвела им пустой сарай за парком. Они поселились там и прожили всю зиму, залатали все сковороды и кастрюли, плели корзины из рогож и ивовых прутьев. Среди них были двое мужчин, пиликавших на скрипке, и молодая женщина, игравшая на альте. Бабушка разрешила им в послеобеденное время приходить на замковый мост, где они играли. А внизу по замерзшему рву она со своей внучкой танцевала на коньках вальсы.

Вечером на мосту ставились сковороды с горящей смолой. На рву устраивали бал для прислуги и окрестных крестьян и крестьянок, с танцами, горячим пуншем из пива, с теплыми сосисками, варениками и ушками. Эндри могла там оставаться до 10 часов, а Катюша, укладывая ребенка спать, была совсем пьяная. Когда они катались за пределами замка, Эндри должна была надевать другие коньки: голландские, большие, деревянные, загнутые, как полозья у саней. Они катались тогда по каналам, ручьям и рвам, затем снова бежали по огромным снеговым равнинам залитых лугов и старых рукавов Рейна. Дальше и еще дальше - точно объезжаемый мир не имел конца. Ивовый кустарник и ольха, далеко вдали - густые леса. Иногда - хутор, ветряная мельница. В воздухе - тонкие хлопья снега. Рука об руку они бежали тихим зимним днем.

В полдень они делали привал. Заходили в село, усаживались в жаркой комнате для гостей, затем отправлялись назад, чтобы до сумерек поспеть домой.

Власов день того года - он бывает после Сретенья - Эндри никогда не забудет. Они катались на лыжах и зашли очень далеко, до Краненбурга. Выехали они в это утро очень рано. К обеду остановились в одной деревне. Там на этот раз застряли. Графиня пригласила нескольких крестьян и беседовала с ними о лошадях, которых собиралась купить. Привели тяжеловозов, и бабушка внимательно их осматривала. Это длилось долго, и уже стемнело, когда они тронулись обратно.

Дорогой графиня споткнулась об обледенелый обрубок. Она упала, легко вскрикнула, села, схватилась за ногу. Эндри подбежала.

- Что такое, бабушка? - спросила она.

Графиня покачала головой.

- Ничего! - сказала она, взяла носовой платок и туго перевязала им лодыжку. Но Эндри отлично заметила, что ей было больно. Она помогла ей встать. Они медленно побежали дальше. Бабушка снова вынуждена была остановиться. Становилось темно. Они с трудом находили дорогу. Появился месяц в последней четверти - и они снова стали кое-что видеть. Проходили часы за часами.

Эндри бежала впереди. Они были уже близ Войланда и могли ориентироваться. Они бежали по ручью Дюстербаху, около камышей у садков. Девочка обернулась к бабушке и сказала ей, что они скоро будут дома, что она пойдет вперед, чтобы позвать слуг с санями. Графиня согласилась. Она видела, как девочка покатила и в десяти шагах впереди вдруг исчезла безо всякого звука.

Она провела рукой по глазам, думая, что это ей померещилось.

- Эндри! - крикнула она. - Эндри!

Никакого ответа.

Графиня подбежала к месту, где исчезла девочка, - полынья в четыре метра, только что вырезанная во льду! Она сама велела для ловли рыбы сделать ее утром до их отъезда. Она видела следы лыж: здесь вот сорвалась ее внучка и попала под лед.

- Боже милостивый! - простонала графиня.

Ни минуты не колеблясь, она сняла меховой жакет, бросила его на лед, быстро развязала ремни лыж, скинула их, прыгнула в ледяную воду и поплыла. У края льда она остановилась, глубоко вдохнула и нырнула под лед.

Когда она позднее рассказывала об этом, она уже не помнила точно, как все происходило. Знала только, что она вдруг схватила лыжу и привязанную к ней ногу, что она ударилась головой об лед, потащила, появилась на поверхности и только здесь перевела дыхание.

Она подняла Эндри на лед. Затем попыталась выбраться сама, но поскользнулась. Снова полезла. Подтащила безжизненное тело ребенка по льду совсем близко к воде, точно это был кусок дерева, приподнялась, занесла вверх колено и бросилась вперед.

Ни секунды ни помедлив, она догола раздела ребенка, свернула мокрое платье и подложила его под спину. Наклонившись над девочкой, схватила ее руки: надавила на грудную клетку, отвела руки назад и вверх. Повторила это несколько раз. Пот катился у нее со лба, и платье замерзало у тела. Она не прекращала этих движений ни на минуту, пока ребенок не вздохнул, пока она не почувствовала, что девочка жива!

Она растерла ее с головы до ног и закутала в сухой меховой жакет. Взяла на руки и пошла с ней в ночи. Нога у нее так болела, что она каждую минуту боялась упасть. Она кусала губы, но шла дальше. Сначала через садок, затем вверх по скату ручья, далее - по полю.

Месяц зашел, и она блуждала в темноте. Все гуще падали снежные хлопья.

Время от времени бабушка кричала, но никто ее не слыхал. Время от времени она присаживалась на ивовый ствол, стонала от боли, хватаясь за страшно вспухшую ногу. И шла дальше, снова дальше.

Она все-таки добралась до Войланда. Пришла в парк и криком созвала людей. Они прибежали с факелами и фонарями. Первой была Фанни, ее камеристка. Ей она отдала ребенка. Клаас и Питтье сложили руки стулом, посадили барыню и отнесли ее в замок.

Дня два Эндри должна была провести в постели. Она отделалась насморком и кашлем. С этим Святой Влас скоро справился. Никто лучше его не умел лечить простуду, а на этот раз он должен был особенно постараться, так как все несчастье пришлось на его день. Старая Гриетт молилась ему и все ему толком объяснила.

Но бабушке Святой Влас помочь не смог - тут уже должен был приехать из Клеве сам санитарный врач доктор Перенбом. Она схватила тяжелое двустороннее воспаление легких. Прошло много недель, пока она оказалась вне опасности.

Как бывает, при этом, у бабушки вспухла левая сторона лица, прежде всего шея. Затем возник гнойный флюс, поднявшийся наверх и достигший глаза. Старая Гриетт дала обет сходить в монастырь, если барыня поправится, и пять раз на день молилась Святому Власу о горле своей госпожи, Святой Аполлонии, прося излечить ее зубы, Святой Одилии - о глазах. Но точно кто-то наколдовал: графиня не поправлялась и много месяцев боролась со смертью. А что касается ноги, то прошел почти год, пока она пришла в порядок. И это несмотря на то, что Гриетт пообещала Святому Иуде-Фаддею - а кто же лучше его помогает при болезнях ног! - шесть толстых свечек. Она говорила об этом с Юппом, а тот задумчиво качал головой.

- У них, у святых, - изрек он, - тоже бывают свои замашки. Мне иногда кажется, что они слишком много спят. Святой Дух мог бы тут как-нибудь взять палку и навести порядок!

* * *

По мнению Эндри, ничего не было лучше плавания в Рейне. От замка они ехали тучными лугами. Эндри на своем пони, Ян на крепком ирландце, лучшем скакуне в Войланде. Их сопровождал Питтье. У берега Рейна они слезали и раздевались. Красные штанишки на желтой подкладке давно были сданы в архив. Они не жили и недели после того, как стали впору, - это и Катюша могла бы знать, что из старых блуз никак нельзя сшить хорошие купальные штаны.

Теперь у Эндри был настоящий купальный костюм: синий с белым поясом, точно такой, как у ее кузена. Только у него на поясе был маленький кармашек, куда он клал деньги. Деньги им нужны были для их поездок на купанье.

Сначала они некоторое время играли на песчаном берегу между каменной перемычкой и плетнем, купали лошадей в реке. Затем, оставив коней Питтье, плавали посредине реки. Они должны были смотреть в оба, когда шел пароход с длинным караваном барж. Волны высоко перекидывались тогда через их головы, но Эндри уже давно не испытывала никакого страха, чувствуя себя с кузеном в полной безопасности. Когда она уставала, она подплывала к нему, клала левую руку на его плечо и плыла с его помощью. Под июльским солнцем они переплывали Рейн, плыли вниз по течению, ждали буксира с баржами. Взбирались на лодочку, привязанную к последней барже, на ней они доезжали до того места, где они оставили Питтье, спрыгивали в воду и плыли до берега.

Самым приятным было сидеть рядышком на палубе баржи на солнышке. Ян вынимал нз своего поясного кармашка деньги, беседовал с корабельщиком. Они платили за проезд, а корабельщик приносил им большие ломти белого хлеба, толсто намазанного маслом с еще более толстыми кусками превосходного голландского сыру. На свете не было ничего более аппетитного, чем такая закуска посреди Рейна.

И солнце смеялось им, и все было так молодо, так юно!

Взявшись за руки, они сидели в глубоком молчании и смотрели на желто-зеленые волны с серебряно-белыми гребешками, на голубое небо, на летние барашки, плывшие в небе. Все было так тихо, что они слышали биение своих сердец.

- Ян! - говорила Эндри.

- Что? - спрашивал он.

Она говорила:

- Когда я буду большой, я выйду за тебя замуж.

Мальчик смеялся.

- Тогда тебе еще долго ждать, Приблудная Птичка! Я не хочу жениться, девочки для меня слишком глупы.

- И я тоже? - спрашивала она.

- Ты? - обдумывал он. - Ты еще слишком мала.

Она настаивала:

- Но я ведь вырасту. Когда я буду большой, я унаследую весь Войланд, это сказала бабушка. И тогда я выйду за тебя замуж и подарю тебе все, слышишь, Ян?

Мальчик мечтательно глядел на плывущие облака.

- Нет, - сказал он тихо. - Я не желаю Войланда. Он хорош только для каникул. Я хочу туда, в широкий мир...

Маленькая девочка вздохнула, но его руку держала крепко.

Соколиное царство

Эндри Войланд занялась такой игрой в своей комнате в "Plaza": выдвинет ящик, посмотрит, что там лежит, возьмет рубашку, чулок, платок и отложит в сторону. Погладит, не зная, что делать. И думает о том, что было, и чувствует, что нечто должно придти. Иногда она внезапно испытывала отвращение к себе и ко всему, что ей предстояло сделать с собой. Так, вероятно, гусеница сама себе становится противной, когда чувствует у себя появление крыльев.

Увидев свой костюм для верховой езды, она рассмеялась. Чего ради притащила она его с собой из Гринвич-Виллиджа? До весны она уже не сможет ездить в Парке, а тогда - давно уже будет в Европе. Там она, конечно, его не наденет. Если ей и суждено когда-либо сидеть на коне, то не в таком костюме. Она бросила на стул костюм, шляпу, сапожки. Позвала горничную.

- Возьмите это, - сказала она, - мне это уже не нужно!

Девушка посмотрела на нее с удивлением:

- Возьмите, - повторила она. - Я дарю вам.

Вы можете это продать.

Девушка сложила все аккуратно и унесла, забыв только хлыст. Эндри взяла его в руку, свистнула по воздуху, описав круг снизу вверх, как это делала когда-то бабушка, графиня Роберта, владелица замка и земли Войланд, вотчинница Цюльпиха и Краненбурга на Рейне! Вполголоса произнесла эти слова: как они звучат! Она, она - всего лишь Эндри Войланд, и больше ничего!

Теперь, когда снова Войланд взял в свои руки мужчина - ее зять, этот капитан фрегата из Баварии, имени которого она не знала, - он получит эти красивые титулы.

Конечно, Германия - уже республика, и ничего этого больше нет, но в Войланде все это будет. Бабушка это постепенно устроит. Она попросит нассауских властелинов или пустит в ход дружеское расположение ее люксембургского высочества либо голландской королевы.

А если бы было иначе! Если бы она дождалась кузена Яна, вышла за него замуж даже против его воли? Тогда, понятно, все эти титулы стояли бы на ее визитной карточке... Прибавлено было бы и его имя: Олислягерс. Но на него никто бы не обратил внимания. Боже! Дважды она была замужем. Носила две другие фамилии - и выбросила их вместе с мужьями. Осталась чем была и чем навсегда останется: Эндри Войланд.

Нет, нет, не навсегда. Уже скоро она не будет... Войланд - да, но...

И она подумала: теперь Ахиллес, наряженный девушкой, прощается с дочерями Ликомеда.

В замке Войланд была большая зала с брабантскими гобеленами, вытканными по рисункам Рубенса. Везде царили его тела. Богини и полубоги, герои и центавры - все было насыщено нидерландской силой. А краски!

Сюда ее водила бабушка и рассказывала ей все эти истории про богов и героев. Там был и Ахиллес, переряженный девочкой, укрытый матерью среди семи дочерей Лнкомеда, чтобы его не взяли на войну, где ему предстояло погибнуть. Все восемь были совсем как девочки, и нельзя было среди них отличить мальчика. Когда Эндри подвела к гобелену свою Петронеллу, та не смогла разобрать, какая из девочек - Ахиллес.

Но хитрый Одиссей знал, что без Ахиллеса не победить Гектора. Вместе со своим другом Диомедом он переплыл море, навестил дочерей Ликомеда и среди подарков положил меч. Одна из восьми схватилась за меч. Эта и была Ахиллесом...

* * *

Об этом вспомнила Эндри Войланд в своей комнате в "Plaza". Ахиллес прощается с подругами своих игр, сбрасывает женское платье и идет за мудрым Одиссеем. Ахиллес становится мужчиной и героем.

Тогда она очень походила на девочку-Ахиллеса. Но никто не дал ей меча, который бы сделал ее мужчиной.

Прошло двадцать лет. И теперь приходит к ней некто, мудрый, как Одиссей: Брискоу. Он предлагает ей нечто - меч ли это? Меч, превращающий ее из женщины в мужчину?

Эндри Войланд улыбнулась. Она подумала: очень острый, режущий меч. Обоюдоострый.

* * *

Как должна теперь выглядеть бабушка Роберта? Уже давно прабабушка. А теперь и пра-пра-бабушка. Ей всего семьдесят шесть или семьдесят семь лет, не больше. Ездить верхом, кататься на коньках она уже не может. Но держит ли она еще соколов? Старый кучер, наверное, уже умер, хромая Гриетт - тоже, а вместе с ними и все, все животные, которых она некогда гладила и ласкала. Петронелла давно замужем, у Катюши - детей, как трубочек у органа, и все такие же белобрысые неряхи, как она сама.

Ничто больше не связывает ее с тем, что нынче представляет собой Войланд, ни один человек, ни одно животное. Ничто, кроме воспоминаний. Быть может, Ян? Достиг ли ее высокомерный кузен в жизни большего, чем она? Он мог бы владеть всем этим, с ней впридачу. За песню и за кусок хлеба - он мог только палец протянуть. А он оттолкнул все это пинком ноги, как старую калошу в уличную корзину!

Ян - человек, для которого всякое дело и всякое действие никогда не являлись средством, а только целью. Он постоянно что-то начинал, что-то, казавшееся ему важным и достойным страстной работы. Осуществлял это - и терял затем всякую охоту, отбрасывал прочь. Ах, у нее было иначе: она отказывалась раньше, чем достигала цели! Обстоятельства оказывались сильнее ее, он же был их господином. Это и значит, что он был мужчиной, а она - женщиной. Так оно и было, только так, - думала она.

* * *

Кузен приезжал в Войланд только на каникулы - и то не всегда. Он не был ни полюсом, ни осью, вокруг которой вращалась ее жизнь. Он был лишь верстовым столбом в ее жизни. Когда он появлялся, это означало, что истек определенный отрезок времени.

Когда Эндри было шесть лет, а кузену вдвое больше, он привез с собой на Пасху ружьецо, но бабушка его отняла. Она была госпожой охоты, но охотилась только с соколами. Как охотник презирает мужика, убивающего дубиной зверя, попавшего в капкан, так и она презирала охотников, бьющих дичь из ружья.

Яну было запрещено стрелять лисиц и зайцев. В конце концов бабушка ему разрешила стрелять разорителей гнезд: ворон, соек, сорок и одичавших кошек. Когда мальчик запротестовал, говоря, что уже два года тому назад он застрелил своего первого дикого козла, она положила ему плату. За голову вороны - десять пфеннигов, за сороку и сойку - по марке, за дикую кошку - пять. Он взял с собой Эндри, научил ее стрелять. А сам подымал ружье только при ее промахе. Он считал ниже своего достоинства бить такую мелочь: это была забава для детей или для прислуги. Когда Эндри убила первую кошку, он подарил ей ружье.

Он говорил, что ему самому нужно настоящее охотничье ружье, двустволка или трехстволка. Он мечтал о болотах с крокодилами и носорогами, о джунглях, где бродят пантеры и крадутся тигры, о пустынях со львами и жирафами. Все же назначенная бабушкой плата за дичь прельщала его. Если он наберет достаточно денег - сможет купить трехстволку.

Эндри должна была ему помогать. Он мечтал бить коршунов - но ему доставалась грязная работа: только вороны.

Дети начали лазать по деревьям, разорять вороньи гнезда. Бабушка охотно платила и за вороньи яйца.

В последний день своего отпуска Ян подсчитал выручку. Для покупки охотничьего ружья много не хватало. Бабушка великодушно добавила недостающую сумму. Но мальчик отклонил это, сказав, что она может либо спрятать деньги, либо отдать их бедным. На что ему теперь трехстволка, когда он должен еще пять лет сидеть, скорчившись, в школе!

Когда Ян, окончив школу, поступил в Страссбургский университет, он привез с собой в Войланд рапиры и научил Эндри фехтовать.

После этого он не появлялся целый год. В тот год Эндри училась охоте.

За это дело бабушка взялась основательно. Соколиная травля - не спорт и не только охота. Как и бой быков, это наука и искусство.

Однажды зимним утром бабушка отвела Эндри с Петронеллой в Рубенсовскую залу, в которой все окна были плотно занавешены. В огромном камине горели дрова. На столе под зажженными лампами лежало множество книг. Эндри должна была их учить. Если чего не поймет, пусть спросит Петронеллу. Последняя дочь надсмотрщика за дичью выросла среди соколов и все разберет. Клаас принесет им обед, - сказала графиня и ушла, замкнув дверь.

Эндри и Петронелла взялись за книги, но ничего не могли в них понять. Некоторые были написаны даже на непонятном для них языке - по-латыни, что-ли, или по-гречески.

Эндри разбирала немецкие и голландские заглавия.

- Спиши эти, Петронелла, - сказала она. - От чтения мы можем избавиться. Бабушка ведь тоже этого не прочтет!

Так они отложили много книг, списав лишь заглавия, чтобы сказать бабушке. Но большинство книг было с рисунками. Рисунки Эндри понравились. И по рисункам с помощью Петронеллы она научилась отличать соколов от ястребов. История соколиной охоты Домбровского ее заинтересовала...

Пять дней до воскресенья запирала графиня обеих девушек я Рубенсовской зале, а затем отправила их в охотничий замок.

Там за их обучение взялся старый егерь, отец Петронеллы - Гендрик ван дер Лер.

Он показал ей, как приручают соколов. От многих старых жестоких приемов уже отказались. Соколам теперь уже не сшивают веки, чтобы держать птиц во тьме, а надевают на голову колпачок. Можно приручить сокола, и не держа его предварительно целые дни в возбуждении, не изводя его голодом и не мешая ему спать ночи напролет.

Эндри очень гордилась, узнав, что сокола-самки сильнее и больше самцов и для охоты ценнее. Самцы не носили собственных имен. Почти всех их безразлично называли "терцелями". Самки имели имена. То и дело старый сокольничий среди соколов звал Фаусту и Фенгу, Флору и Фриду, среди ястребов-перепелятников - Стеффи, Софию и Сабиллу, среди дербников - Майю и Монику.

- Самки лучше! - с гордостью заявляла Эндри.

- Только для соколиной травли, - смеялся сокольничий, - больше нигде. И уж наверное не у людей.

Эндри задумалась:

- А бабушка?

Гендрик ван дер Лер почесал затылок.

- Графиня, - начал он. - Как сказать! Если нет графа... Но если появится такой в Войланде, не думаю, чтобы он был терцелем!

Эндри согласилась. Если она когда-либо станет графиней, то также не захочет иметь своим мужем какого-нибудь терцеля.

Хищные птицы сидели на деревянных шестах высотою от половины до полутора метров. Самой красивой была Иза, ослепительно белая, синеокая, которую графиня лично привезла из Исландии.

Всему научилась Эндри: как держать соколов, как их кормить, как прикармливать, массировать, угощать и благодарить за победу...

* * *

Когда Эндри было уже пятнадцать лет, в Войланде снова появился Ян. Он уже кончал университет и должен был сдавать экзамен на доктора. А затем - что будет затем, он еще не знал. Бабушка очень хотела бы удержать его в Войланде. Она не говорила об этом ни слова, но это видно было по всему. Она все делала для того, чтобы пребывание в Войланде было ему приятно. У нее были намерения, которые Эндри хорошо понимала. Она уже не была ребенком. Ее кровь пела, когда она снова увидела своего кузена.

Только Ян ничего этого не замечал.

Впервые графиня взяла его с собою на соколиную охоту. Это было самое любимое ее дело и лучший ее подарок. Ее единственное удовольствие.

Графиня размышляла: чем удержать юношу, если он не пристрастится к соколиной охоте? Обширно и красиво поместье Войланд, молода и пышно расцветает его наследница. Но и то и другое он может найти где-либо в другом месте на свете. Но где он еще найдет взлетающих к небу соколов?

И Эндри понимала это. Поэтому-то и должна была она изучать соколиную науку. Взлет соколов. Войланд и она - все это было одно, неразрывно связанное. И бабушка собиралась с улыбкой передать своему внуку этот королевский подарок.

Был поздний март, когда приехал Ян. Уже распускались первые почки. В Войланде воцарялась весна.

Эндри свела Яна в Лесной Дом. Она могла ему показать, чему научилась. Она позвала сокола-самца Бриттье, прыгавшего на кухне у ног жены Гендрика. Взяла его на перчатку и представила кузену. И этот терцель, смирный, как овечка, с женщинами, но едва дававшийся в руки самому Гендрику, тотчас же дозволил Яну потрогать себя. Не очень охотно и любезно, но все-же дозволил. Ян почесал ему, как попугаю, темя и шею - ласка, к которой сокол совершенно не был привычен.

Он отнял голову и даже ударил острым клювом, но в воздух, а не в палец. Затем он взлетел к Яну на плечо и, так как Эндри надела кузену перчатку, перелетел; к нему на руку. Эндри массировала птицу, и Ян сделал то же. Терцель спокойно снес это, точно знал его многие годы. Это был огромный успех для Яна.

Вечером Эндри обо всем рассказала бабушке.

- Бриттье при этом мурлыкал, - сказала она. - Дрюкье Лер слышала, как он мурлыкал.

Графиня улыбнулась.

О, она знала, что из Яна выйдет прекрасный соколиный охотник! Она это почувствовала, так же, как и Бриттье. И она легко погладила Эндри по волосам и по щеке.

- Бриттье полюбил его, - сказала она тихо, - любишь ли ты также?

- Да, - ответила Эндри и покраснела, но вовсе не из-за этого "да". Оно было естественно. Что другое могла она сказать? Она покраснела потому, что бабушка к ней наклонилась и она внезапно почувствовала: сейчас бабушка поцелует.

Но графиня Роберта не поцеловала свою внучку. Раньше этого никогда не делала, не сделает и теперь.

Легкими пальцами она погладила ее по волосам, по лбу и по щекам.

Как бабушка распорядилась, так Эндри и повела своего кузена на соколиную охоту. Вначале взяла только пару перепелятников, одного дербника, а из благородных птиц только двух соколов - и то терцелей. Били сорок.

На другой день они взяли Гендрика и пошли с перепелятником и маленькой ястребицей Геллой. Увидели куропатку. Эндри спустила перепелятника Стеффи. Та сбила куропатку и вернулась к девушке на руку. Гелла взяла быстро удиравшего зайца. Она ухватила его сзади обеими лапками. Так силен был прыжок зайца и так быстр взлет в том же направлении ястреба, что Гелла подняла зайца и пронесла его в воздухе над землей на расстоянии целых десяти шагов.

Глаза Яна заблестели:

- Нравится тебе? - спросила Эндри.

Он молча кивнул головой.

Гелла вернулась на перчатку Эндри. Гендрик схватил зайца. Тот не был ранен. Ястреб только поцарапал кожу. Он убивает, лишь когда бьет в сердце. Гендрик потрепал зайца по животу:

- Молодая зайчиха! С полдюжины зайчат в брюхе. Не ожидали они, что в столь раннем возрасте сделают воздушную прогулку!

Он посадил зайчиху на землю, но та от страха не двигалась с места.

- Не бойся, заинька! Опасности нет, беги, беги!

Зайчиха осторожно сделала один шаг, другой и стала улепетывать во все лопатки.

После этой охоты Ян целый день возился с ястребами. Кормил их, прикармливал, массировал, выносил против ветра. Когда они вечером вернулись в замок, графиня очень радовалась:

- У него Войландская кровь.

Но эта кровь не мешала Яну Олислягерсу быть чем-то, очень озабоченным. Он получал временами письма и тогда становился ни на что не годным. Бабушка мудро не спрашивала его ни о чем. Он может ехать куда хочет, но, быть может, он желает увидать травлю цапель?

Ян остался... Сокола удерживали его. Быть может, и Эндри. Он все еще, впрочем, видел в ней ребенка. Ни разу не обратил внимания, что она уже давно расцвела... Росту такого же, как и он сам. Но от нее исходило что-то, что успокаивало его, отвлекало от мучивших его мыслей. А чувства его спали, он мечтал об иной, которая находилась вдали.

Не то, чтобы он не замечал юной красоты Эндри. Нет, он дивился ей, но тотчас же забывал.

За ужином они сидели теперь уже рядом с бабушкой, а не так, как раньше, ниже ее. Графиня забыла свой платок. Эндри вскочила, чтобы подать его. Когда она вернулась, взгляд Яна упал на нее:

- Бог знает, - воскликнул он, - как ты выросла и похорошела, Приблудная Птичка!

- Ты это только теперь заметил, - усмехнулась бабушка, - хотя целые недели проводишь с ней вместе!

- И уже три раза это мне говорил, - воскликнула Эндри, - теми же словами.

Это его смутило. Он вспомнил, что действительно уже один раз это заметил и сказал ей.

- Я забыл, - пробормотал он.

После ужина они пошли в Рубенсовский зал. Он подбросил в камин несколько поленьев. Эндри близко подошла к нему и схватила за руку.

- Может быть, ты мне скажешь, что с тобой? - прошептала она.

Он оттолкнул ее.

- Ничего, ровно ничего. И, кроме того, тебя это не касается.

Пришла бабушка. Он пододвинул ей кресло к камину. Посыпались на пол книги. Те старые книги о соколиной охоте, которых Эндри не могла прочесть. Ян взял их, перевел ей заглавия.

- Невероятно, как ты необразована! - стыдил он ее.

- Оставь ее, - сказала бабушка. - Жизнь длинна - много времени для ученья. Ты мог бы ее поучить, если хочешь.

* * *

"Большой охотой" руководила сама графиня. Она сидела на своем сером в яблоках коне, за нею - Ян и Эндри. Петронелла шла с собаками. Три парня, служившие у Гендрика, несли шесты с соколами. Замыкал шествие Питтье на своем спокойном фландрском тяжеловозе. По обе стороны у него висели корзины с завтраком и мешки для добычи. На шестах сидели только благородные сокола и с ними сильный ястреб - Гильда. Ни одного терцеля.

Но Иза, белоснежная Иза сидела на руке у графини.

Они били голубей, соек, ворон, уток, которых поднимали собаки.

Одна собака отстала. Лай ее слышался с одного места в камышах.

- Должно быть, большая утка, - сказал Гендрик и свистнул собаку.

Та не прибежала. На ее лай к камышам бросились другие собаки. Вдруг раздался пронзительный вой. Из камышей выползла собака с окровавленной головой и сломанной передней лапой. А затем наконец выплыло в воздух что-то большое и сильное, ослепительно белое.

- Лебедь, ей-богу, лебедь! - закричал Ян.

В одну секунду графиня сняла колпачок со своего сокола.

- Дикий лебедь! - торжествующе крикнула она. - Лети, белая Иза!

Исландка поднялась в воздух. Ее острым глазам не понадобилось и секунды, чтобы усмотреть дичь. Охота продолжалась недолго. Как ураган, она упала и села на горло гордой птице. Лебедь ударил могучими крыльями. Белое на белом, ехала на нем Иза. Охотники пришпорили лошадей и погнали за ними. Графиня далеко впереди всех. С лаем бежали собаки. Лебедь повернул назад, видимо, искал чащу, чтобы скрыться. Но белая Иза принудила его опуститься на землю.

Охотники были уже возле них. Спрыгнули с коней. Иза оставила свою добычу и вернулась назад, на руку к своей госпоже.

Лебедь лежал на земле, и шея его была окрашена красной кровью. Псы с лаем бросились на него. Он привстал и ударил одну собаку так, что она отлетела на пять метров. Прибежал Гендрик. Прежде всего он отогнал собак. Затем вместе с графиней взял лебедя. Тот не оборонялся, точно чувствовал, что ему уже ничего не грозит. Гендрик связал ему сначала крылья, потом клюв, наконец - ноги. Очень внимательно осмотрел горло.

- Ничего опасного, - установил он. Поднял и положил птицу в одну из сетей на лошади Питтье.

- Что ты хочешь с ним сделать, бабушка? - спросил студент.

- Вылечить его, - отвечала она. - Затем надеть ему на лапу кольцо в память о нынешнем дне и подарить ему свободу.

* * *

Они завтракали под апрельским солнцем. Петронелла и Эндри прислуживали. Графиня разлила вино в узкие серебряные бокалы и сделала знак Питтье. Он подвел ей коня, поддержал стремя - это была его привилегия, которой он никому не уступал. Она вскочила на лошадь и выпила свой бокал в седле.

Ян смотрел на нее во все глаза: этой женщине было 55 лет!

- Бабушка... - начал он и споткнулся. - Как можно тебя называть бабушкой?!

Он поднял свой бокал и закричал:

- Да здравствует Роберта, королева соколов Войланда!

Графиня засмеялась.

- Слышала, Иза? - сказала она и, обратись к студенту, добавила:

- Это очень любезно с твоей стороны, мой мальчик, благодарю тебя.

И, может быть, слегка увлажнились ее глаза. Кто знает? Она передала Питтье бокал, взяла хлыст, описала им в воздухе свистящий круг и помчалась вперед.

Эндри тоже была уже на коне. Одно стремя закрутилось. Ян подошел его поправить. Она нагнулась к нему и поцеловала его в голову.

- За что? - засмеялся он.

- За твой тост! - сказала она. - Бабушка его тебе никогда не забудет...

Около тополей начиналось болото. Там кружились вороны. Графиня с раздражением смотрела на них в бинокль.

- Куда запропастились носильщики? - нетерпеливо крикнула она. - Тут работа для ястребов...

- Почему ты не бросила на них свою исландку? - спросил Ян.

- Иза слишком хороша для этой черни.

Когда одна из ворон вытащила из кустов яйцо цапли, графиня была вне себя от гнева. Но уже подъехал Питтье, а сзади него на лошади сидел Маттес с шестом.

- Это умно, - крикнула графиня. - Есть у тебя ястреб? Гильда? Брось ее на ворон.

Парень исполнил приказание - с седла бросил птицу в воздух. Ворона тотчас ее заметила и на ястребиное "ивье!" ответила таким неистовым карканьем, что в одну секунду привлекла с тополей весь вороний народ. Но ястреб не утратил своего хладнокровия и посреди этой черной массы. Он внезапно упал на землю, сопровождаемый воронами, побежал по земле, снова поднялся, обернулся и рассек черную воронью тучу. Затем, поднявшись высоко, точно собираясь улететь, паря над своими врагами, ударил ворону, летевшую выше всех. Схватил ее одной лапой за спину, другой - за горло и разорвал. Бросив добычу на землю, ударил другую ворону, убил ее. Черные птицы не отставали от него ни на минуту, клевали в его направлении, преследовали ястреба вплоть до руки Эндри. Еще раз поднялся ястреб, ударил третью ворону. Остальных разогнали подоспевшие охотники криками и камнями.

- Это Гендриково искусство! - крикнула графиня. - Никто на свете не может соперничать с Тильдой! Никто лучше ее не дерется, окруженный черной бандой! И все же она не перестает быть разбойником. Только грабители и умеют обращаться с грабящей чернью...

Началась настоящая травля цапель. Спущены были все благородные сокола. Цапли взлетали с отброшенными назад шеями. Над ними парили сокола, падали вниз, садились на цапель, бросали их на землю. Так быстро все это происходило, что Ян не заметил, как наступили сумерки.

Помощники сокольничего бегали в разные стороны, собирая соколов и подымая легко раненных цапель. Их тщательно перевязывали и складывали в корзину.

- Для чего они? - спросил студент.

- Возьмем домой, - отвечал сокольничий. - На них будут учиться наши соколята. Им ничего, барин, не будет. На шею наденем кожаную муфту для защиты, а на клюв колпачок, чтобы защитить соколов. Так ни те, ни другие никому вреда не нанесут. А через две недели цапли с кольцом на ноге уже полетят обратно на свое становище класть яйца и выводить птенцов.

Собаки вспугнули старую большую цаплю, которая поднялась очень высоко. Графиня бросила на нее свою исландку, белоснежную Изу. Обе птицы забирали вверх, стараясь очутиться одна над другою. Иза была быстрее. Скоро она поднялась выше цапли и пропала в темных, низко нависших облаках. Но и цапля не уступала, хотя едва ли могла уже видеть своего врага. Она тоже подымалась все выше, держа шею вытянутой назад, а длинный клюв подняв прямо, как свечу, наверх. Из облаков сокол, хорошо нацелившись, падал на свою добычу.

- Вот! Вот! - кричала Эндри.

Словно молнией блеснула цапля своим острым, как копье, клювом и ударила убийственным оружием - раз и два! - белую Изу.

Дикий крик огласил поляну:

- Иза!

- Бросьте ястреба!

Цапля полетела вниз, опустив клюв, встряхнулась, потащила мертвого сокола на землю. Но, увидав нового врага, опять поднялась вверх. Гильда - за нею. Снова высоко в облаках исчезли обе птицы, затем упали вместе - и теперь уже спину старой цапли когтила победительница Гильда.

Помощники сокольничего бежали по лугу.

- Добейте цаплю! - крикнула им графиня. - Но тотчас же отменила свое приказание:

- Нет - дайте ее сюда!

Ян посмотрел на нее. Она была бледна, как смерть, и сгибала хлыст, точно хотела его переломить, стянула с руки соколиную перчатку и бросила ее на землю. Дыхание стало коротким, прерывистым. Вокруг нее все молчало. Не слышно, было ни единого слова.

Парни принесли ястреба и раненую цаплю. С другой стороны бежала собака с мертвой Изой во рту.

Гендрик осмотрел цаплю.

- Шея немного порвана, - установил он, - но скоро заживет. У нее уже два кольца. Три года тому назад ее ударила Франсез, а год спустя - Фенга. Что с ней сделать? - спросил сокольничий.

- Возьмите ее с собой, - приказала графиня с дрожью в голосе. - Присмотрите и отпустите на свободу, как только будет здорова. Я дам вам, Гендрик, золота. Сделайте ей золотое кольцо - она убила белую Изу!

- Дай мне Изу! - сказала Эндри охотнику. - Я похороню ее в парке.

Графиня подняла руку.

- Нет, - заявила она твердым голосом, - соколиный обычай не таков. Соколу и соколиному охотнику принадлежит то, что падает на соколиной охоте. - И, обратись к помощнику сокольничего: - Получил уже ястреб свою награду? Отдай ему Изу.

Маттес взял Гильду на рукавицу и дал ей драгоценный прикорм. Коварно и зло смотрел желтый глаз ястреба. Гильда жадно схватила своей желтой лапой мертвого сокола. Спереди растеребила шею до мяса и начала набивать свой зоб.

Таков был конец белой Изы.

* * *

Графиня свистнула своим бичом и сказала:

- Для меня достаточно на сегодня!

- Мы поедем с тобой, бабушка! - воскликнула Эндри.

- Нет, - возразила та. - Нет оснований из-за моего настроения прекращать охоту. Что за важность - белый сокол! Спустите других соколов! Гендрику нужно еще перу цапель для его детской.

Она сделала общий поклон, повернула лошадь и ускакала галопом.

- Она никогда не забудет Изы! - сказал сокольничий.

Без графини охота клеилась плохо и скоро прекратилась.

* * *

Вернувшись домой, Эндри немедленно бросилась к бабушке. Она нашла ее одну в глубокой задумчивости.

- Это из-за Изы? - спросила Эндри.

- Нет, - ответила бабушка.

Она взяла со стола письмо и передала его внучке:

- Здесь письмо, оно пришло для Яна. Передай ему и скажи, что я жду вас обоих к чаю, сейчас же.

Эндри взяла письмо. Как она хотела бы его порвать! Отнесла кузену. Он повертел его в руке и засунул в карман.

За чаем она сидела одна с бабушкой. Ян не пришел.

- Позвать его? - спросила девушка.

Бабушка отрицательно покачала головой. Обе женщины сидели молча.

Графиня приказала накрыть ужин, как охотничье пиршество. Даже сама она украшала стол в своем бальном туалете. Эндри пришлось надеть свое выходное - первое! - платье: у нее был вид молодой дамы.

Они снова ждали. Графиня приказала подавать. Только после супа пришел студент, явно взволнованный. Неловко и запинаясь, сочинил извинение. Бабушка сделала вид, что ничего не замечает. Она казалась веселой. Говорила о соколиной охоте. Рассказывала анекдоты. Говорила о своем сыне, отце Эндри, страстном охотнике, носившем с собою ястреба даже в школу в Клеве. Но однажды с ясного неба на него упал ястреб и исклевал ему лицо так, что потребовался год лечения, чтобы спасти мальчику глаз.

Говорила одна только графиня. Она заметила, как внимателен становился Ян, когда ей удавалось уводить мысли в свое царство - в Войланд. Под конец она пустила в ход главный козырь: этим летом здесь будет охота с орлом!

Эндри подскочила. Ян, положив ножик и вилку, впился в нее глазами:

- Что ты говоришь, бабушка? С орлом?

- Да, с орлом! - подтвердила она. - Я получу его из Тироля от Волькенштайнеров на Роденэгге.

- Когда его привезут? - спросил студент.

- Через три, может быть, через две недели. С ним прибудет один из сокольничих, который проживет с полгода в Лесном Доме, чтобы обучить Гендрика. Этот за всю свою жизнь не видал орла - теперь поучится на старости.

Посмотрев на Яна, она спросила как бы мимоходом:

- Две-три недели - можешь ты остаться на такое время?

- Конечно, останусь! - воскликнул студент.

Тогда она подозвала Клааса, дала ему ключ и велела принести соколиный кубок. Открыла кожаный футляр, вынула большой старый кубок, сделанный нюрнбергским серебряных дел мастером Венцелем Ямницером.

В кубок вошла бутылка шампанского целиком. Графиня подала его Эндри.

- За что ты хочешь пить? - спросила бабушка.

- За соколиную охоту! - ответила девушка.

Взяв у нее из рук кубок, графиня передала его Яну и приказала пить с той стороны, где прикасались губы Эндри.

- Кому твой тост?

Он пил за Войланд. Тогда она сама взяла охотничий кубок и высоко подняла его:

- Я пью за тебя и за Эндри, я пью за вас обоих!

Отпила.

- А ты, мой мальчик, должен опорожнить кубок! - смеялась она. - В нем не должно остаться ни капли. Ты ведь студент, ты с этим справишься. А если еще хочешь - позови Клааса!

Она повернулась к Эндри.

- А ты займи-ка двоюродного братца. Подтянись немного - за ужином ты не сказала ни слова!

Их взгляды встретились. Эндри почувствовала: бабушка чего-то хочет от нее. Она не знала, чего именно, но чувствовала, что сделает это. Потому что бабушка хочет того, что и она сама хочет.

- Да, бабушка, - прошептала она и вышла.

* * *

Вернувшись, Эндри застала Яна у стола с серебряным кубком в руке.

- Пойдем в большой зал, - сказала она. - Я велела развести огонь. Клаас принесет вина.

Она сидела у камина. Ян пил. Охотничий кубок мастера Ямницера был уже опорожнен. Эндри снова наполнила его.

- Бабушка рада, что ты останешься на орлиную охоту, - сказала она.

- О, я еще не знаю! - ответил он.

Она спросила:

- Что ты думаешь делать, когда уедешь?

Он сказал уклончиво:

- Сдавать экзамены, ты же знаешь!

- А затем, что затем? - настаивала она.

Ян пожал плечами:

- Не знаю. Что-нибудь уж найду. А ты, Приблудная Птичка?

Она пригубила вино.

- Я, - сказала она медленно, - остаюсь в Войланде. Жду тебя, пока ты кончишь курс, - тогда выйду за тебя замуж.

Он засмеялся.

- Ты уже мне это один раз говорила. Когда мы сидели вместе с тобой под солнцем на барже на Рейне. Помнишь еще?

- Конечно, помню. Тогда ты меня высмеял.

- То же и теперь, - воскликнул он. - Почему я должен на тебе жениться?

- Потому, что бабушка хочет этого, и потому...

Он перебил:

- Бабушка? Она это сказала?

- Нет, - ответила Эндри. - Но я отлично знаю, что она этого желает. И я также этого хочу, и ты - тоже.

- Нет, нет! - воскликнул он резко. - Я этого вовсе не хочу. И имею для этого серьезные основания. При браках между родственниками дети рождаются идиотами. Ведь мы с тобой двоюродные брат и сестра.

Она щелкнула языком:

- Ах, мы только так говорим! Ты ведь не настоящий мой двоюродный брат, ты это знаешь. Твоя мама была дочерью сестры дедушки. Капелька крови от прадедушки - какое тут родство? А, кроме того, я в это не верю! Мы в Войланде случаем собак, козлов, йоркширских свиней; кур, гусей и уток всяких сортов - всегда самую близкую родню. Достаточно, если только иногда возьмем немного свежей крови. Молодые выходят такие же, как и старые, часто лучше, потому что мы выбираем лучшие экземпляры. Никакого вырождения незаметно. А это большей частью сестры и братья. У меня нет никакой боязни. Я вышла бы за тебя замуж, если бы ты даже был моим братом.

Ему вдруг стало жарко! Он приложил к губам кубок и пальцами схватил ее руку.

- Да, ну так хорошо!.. - прошептал он.

- Что ты под этим подразумеваешь: "так хорошо"? - спокойно спросила она.

Он смутился и покачал головой.

- Да ничего. Ты этого не поймешь. Поговорим лучше о чем-нибудь другом. Эндри! Это ведь не к спеху! Ты еще незрелая слива. Слишком молода для замужества.

- Слишком молода? - вскричала она. - Маме было семнадцать лет, когда она вышла замуж, а бабушке даже шестнадцать. Спроси ее! Ты должен еще сдавать экзамены, еще некоторое время будем женихом и невестой - и я достаточно вырасту.

Он оборонялся:

- Я думаю, ты слишком молода для меня. Я старше тебя на шесть лет. Теперь ты слишком молода, а позже - будешь слишком стара. Разве ты этого не понимаешь? Женщина стареет быстрее мужчины. Когда тебе стукнет сорок, ты будешь старухой, слишком старой для меня.

Она покачала головой:

- То слишком стара, то слишком молода! Как тебе угодно. Ты думаешь, я не знаю, что все это - только глупые отговорки? Что было в письмах, Ян?

Он невольно сунул руку в карман.

- Письма? Это - ничего, это - только... - Он прервал себя, взял ее руку, погладил ее.

- Ну, Ян? - настаивала она.

- Оставь меня в покое, Приблудная Птичка, - просил он. - С письмами - это уже прошло. Я ведь остаюсь здесь, остаюсь дожидаться орла.

Он засмеялся, выпил, поднес бокал к ее губам. И опять быстро заговорил о тирольском орле.

- За кем будет охотиться орел? Ни волков в Войланде нет, ни газелей, диких ослов тоже нет...

- А ты, Приблудная Птичка, - шутливо заметил Ян, - всегда должна выходить с зонтиком, иначе с тобой будет, как с Эсхилом!

- А кто такой Эсхил? - спросила она.

Он вздохнул.

- Я хотел бы, чтобы бабушка тебя хоть на год послала в какую-нибудь школу - ты бы хоть чему-то научилась. Ты очень способная, Эндри, но при этом неприлично необразована. Эсхил был греческий поэт, который вывел в театре в своих пьесах все то общество, что ты видишь здесь, на Рубенсовских коврах.

- Я ни разу еще не бывала в театре, - отвечала Эндри. - Ты мог бы меня когда-нибудь взять с собой - вот я и знала бы об этом Эсхиле.

- Это не так просто. О нем говорят, но его уже не играют.

- И он всегда ходил с раскрытым зонтиком?

- Да нет же, - возразил студент. - Тогда и зонтиков не было. Просто орел сбросил черепаху на его лысую голову и убил его.

- С каких это пор орлы кидаются черепахами? - смеялась Эндри.

- Они на самом деле так поступают. Ловят черепах, но не могут склевать и тогда с высоты бросают на скалы, чтобы разбить их броню.

Они смеялись, пили и болтали. Он забыл свои тревоги, она - свои планы. Оба были снова, как дети, беззаботны и свободны. Лежали у огня, катались вместе по ковру, как молодые звери.

Она встала.

- Ну, Ян, я должна теперь идти, - сказала она.

Он взглянул на нее:

- Как ты выросла, Приблудная Птичка! Если так пойдет дальше, я буду выставлять тебя на ярмарках, как женщину-гиганта.

Он встал рядом с ней:

- И действительно, Эндри, ты красива! У тебя серые глаза, как у бабушки.

Он вынул изо льда бутылку и вылил остатки в кубок:

- Еще по глотку на каждого. Пей, Эндри!

Когда она пила и глубоко дышала, он заметил, как подымалась ее грудь. Только теперь он обратил внимание, что она была в платье с вырезом.

- И грудь у тебя, - засмеялся он, - тоже, ей-богу, красивая!

Она схватила с кресла платок и накинула на плечи.

- Это тебя не касается! - воскликнула она. - Раз ты не хочешь на мне жениться, то не надо тебе и знать, какая у меня грудь.

Это раздразнило его. Смеясь, он начал срывать с нее платок. Его руки коснулись ее спины - ее кожа похолодела.

Но она жгла. Он отнял пальцы, но тотчас же потянул их снова. Он дрожал и чувствовал, что и она тоже трепещет. Медленно его рука сползла по ее плечу.

Их взгляды встретились. Пелена была перед глазами - точно они смотрели через туман. Глаза стали влажными.

- Эндри! - прошептал он.

Ее губы шевелились, не издавая ни звука.

Он притянул ее к себе, нагнулся. Его губы прильнули к ее губам - она не отвела своих, и, дрожа, почувствовали они свой первый поцелуй. Она закрыла глаза. Чувствовала, как его рука скользит ниже, ее правая грудь напрягается, чувствовала, как раскрываются ее губы.

Он целовал и целовал ее. Она прижималась к нему и блаженно ощущала, как он прикасается к ее молодой груди.

Затем все кончилось. Длилось это так недолго!

Они стояли на том же самом месте, тесно прижавшись друг к другу. Но были снова двумя разными людьми - Яном и Эндри.

Она повторила:

- Теперь я должна идти, Ян!

Он только кивнул головой.

- Покойной ночи, Ян, до завтра! - сказала она.

Провела легко рукой по его волосам, по лбу, по щеке - как делала бабушка.

И ушла...

* * *

Она разделась и села на край кровати. Нет, она не будет умываться. Ее рот он целовал, ее руки - он прижимал к своим, и ее спину, плечи, руки и грудь.

Но зубы? Это дело другое! Взяв зубную щетку, она приготовила воду, прополоскала рот и почистила зубы, тщательно стараясь не дотрагиваться до губ.

Снова села на кровать. Вздохнула. Засмеялась. Опять вздохнула.

Как же это случилось? Он ведь сказал, что не женится на ней. Придумывал отговорки, всякий раз новые. Она знала: тут замешана женщина. Она читала адреса - женская рука, и постоянно та же самая. Но он ведь сказал, что это прошло - с письмами. Он останется, пока не привезут орла.

Уедет после и очень скоро вернется. Она целовала его сегодня...

То ли это, чего хотела бабушка? Конечно, то самое!

И, может быть, она должна побежать к бабушке и рассказать ей все - сегодня же.

Она вскочила, подошла к окну. Нет, в покоях бабушки уже не было света! Но из бокового флигеля, где помещался Ян, свет пробивался из окна. Ян еще не спал.

Думал ли он о ней, как она о нем? Что скажет он завтра утром? Там, в окне, она видела его тень. Он ходит взад-вперед, взад-вперед.

Она вернулась к кровати. Завтра утром она должна немедленно переговорить с бабушкой. Позднее, когда он уедет, будут все готовить. А она должна будет многому учиться. Она очень необразована, - сказал он, - даже неприлично необразована.

Она засмеялась. Это придет. Она может хорошо учиться, когда захочет.

Сохранит ли он тогда свои комнаты там, во флигеле? А она здесь, наверху? Или, если бабушка...

Подвенечное платье - ну, об этом можно и не заботиться. Оно еще хранится от пра-пра-бабушки! Бабушка ей как-то показывала. Она тоже надевала его во время своей свадьбы, мама - также. Оно из тяжелого атласа и со шлейфом в восемь метров! Каждый раз его немного переделывают. Этим займется черноокая Фанни!

Цветы для невесты! Бабушка носила померанцевые цветы. Это потому, что она венчалась в Англии. У мамы были мирты, но Эндри их не хочет. Когда была свадьба Катюши, бабушка выписала мирты из Дюссельдорфа, и они - на самом деле - пахли франкфуртскими сосисками. Сначала она подумала, что так пахнет сама Катюша. Она сняла венок с ее волос и полила ее всю одеколоном. Затем снова понюхала и ее, и венок. Только Катюша пахла одеколоном, а миртовый венок - сосисками.

Если свадьба будет приблизительно через год, можно будет взять яблоневые цветы, вишневые. Но только они тотчас же опадают. Впрочем, это уже решит бабушка. Если она захочет миртовый венок, придется надеть его и целый день, как Катюша, пахнуть франкфуртскими сосисками.

Разве люди были так глупы, что не замечали этого запаха? Или замечали, но боялись это сказать, потому что... почему? Или эти сосисочные цветочки были чем-то священным? Об этом надо бы переговорить с Яном - уж он-то знает! А он может поговорить с бабушкой: он легко может настоять, чтобы она в день своей свадьбы не пахла франкфуртскими сосисками.

Тут внезапно у нее что-то случилось с сердцем. Она поднесла руку к груди: оно билось, но не болело. Что же это такое?

А, она знает: это страх. Страх?

Она снова встала, подошла к окну. Все еще свет в комнате кузена, все еще тень движется взад-вперед, взад-вперед! В чем дело? Почему он не спит?

Она почувствовала: он думает об этом письме и о женщине, его написавшей. Если бы она была с ним теперь этой ночью, то это бы прошло! Под ее поцелуем он забыл бы и ту женщину, и ее соблазнительные письма.

Она подбежала к двери, взялась за ручку. Но остановилась и не открыла дверь. Вчера ночью - вчера она бы пошла к нему без всяких размышлений. Он был ее двоюродным братом и никем иным. Но сегодня - сегодня было иначе. Она пришла бы к нему, как...

Как его любовница пришла бы она к нему сегодня... Так бы оно было. Он бы ее обнял, целовал и...

Этого бы он захотел, и она бы того же захотела.

А разве не было бы хорошо и так? Почему они должны ждать, пока она наденет на голову цветы, которые могут еще пахнуть франкфуртскими сосисками? В ее объятиях он забыл бы ту женщину, ту чужую женщину. Только это и нужно.

Она открыла дверь и - снова ее закрыла. А если она ошибается? Если он думает вовсе не о той женщине, если такой опасности не существует? Разве сегодня ночью она недостаточно навязывалась ему? Разве она должна еще бегать вокруг него, как на дворе курица вокруг надменного петуха? Должна пойти просить милостыню?

Откуда она знает, что он хочет ее, хочет сегодня, этой ночью?

Она заперла дверь и выбросила ключ через окно во двор. Тяжко вздохнула. Теперь это уже невозможно: не может же она спуститься со второго этажа по гладкой стене!

Но затем снова пришел страх. Она чувствовала совершенно ясно: он мечтает о той женщине, а не о ней. Она должна вырвать его у чужой, а все остальное - неважно.

Она рванула дверь. Дубовые доски и стальной замок: ей никогда не открыть!

- Петронелла! - крикнула она. - Петро...

Голос ее оборвался. Петронелла сегодня не спала рядом с ней. Она отправилась сегодня с отцом в Лесной Дом и осталась там ночевать. Что делать?

Она бросилась в постель - плакала и стонала. Зарыла голову в подушки, вздыхала, захлебывалась слезами.

И наконец заснула.

* * *

Проснулась Эндри очень поздно. Подошла к окну, увидала во дворе Фанни, бабушкину камеристку. Она позвала ее, велела поискать ключ и принести ей.

Черноокая Фанни нашла ключ и принесла.

- Барышня только теперь встала? Молодой барин еще спозаранку приказал запрячь лошадей и уехал со своими чемоданами...

Эндри не удивилась. Чувствовала: моя вина, моя!

Она выкупалась, оделась. Пошла искать бабушку и нашла ее в концертном салоне, во флигеле.

- Ян уехал! - сказала она.

Графиня кивнула головой:

- Еще до восьми утра. На одну минуту забежал ко мне попрощаться.

Эндри прошептала:

- Это из-за писем, бабушка, из-за писем!

- Знаю, - сказала графиня. - Это пройдет, мое дитя.

Она погладила ее по волосам, по лбу и по щеке, как делала всегда, - и увидела слезы в глазах внучки.

- Не надо плакать! - крикнула она. - В Войланде не плачут.

Ее правая рука была у груди, левой она взяла несколько аккордов.

- Ты видишь Яна не в последний раз, слышишь, Эндри?

Затем она начала играть. Это была "Партита".

Эндри стояла за ее спиной, слушала тихо, пока та не кончила.

- Для Яна, - прошептала она, - ты играешь это для Яна, бабушка.

Графиня обернулась:

- Почему ты так думаешь?

Эндри ответила:

- Это ведь "Партита" - значит: прощание и отъезд!

- Глупенькая! - сказала бабушка. - Это название музыкальной формы, как сюита или соната. Ничего общего нет с прощанием. Как это тебе взбрело на ум?

- Ян мне так объяснил, - возразила она. - Уже много лет тому назад. Это по-латыни, - сказал он, - происходит от слова "partire", что значит "уезжать".

- Он глупый мальчик, - воскликнула графиня. - Вероятно, теперь он знает это лучше.

Но Эндри настаивала:

- Нет, нет. Это звучит, как расставание. Ян это чувствовал.

Бабушка посмотрела на нее, улыбнулась и сказала:

- Ян также. Тогда это, может быть, для Войланда!

Человек из Пустерталя

Гвинни Брискоу сидела в личном кабинете своего отца и ждала своего друга Тэкса. Она была им очень недовольна. Она велела ему приехать ровно в двенадцать, уже было три четверти первого, а он все не появлялся.

Уже два дня, как она снова в Нью-Йорке. Она немедленно вызвала Эндри Войланд, и та пожелала, чтобы Гвинни, когда поедет в "Plaza", взяла с собою Тэкса Дэргема. А как могла она это сделать, если глупый юноша сидел в тюрьме?

Наконец, он явился. Гвинни встретила его весьма немилостиво. Его должны были выпустить в 10 часов утра - где он так долго пропадал?

Тэкс оправдывался: пришлось ждать. Тюремный директор был занят, затем он говорил ему большую речь о том, что он должен исправиться: в следующий раз вместо недели ему пропишут, по меньшей мере, три месяца.

- Они должны были бы тебя сейчас же совсем запереть на Блекуэльс-Айленд, - воскликнула Гвинни. - Ты этого заслужил, заставив меня так долго ждать!

Он вздохнул и замолчал. У Гвинни Брискоу своя логика, и ее не переборешь. То небольшое обстоятельство, что он ничего дурного не сделал и отдежурил в тюрьме неделю из-за нее, не имело для Гвинни никакого значения.

Произошло это так. Он должен был отвезти Гвинни во Флориду на своем автомобиле. Но она ни за что не хотела оставить его у руля. Сама же была в очень дурном настроении и пустила машину вовсю, как только выехала за город. И через четверть часа наехала на старика. Конечно, она заявила, что старик сам виноват, так как бросился под автомобиль. Он не пострадал и был очень доволен, когда Тэкс дал ему двадцатидолларовую бумажку за испачканные штаны. Но полицейский остался менее доволен. Он приказал им взять с собой в экипаж старика и поехал с ними сам, чтобы доставить их к судье.

Дорогой они обдумали, как быть. Гвинни уже пять раз штрафовали за быструю езду. В последний раз ее даже задержали в полицейской камере на сутки, и это оставило у нее дурное воспоминание. Она заявила, что это место совершенно не подходит для молодых дам. Тэкс должен был поэтому взять вину на себя. Он немедленно согласился, хотя и сам был уже два раза оштрафован за такой же проступок. Он разыграл кавалера и сознался судье, что правил машиной. Пострадавший это подтвердил. Судья, очевидно, в тот день был в таком же дурном настроении, как и Гвинни. Тэксу присудили сто долларов штрафа и неделю тюрьмы впридачу. Все это длилось менее получаса, затем они поехали дальше. А потом он должен был отсиживать эту неделю.

- Это очень грубо с твоей стороны, - стыдила его Гвинни. - Ты знал, когда я вернусь из Майами, почему ты не отбыл свое наказание раньше?

Тэкс защищался:

- Это не делается по желанию, Гвендолин. Приходит на дом повестка, и тогда надо явиться. И, кроме того, я ведь сидел за тебя.

- Какое это имеет значение? - спросила Гвинни. - Опять эти глупые отговорки.

- Хорошо, я больше этого делать не буду, - огорчался Тэкс. - В следующий раз можешь одна есть свой салат!

Она смягчилась:

- Если ты мне, Тэкси, пообещаешь, что всегда будешь сидеть за меня, то...

Он перебил ее:

- Всегда? При твоем способе езды я могу полжизни провести в тюрьме!

- Позволь же мне сказать! - крикнула она. - Я хотела бы тебе дать нечто особенное, если ты мне пообещаешь!

- Что же? - настаивал он.

- Сначала ты мне должен обещать, а затем я скажу. Ты будешь этому очень, очень рад!

Они торговались. Наконец, он уступил. Протянул руку и твердо обещал ей всегда брать на себя вину, и не только при автомобильной езде. Тогда она торжественно заявила:

- Тэкс, с сегодняшнего дня ты можешь меня называть Гвинни!

Он был не очень-то этим восхищен. Он постоянно называл ее Гвинни раньше, пока она не запретила. Гвинни - ба! Да всякий ее теперь так зовет! Теперь он уже привык к Гвендолин. Это ему приятнее, так ее называет только он один!

Она рассердилась:

- Если ты хоть раз еще назовешь меня Гвендолин, не смей больше приходить ко мне! Ты совершенно невыносимый, неблагодарный человек, увы! Кроме того, неверно, что все мне говорят "Гвинни". Только тесный круг имеет на это право. Вся прислуга и многие другие люди должны называть меня "мисс Брискоу"...

Ей очень понравилась фраза о "тесном круге". Очень умно прозвучало, когда она сказала:

- Тэкс Дэргем, я приняла тебя в мой тесный круг.

- Половина Нью-Йорка принадлежит к твоему тесному кругу, - подумал он. Вздохнул и промолчал - какой смысл спорить с Гвинни Брискоу?

Затем она предъявила ему свои требования. Он должен сейчас же узнать, кто на сегодня лучшие, самые лучшие фотографы. С ними он должен вступить в переговоры и с каждым договориться о визите на завтра после обеда.

- А если они в это время уже заняты? - возразил он.

- Ты всегда сам себе придумываешь затруднения! - крикнула она. - Если они заняты, то должны этим своим клиентам отказать. Это ведь совершенно ясно. Разве ты сам не мог до этого додуматься?

Все, что бы Гвинни ни приказывала, было по-детски легко и бесконечно просто. Это Тэкс Дэргем знал по опыту. Но когда он начинал ее желания осуществлять, они требовали огромных усилий. При помощи телефона ничего добиться было нельзя. Кто из уважающих себя фотографов унизится до телефонных переговоров? Надо ведь переснобить снобов!

Тэкс мог переговорить только с секретаршами. Они отвечали, что, может быть, недели через четыре...

Он бегал по лестницам вверх и вниз, ждал часами, ухаживал за принимающими клиентов дамами, подкупал их и, в конце концов, устроил то, чего хотела Гвинни. Само собою разумеется, втридорога! Это отняло у него все время. С огромным трудом он поспел на следующий день к обеденному часу в "Plaza".

- Я уже пять минут жду тебя, - встретила она его упреком.

- Но, Гвинни, - обратился он к ней, - ты ведь на самом деле торопишься. Ты велела мне быть к половине второго, а теперь только...

Она перебила:

- Все же ты должен был придти раньше. Не заставляют даму ждать одну.

Сошла Эндри Войланд. Они отправились в столовую.

- Это Тэкс Дэргем, - представила его Гвинни. - Он в полном вашем распоряжении, когда вы только ни пожелаете. Не так ли, Тэкс?

- Конечно! - пробормотал он. Еще недоставало, чтобы и эта дама пользовалась им, как мальчишкой на побегушках!

Конечно, он не сказал за столом ни одного слова, впрочем, и Эндри Войланд - тоже. И Гвинни обнаружила некоторое стеснение. Разговор вышел очень натянутый. "Дама-то довольно скучна!" - подумал Тэкс.

Когда Гвинни налила себе четвертый стакан ледяной воды, Эндри отняла у нее графин.

- Теперь довольно, Гвинни! - засмеялась она.

Тэкс прислушался: это ему понравилось. И он вовсе раскрыл глаза и уши, когда Гвинни отставила полный стакан и сказала:

- Простите, я не знала, что вам это не нравится.

Он подумал: "Она, может быть, и скучная, но у нее разумные взгляды".

Эндри рассматривала изящного юношу. Она была рада его присутствию - это оберегало ее от излияний Гвинни. Она почувствовала, как это комично - красавец Тэкс в роли старой дамы для соблюдения приличий между Гвинни и ею! Она не смеялась, а хотела только одного - снова очутиться одна в своей комнате. Дэргема ей было жаль за его беспомощную зависимость и полнейшее непонимание. Жалела она, несомненно, и Гвинни. Та выглядела восхитительно, как игрушка, как прекрасная, ослепительно чистая куколка - но такая, которая может сильно любить и сильно страдать! Эндри охотно пожала бы ей руку, слегка приласкала бы ее. Но она на это не решалась. Мало ли что натворит Гвинни в ответ, несмотря на присутствие Тэкса Дэргема и на заполненный посетителями ресторан? И в конце концов - если уж она кого-то хотела жалеть, то не начать ли с себя? Душевные страдания этих двоих, быть может, и велики. И все же они могут пройти. Она же, Эндри Войланд, вступает на неизвестный путь, по которому до сих пор еще, со дня существования мира, не шел ни один человек.

Они поехали к фотографам, сперва к Арнольду Генте, затем к барону де Мейеру и Николаю Меррей. Тэкс дивился: не Гвинни снималась, а лишь одна мисс Войланд. Барон де Мейер оказался упрямым. Он не допускал никого постороннего в комнату для съемок. Гвинни и Тэкс должны были дожидаться в приемной.

- Слушай, Тэкс, - сказала Гвинни, - ты должен ее попросить, чтобы она разрешила снять нас с ней вдвоем.

- Спроси ее сама, - отвечал Дэргем.

- Нет, нет, - воскликнула она, - это неудобно. Это выйдет неприлично, увы! Ты должен сделать, как если бы это исходило от тебя. Если она разрешит, ты получишь один снимок.

Это тоже был не очень ценный подарок. Ее фотографий у него уже накопилось до двадцати. А на что ему карточка той, другой? Но именно эту карточку Гвинни и считала каким-то необычайным подарком. Он пристально посмотрел на нее: кто такая эта дама, к которой Гвинни Брискоу чувствует столь безграничное почтение?

Как всегда, он исполнил ее волю, попросил немку о милостивом разрешении. Та соблаговолила. Тогда Гвинни немедленно приказала заказать дюжину таких снимков.

Когда они спускались в лифте, Эндри пришла в голову неприятная мысль. Уже несколько лет она не снималась. А теперь вот снова появятся дюжины ее карточек. И эти фотографии могут попасть - наверняка попадут - в газеты, когда все свершится! Сделают новые снимки, поставят рядом со старыми, как в рекламах о росте волос: до и после употребления!

Она повернулась к Гвинни:

- Я не хочу, чтобы негативы остались у фотографов: они должны быть во что бы то ни стало уничтожены.

Гвинни горячо поддержала:

- Слышишь, Тэкс? Ты должен достать негативы и разбить их у меня.

Тэкс вздохнул. Он хорошо знал, что фотографы не отдают своих негативов. Это снова потребует бесконечного труда, просьб, уговариваний и денег!..

* * *

Эндри Войланд вернулась совсем усталая. Утомительны были это необычайное положение, эти вымученные, несвободные разговоры. Она бросилась на кушетку, передохнула. Слава Богу, теперь она освободилась от Гвинни на целую неделю, может быть, на две.

Ее отец, Паркер Брискоу, был у нее в "Plaza" только один раз. Как полагается, он сопроводил свой визит цветами и конфетами. Они беседовали о том-о сем, едва перемолвившись словом о деле. Оно труднее, чем он предполагал, - сказал Брискоу, - но теперь его друг Штейнметц ему положительно пообещал прислать нужного человека, который все устроит. Если только это вообще возможно, то этот человек скоро поставит дело на рельсы.

- Кто такой? - спросила Эндри.

Имени Брискоу не знал, но предполагал, что это соотечественник старого Штейнметца, немец.

Затем Брискоу снова рассказывал о своей жене, умершей два года тому назад. Только ее он и любил, на другую женщину никогда и не смотрел.

"Он говорит о ней что-то слишком много", - подумала Эндри.

Конечно, он чувствует себя одиноким, совсем одиноким. И если дело кончится, как они все надеются, если он потеряет Гвинни, отдаст ее мисс Войланд, - тогда он останется совсем один на этом свете. Но что делать! Никакая женщина, никакая не может заменить ему покойницу.

Она, мисс Войланд, конечно... Иногда он думал, что она была бы способна действительно стать помощницей мужчины. Кто знает, быть может, Гвинни перерастет свою несчастную страсть раньше, чем будет слишком поздно...

А в конечном счете все то, чего он от нее требует и на что она хочет согласиться, просто безумие! Противно природе и противно воле Бога!

- Верите вы в Бога, мисс Войланд? - спросил он.

Она покачала головой и ответила:

- Временами...

Он откланялся, оставив ей чек на круглую сумму. Но постеснялся дать его в руки и сунул в цветы.

Эндри чувствовала, что могла бы пленить этого человека, несмотря на всю его слепую любовь к покойной жене и к живой дочери. Если бы захотела, она могла бы стать миссис Паркер Эспинуолл Брискоу и мачехой Гвинни. Это было бы чем-то несомненным и прочным, а все остальное - лишь дикие мечты.

Конечно, в конце концов, и это окончилось бы неудачей. Гвинни снова бы наделала глупостей и при нерассуждающей помощи Тэкса Дэргема нашла бы более действительное средство, чем лизоль. И тогда Брискоу...

- Ах, зачем думать дальше? Она не выйдет за Брискоу, и с этим покончено! Она предпочтет другое - то, что он назвал безумием.

Эндри Войланд легла на кушетку и стала вспоминать.

* * *

Что же происходило, когда Ян Олислягерс бежал из Войланда? Она отлично поняла тогда, что это было бегство. От нее и туда, к другой...

Она не плакала. Кусала губы и не плакала. Она надеялась...

Но Ян не писал ни единой строчки.

Недели через две прибыл орел. С ним - четыре крупных сокола, изжелта-серых кречета. С ними и тиролец. Гендрик ван дер Лер с Питтье поехали за ними в Клеве. Оба заявляли, что с тирольцем очень трудно сговориться. Он, правда, знает по-немецки и понимает, что они говорят, но сам употребляет какие-то небывалые слова.

Графиня решила, что его надо направить к старому Юппу. Тиролец быстро с ним сдружится и научится говорить по-рейнски.

Она приказала приготовить для него и его птиц прекрасную лесную хижину, лежавшую между замком и Лесным Домом. После обеда он должен был явиться к ней.

Эндри вместе с бабушкой сидела за чаем, когда длинный Клаас доложил о тирольце. Это был красивый парень, постарше двадцати пяти лет, с каштановыми кудрявыми волосами, усами и с маленькими веселыми карими глазами. Графиня поздоровалась с ним и осведомилась, как он доехал. Затем спросила его имя.

- Чурченталер, - ответил парень. Графиня изумилась. Что это значит? Как его зовут?

- А так. Зовут меня также Гросрубачер.

- Что? - переспросила графиня. - Гросрубачер?

- Так точно. Когда я ходил в школу, так, значит, жил у дедушки на хуторе Рубачер в Обервинтле в Пустертале.

Видя, что от него многого не добьешься, графиня дала ему карандаш, чтобы он написал все свои имена.

Он почесал за ухом и объяснил, что не вполне хорошо пишет. Наконец, удалось выяснить, что его зовут и Бартоломеем, и Лоисом.

- Хорошо, - сказала графиня, - мы будет звать тебя Бартелем.

* * *

Бартель имел в Войланде большой успех. Его смертоносные сокола работали хорошо и уверенно. Они не уступали войландским. Хотя они не имели имен и он их называл просто кречетами, графиня взяла их всех для собственной охоты. Она дала птицам пышные имена: Саломея и Сара, Сабина и Сюзанна. Бартель не был этим очень доволен. "Они ведь звери, а не христиане, - говорил он, - души не имеют, так зачем им нужны имена?"

Орел вначале разочаровал графиню. Выяснилось, что это вовсе не черный альпийский, а, скорее, белоголовый венгерский озерный орел, пойманный на падали и доставленный в замок Роденэгт. Птица была с великолепным кудрявым оперением, но годилась только для охоты, а не для ловли. Ее огромные когти наносили жертве слишком опасные раны.

Только один раз графиня взяла орла с собой на травлю цапель и позволила ему убить одну цаплю. Еще менее удовлетворила ее охота на диких кошек и лисиц, устроенная Бартелем. Графине было противно уже то, что надо было сначала поймать этих зверей, а затем пустить их перед орлом по полю. Орел взял обоих с большой уверенностью: ударил раз в живот, другой - в голову, чтобы лишить их возможности кусаться. Кошку он тотчас приволок к ногам охотников, и ее надо было добивать. Лисица храбро оборонялась. Она кинулась на землю и каталась с орлом так, что он ее бросил и отлетел от нее. Но едва лиса подумала, что может ускользнуть, как орел снова налетел на нее. Он повторил такой маневр дважды. Один глаз он выбил ей при первом же ударе, и лисица не могла уже верно нацелить на него свой опасный укус. Когда ее силы истощились, орел схватил ее и принес еще живою. Пришлось и ее добить дубинкой. Гендрик завистливо смотрел на эти штуки, но просиял, когда графиня воспретила всякую дальнейшую охоту на лисиц и кошек.

Но через короткое время Бартель со своим орлом приобрели большое расположение графини. Произошло это, когда она увидела орла на водяной охоте. Одним ударом он бил уток, приносил на перчатку и немедленно летел за другими. Когда он чувствовал усталость, то, как чайка, садился на воду, отдавая себя движениям волн. И снова прилетал по первому зову Бартеля, поднимаясь одним взмахом могучих крыльев. Он господствовал над водой, как над воздухом и землей. Ни одна ныряющая птица не могла от него ускользнуть. Он спокойно парил над поверхностью воды и, когда птица высовывала голову, был уже над нею. Она снова ныряла, пока не выбивалась из сил, и опасности задохнуться предпочитала смерть от его когтей и клюва.

Они стояли у берега Рейна. В двадцати-тридцати метрах над водой кружил орел. Внезапно, как ураган, он глубоко нырнул в воду. Поднялся ввысь, встряхнулся, как пудель, и принес на перчатку молодого охотника огромную щуку.

Графиня Роберта пришла в восхищение. Эндри - не меньше. Даже Гендрик должен был признать, что в наше время не только в их соколином гнезде понимают толк в птичьей охоте. Графиня приказала Бартелю изготовить для нее толстую кожаную перчатку и гарцевала на своем сером в яблоках с гордой птицей на руке.

Она дала орлу имя: Аттала.

С внучкой она беседовала о том, кого травить, когда вернется Ян.

Тиролец просил, чтобы ему дали серну или дикую козу.

Но графиня не хотела ни ловить для орла дичь, ни выписывать от Гагенбека какого-нибудь волка или шакала. Хотя гнаться за волком или шакалом по полю и приятно, - но нет, это была бы лже-охота - бесчестная и трусливая! Держать зверя на запоре, ухаживать за ним, кормить его, а потом дать ему свободу, чтобы затравить насмерть в болоте. А там отдать его в когти орлу и под конец добить дубиной!

Но у Эндри появилась другая идея, и бабушка за это даже погладила девушку. Можно было бы затравить дикого кабана и посмотреть, как справится с ним Аттала. Дикие кабаны забегали иногда в пределы Войланда и наносили окрестным крестьянам большой ущерб. Это был бы честный бой. Графиня дала приказ немедленно сообщить ей, как только появится черный дикий кабан.

Но Ян не приезжал в Войланд, не приезжал и не писал. Две женщины каждый день ждали его и тосковали.

* * *

Бартель из Рубачера имел большой успех. Майским вечером он сидел во дворе замка с цитрой на коленях, играл и пел. Все девушки толпились около него.

- Посмотри-ка, парень, что за толпа перед тобой, - сказал ему старый Юпп. - Все бабы за тобой бегают!

Бартель улыбнулся и запел тирольскую песню.

Эндри услыхала певца и подошла к окну. Она видела, как близко к тирольцу стоит Стина из коровника, сестра Катюши, такая же белобрысая неряха, как и та. Ее красная рука лежала на плече Бартеля, точно она хотела удержать его для себя. Около нее сидели и стояли прочие служанки, горничные, работницы. Несколько поодаль у скамейки, где сидели Юпп и Питтье, стояла Нелля, с нею рядом старая Гриетт, но менее других восхищенная. Даже изящная Фанни спустилась и стояла на лестнице, глядя на красивого Бартеля взором, в котором сквозило желание.

Старый Юпп взял своими сильными пальцами гармонику.

- Это правильно! - крикнул тиролец. - Сыграй немного на твоем органе с животом.

- Это вовсе не орган с животом, это духовой инструмент, - поучал его Юпп и запел сочиненную им песенку:

"Стина должна иметь мужа. Подходит уже последний срок, чтобы Стина получила мужа. Иначе она сойдет с ума!"

Парни и девушки рассмеялись. Коровница Стина покраснела до ушей и сняла свою руку с плеча игравшего на цитре.

- Он ведь обыкновенный мужик, - крикнула она Юппу.

Но старый кучер засмеялся:

- Что ты говоришь! Такой бравый да такой красивый парень, как Бартель, да с голыми коленками! Ведь это - деликатес! А, Стина? - и он сейчас же запел новую свою песенку:

"Мужчина, мужчина, уже я его себе добуду. Если он даже ничего не умеет, все же мужчина - есть мужчина!"

- Я тоже кое-что умею, - воскликнул Бартель. - Петь умею, играть, девушек ласкать и плясать.

Он передал Стине свою цитру, вскочил и прошелся колесом.

- Вот это по-нашему! - заметил кучер. - Уже давно пора, Бартель, чтобы ты хоть немного научился говорить, как настоящий христианин.

Он потянулся к своей гармонике и под ее звуки сочинил стишок про парня. Такой уж был у него талант.

Черноглазая Фанни прошла по двору, точно у нее было дело, как бы нечаяно подошла ближе и остановилась у колодца. Тирольский парень ее заметил. Изящная камеристка нравилась ему больше, чем служанки с кузни и работницы из хлевов. Он взял цитру, подошел к колодцу и спел тирольскую песню о гордой девушке, называя ее Фанечкой.

Прислуга хорошо поняла, о чем он поет. Они не понимали всех слов, но смысл улавливали, остальное договаривали смелые глаза парня. Слушатели смеялись, радуясь тому, что он поет так прямо в лицо Фанни, изящной камеристке, которая держалась в стороне от всех и не была ни в кого влюблена. Красивая камеристка это заметила, хотела убежать, но так нельзя было поступить - все бы ее высмеяли!

Парень из Пустерталя взглянул на нее своими карими глазами и сдавленным сопрано, подражая женскому голосу, запел о девушке, которая не знает, кого из трех мужчин ей выбрать, и наконец решает взять к себе в постель всех троих.

Раздался оглушительный хохот. Это был праздник для прислуги! Так смело, так густо - и прямо в лицо! Они покатывались от смеха.

- Это ты ловко, Бартель! - торжествовал Питтье. - Будь ты женщиной, я бы тебя поцеловал!

Фанни бросила взгляд на наглого парня, который пригнулся. Повернулась и побежала по двору так скоро, как только могла. Бартель отложил цитру и подбежал к скамейке, где сидели Юпп и Питтье.

- Знаешь три пустертальские радости? - спросил он Нелли. - Свирель, суп с морковью и голым с женщиной лежать...

И раньше, чем она успела возмутиться, запел уже тирольскую песенку с диким припевом.

Таков был тиролец Бартель.

* * *

Ян долго отсутствовал, и еще дольше не было от него ни одного письма, даже жалкой открытки. Эндри не спалось в летние ночи. Она хотела учиться для кузена. Составила с графиней прекрасный план уроков. Иногда ездила верхом или в экипаже в Клеве, иногда преподаватели приезжали в Войланд. Некоторое время учение шло хорошо, затем она все забрасывала. Она была неспокойна и непостоянна. Брала книгу и через несколько минут ее бросала. Совершенно бесплодной оказалась попытка учиться. Одному за другим отказывала она учителям и учительницам, и бабушка удовлетворяла ее просьбы. О, это еще все придет само собой: чего она сегодня не выучит - выучит завтра.

Эндри ждала, как ждала и графиня. Но Ян не писал и не приезжал.

Она скакала верхом с бабушкой или бегала по полям и лесам. Часто одна, иногда брала с собой Нелли и дразнила ее. Иногда она выезжала с Бартелем и его соколами.

Тиролец не испытывал никакого смущения, был смел и развязен, вел себя как всегда. Он называла ее барышней, как и прочие. Она говорила ему "ты", как делала бабушка. Он принимал Эндри за госпожу и делал по ее слову все, что она ни приказывала. Многое, чего она хотела, казалось ему глупостью, но он исполнял ее желания гораздо охотнее, чем старый Лер или помощники сокольничего. Эти не стеснялись говорить ей "нет", если считали себя вправе так поступать, отвечали спокойно, что сперва спросят графиню: если она прикажет - сделают, иначе - нет. Бартель никогда не спрашивал. Он говорил: приказ есть приказ и оставлял ей всю ответственность. Так она привыкла к нему.

У Маттеса она однажды потребовала Франсез и Фенгу, ястреба Геллу и еще пару ястребов: она хочет бить жаворонков. Парень не решился взять птиц на шест и спросил своего начальника. Старый Гендрик ей решительно отказал: графиня этого не дозволит. А если бы и дозволила, он все же откажет: ни один сокольничий из соколиного царства не пустит своих соколов на жаворонков. Эндри закричала на него, сказала, что в старые времена постоянно травили жаворонков. Но сокольничий закричал на нее еще громче: он знает это отлично, не ей его учить. Теперь этого больше не делают, во всяком случае, в Войланде. Это свинство, и его сокола для этого слишком благородны.

Эндри была вне себя и хлопнула за собой дверью. Затем она пошла в лесной домик, где жил Бартель. Он, не говоря ни слова, взял шесты и своих соколов.

* * *

Эндри следовала за Бартелем через поле. Голова у нее болела после бессонной ночи. Мысли блуждали. Зачем ей хочется травить жаворонков?

Жаворонки - кузен называл их поющими, скачущими львиными жолудками. Так говорилось в одной сказке. Это звучало приятно и радостно: львиные жолудки. Ян сказал ей: это слово безо всякого смысла, слово из сказки, только для звука. Поющие, скачущие жолудки!

Они весело вздымались ввысь, прямо стрелой, выше и выше, в голубой эфир. И там, где открывалось небо, как раз там - порвут их Бартелевы сокола. Что с ней? Как пришла ей в голову мысль бросить сокола на жаворонков?

Да, именно это. Ян любил жаворонков, любил их больше всех других птиц. А он не приезжал и не писал, жил где-то там, в свете, со скверной женщиной. Был с какой-то из тех, которые пели и скакали, жил с одной из этих!

Два жаворонка взлетели, и она бросила ни них кречетов - Сару и Саломею... Легла на траву, стала с замиранием сердца смотреть вверх широко раскрытыми глазами. К небу поднялись милые птички - за ними гнались хищники.

Сокола принесли добычу. В своей руке она держала львиные жолудки, окровавленные и разорванные. Их головки свесились вниз. Эти уже никогда больше не будут ни петь, ни летать. Они были еще теплые - совсем теплые. Разве не держала она в руке два сердца - свое и Яна?

Она сидела у садков с тирольским парнем.

- Спой! - приказала она ему.

Он запел о браконьере, который в воскресенье утром вышел на охоту. Его преследует егерь, но он находит приют на горном пастбище у красивой пастушки. Они оба издеваются над егерем, сторожащим дичь. Браконьер из-под носа уносит у него дичь, а впридачу и девушку. В припеве поется, что любить надо, пока молод, так как скоро придет старость - и тогда уже поздно.

Эндри мечтала, едва слушая слова песни. Там, в свете, егерь сторожит свою дичь, а у его девушки сидит браконьер.

Еще несколько своих песен спел Бартель по ее приказанию, некоторые она выучила и пела сама.

Ее грудь высоко вздымалась. Она чувствовала себя словно бы освобожденной, выкрикивая эти страстные напевы.

В июне на Петра и Павла был утренний праздник. Она позавтракала с бабушкой и отправилась в конюшню. Дала Питтье распоряжение оседлать ее кобылу и пошла в комнату переодеться.

Едва она разделась, к ней, запыхавшись, прибежала Фанни, зовя к бабушке. Та получила какое-то письмо, должно быть, с плохими вестями. Бабушка вскочила, побледнела, как полотно, чуть в обморок не упала. Вынуждена была схватиться за стол и тяжело повалилась в кресло. Она, Фанни, принесла ей токайского - теперь несколько полегчало...

Эндри накинула рубашку, халат и быстро спустилась с лестницы.

- От Яна? - спросила она.

Бабушка отрицательно покачала головой:

- Нет, не от Яна.

Она наполнила стакан вином и подала Эндри.

- Пей, девочка!

Эндри подняла стакан к губам и опорожнила его. Вино показалось ей терпким, но сладким.

- Нет, - повторила бабушка, - письмо не от Яна. Я спросила у друзей, что он делает, так как сам он не писал. Вот ответ. Он сдал экзамены...

- О! - прошептала Эндри. - И...

- Нет, нет, - крикнула бабушка, - он не приедет! Он уехал в Париж или в Испанию - этого они не знают. Уехал с танцовщицей!

Эндри вспыхнула. Бабушка наполнила ей второй стакан.

- Нет, нет, не плачь! - сказала она. - Выпей глоток.

Затем продолжала:

- С одной женщиной из варьете, которая поет грязные песни и показывает при этом ноги. Она очень знаменита - знаменита в кафешантанах!

Эндри выпила свое вино и пристально посмотрела на бутылку.

"Токайский Порыв" - значилось на ней. "1846. Урожая графа Гезы Андраши". А ниже: "шестичанное". Что это значит - шестичанное?

Бабушка протянула ей письмо:

- Хочешь прочесть?

Она не пожелала. Теперь он уехал, совсем уехал и никогда не вернется. Он был в Париже или в Испании, с танцовщицей, с женщиной, писавшей ему письма.

- Встань! - приказала она бабушке. - Я не хочу, чтобы ты плакала. Вытри глаза!

Что такое? Разве она плакала? Бабушка повиновалась, встала, взяла носовой платок - действительно, на глазах были слезы...

- Налей себе, - велела ей бабушка, - пей! Это пройдет, с танцовщицей, слышишь? Он все-же вернется в Войланд, приедет к нам - ты меня понимаешь?

- Да, - ответила безучастно Эндри, - да!

Опорожнила свой стакан, стояла и ждала.

- Теперь иди! - сказала ей бабушка.

Она вышла из комнаты, медленно закрыла дверь. Спустилась с лестницы, остановилась во дворе. А! Солнце сияет!

Пошла через двор, вышла главными воротами, прошла мостом, мимо пастухов. Пришла в парк, пересекла его и через луг вступила в Войландский лес.

"Солнце светит, - думала она, - сегодня день Петра и Павла". Ей стало вдруг холодно. Она подумала: "оттого, что я едва одета". На ней была шелковая рубашка, сверху халат, чулки и высокие сапожки для верховой езды. Нет, не поэтому мне холодно - солнце светит и греет.

Было тихо, очень тихо. "Надо вернуться, - подумала она, - в таком виде не могу же я бежать через лес".

Но шла дальше.

Шестичанное? Что такое: шестичанное? Комичное слов Голова у нее горела. Все было так растрепано! Она выпила три стакана - токайского. Не потому ли это, что она еще не привыкла к венгерскому вину? Или - шестичанное потому, что оно было шестичанное. Она засмеялась.

Ганс Гейнц Эверс - Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 2 часть., читать текст

См. также Ганс Гейнц Эверс (Hanns Ewers) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 3 часть.
Эндри села на пень, снова вскочила и побежала дальше. Ян был с одной и...

Превращенная в мужчину (Подкидыш - Fundvogel). 4 часть.
- Следуй за мной, - сказал он, - нырни и широко раскрой глаза. Где уви...