СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Фея Альп (Die Alpenfee). 3 часть.»

"Фея Альп (Die Alpenfee). 3 часть."

- Ну, конечно! Это сказка, которая может пугать разве что детей и наивных поселян. Так вот где источник веры в недосягаемость Волькенштейна! Не опасность, а суеверие делают гору недоступной! И я все-таки намерен добыть роковой поцелуй!

- Не делайте этого! - воскликнула Эрна не то просящим, не то повелительным тоном. - Бросьте эту безумную мысль!

- Нет, даже по вашему приказанию не брошу.

- Ну, так по моей просьбе.

Наступила минутная пауза. Вольфганг медленно обернулся и увидел каждую черточку в лице девушки, которое на самом деле со страхом и мольбой было обращено вверх, и в смуглом лице мужчины, склонившемся к ней так близко, что почти касалось ее локонов. Насмешки, самонадеянности, упрямства как не бывало в этом лице, так же как в голосе, тихо, но пылко проговорившем:

- Вы просите меня?

- Да, очень прошу! Откажитесь от безумного намерения. Мне страшно за вас!

Эрнст улыбнулся и сказал очень мягко:

- Я покажу вам, что умею быть послушным. Как ни сладко человеку сознавать, что за него боится кто-нибудь, когда ему грозит опасность, я откажусь.

Рука Вольфганга судорожно ухватилась за маленькую сосенку, росшую подле него; острые хвоинки глубоко вонзились в ладонь, однако он не почувствовал боли. Костер опять вспыхнул, несколько пылающих головней осыпалось вниз, увлекая за собой другие. С треском и шипением рухнула вся куча дров, тысячи дрожащих, прыгающих огненных языков забегали по углям, красное зарево освещало теперь лишь ближайшие окрестности, луг и пригорок потонули в сумрачной тени.

- Чудесная была картина, не правда ли? - весело спросил Бенно, подходя к одиноко стоящему Эльмгорсту и беря его под руку, но вдруг остановился и спросил озабоченно: - Вольфганг, что с тобой? Ты дрожишь, как в лихорадке, а рука у тебя холодна, как лед.

- Ничего, - глухо проговорил Вольфганг. - Может быть, я простудился на сыром лугу.

- Простудился в такой теплый летний вечер да еще при твоем железном здоровье? Однако тебе в самом деле нездоровится, я вижу: покажи-ка пульс!

Эльмгорст нетерпеливо отдернул руку.

- Пожалуйста, не поднимай шума из-за пустяков. Пройдет так же скоро, как пришло! Я чувствовал озноб еще, когда мы шли сюда.

- В таком случае лучше всего будет отправиться домой, - сказал Бенно. - Костер потухает, а нам до низа добрый час ходьбы.

- Вы правы, мы тоже сейчас пойдем, - сказал подошедший к ним Вальтенберг. - Зепп предлагает провести нас через Ястребиную скалу, но, кажется, эта дорога, хотя и короче, не совсем безопасна.

- При лунном свете действительно не безопасна.

- В таком случае мы откажемся от нее. Я дал слово баронессе Ласберг, что мы вернемся целыми, невредимыми и вовремя, и должен сдержать его. Пусть Гронау идет через скалу один с проводником, так как ему, кажется, очень этого хочется; все равно мы встретимся с ним потом на главной дороге.

Так само собой вышло, что маленькое общество отправилось в обратный путь вместе, только Гронау с Зеппом повернули в сторону, условившись сойтись с остальными в определенном месте. Луг с угасающим костром скрылся из вида, и скоро в молчаливый горный лес перестали доноситься смех и веселые крики. Прекратился и разговор спускавшейся вниз компании: надо было смотреть под ноги и идти осторожно, потому что, хотя дорога не была крута и опасна, густые заросли лишь местами пропускали лунный свет. Вальтенберг шел рядом с Эрной, двое других за ними. После получасового спуска они достигли опушки леса, и вышли на широкую горную лужайку.

- Кругом еще горят костры, - сказал Вальтенберг, указывая на другие вершины. - Волькенштейнцы зажгли свой раньше других. Ее величество фея Альп пользуется преимуществом и, кажется, собирается сбросить свою вуаль в честь Ивановой ночи.

Он был прав. Гора Волькенштейн весь вечер была скрыта от глаз, только теперь массы облаков, окутывавших ее главу, начали расходиться.

- Меня удивляет, что господина Гронау с Зеппом еще нет, - заметила Эрна. - Они должны были прийти раньше нас: их дорога короче.

- Может быть, их задержала нечистая сила! - со смехом сказал Бенно. - Ведь Иванова ночь уже наступила, все горные духи вырвались на волю. Держу пари, что они связались с каким-нибудь духом или впопыхах выкапывают один из кладов, которые в эту ночь все выходят на поверхность. А вот и они!

В самом деле, на другом конце луга показался Зепп, но он был один, и поспешность, с которой он приближался, не предвещала ничего хорошего.

- Что такое? - спросил Вальтенберг, идя ему навстречу. - Надеюсь, ничего не случилось? Где Гронау?

Зепп махнул в сторону Ястребиной скалы.

- Там наверху! С нами случилась беда: господин поскользнулся и...

- Неужели сломал ногу?

- Нет, дело очевидно не так плохо, потому что мы с ним все-таки спустились до надежного места, но дальше он не в состоянии идти. Он лежит там, в лесу и не может двинуть ногой; я хотел попросить господина доктора взглянуть на него.

- Понятно, надо взглянуть! - воскликнул Рейнсфельд, готовый тотчас идти. - Где вы его оставили? Далеко отсюда?

- Нет, с четверть часа ходьбы.

- Я пойду с вами, - торопливо сказал Вальтенберг. - Я должен посмотреть, что с Гронау. Пожалуйста, фрейлейн, останьтесь здесь. Вы слышали, это недалеко, и мы сейчас же вернемся.

- Не лучше ли будет пойти всем вместе? - спросил Эльмгорст. - Может быть, понадобится и моя помощь?

- Ну, вывихнутая или в худшем случае сломанная нога еще не представляет смертельной опасности, - сказал Бенно. - Для помощи хватит и нас троих, если бы даже пришлось нести Гронау, а фрейлейн фон Тургау нельзя оставить одну.

- Конечно, нет, надо, чтобы, по крайней мере, господин Эльмгорст остался с нею, - решил Эрнст. - Мы вернемся как можно скорее, будьте уверены!

Такое распоряжение было совершенно естественно: как ни бесстрашна молодая девушка, ее нельзя оставить одну ночью, и Вольфгангу, как человеку, близкому теперь ее семье, следовало взять на себя роль охранителя. Но они оба, казалось, были недовольны: Эрна тоже стала возражать и высказалась за то, чтобы идти всем вместе. Однако Вальтенберг и слышать не хотел об этом; он поспешил с доктором и Зеппом через лужайку, и все трое исчезли в лесу на противоположной стороне.

Оставшимся пришлось примириться с перспективой ожидания. Они обменялись несколькими словами по поводу случившегося несчастья и возможных его последствий, потом наступило продолжительное молчание.

На горы спустилась ночь, таинственная, безмолвная, но не темная, полная луна обливала все своим мечтательным сиянием; огни костров на горах вокруг тускло блестели в ночи и были похожи на крупные светлые звезды, упавшие с неба и продолжавшие светиться на вершинах. Днем с этого луга открывался широкий вид вдаль, а теперь нежная дымка окутывала весь горный мир, и сквозь нее лишь кое-где еще выступали очертания гор. Резкие контуры их вершин расплывались, густые массы лесов рисовались голубоватыми тенями; глубоко внизу, там, где зияло Волькенштейнское ущелье, царил мрак, но мост был освещен луной. Он перекидывался с одного края на другой узкой блестящей дорожкой, и зоркий глаз мог различить его даже с такой высоты.

Только Волькенштейн выделялся отчетливо на ясном ночном небе. Леса у его подножия, зубцы и расщелины скал, исполинские трещины в отвесной стене - все было залито белым светом. Вокруг самой вершины еще клубились легкие облака, но они как будто медленно таяли в лунном свете, иногда сквозь них искрились обледенелые зубцы вершины и снова тонули в воздушной дымке тумана.

Эрна села на сосновый пень на опушке леса и отдалась очарованию этой картины. Вольфганг нарушил молчание.

- Едва ли господину Вальтенбергу удалось бы взобраться на Волькенштейн, - сказал он. - Я думаю, не было надобности и отговаривать его так серьезно: дойдя до подошвы главной вершины, он во всяком случае повернул бы назад.

- Вы слышали, о чем мы говорили? - спросила молодая девушка, не сводя взора с вершины.

- Да, я стоял недалеко.

- Значит, вы слышали также, что он под конец отказался от попытки?

- По вашей просьбе.

- Да, я просила, меня пугает всякое бесцельное удальство.

- Всякое? Мне кажется, господин Вальтенберг придал вашим словам другое значение. Может быть, он имел на это право?

Эрна обернулась и смерила его холодным взглядом.

- Господин Эльмгорст, я вижу, вы уже причисляете себя к членам нашей семьи, но все-таки не признаю за вами права задавать мне такие вопросы.

- Извините, если я показался вам бестактным, но намеки моего тестя позволили мне думать, что это - уже не тайна.

- Дядя говорил с вами об этом? Теперь, перед отъездом?

- Да, но он говорил и раньше, еще три месяца тому назад, когда я был в городе.

Густая краска залила лицо молодой девушки. Так, значит, ее дядя говорил будущему зятю, как он думает пристроить племянницу, уже тогда, еще до ее личного знакомства с Вальтенбергом! Вся гордость Эрны возмутилась, и она с нескрываемым раздражением возразила:

- Я знаю, что дядя всегда и во всем имеет в виду расчет, почему бы ему не рассчитывать и подыскивая мне партию? Но в данном случае, я полагаю, последнее слово останется за мной. Кажется, и он, и вы забыли это!

- Я? - вскрикнул Вольфганг. - Неужели вы думаете, что я принимал участие в его плане?

Эрна бросила на него странный взгляд, значение которого он не мог себе объяснить, и в голосе ее слышалось что-то вроде легкой насмешки, когда она ответила:

- Нет, в нем вы не принимали участия, я знаю!

- И вы были бы решительно несправедливы ко мне, если бы так подумали. Я вообще не чувствую симпатии к господину Вальтенбергу и убежден, что при всех своих подкупающих качествах он не в состоянии сделать кого-либо счастливым.

- Это - ваше личное мнение, - холодно сказала Эрна. - Женщина в таких случаях спрашивает об одном: любят ли ее без всяких расчетов и соображений.

- Неужели одно это имеет решающее значение? Я думаю, она должна задать и второй вопрос: любит ли она сама?

Вопрос прозвучал медленно, почти нерешительно, и глаза Эльмгорста с напряженным ожиданием не отрывались от лица Эрны. Но ответа не послевало. Взгляд девушки был устремлен в туманную даль. Огни на горах гасли один за другим, только один, самый большой, высоко наверху, еще пылал крупной звездой. Вокруг Волькенштейна все еще клубилась белая дымка, и лунный свет создавал из нее фантастические образы. Вдруг из туманной, движущейся массы медленно начала выплывать сверкающая вершина, недосягаемый трон феи Альп в вечном одеянии изо льда и снега.

Вольфганг оставил свое место и подошел к молодой девушке, продолжая вполголоса:

- Я знаю, что не имею права задавать такой вопрос, но вы сами должны были задать его себе, и ответ...

Его остановило глухое, сердитое ворчанье: Грейф не забыл своей старой антипатии к инженеру, он не выносил его близости к своей хозяйке и протиснулся между ними, как бы защищая ее. Эрна положила руку на голову собаки, чтобы успокоить ее, и та сейчас же замолчала. Вдруг молодая девушка без всякого перехода спросила:

- Почему вы ненавидите Вальтенберга?

- Я? - Эльмгорст, видимо, растерялся от встречного вопроса, которого совершенно не ожидал.

- Да. Или вы станете отпираться?

- Нет, - сказал Вольфганг упрямо и решительно. - Признаюсь, я ненавижу его.

- Но у вас должна быть для этого причина.

- У меня и есть причина, но вы позволите мне последовать вашему примеру и отказаться от ответа.

- Так я отвечу за вас: потому что вы видите в Эрнсте Вальтенберге моего будущего мужа.

Эльмгорст вздрогнул и посмотрел на нее растерянно, с испугом.

- Вы... знаете это?

- Неужели вы думаете, что женщина может не почувствовать, когда ее любят и стараются, во что бы то ни стало скрыть это от нее? - с горечью спросила Эрна.

Наступило долгое, тяжелое молчание; наконец Вольфганг глухо проговорил:

- Да, Эрна, я любил вас... любил не один год.

- А выбрали Алису!

Эти слова выражали суровое осуждение; Эльмгорст промолчал и опустил гордую голову.

- Потому что она богата, потому что с ее рукой связаны деньги, а у меня их нет. Но Алиса не будет несчастна, она не знает и не требует счастья в высшем смысле этого слова, зато я была бы безгранично несчастна с человеком, которого должна была бы презирать.

- Эрна! - воскликнул инженер с угрозой.

- Что? - резко спросила она.

Напоминание подействовало; Эльмгорст принудил себя к самообладанию и спокойнее произнес:

- Фрейлейн фон Тургау, вы считаете, что со дня смерти вашего отца обязаны ненавидеть меня, и заставляете меня с лихвой искупать мою мнимую вину. Ну, хорошо, я готов сносить вашу ненависть, если это необходимо, но презрения вашего я не снесу. Я не стану больше терпеть это холодное презрение, которое постоянно вижу в ваших глазах, вы умеете разить взглядом, но, прошу вас, не доводите меня до крайности.

Видимо, этот холодный, расчетливый человек, обладавший таким железным самообладанием, в самом деле, был доведен до крайности. Он дрожал от лихорадочного волнения, роковое слово поразило его, как страшный удар.

- Уж не хотите ли вы заставить меня уважать вас? - спросила Эрна.

- Да, беру небо в свидетели, я заставлю вас! - воскликнул Эльмгорст. - Заставил же я признать мои права на уважение того надменного эгоиста, который презирает деньги только потому, что у него их сколько угодно, и который выдает за идеализм свое мечтательное, праздное наслаждение жизнью. Вы видели, как он замолчал, когда я сослался на свой труд. Конечно, он не знает, что значит быть бедным, что значит смотреть в лицо безжалостной суровой действительности. Я же досыта насладился этим в своей полной лишений молодости, мне жизнь отказала во всякой поэзии, во всяких идеалах. Я чувствовал в себе силы создать что-нибудь великое в своей области, а должен был отдавать их будничной работе; я должен был сгибаться перед людьми, в духовном отношении стоящими неизмеримо ниже меня, должен был просить там, где теперь приказываю.

Проект Волькенштейнского моста, которому теперь удивляются, был десять раз высокомерно отвергнут, потому что у меня не было протекции, потому что бедного и неизвестного человека всегда рады затереть. Но я хотел выдвинуться, несмотря ни на что, не ради денег, не из желания лениво наслаждаться жизнью, а для того, чтобы иметь возможность творить свободно, чтобы мне не мешали людское пренебрежение и жалкая зависть. Вот там вы видите мое создание! - Он указал на узкую дорожку, бегущую через темную пропасть и точно посеребренную светом луны. - Вы можете ненавидеть его за то, что ваш родной дом должен был уступить ему место, но даже вас оно заставит, по крайней мере, уважать его творца.

Это была опять гордая, смелая речь, которой Вольфганг Эльмгорст заставлял умолкать своих противников и всюду одерживал победу, но здесь он не победил. Эрна встала и стояла перед ним с высоко поднятой головой, ее глаза смотрели все тем же взглядом, который он не мог вынести.

- Нет, - сказала она твердо и холодно, - именно ваше создание и произносит над вами приговор. Тот, кто мог создать этот шедевр, должен был иметь мужество довериться собственной силе и идти вперед самостоятельно, потому что он нес свою будущность в самом себе. Дядя признал ваш талант задолго до того, как вы просили руки его дочери, он открыл вам дорогу, и вы могли бы достичь цели и без него. Впрочем, это потребовало бы времени и труда, а вы хотели одержать победу сию минуту.

Вольфганг посмотрел на взволнованное лицо молодой девушки долгим, тяжелым взглядом.

- Да, хотел, - мрачно сказал он, - но заплатил за победу дорогой ценой, может быть... слишком дорогой.

- Ценой своей свободы, а когда-нибудь, может быть, заплатите еще и ценой чести!

- Эрна! - Вольфганг судорожно сжал ее руку. - Берегитесь! Я не переношу оскорблений.

- Я вас не оскорбляю, а только говорю то, в чем вы еще не признаетесь самому себе. Вы думаете, что союз с таким человеком, как мой дядя, пройдет вам даром? У вас есть еще честолюбие, он же давно покончил с ним, для него имеет значение только нажива. Правда, дядя уже приобрел миллионы, и золото продолжает сыпаться в его руки, но ему этого мало. Грандиозность предприятий для него ничто, главное - они должны приносить деньги и этого он и от вас потребует, как только вы очутитесь вполне в его руках. Вы не будете больше творить, вы должны будете только приобретать.

Вольфганг мрачно смотрел в землю; он знал, что Эрна права, он давно понял Нордгейма, но его гордость возмущалась против роли, которую ему отводили.

- Вы считаете меня таким бесхарактерным, что я не сумею отстоять свою самостоятельность? - спросил он. - У меня есть воля, и, если понадобится, я выкажу ее в любом случае.

- Тогда вам предложат на выбор или то, или это, и вы покоритесь. Вы не захотели идти по одинокому, гордому пути, которым шло такое множество великих людей, не имея ничего, кроме таланта и веры в себя. Мне же, - глаза молодой девушки вспыхнули страстным вдохновением, - всегда казалось, что уже в самой борьбе и стремлении вперед должно заключаться счастье, даже большее счастье, чем в достижении цели. Подниматься все выше, чувствовать, как растут силы с каждым шагом, который ты делаешь вперед, с каждым препятствием, которое ты одолеваешь, и, наконец оказаться наверху с сознанием победы, которой ты обязан единственно самому себе! Я часто испытывала это чувство, взбираясь на какую-нибудь вершину, и ни за что не позволила бы втаскивать меня чужим рукам.

Охваченная восторженным волнением, Эрна стояла перед своим собеседником снова как свободное дитя гор, пылкое и в любви, и в ненависти, которое он встретил когда-то на склонах Волькенштейна. Они вместе выдерживали тогда бурю, в его ушах еще раздавался радостный смех тогдашней Эрны среди бушующей непогоды, и вдруг ему показалось, что он был тогда счастлив, как никогда уже не был счастлив с тех пор.

- И вы могли бы полюбить человека, который таким образом шел бы к цели? - спросил он, наконец, и в голосе его слышалась сдержанная мука. - Вы не покинули бы его в трудах и опасностях, быть может, даже в падении? Отвечайте, Эрна! Я должен это знать.

Молодая девушка слегка вздрогнула, но блеск в ее глазах померк, по лицу ее как будто пробежало дуновение холода, и таким же холодом веяло от ее ответа:

- К чему этот вопрос? Он опоздал! Я знаю одно: человека, который отказался от своей любви, растоптал ее ради денег, манивших его в руках другой женщины, и предпочел купить себе будущность, потому что у него не хватило мужества завоевать ее, такого человека я никогда не полюбила бы, никогда!

Она глубоко перевела дух, точно сбрасывая этими словами давившую ее тяжесть, и отвернулась от Эльмгорста.

Грейф вдруг начал выказывать признаки беспокойства и повернул голову к лесу: он чуял приближение людей, которое не могли еще слышать другие, но его хозяйка поняла его.

- Они идут? - спросила она вполголоса. - Пойдем им навстречу, Грейф.

Она медленно пошла по траве, на которой сверкали тяжелые капли росы. Вольфганг не пытался удержать ее и продолжал неподвижно стоять на прежнем месте. Последний костер вдали потухал, еще несколько минут он мерцал на вершине, как угасающая звезда, потом исчез совсем.

Зато Волькенштейн выступил на небе совершенно отчетливо; облака таяли и расплылись в лучах луны, вершина стояла, ничем не закрытая, сверкающей ледяной короне. Гордая повелительница гор сбросила вуаль и сидела на троне во всей своей призрачной красоте, а над ее царством расстилалась безмолвная, торжественная ночь, когда оживляется деятельность духов и зарытые в землю клады подымаются из глубины и ждут, чтобы их освободили из заточения, - древняя священная ночь на Иванов день.

12

Наступило первое воскресенье после Иванова дня, когда по старинному обычаю в Оберштейне устраивались танцы. Эта маленькая деревушка, где жил доктор Рейнсфельд, уже перестала быть уединенной и обособленной благодаря постройке железной дороги. В ней постоянно находились рабочие этого участка, а несколько молодых инженеров даже поселились в ее единственной гостинице, но до сих пор дело тем и ограничилось: довольно убогий вид селения пока не изменился.

Жилище доктора не представляло исключения: его маленький домик, бедно убранный и едва снабженный самым необходимым, мало отличался от остальных. Хозяйство молодого врача, как умела, вела вдова пономаря; надо было иметь скромную, нетребовательную натуру доктора, чтобы мириться с подобной обстановкой. Все его предшественники оставались на этом месте лишь самое короткое время, а он жил здесь уже пятый год, неутомимо продолжая свою многотрудную деятельность, и пока не собирался уезжать.

Его кабинет вовсе не походил на красивые, уютные комнаты Эльмгорста. Единственным украшением стен служили два портрета покойных родителей Рейнсфельда; старый, уже очень ветхий письменный стол, перед ним порыжевшее, когда-то черное, кожаное кресло, жесткий диван, покрытый грубым холщовым чехлом, стол и стулья такого же почтенного возраста составляли всю обстановку комнаты, где Бенно жил, работал, принимал больных, а также и гостей, как в настоящую минуту, когда у него гостил двоюродный брат Альберт Герсдорф.

Адвокат еще вчера приехал из Гейльборна и застал здесь своего знакомого - Фейта Гронау, лечившегося после несчастного случая на Ястребиной скале. Вывих ноги причинял ему сильную боль и не давал двигаться, в ту ночь его с трудом доставили в Оберштейн, и доктор предложил ему приют у себя, пока он не выздоровеет; предложение было принято с благодарностью.

Двоюродные братья не виделись несколько лет и редко переписывались, тем приятнее был удивлен Бенно неожиданным появлением Герсдорфа. Он только что добился от него согласия продлить еще немножко свой визит и сказал с довольным видом:

- Итак, решено: ты останешься до послезавтра. Это будет очень мило с твоей стороны, а твоя жена, надо надеяться, ничего не будет иметь против, чтобы ты оставил ее на это время у родителей в Гейльборне.

- О, ей там отлично, - сказал Герсдорф, но несмотря на это уверение, тон его ответа показывал, что он расстроен, да и вообще он казался каким-то особенно серьезным.

Доктор посмотрел на него вопросительно.

- Послушай, Альберт, еще вчера мне показалось, что у тебя что-то не ладно. Я думал, что ты приедешь с женой. Уж не поссорились ли вы?

- Нет, Бенно; дело еще не так плохо; я только был поставлен в необходимость дать понять тестю и теще, что их плебей-зять сумеет отстоять свое достоинство.

- А, вот откуда дует ветер! Что же случилось?

- Пока маленькая стычка, ничего больше. Я уже говорил тебе, что мы обещали в конце свадебного путешествия заехать к родителям жены в Гейльборн, где моя теща лечится. Они вращаются там в крайне обособленном кружке, который, правда, милостиво допустил меня в свою среду, но весьма ясно дал почувствовать, что этой честью я обязан единственно тому, что моя жена - баронесса Эрнстгаузен. Поэтому я решил уклониться от любезного общества и отказался от участия в большом пикнике, который должен был состояться вчера. Понятно, это вызвало взрыв величайшего негодования; теща объявила меня тираном, стала утверждать, что ее дочь принадлежит их кругу, и добилась того, что и Валли заупрямилась. Тогда я предоставил Валли ехать одной и... она поехала. Через час я был уже на пути сюда, все равно я собирался навестить тебя на днях, а ей оставил только коротенькую записку с извещением, куда я уехал.

- Да, большой смелостью с твоей стороны было взять жену из такой кичащейся своим дворянством семьи, - заметил Бенно, качая головой. - Ты сам видишь, что женитьба не положила конца борьбе.

- Я заранее приготовился к этому. Надо бороться.

- Ты уверен в своей жене?

- Разумеется, уверен! Ведь Валли - еще дитя, несмотря на свои восемнадцать лет, избалованное дитя, не получившее почти никакого воспитания в родительском доме, но в ее сердце я уверен. Неужели ты думаешь, что мне легко было оставить мою маленькую упрямицу? Но необходимо заставить ее понять, что жена принадлежит только мужу. Если я уступлю теще на сей раз, она станет постоянно вмешиваться в нашу жизнь, а этого я не потерплю.

Однако видно было, что такое решение нелегко далось новоиспеченному супругу; его глаза довольно тоскливо устремлялись в окно по тому направлению, где лежал Гейльборн, между тем как Бенно не мог надивиться твердости характера своего кузена. Он покорился бы самой тиранической теще, лишь бы не огорчать любимое существо.

Разговор был прерван приходом Гронау. Положив на стол довольно объемистый пакет, он произнес:

- Господин Вальтенберг кланяется; вечером он приедет сюда с Нордгеймами: они хотят посмотреть на танцы. А пока он прислал Саида, и теперь весь Оберштейн бегает следом за чернокожим, принимая его за воплощение дьявола.

- Что у вас там? - спросил Герсдорф, указывая на пакет.

- Настоящий турецкий табак! Доктор - прекраснейший человек, но как курильщик - варвар; его табак, с позволения сказать, отвратительный бурьян, и потому я обратился за помощью к господину Вальтенбергу, и вот он прислал нам табаку из наших запасов. Я сейчас набью трубки, я на это мастер.

Гронау заковылял к маленькому шкафчику, достал оттуда несколько трубок, принялся их набивать, и скоро все трое уже дымили вовсю. Табак в самом деле был превосходный и привел курильщиков в чудесное настроение.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появилось нечто совершенно неожиданное: молодая дама в элегантном дорожном костюме, в шляпке с вуалью и с хорошеньким саквояжиком в руке. Она намеревалась быстро войти в комнату, но остановилась, как вкопанная, при виде представившегося ее глазам зрелища. Долговязая фигура Гронау вытянулась во всю длину на софе, доктор без куртки безмятежно откинулся на спинку кресла, Герсдорф расположился неподалеку от него, а над всеми ими клубились облака голубого дыма, окутывая всю группу густой, но, к сожалению, прозрачной дымкой.

- Господин доктор, - доложила экономка, лицо которой виднелось позади незнакомки, - вот молодая барыня приехала и хочет...

- Я хочу видеть своего мужа! - энергичным тоном перебила ее "молодая барыня".

Она вступила в комнату и произвела этим настоящий переполох. Гронау сорвался с дивана и вскрикнул от боли, потому что его нога еще не выносила таких сильных движений; Бенно в ужасе вскочил и бросился искать свою куртку, но никак не мог найти ее, а Герсдорф вынырнул из облаков дыма и воскликнул с радостным изумлением:

- Валли!.. Ты!?

- Да, я! - объявила молодая женщина таким уничтожающим тоном, как будто застигла мужа на месте преступления, а затем выступила на середину комнаты и приняла в высшей степени воинственную позу, но, к сожалению, ей помешал табачный дым, и она отчаянно закашлялась.

Бенно был совершенно уничтожен: он только что втайне облегченно вздохнул, услышав, что визит новой знатной родственницы не состоится; он, конечно, облачился бы ради нее в свою знаменитую черную пару, и вдруг она застала его в таком туалете! В смущении он схватил носовой платок и принялся разгонять дым, но, к несчастью, гнал его прямо в лицо даме. При этом он столкнул со стола глиняную трубку, так что та разлетелась вдребезги, и в довершение беды опрокинул кресло, отчего оно лишилось ножки. Наконец Герсдорф схватил его за руку и воскликнул:

- Успокойся, Бенно, не то ты натворишь еще каких-нибудь бед! Прежде всего, позволь представить тебя моей жене. Мой кузен Бенно Рейнсфельд, милая Валли.

Валли крайне немилостиво взглянула на человека без сюртука, которого ей представляли в качестве родственника, и, видимо, нашла это возмутительным.

- Мне очень жаль, что я помешала вам, господа, - сказала она, бросая на мужа сокрушительный взгляд. - Мой муж сообщил мне, что едет к вам, господин доктор, на неопределенное время.

- Сударыня... - растерянно пролепетал Бенно. - Для меня большая честь... конечно...

- Очень рада, - без церемоний оборвала его "сударыня". - На улице стоят мои вещи; будьте добры, прикажите их внести: я тоже остаюсь здесь... на неопределенное время.

Это довершило отчаяние доктора. Он подумал о маленькой, скудно меблированной комнатке под крышей, в которой собирался поместить двоюродного брата, и в которой теперь должна была поселиться баронесса Эрнстгауен! Вдруг его беспомощно блуждающий взгляд упал на куртку, которую он искал с таким страхом, она лежала прямо перед ним, он схватил ее и исчез со своей добычей в соседней комнате. Гронау, питавший к дамам решительную антипатию, заковылял вслед за ним и так неосторожно закрыл за собой дверь, что весь дом дрогнул.

- Не к дикарям ли я попала? - воскликнула молодая женщина, возмущенная таким приемом. - Один кричит, другой убегает, а третий... - она буквально содрогнулась при мысли, что этот третий был ее муж.

Однако Герсдорф не обратил внимания на рассерженное выражение розового личика, а с сияющей физиономией и распростертыми объятиями поспешил к жене.

- Валли, неужели ты в самом деле приехала?

Валли уклонилась от объятий и, отступив назад, торжественно заявила:

- Альберт, ты - чудовище! Да, да, чудовище! Мама тоже это говорит и думает, что я должна наказать тебя презрением; только потому я и приехала.

- Вот как! Только потому? - спросил Альберт, беря у нее из рук саквояж.

Валли позволила его взять, но продолжала сохранять воинственный вид.

- Ты бросил меня, свою законную, обвенчанную с тобой жену, постыдно бросил, да еще во время свадебного путешествия!

- Извини, дитя мое, не я тебя бросил, а ты меня! - запротестовал Герсдорф. - Ты поехала с обществом...

- На несколько часов, а когда вернулась, ты уже уехал, отправился в глушь - я не знаю, как иначе назвать этот Оберштейн, - и сидишь здесь, в ужасном табачном дыму, куришь, смеешься, радуешься! Не отпирайся, Альберт, ты смеялся: я ясно слышала твой голос из прихожей.

- Действительно, я смеялся, но ведь это еще не преступление.

- Когда твоя жена вдали от тебя? - гневно крикнула Вали. - В то время как твоя глубоко оскорбленная жена горько оплакивает тот час, когда судьба приковала ее к такому бессердечному человеку? О, ты даже не замечаешь этого! - и она громко всхлипнула.

- Валли, - серьезно сказал Герсдорф, подходя к жене, - ты знала, почему я решил избегать того общества, Я думал, что моя жена будет, безусловно, на моей стороне, и мне было очень больно убедиться, что я ошибся.

Валли опустила глаза и нерешительно ответила:

- Мне вовсе не нужны все эти глупые люди, но мама говорит, что я не должна позволять командовать собой.

- И ты, разумеется, послушалась совета матери, вместо того чтобы исполнить мою просьбу, и предпочла общество чужих людей моему.

- Ты сам так сделал! - воскликнула Валли. - Ты уехал, не заботясь о том, что твоя бедная жена умирает от тоски и горя.

Альберт тихонько обнял ее и склонился к ней, в голосе его звучал глубокое чувство:

- В самом деле, ты скучала без меня, моя маленькая Валли? Я тоже скучал.

Молодая женщина подняла на него глаза, в них уже не было слез, и она крепко прижалась к нему.

- Когда ты собирался вернуться? - спросила она.

- Послезавтра, если бы у меня хватило сил выдержать так долго.

- А я приехала сегодня, довольно с тебя этого?

- Да, моя милая маленькая упрямица, с меня довольно! - воскликнул Альберт, с безграничной нежностью обнимая ее. - Теперь, если хочешь, мы хоть сегодня вернемся в Гейльборн.

- Нет, этого мы не сделаем, - решительно заявила Валли. - Я поссорилась с мамой, потому что она не хотела отпускать меня, а также с папой. Я привезла с собой все вещи, и мы останемся здесь.

- Тем лучше, - с видимым облегчением сказал Герсдорф: - Ведь я поехал в Гейльборн только из любви к тебе. Здесь мы среди настоящих гор. Боюсь только, что нам придется поискать другую квартиру, потому что дом доктора едва ли сможет вместить тебя со всеми твоими чемоданами.

Валли, наморщив носик, окинула взглядом комнату.

- Да, здесь, кажется, вообще ведется ужасное холостое хозяйство. Ты успел уже одичать в обществе своего прославленного кузена, который бросается вон, как сумасшедший, при виде дамы. Неужели он не знает самых простых правил вежливости?

- Бедный Бенно чрезвычайно смутился, - оправдывал кузена Альберт. Он совсем потерял голову. Будь полюбезней с ним, Валли, прошу тебя, а я пойду и позабочусь о твоих вещах. Он ушел, а Валли уселась на диван.

В это время робко отворилась другая дверь, и на пороге появился хозяин дома. Он воспользовался промежутком для того, чтобы наскоро привести себя в более салонный вид, и теперь смиренно приблизился к нежданной гостье. Однако та еще не выказывала намерения исполнить просьбу мужа и быть любезнее, она встретила Бенно взглядом строгого судьи.

- Сударыня, - запинаясь, заговорил доктор, - прошу извинить, что при вашем неожиданном приезде, я был в таком отчаянии... право же в таком отчаянии...

- От моего приезда? - с негодованием перебила его Валли.

- Боже сохрани! Я хотел сказать... хотел объяснить, что... я - человек холостой...

- Да, к сожалению, - проговорила Валли, все еще весьма немилости. - Холостой человек - это печальное явление. Почему вы не женитесь?

- Я? - воскликнул Бенно, приходя в ужас от такого вопроса.

- Ну да, вы! Вы должны жениться и как можно скорей.

Это было сказано таким диктаторским тоном, что доктор не посмел ничего возразить и только поклонился; это до некоторой степени обезоружило Валли, и она прибавила уже мягче:

- Альберт женился и чувствует себя очень хорошо. Или, может быть, вы сомневаетесь в этом?

- О нет, конечно, нет! - стал уверять совсем запуганный Бенно. - Но я... у меня нет привычки к дамскому обществу, нет манер, никаких манер! А ведь они необходимы для того, чтобы жениться.

Добровольное признание снискало ему милость Валли, мужчина, глубоко сознающий свои недостатки, показался ей достойным участия. Строгое выражение исчезло с ее лица, и она ответила благосклонно:

- Этому можно научиться. Садитесь-ка сюда подле меня, и обсудим дело.

- Женитьбу? - спросил Бенно с ужасом, точно боялся, что гостья сию же минуту его женит, и отступил на три шага назад.

- Нет, пока только манеры. Насколько я вижу, у вас нет недостатка в доброй воле, но вам нужен кто-нибудь, кто взялся бы за ваше воспитание. Это сделаю я.

- О, как вы добры! - сказал доктор с такой трогательной благодарностью, что окончательно подкупил восемнадцатилетнюю воспитательницу.

- Я ваша родственница, и меня зовут Валли, - продолжала она. - Впредь мы будем звать друг друга по имени. Итак, Бенно, садитесь рядом со мной.

Рейнсфельд последовал ее приглашению несколько робко, но Валли сумела сделать его доверчивее. Она без устали расспрашивала, а он чистосердечно признавался во всем: в своей робости и беспомощности во время визита к Нордгеймам, в своем безутешном горе по сему поводу, в своих отчаянных, но тщетных попытках где-нибудь и как-нибудь научиться манерам. И во время этой исповеди вся его беспомощность исчезла бесследно, и на вид выступил настоящий честный, добрый Бенно.

Вернувшись минут через десять, адвокат нашел жену и двоюродного брата в полнейшем согласии и проникнутыми безусловным обоюдным уважением.

- Я велел внести вещи пока сюда, - сказал он, - и послал в гостиницу узнать, есть ли там место.

- Не нужно, - возразила Валли, - мы останемся здесь, Бенно как-нибудь поместит нас. Не правда ли, Бенно?

- Конечно, место найдется! - воскликнул доктор. - Я переберусь с Гронау в маленькую комнатку на чердаке, а вам предоставлю нижние комнаты, Валли! Я сейчас всем распоряжусь!

Он с энтузиазмом вскочил и выбежал из комнаты. Герсдорф с удивлением посмотрел ему вслед:

- Бенно, Валли! Вы, кажется, довольно далеко ушли за несколько минут.

- Альберт, твой кузен - превосходнейший малый! - объявила Вали. - Надо заняться молодым человеком, это долг родственников.

- Молодым человеком! - расхохотался адвокат. - Да он на целых двенадцать лет старше тебя.

- Я - замужняя женщина, а он, к сожалению, холостяк; но это не его вина! И, кроме того, я женю его по возможности скорее.

- Господи, помилуй! Не успела ты увидеть несчастного Бенно, как уже затеваешь женить его? Прошу тебя...

Продолжать он не мог, потому что жена с негодованием подступил нему вплотную.

- Ты называешь его несчастным потому, что я собираюсь женить его? Так ты считаешь брак несчастьем? И твой брак, верно, тоже несчастье? Альберт, что ты хотел сказать своими словами?

Вопрос дышал гневом, а маленькая ножка стучала по полу в такт словам. Но Альберт рассмеялся и, схватив в объятия свою маленькую жену, нежно сказал:

- Что на свете есть только одна женщина, которая может сделать мужа таким счастливым, как я! Довольна ты таким объяснением?

Валли была довольна.

13

Послеполуденное солнце ярко и весело освещало пеструю толпу, сновавшую перед гостиницей Оберштейна. Небольшая площадь служила центральным пунктом для рассеянных в окрестностях ферм и поселков, и их обитатели все собрались сюда на праздник. Он начался крестным ходом, а потом веселье вступило в свои права.

Танцы в честь Иванова дня, происходившие под открытым небом, давно начались; перед гостиницей кружились парами парни и девушки, старики сидели за пивом, деревенские музыканты неутомимо пиликали, дети бегали и шумели в веселой сумятице. Это была чудесная картина, прелесть которой еще увеличивали живописные наряды горцев.

Присутствие горожан ничуть не портило настроения. Молодые инженеры, жившие в Оберштейне, сами храбро отплясывали с крестьянками, а двое темнокожих слуг, которых привез с собой Вальтенберг, стали для горцев еще одним развлечением. Гронау расхаживал с ними, точно хозяин зверинца, всюду представляя их и с неизменной готовностью отвечая на вопросы любопытных о негре и малайце. Саид и Джальма гордились всеобщим вниманием к их особам и даже делали попытки к сближению с туземцами, Гронау помогал им в этом, желая познакомить своих питомцев с европейскими нравами.

В садике гостиницы, куда вынесли столы и стулья, сидел Вальтенберг с дамами из виллы Нордгейма, к ним присоединился и Герсдорф с женой. Неожиданная встреча привела маленькое общество в самое веселое настроение, и только баронесса Ласберг составляла исключение.

Она вообще не любила присутствовать на народных праздниках даже в качестве зрительницы, а сегодня еще у нее с утра была легкая мигрень, так что она даже хотела отказаться от поездки сюда. Но Эльмгорст прислал сказать, что не может сопровождать невесту, потому что на нижнем участке линии вода прорвала плотину и он должен немедленно ехать туда. Старуха нашла неприличным, чтобы Вальтенберг один провожал молодых девушек, а потому принесла себя в жертву и поехала, но поплатилась за такое самопожертвование тем, что головная боль усилилась. А тут еще случай свел с ними Валли, которая окончательно впала в немилость у старой баронессы, выйдя замуж за человека, не имеющего дворянского звания. Валли очень хорошо знала это и специально злила свою противницу. Она выразила желание принять участие в танцах, объявила невыносимо скучной аристократическую обособленность, заставлявшую их сидеть в садике в своем кружке, и, наконец, предложила вмешаться в толпу.

- А когда придет Бенно, я пойду с ним танцевать, рискуя возбудить ревность моего супруга! - сказала она, лукаво поглядывая на мужа, который стоял с Эрной и Вальтенбергом у деревянной решетки, глядя на праздничную суету. - У бедного доктора нет и минутки отдыха: только что мы собрались сюда, как его уже опять позвали к больному, хорошо еще, что здесь же, в Оберштейне, поэтому он обещал прийти через полчаса. Алиса, я слышала, теперь тебя лечит Бенно?

Молодая девушка утвердительно наклонила голову. Баронесса заметила свысока:

- Алиса уступает желанию жениха, но я боюсь, что он чересчур высоко ставит своего товарища, считая его более проницательным, чем наши первые медицинские светила. Во всяком случае, с его стороны слишком смело доверять лечение невесты молодому врачу, имеющему практику исключительно среди крестьян.

- Я нахожу, что в этом случае господин Эльмгорст совершенно прав, - с достоинством заявила Валли, - нашего кузена смело можно поставить в один ряд со всеми медицинскими светилами, уверяю вас!

- Ах, извините! - насмешливо улыбнулась баронесса. - Я совсем забыла, что доктор Рейнсфельд приходится вам теперь родственником, милая баронесса!

- Извините, меня зовут фрау Герсдорф! - поправила ее Валли. - Я очень горжусь своим званием жены юриста и ни за что не откажусь от него.

- Оно и видно! - пробормотала старуха, бросая негодующий взгляд на маленькую женщину, с таким вызывающе счастливым видом хвастающую своим мещанским именем.

Однако Валли беззаботно продолжала болтать.

- Понравился тебе Бенно, Алиса? - обратилась она к подруге. - Он так сокрушался о своей неловкости после визита к вам. Ты в самом деле поставила ему это в вину, как он думает?

- Действительно, поведение вашего кузена не могло внушить к нему доверия, - снова вступила баронесса, но, к величайшему своему удивлению, встретила противоречие со стороны всегда пассивной Алисы.

Молодая девушка подняла голову и сказала с необычной для нее твердостью:

- На меня доктор Рейнсфельд произвел очень приятное впечатление, и я, безусловно, разделяю доверие, которое питает к нему Вольфганг.

Валли бросила торжествующий взгляд на старуху и приготовилась продолжать свой панегирик родственнику, но в эту минуту он явился собственной персоной.

Бенно был сегодня в красивом праздничном костюме, мало, чем отличающемся от местного народного. Серая куртка с зелеными отворотами и темно-зеленая шляпа с бородкой серны чрезвычайно шли ему, показывая в выгодном свете его сильную фигуру; и держался он с дамами здесь, где его не стесняла чуждая ему обстановка, достаточно свободно. Он поздоровался очень сердечно со своими родственниками и с Эрной, весьма дружелюбно с Вальтенбергом и даже довольно прилично поклонился баронессе Ласберг. Однако, очутившись перед Алисой, вдруг лишился своего самообладания, опять густо покраснел, потупился и не мог выговорить ни слова. Сначала он даже не разобрал, что говорила ему молодая девушка, он слышал только ее мягкий, кроткий голос, так же ласково заговоривший с ним, как тогда, в "царстве эльфов", и пришел в себя, лишь, когда Алиса указала ему на свою спутницу.

- У бедной баронессы сильно болит голова. Она принесла себя в жертву и поехала с нами, но от этого голова еще сильнее разболелась. Не знаете ли вы какого-нибудь средства от боли?

Баронесса Ласберг, только что поднесшая к носу флакон, замерла в этом положении: вопрос Алисы очень не понравился ей, так как она вовсе не была расположена доверить свое драгоценное здоровье "мужицкому доктору". Рейнсфельд скромно выразил мнение, что боль усилилась от яркого солнца и от шума вокруг, и посоветовал баронессе удалиться на час в тихую, прохладную комнату, какая, по всей вероятности, найдется в гостинице. Полный усердия, он побежал звать хозяйку, и та явилась немедленно. В доме нашлась свободная комната, выходившая на другую сторону, и баронесса соблаговолила подчиниться его предписанию, которое нашла вполне целесообразным.

- Слава Богу! Теперь мы одни и можем тоже отправиться на танцы, - воскликнула Валли.

- К крестьянам? - испуганно спросила Алиса.

- В самую толпу! - шаловливо ответила Валли. - Да не приходи в такой ужас! Благодари Бога, что у твоей гувернантки мигрень, а то она тебя наверно не пустила бы. Бенно, предложите руку фрейлейн Нордгейм!

Бенно обнаружил не меньший ужас при этом приказании, но Валли уже подхватила мужа, а Вальтенберг предложил руку Эрне; Алиса стояла одна, и доктору ничего больше не оставалось, как исполнить приказание.

- Вы позволите? - спросил он робко.

Алиса с минуту колебалась, но потом улыбнулась, взяла предложенную руку и пошла с доктором вслед за другими, уже выходившими из калитки.

Между тем Гронау читал лекцию по этнографии и немецкому языку своим двум питомцам; в настоящую минуту он, по обыкновению в сильных выражениях, объяснял любознательному Саиду слова "фея Альп", которые тот где-то подхватил.

- Это - горное божество, которого, впрочем, ни один человек и в глаза не видел, потому что оно постоянно сидит наверху, в облаках. Но иногда оно сваливается прямо на головы людям и разрушает их дома и усадьбы. Все волькенштейнцы поклоняются ему, хотя они христиане, но ведь можно быть добрым христианином и в то же время язычником. Джальма, отчего ты опять разинул рот? Должно быть, это выше твоего понимания? Ну-ка, скажи: "фея Альп"!

Джальма, смотревший с раскрытым ртом на вершину Волькенштейна, разумеется, ничего не понял из такого удивительного объяснения, но постарался выговорить заданные ему слова; после нескольких неудачных попыток это ему удалось.

- Ну, ничего, сойдет! - сказал ментор. - Когда тебе случится услышать новое слово, ты повторяй его и упражняйся, иначе никогда не научишься немецкому языку. Вот идет господин Вальтенберг с дамами и с доктором - очевидно, они хотят посмотреть на танцы. Воображаю, как они рады, что на какой-нибудь час отделались от старой карги!

Джальма насторожил уши при новом слове и, следуя только что преподанному ему наставлению, принялся тихонько, но усердно твердить его. Гронау сначала не обратил на это внимания, но, когда "старая карга" прозвучало громко и отчетливо, ему все стало ясно, и он накинулся на бедного мальчика.

- Уж не воображаешь ли ты, что это почетное звание? Ах ты, баран! Боже тебя упаси когда-нибудь произнести это слово при дамах! Ее зовут баронесса фон Ласберг!

Физиономия Джальмы выразила глубокую обиду. Он был так внимателен, и слово показалось ему таким красивым, и вдруг ему запрещают повторять его! Саид сказал с важным видом:

- Мастер Хрон, господин все подле фрейлейн! Он совершенно не отходит от нее.

- Да, чистое горе! - пробурчал Гронау - Влюблен по уши! И нужно же было случиться такой оказии в этой проклятой Германии, после того как мы изъездили все части света! Боюсь, что когда мы опять пустимся в дорогу...

- То мы возьмем ее с собой! - докончил Саид, которому такой исход казался в высшей степени простым и удобным.

- Неужели ты не можешь отделаться от своих африканских понятий? - прикрикнул на него Гронау. - Здесь не принято так, без всяких церемоний, увозить с собой дам: надо сначала жениться.

- Ну, так мы женимся! - объявил Джальма, вполне сходившийся в этом пункте со своим товарищем.

- "Мы"! - крикнул Гронау, возмущенный таким смешением понятий. - Благодарите Бога, что вам нет надобности жениться, потому что от такого несчастья да сохранит небо всякого христианина.

- О! Мастер Герсдорф женат! - сказал Саид, указывая на адвоката, на руке которого повисла прелестная маленькая жена с розовым личиком. - И это очень хорошо!

- Да... очень хорошо! - согласился и Джальма к большому негодованию Гронау. Он обозвал обоих повесами и решительно запретил им разговаривать о женитьбе. Сам он давно уже знал, как обстоит дело у Вальтенберга.

Между тем последний со своей дамой и Герсдорф с женой смешались с веселой толпой. Эрна с детских лет знала большинство из этих людей. Валли захотела познакомиться с ними и заставляла представлять ей и старого, и малого, болтала с каждым и делала презабавные попытки говорить на их диалекте, которого сама не понимала.

Бенно и Алиса шли за ними медленнее. Доктор был совершенно безмолвным кавалером, он не проронил ни слова и только бросал почтительно-робкие взгляды на даму, шедшую с ним под руку. А между тем сегодня она вовсе не представлялась ему такой неприступной аристократкой, как при первой встрече. В легком светлом платье и соломенной шляпе с цветами Алиса казалась удивительно простой и милой, это была самая подходящая рама для нее, если бы только ее лицо не было так бледно. Она видимо робела, очутившись среди толпы народа; когда же с площадки, где танцевали, донеслись веселые крики, она остановилась и нерешительно взглянула на своего спутника.

- Вам страшно? - спросил он. - Так вернемся.

- Это от непривычки. Ведь эти люди, наверно, не дурные.

- Нет, совсем не дурные! - подхватил Бенно. - В наших волькенштейнцах нет и следа грубости, могу засвидетельствовать: я довольно давно живу с ними.

- Да, уже пять лет, говорил Вольфганг. Как же вы выдерживаете?

- Это вовсе не так страшно, как вы думаете. Я веду здесь, правда, очень уединенную жизнь, подчас она бывает даже тяжела, но приносит и немало радостей.

- Радостей? - недоверчиво повторила Алиса, поднимая на него глаза, большие карие глаза, которые опять привели доктора в такое смущение, что он позабыл ответить.

Вдруг в толпе произошло движение: Рейнсфельда заметили только теперь, потому что он пришел через гостиницу, и тотчас окружили плотным кольцом.

- Доктор! Наш доктор! - послышалось со всех сторон. Вслед затем двадцать-тридцать шляп разом слетело с голов, и столько же загорелых рук протянулось навстречу молодому врачу. Старые и малые теснились к нему, каждому хотелось получить от него привет, поклон, каждый желал поздороваться с ним. Эти люди положительно пришли в восторг, увидев своего доктора.

Рейнсфельд озабоченно посмотрел на свою спутницу, он боялся, что давка испугает ее, но Алиса, казалось, напротив, с удовольствием смотрела на бурные овации. Она только немножко крепче оперлась на его руку, но лицо ее повеселело.

Едва доктор успел объяснить поселянам, что его дама хочет посмотреть на танцы, как все стремительно бросились очищать им место, образовалась целая процессия, которая двинулась к площадке для танцев. Ряды зрителей были без всяких церемоний раздвинуты, явился стул, и через несколько минут Алиса уже сидела в самом центре шума и веселья Ивановых танцев; по правую и по левую ее руку, подобно почетному караулу, разместились парни, заботясь, чтобы танцующие пары, пролетая слишком близко, не задели барышню.

- Кажется, они очень любят вас, - сказала Алиса. - Я никак не думала, чтобы крестьяне так ценили своего врача.

- Обычно они и не ценят его, - ответил Рейнсфельд. - Они видят во враче человека, которому надо платить, и избегают обращаться к нему за помощью. Но между мною и волькенштейнцами совсем исключительные отношения: мы вместе пережили тяжелые времена, и они ставят мне в заслугу то, что я не бросил их в беде и иду без различия ко всем, кто только во мне нуждается, хотя многие могут отблагодарить меня только пожеланием "Да наградит вас Бог!" В народе такая бедность, что, право, нельзя всегда думать только о себе, по крайней мере, я не могу.

- Да, я знаю, - отозвалась Алиса с необыкновенной живостью. - Вы тогда не думали о себе, когда дело шло о выгодном месте, Вольфганг говорил об этом, когда вы были у нас.

- Неужели вы помните? Да, Вольф ужасно бранил меня тогда и, конечно, имел для этого основания. Место было чрезвычайно выгодное - при больнице, в большом городе, и по какому-то счастливому случаю мне давали предпочтение перед другими кандидатами; но я должен был непременно явиться лично на выборы и тотчас вступить в отправление должности: это было поставлено условием.

- А у вас в это время были больные в Оберштейне?

- Не в одном Оберштейне, а во всем округе. Дифтерит так и косил детей. Почти в каждом доме лежал больной, а то и несколько, и большинству приходилось плохо, как раз когда эпидемия достигла крайнего развития, и явилось предложение. До ближайшего врача полдня езды, а важные господа коллеги в Гейльборне не поедут в бурю и метель в горы, на какую-нибудь уедненную ферму, да они и не по карману этим людям. Я со дня на день откладывал отъезд. Вольф настаивал, но я не мог уехать... Наци, поди-ка сюда!

Он поманил к себе шестилетнего мальчугана, который вместе с другими протеснился вперед и весело смотрел на танцы. Это был бойкий малыш с льняными волосами и пухлыми щечками. Он поспешно подошел, явно гордясь тем, что его позвал доктор, и доверчиво поднял взор на молодую даму, которой его представили.

- Поглядите-ка на этого карапуза, - продолжал Рейнсфельд. - Правда, никто не скажет, что восемь месяцев тому назад он был при смерти? Это внук старого Зеппа, который раньше служил в Волькенштейнергофе, у него есть сестренка, и она тоже чуть не умерла тогда. Вот они-то и решили вопрос. Когда я уже совсем решил, было, ехать, пришел за мной бурной ночью Зепп; старик горько плакал, и молодая крестьянка, мать детей, плакала и кричала: "Не уезжайте, доктор! Если вы уедете, мальчик умрет и девочка тоже!" Никто лучше меня не знал, как нужна была детям помощь врача. Бедный мальчуган изо всех сил боролся с жестокой болезнью и так жалобно смотрел на меня, точно на Господа Бога. И я остался. У меня не хватило духа уехать и бросить детей в беде, чтобы обеспечить себе теплое местечко. Конечно, я уведомил, кого следовало, как и почему не могу приехать, но меня не могли ждать, кандидатов было немало, и место предоставили другому.

- А вы? - тихо спросила Алиса.

- Я? Что же, я не жалел об этом: мне удалось выходить большую часть своих маленьких пациентов, а волькенштейнцы с тех пор готовы за меня в огонь и воду.

Алиса не отвечала, а только смотрела с удивлением на этого человека, который рассказал обо всем так просто и скромно, ему, видно, и в голову не приходило ставить себе что-то в заслугу. А между тем он пожертвовал, может быть, своим будущим. Потом она притянула к себе Наци и поцеловала его в свежую щечку. В этом движении было что-то невыразимо милое, и глаза Бенно заблестели: он понял ее безмолвное одобрение.

- Вы здесь принимаете поклонение собравшегося народа, Бенно? - воскликнула Валли, подходя с мужем, а тот шутливо прибавил:

- Это было целое триумфальное шествие, когда вас с фрейлейн Нордгейм вели на площадку! Нельзя ли и нам немножко погреться в лучах твоей популярности?

Подошел и Вальтенберг с Эрной, и вся компания уютно уселась в углу танцевальной площадки. Бедная баронесса Ласберг и не подозревала, каких бед натворила ее несвоевременная мигрень. Алиса, так бережно охраняемая от всякого шума и всякой неприличной обстановки, сидела у самого оркестра, издававшего раздирающие душу звуки, среди криков и возгласов танцоров, что есть силы отбивавших такт своими подбитыми гвоздями подошвами, среди крутящихся облаков пыли и чувствовала себя прекрасно. Ее щеки слегка порозовели, глаза сияли удовольствием, а Рейнсфельд стоял подле ее стула, гордый и счастливый, как никогда в жизни, и держал себя совсем как настоящий кавалер. Сегодняшний день был днем чудес!

Однако популярность доктора имела и свою обратную сторону, и это скоро дало себя знать. Мать маленького Наци с таинственным видом отозвала его с площадки, собираясь возложить на него важную миссию. Дело в том, что старый Зепп на днях принес с виллы Нордгейма известие, будто фрейлейн фон Тургау скоро будет помолвлена, а может быть, даже уже помолвлена с господином из Гейльборна, но для того, чтобы отпраздновать обручение, ждут возвращения самого Нордгейма. Дочь Зеппа, до замужества тоже жившая в Волькенштейнергофе и сохранившая старую привязанность к господам, была вне себя от радости, увидав сегодня свою барышню, и представила ей своих двух ребят. Теперь она хотела, чтобы Наци сказал барышне стихи, которые говорят в этот день невестам, и вместе с сестрой поднес обрученным букеты. Получив эти букеты, жених и невеста должны были, по обычаю, протанцевать друг с другом. Она рассудила, что барышня знает этот старинный обычай и, конечно, будет рада, если они окажут такое внимание ей и ее "милому". Из большого букета свежих альпийских цветов в зале гостиницы были выбраны самые красивые, и тут же наскоро состоялась генеральная репетиция, во время которой Наци вел себя превосходно, а потому ничто не помешало ходу дела.

Кстати на площадке наступила пауза и музыка молчала, когда появился Наци. В одной руке у него был букет альпийских роз, а другой он вел за руку младшую сестру, которая несла такой же букетик; дети серьезно и торжественно направились к господам, как им было приказано, но, вероятно, данные им инструкции были недостаточно точны, потому что малыши подошли прямо к доктору и Алисе; они поднесли цветы, и мальчик принялся декламировать свое приветствие.

- Господи Иисусе! Наци! Это не те! - испуганно зашептала мать, следовавшая за детьми, но Наци не позволил сбить себя с толку; для него только один человек мог быть "тем" - доктор, а барышня, сидевшая рядом с ним, само собой разумелось, должна была быть "той". Поэтому он храбро продолжал и с чувством закончил словами:

- Примите от меня цветочки, и пусть святой Иоанн вам даст свое благословенье, и счастье вам пошлет!

Алиса с удивлением, но приветливо взяла букетик, который ей протягивала девочка, но Бенно, знавший значение этой церемонии, пришел в полное смятение.

- Что вам вздумалось, ребята? - произнес он, отступая назад, но отделаться от Наци было не так-то легко, и он энергично втиснул букет в руку доктора.

- Возьмите же цветы, - весело сказала Алиса. - Однако что все это значит?

- Это - старинный обряд, призывающий на вас благословение святого Иоанна, - смеясь, объяснила Эрна, - а цветы означают, что ты непременно должна станцевать с доктором, Алиса. Боюсь, что отказаться нельзя.

- О, да это прелесть что такое! - радостно вскрикнула Валли и захлопала в ладоши от восторга. - Бенно должен танцевать, непременно должен!

Бедный Рейнсфельд отчаянно отбивался, но Герсдорф и Вальтенберг со смехом приняли сторону Валли, и даже Эрна, понявшая по смущенной физиономии матери Наци, как было дело, приняла участие в шутке.

- Достаточно сделать один тур, Алиса, - сказала она. - Принеси эту жертву старинному обычаю: крестьяне будут глубоко обижены, если ты не станцуешь с их любимым доктором. Отказавшись танцевать, ты откажешься и от благословения, которое они так от души призвали на тебя.

Но Алиса, казалось, и не находила в этом ничего особенного. Она улыбнулась при виде страха, с которым молодой доктор отказывался от танцев, и, обращаясь к нему, сказала вполголоса:

- Придется покориться, доктор. Как вы думаете?

У доброго Бенно, который если и танцевал когда-либо, то разве на деревенском празднике, положительно закружилась голова при этих словах.

- Фрейлейн!.. Вам угодно? - пробормотал он.

Вместо ответа Алиса встала и взяла его под руку; окружающие, считавшие, что так и следовало сделать, поспешно расступились, музыка заиграла, и в следующую минуту пара закружилась.

Тем временем баронесса Ласберг почувствовала себя несколько лучше: тишина и прохлада уединенной комнаты принесли ей пользу. Величественно шурша платьем, она направилась обратно в садик, но, к своему неудовольствию, нашла выход из дома загороженным: на высоком каменном крыльце гостиницы вплотную стояли люди, между прочими Гронау с Саидом и Джальмой, и даже хозяин с хозяйкой были тут; все вытягивали шеи и с напряженным вниманием глядели поверх голов тех, кто стоял ниже, на площадку, которая была видна отсюда, как на ладони. Очевидно, там происходило что-то необыкновенное.

Старая дама, разумеется, была выше любопытства, в то же время ее привело в негодование, что никто не замечает ее. Она повелительно обратилась к Саиду, стоявшему ближе других.

- Саид, дайте мне пройти! Господа еще в саду?

- Нет, на площадке, - радостно ответил Саид.

Баронесса рассердилась. Она тотчас поняла, что такая неприличная выходка - дело рук этой ужасной Валли!

- И фрейлейн Нордгейм оставили одну? - спросила она.

- Мисс Нордгейм танцует с господином доктором, - объявил Саид, осклабившись, отчего его белые зубы так и сверкнули на черном лице.

Баронесса только пожала плечами в ответ на чепуху, которую нес этот человек на своем ломаном немецком языке, но невольно взглянула по направлению его руки и увидела нечто, заставившее ее окаменеть на месте: коренастую фигуру доктора и в его объятиях молодую девушку в светлом летнем платье и соломенной шляпе с цветами, свою воспитанницу, Алису Нордгейм! И они танцевали! Алиса Нордгейм танцевала с мужицким доктором!

Это было больше, чем могли вынести и без того расстроенные нервы баронессы Ласберг, у нее закружилась голова. Саид услужливо подхватил падающую даму, но решительно не знал, что делать дальше, а потому испуганно закричал:

- Мастер Хрон! Мастер Хрон! У меня дама!

- Так держи крепче! - не оборачиваясь, ответил Гронау, стоявший несколькими ступенями ниже.

Но крик Саида привлек внимание хозяина и хозяйки; они поспешили на помощь, все кругом засуетились, а Джальма сломя голову бросился вниз по лестнице на площадку.

Гронау задержал его.

- Стой! Куда?

- За доктором! - крикнул малаец, горя усердием.

- Не надо! - выразительно сказал Гронау. - Неужели бедному доктору нельзя позволить себе и минутку удовольствия? Пусть потанцует! Успеет и потом привести в чувство старую... Джальма! Ты опять уже двигаешь губами? Я сверну тебе шею, если ты выговоришь это проклятое слово! Баронессу, хотел я сказать!

На площадке происшествия никто не заметил, и пара продолжала танцевать. Рука Бенно обнимала тонкую талию Алисы, а его глаза не отрывались от милого личика, теперь уже не бледного, а розового от быстрого движения; она смотрела на него блестящими глазами, и в этом взгляде потонули для него и Оберштейн, и весь мир.

Что касается оберштейнцев, то они были в высшей степени довольны исходом дела и выражали свое одобрение самым недвусмысленным образом: музыканты пиликали с удвоенным усердием, парни и девушки помогали им веселыми возгласами, Наци и его сестренка в восторге прыгали в такт, и вдруг все зрители запели хором:

"Примите от меня цветочки, и пусть святой Иоанн вам даст свое благословенье, и счастье вам пошлет!"

14

Прошел почти месяц, и июль приближался к концу, когда Нордгейм вернулся к себе на виллу. В минувшие четыре недели произошло событие, которого можно было ожидать: главный инженер, вследствие болезни фактически давно уже передавший управление делами в руки Эльмгорста, умер. При назначении его преемника споров не было: будущий зять председателя железнодорожного общества и строитель Волькенштейнского моста был выбран единогласно. Таким образом, Эльмгорст оказался во главе грандиозного предприятия, которое уже близилось к окончанию.

Через несколько часов после приезда Нордгейм сидел с Вольфгангом в своем кабинете, куда они удалились, чтобы поговорить об этом событии, о котором Вольфгангу было сообщено письменно. Оба были довольны.

- Собственно говоря, твое избрание было простой формальностью, - сказал Нордгейм. - Его приняли без всяких дебатов, потому что ни о ком, кроме тебя, и вопроса не поднималось. Итак, честь имею поздравить господина главного инженера!

Эльмгорст слегка улыбнулся, но в этой улыбке не было ни малейшего намека на то гордое, радостное сознание собственных сил, с которым когда-то вступал в свою должность молодой инженер, а между тем тогда он достиг лишь первой ступени своей карьеры, теперь же она совершалась так быстро и блестяще. Эльмгорст сильно переменился; его лицо было бледно и угрюмо, а в глазах, смотревших прежде так холодно, проницательно и твердо, теперь горел огонь, по временам вдруг ярко вспыхивавший, а затем так же быстро потухавший. Несмотря на все умение владеть собой, Вольфганг не всегда мог придать своей речи спокойный, рассудительный тон. Казалось, неустанная, мучительная внутренняя борьба терзает душу этого человека, который прежде шел к цели так уверенно и твердо, не глядя ни направо, ни налево.

- Благодарю, - ответил он. - Это назначение служит доказательством большого, неограниченного доверия ко мне, и я высоко ценю его. Признаюсь, мне очень приятна мысль, что завершение дела, которому я отдал все свои силы, будет связано с моим именем.

- Для тебя это важно? - равнодушно спросил Нордгейм. - Впрочем, в твои лета честолюбие еще естественно, но ты скоро отвыкнешь от него, и тогда на первый план выступят более важные, высшие интересы.

- Более высокие, чем гордость и честь создать что-нибудь грандиозное?

- Ну, более реальные, которые, в конце концов, всегда и во всем берут перевес. Об этом-то я и хотел поговорить с тобой. Ты знаешь, что я уже давно решил отстраниться от дела, как только дорога будет окончена.

- Знаю, ты уже несколько месяцев назад говорил об этом. Почему ты хочешь выйти из предприятия, которое сам вызвал к жизни? Ведь истинным творцом его был ты.

- Оно не кажется мне достаточно прибыльным, - хладнокровно ответил Нордгейм. - Стоимость постройки оказалась гораздо больше, чем я предполагал. Да и кто мог бы предвидеть все препятствия и катастрофы, с которыми нам пришлось бороться? К тому же у твоего предшественника была мания строить так невероятно прочно! Он часто приводил меня в отчаяние этой прочностью, которая стоит бешеных денег.

- Извини, но у меня та же мания!

- Понятно: до сих пор тебе, как инженеру, было решительно все равно, стоит ли дорога несколькими миллионами больше или меньше; когда же ты будешь заинтересован в предприятии капиталом, как мой зять, ты иначе взглянешь на вещи.

- На такие вещи - нет!

- Еще научишься. Впрочем, в данном случае мы можем самым решительным образом подчеркивать превосходное выполнение работ, когда дело дойдет до оценки, а она будет произведена, по всей вероятности, в этом же году. Дорога перейдет к акционерам, это для меня давно решенный вопрос, и первые шаги я уже даже сделал. Я вложил в предприятие миллионы, тогда как другие считают свои вклады самое большее десятками тысяч, а потому могу считать себя буквально собственником дороги. Следовательно, условия передачи зависят от меня, и очень кстати, что во главе дела стоишь ты как главный инженер. Мы будем действовать заодно, и нам нет надобности вмешивать чужих.

- Я вполне в твоем распоряжении, ты знаешь это. Но при настоящем положении дела его придется оценить довольно-таки высоко.

- Надеюсь, - медленно и многозначительно произнес Нордгейм. - Впрочем, большая часть счетов уже закончена - такие вещи надо подготавливать заранее, и для этого требуется опытный предприниматель. Занимать этим тебя я не мог - ты и так достаточно занят технической частью, только под конец ты должен будешь проверить и утвердить оценку, и в этом отношении я, безусловно, полагаюсь на тебя, Вольфганг. Неограниченное доверие, которое ты заслужил своей предыдущей деятельностью, очень облегчит нам дело.

Вольфганг посмотрел на Нордгейма несколько удивленно. Что он исполнит свой долг и в то же время будет по возможности держать сторону тестя - разумелось само собой, но за последними словами Нордгейма как будто крылось что-то другое, они звучали как-то особенно. Дело, однако, не дошло до объяснений, потому что Нордгейм быстро кончил разговор и встал.

- Уже четыре! Скоро обед. Пойдем, Вольфганг, не будем заставлять дам дожидаться.

- Ты привез с собой Вальтенберга? - спросил Эльмгорст

- Да, мы встретились в Гейльборне, и он приехал со мной. Кажется, его терпение подверглось тяжкому испытанию в течение прошедшего месяца! Я не понимаю этого человека! Он достаточно горд и самостоятелен, даже высокомерен в известных случаях, а позволяет капризной девочке водить себя за нос. Но я серьезно поговорю с моей любезной племянницей и заставлю ее сказать или "да", или "нет". Пора положить этому конец.

Вольфганг молчал, но в его глазах опять вспыхнул трепетный огонь, жаркий, пожирающий пламень, отражение борьбы, шедшей в его душе. Ведь он принужден был изо дня в день наблюдать, как другой открыто, ничем не стесняясь, добивается приза, который, в конце концов, неминуемо достанется ему; это была пытка, и сознание, что она заслужена, нисколько не делало ее легче.

Они прошли в гостиную, где лакей раскрывал занавеси, защищавшие ее от яркого солнца. Нордгейм спросил, в саду ли дамы.

- Только баронесса Тургау с господином Вальтенбергом, - ответил лакей. - Фрейлейн Нордгейм принимает в своей комнате доктора.

- А, нового доктора, которого ты где-то откопал! - сказал Нордгейм, обращаясь к зятю. - Ты говорил, это твой товарищ? Во всяком случае, он знает свое дело - Алиса замечательно поправилась в последнее время. Я был поражен ее видом и необыкновенной живостью, твой доктор сотворил чудо. Как фамилия оберштейнского эскулапа? В письмах ты всегда забывал назвать ее.

Вольфганг действительно не упоминал фамилии Рейнсфельда, хотя и не по забывчивости; теперь он не мог более потакать "фантазии" товарища, как он это называл, и спокойно ответил:

- Бенно Рейнсфельд.

Нордгейм быстро обернулся.

- Как ты сказал?

- Бенно Рейнсфельд, - повторил Эльмгорст, удивленный взволнованным тоном вопроса.

Он думал, что его тесть едва ли вспомнит это имя, во всяком случае, не выкажет ни малейшего интереса к старому товарищу теперь, когда стал миллионером и был так далек от прежних связей. Но, очевидно, воспоминание о Рейнсфельде не умерло в душе Нордгейма: его лицо побледнело, оно выражало растерянность, даже страх, так же как и его голос, когда он воскликнул:

- И этот человек в Оберштейне? И в настоящую минуту даже в моем доме?

Вольфганг не успел ответить, потому что боковая дверь отворилась, и вошел сам Бенно. При виде хозяина дома он слегка смутился, но затем спокойно остановился и поклонился: он слышал от Алисы о приезде ее отца и приготовился к встрече. Нордгейм тотчас догадался, кто перед ним; может быть, он даже вспомнил лицо доктора, которого мельком видел три года тому назад в Волькенштейнергофе, не зная его имени. Он был настолько светским человеком, что немедленно овладел собой и внешне спокойно, с неподвижным лицом встретил представленного ему Рейнсфельда; только странная бледность продолжала покрывать его черты.

- Мой зять писал мне, что просил вас лечить его невесту, - сказал он с холодной вежливостью. - Мне остается только поблагодарить вас, потому что ваши старания увенчались блестящим успехом: моя дочь удивительно поправилась. Я слышал, ваш диагноз совершенно расходится с диагнозом ваших коллег?

- Я полагаю, что фрейлейн Нордгейм в сильной степени страдает расстройством нервной системы, - скромно ответил Бенно. - С этим я и сообразовался при выборе метода лечения.

- Вот как! До сих пор доктора почти единогласно признавали болезнь сердца.

- Я знаю, но не могу согласиться с ними, и успех моего лечения, по-видимому, дает мне на это право. Вашей дочери были запрещены всякие сильные движения, я же рекомендовал ей продолжительные ежедневные прогулки пешком, посоветовал даже всходить на не очень крутые горы и по возможности весь день проводить вне дома, так как горный воздух чрезвычайно благоприятно действует на ее здоровье. Пока я вполне доволен результатами.

- Разумеется, мы все довольны, - согласился Нордгейм. - Его глаза буквально впились в черты доктора во время этого разговора, который велся самым спокойным тоном. - Как я уже сказал, я весьма благодарен вам. Вольфганг писал, что вы живете в Оберштейне, вы давно здесь?

- Пять лет.

- И намерены оставаться?

- По крайней мере, до тех пор, пока не представится другого места.

- Ну, это нетрудно устроить, - вскользь заметил Нордгейм и перешел к другой теме.

Он был чрезвычайно вежлив, но в то же время держался свысока и явно старался воздвигнуть между собой и доктором преграду, которая исключала бы всякую возможность фамильярности. Он ни словом, ни взглядом не показал, что знает, что перед ним стоит сын друга его юности; при всей своей кажущейся любезности он оставался холодным, как лед.

Бенно очень хорошо чувствовал это, но нисколько не удивлялся. Он знал, что воспоминания, которые его имя пробудит в душе Нордгейма, будут не из приятных, и по своей скромности не думал, чтобы успешное лечение Алисы могло расположить к нему ее отца. Разумеется, он и не помышлял о том, чтобы напомнить о старых отношениях, которые Нордгейм явно игнорировал, но все-таки эта встреча была для него очень тяжела, и он ухватился за первый попавшийся предлог, чтобы откланяться.

Несколько секунд Нордгейм молча смотрел ему вслед с мрачно сдвинутыми бровями, потом обернулся к Вольфгангу и спросил коротко и резко:

- Каким образом ты с ним познакомился?

- Ведь я уже говорил тебе, что Рейнсфельд - мой школьный товарищ, и что я случайно встретился с ним опять в Оберштейне.

- И ты целые годы возишься с ним, и хоть бы раз упомянул его имя!

- Я делал это по просьбе Бенно: ему твое имя так же хорошо знакомо, как тебе его. Ты, очевидно, не хочешь, чтобы тебе напоминали о том, что его отец был твоим школьным товарищем, я убедился в этом сегодня.

- Что тебе известно об этом? - гневно воскликнул Нордгейм. - Доктор что-нибудь говорил тебе?

- Говорил. Он сказал, что ваша дружба с его отцом кончилась полным разрывом.

Нордгейм вздрогнул и как будто случайно оперся на спинку стоявшего подле кресла; его лицо опять побледнело, а голос вдруг стал хриплым:

- Вот как! А что он об этом знает? - спросил он.

- Ровно ничего. В то время он был еще ребенком, а потом так и не узнал причины вашего разрыва, но он слишком горд, чтобы навязываться тебе теперь, когда ты занимаешь такое положение в обществе. Поэтому он взял с меня обещание не говорить тебе его имени, пока в этом не будет необходимости.

Из груди Нордгейма вырвался глубокий вздох, но он ничего не ответил и отошел к окну.

- Мне кажется, что, как бы то ни было, доктор Рейнсфельд имел право рассчитывать на более теплый прием, - снова заговорил Вольфганг, задетый за живое холодностью хозяина дома к его другу. - Конечно, я не могу судить о том, что произошло тогда...

- Да я и не прошу тебя об этом, - резко оборвал его Нордгейм. - То было чисто личное дело, и судить о нем могу я один. Но ты знал, что этот Рейнсфельд не мог быть мне приятен, и потому я не понимаю, как тебе пришло в голову ввести его в мой дом и поручить ему лечение моей дочери! Такого своеволия с твоей стороны я решительно не одобряю!

Очевидно, миллионер был в высшей степени раздражен встречей с Бенно и вымещал свой гнев на будущем зяте. Но тот вовсе не был расположен терпеть подобный тон, который слышал в первый раз.

- Очень сожалею, что тебе это так неприятно, - холодно сказал он, - но ни о каком своеволии здесь не может быть и речи: я, без сомнения, имел право выбрать для своей невесты доктора, который пользуется моим полным доверием, и так блестяще оправдал его - ты сам это признаешь. Я не мог предполагать, что возникшая более двадцати лет назад вражда, в которой Бенно не виноват и к которой совершенно не причастен, сделает тебя до такой степени несправедливым. Твой бывший друг давно умер, и с его смертью все должно быть забыто и похоронено.

- Об этом предоставь судить мне, - перебил его Нордгейм с возрастающим гневом. - Довольно! Я не хочу, чтобы этот человек бывал в моем доме. Я отошлю ему гонорар - конечно, очень крупный - и под каким-нибудь предлогом попрошу его избавить меня от дальнейших визитов. Тебя тоже покорнейше прошу прекратить это знакомство: я не желаю его!

Просьба весьма походила на приказание, но молодой инженер был не таков, чтобы позволить себе приказывать. Он отступил на шаг назад, его глаза сверкнули.

- Я, кажется, уже говорил тебе, что доктор Рейнсфельд - мой друг, - резко возразил он, - и потому, само собой разумеется, о прекращении знакомства с ним не может быть и речи. Если в награду за самоотверженные заботы о здоровье Алисы ты пошлешь ему гонорар и откажешь до окончания курса лечения, это будет для него оскорблением. И вообще я попрошу тебя говорить о нем в другом тоне. Бенно заслуживает величайшего уважения, под его непритязательной, застенчивой внешностью скрываются такие знания и такие душевные качества, которым можно только удивляться.

- Неужели? - Нордгейм насмешливо расхохотался. - Сегодня я узнаю тебя с совсем новой для меня стороны, Вольфганг: в роли восторженного и самоотверженного друга. Я никак не ожидал такого от тебя!

- По крайней мере, я имею обыкновение стоять за своих друзей и не давать их в обиду, весьма решительно ответил Эльмгорст.

- А я повторяю тебе, что не хочу видеть этого человека в своем доме. Надеюсь, я имею право этого требовать?

- Несомненно, имеешь, но в моем будущем доме Бенно всегда будет желанным гостем, и я откровенно скажу ему все, если буду поставлен в необходимость передать ему твое желание, чтобы он не посещал твоего дома, и... извиниться за тебя.

В первый раз эти два человека разошлись во мнениях, до сих пор их взгляды и интересы вполне совпадали, но уже первое столкновение показало, что Вольфганг не будет покорным зятем и намерен твердо отстаивать свои убеждения. Нордгейм видел, что он не уступит, но, по всей вероятности, у него были причины не доводить дела до окончательной ссоры, а потому он заговорил примирительно:

- В сущности, вопрос не стоит того, чтобы из-за него горячиться, - сказал он, пожимая плечами. - Какое мне дело до этого доктора? Мне хотелось отделаться от неприятных воспоминаний, которые пробуждает во мне его вид, ничего больше. Я нахожу его особу столь же незначительной, как и тот случай, который восстановил меня против его отца. Итак, пожалуй, предадим все дело забвению.

Он не мог бы ничем до такой степени поразить своего зятя, как этой необычайной уступчивостью. Вольфганг промолчал и казался удовлетворенным, но старая вражда приобрела в его глазах совсем иное значение; теперь он был твердо убежден, что дело шло тогда отнюдь не о чем-то незначительном: такой человек, как Нордгейм, не стал бы двадцать лет помнить о каком-нибудь пустяке.

В комнату вошла Алиса. Нордгейм ни словом не заикнулся о визите доктора и сейчас же заговорил о другом; Вольфганг также постарался скрыть свое дурное настроение, так что девушка ничего не заметила. Она собиралась идти в сад за Эрной, и отец с женихом присоединились к ней.

Сад соответствовал характеру местности, лежащей высоко в горах; в нем не могли расти обыкновенные декоративные растения и цветы, так как лето здесь было короткое. Клумбы, разбитые вокруг дома, были только что засажены и лишены тени, но небольшой сосновый лесок, примыкавший к саду, представлял прохладный, тенистый уголок. Из него сделали нечто вроде парка, которому исполинские камни, рассеянные там и сям, придавали романтический вид.

На скамейке у подножия одного из таких камней сидела Эрна, а перед нею стоял Эрнст Вальтенберг, но их беседа не походила на спокойный разговор. Он только что вскочил со скамейки и стоял на дорожке, точно загораживая дорогу Эрне, причем воскликнул:

- Нет, на этот раз я не позволю вам ускользнуть! Вы и так уже много раз убегали, когда я хотел, наконец, высказать то, что несколько месяцев вертится у меня на языке. Останьтесь! Я хочу знать правду.

Эрна чувствовала, что ей придется выслушать его; она не пыталась уклониться, но по ее лицу было видно, что предстоящее объяснение пугает ее. Она ни словом, ни взглядом не поощряла Вальтенберга, а он продолжал с возрастающим волнением:

- Мне давно следовало добиться ответа, но я трусил в первый раз в жизни. Вы и не подозреваете, Эрна, как вы мучили меня своим молчаливым отпором, своей постоянной уклончивостью! Всякий раз, как я хотел принудить вас произнести решительное слово, я читал в ваших глазах один и тот же отрицательный ответ, а его я не в силах перенести.

- Господин Вальтенберг, выслушайте меня! - тихо сказала девушка.

- Господин Вальтенберг! - с горечью повторил он. - Неужели я остался до такой степени чужим для вас, что вы не можете хоть один раз назвать меня по имени? Ведь для вас давно не тайна, что я люблю вас со всем пылом страсти и добиваюсь вашей любви, как величайшего из благ! Было время, когда таким высшим благом была для меня безграничная свобода, когда меня пугала даже мысль о каких бы то ни было узах, которые могли бы стеснять меня; теперь все это миновало и забыто. Что для меня весь свет, что для меня свобода без вас! Во всем мире мне не нужно ничего, кроме вас!

Он порывисто схватил ее руку. Эрна не отняла ее, но она лежала в его руке холодная и безжизненная. Затем девушка печально взглянула на Вальтенберга и ответила беззвучным голосом:

- Я знаю, что вы любите меня, Эрнст, и не сомневаюсь в глубине и искренности вашего чувства, но не могу ответить на него тем же.

- Почему? - резко спросил он, выпустив ее руку.

- Странный вопрос! Разве можно себя заставить полюбить?

- О, да! Горячая, беспредельная любовь мужчины всегда вызывает ответное чувство, если никто другой не стоит ему на дороге.

Эрна слегка вздрогнула: краска медленно заливала ее лицо, но она молчала.

Эта перемена не укрылась от глаз Вальтенберга, с напряженным ожиданием вглядывавшегося в ее черты, и его смуглое лицо вдруг побледнело, а голос зазвучал угрозой:

- Эрна, почему вы не хотели отвечать мне до сих пор? Почему отказываете мне в любви? Ради всего святого, скажите правду! Вы любите другого?

По-видимому, Эрна не хотела отвечать: сказать чужому человеку то, в чем она не признавалась и самой себе, было слишком тяжело для гордой девушки, но, взглянув на его взволнованное лицо, она решилась.

- Я не хочу обманывать вас в такую минуту, - твердо сказала она. - Я любила, это был сон, за которым последовало горькое, жестокое пробуждение.

- Этот человек оказался недостойным вас?

- Он не был способен на чистую, сильную любовь. Я убедилась в этом и вырвала любовь из своего сердца. Не спрашивайте больше, прошу вас! Все кончено и погребено.

- Так он умер?

В вопросе Вальтенберга слышалось дикое торжество, и еще более дикий огонь вспыхнул в его взгляде, грозившем жгучей ненавистью даже мертвецу. Эрна видела это, и вдруг ее охватил безграничный страх; она инстинктивно постаралась предотвратить опасность и прежде чем поняла, что лжет, уже кивнула утвердительно, таким образом, укрепив Вальтенберга в его заблуждении.

Он перевел дух, краска вернулась на его лицо.

- Ну, на борьбу с мертвым я согласен. Я не боюсь воспоминаний о тени: они должны исчезнуть в моих объятиях. Эрна, будьте моей!

Она испуганно отшатнулась при этой пылкой мольбе.

- Вы все-таки настаиваете? Ведь я сказала, что не могу полюбить вас. Я думала, что ваша гордость не перенесет такого признания.

- Моя гордость? Где она теперь? Неужели вы думаете, что я мог бы целые месяцы терпеливо добиваться вашей руки, не получая ни слова поощрения, если бы был прежним человеком, который воображал, что судьба обязана исполнять все его капризы? Я получил жестокий урок! Вы были посланы мне роком, который когда-нибудь да настигает каждого из нас, он влечет меня к вам с непреодолимой силой. Эрна, я откажусь от своей бродячей жизни, если ты этого потребуешь! Если ты почувствуешь тоску по родине в тех солнечных странах, которые мне так хочется показать тебе, я вернусь с тобой на холодный, мрачный север! Я помирюсь с ограничениями и узостью здешней жизни ради тебя! Ты не знаешь, что уже сделала из меня и что можешь еще сделать, только не будь такой холодной, такой бесчувственной, как твоя фея Альп на своем ледяном троне. Я должен добыть тебя, должен овладеть тобою, хотя бы мне пришлось умереть от твоего поцелуя, как грозит ваша легенда!

Это был язык страсти, который, как буря, сокрушает все на своем пути. Такие речи звучат опьяняюще для женского слуха, но в данном случае они действовали и как целительный бальзам на еще не закрывшуюся рану. Невыносимо унизительно было чувствовать себя отвергнутой, и даже не ради другой - Эрна слишком хорошо знала, что та, другая, не имела никакой цены в глазах человека, которого манили только честолюбие, только карьера, но, как бы то ни было, он принес ее им в жертву. Здесь же ее любили, обожали, здесь ее встречала страсть, не знающая никаких расчетов, никаких рамок. Этому человеку была нужна только она, она одна. Ее гордость торжествовала, а в помощь ей заговорило сострадание и сознание, что она может доставить человеку счастье. Все убеждало Эрну сказать "да", о котором ее умоляли, но точно какая-то невидимая сила удерживала ее. В решительную минуту перед нею вдруг встало другое лицо, казавшееся мертвенно-бледным в белом лунном свете, и дрожащий голос спрашивал ее: "Вы могли бы полюбить человека, который так шел бы к своей цели?"

- Эрна, я жду ответа! - с лихорадочным нетерпением напомнил ей Вальтенберг. - Прекрати же, наконец, эту пытку! Или ты хочешь видеть меня на коленях перед собой?

Он в самом деле бросился на колени и прижался губами к руке любимой девушки. Ее взгляд растерянно блуждал вокруг, как бы ища помощи. Вдруг она вздрогнула и торопливо прошептала:

- Ради Бога, Эрнст, встаньте! Мы не одни!

Вальтенберг быстро поднялся и посмотрел по направлению ее глаз: в некотором отдалении от них стоял Нордгейм с дочерью и будущим зятем, они только что вышли из-за деревьев.

Они видели эту сцену. Нордгейм прекрасно понял, что решительное слово еще не произнесено и что его упрямая племянница может в последнюю минуту разрушить весь его план, поэтому он поспешил объявить помолвку совершившимся фактом и быстрыми шагами направился к ним.

- Тысячу раз прошу извинить нас! - воскликнул он, смеясь. - Мы вовсе не имели намерения мешать вам, но раз уж это случилось, поздравляю тебя от всей души, Эрна, и вас также, милейший Вальтенберг! Для нас это, конечно, не сюрприз, мы давно знаем, как обстоят ваши сердечные дела, и я, как только приехал, сейчас же почуял, что в воздухе пахнет помолвкой. Ну, Алиса, Вольфганг, поздравьте жениха и невесту!

Он отечески обнял племянницу, потряс руку Вальтенбергу и так усердно осыпал их выражениями своего удовольствия и пожеланиями счастья, что сделал отступление невозможным. Утратив всякую волю, Эрна предоставила события их естественному течению, дала Алисе поцеловать себя, беспрекословно позволила Эрнсту заключить себя в объятия как невесту и опомнилась только тогда, когда перед нею оказался Вольфганг.

- Позвольте и мне пожелать вам счастья, - сказал он.

Голос Вольфганга был спокоен, хотя совершенно беззвучен, а застывшее, неподвижное лицо не выдавало бури, поднявшейся в его душе. Но его глаза на одно мгновение встретились с глазами Эрны, и этот взгляд сказал ей, что она отмщена: человек, пожертвовавший своей любовью ради честолюбия и денег, жестоко наказан. Теперь, увидев ее в объятиях другого, он почувствовал, как жалки были его расчеты, и понял, что продал свое счастье.

15

- Говорю тебе, Вольф, я не знаю, что и думать! Я не просил этого места, даже не знал о нем, и вдруг его предлагают мне, живущему на другом краю государства, в отрезанном от всего света Оберштейне. На, прочти сам!

С этими словами Бенно Рейнсфельд протянул пришедшему к нему товарищу письмо, полученное накануне.

Эльмгорст внимательно и также с удивлением прочел письмо с начала до конца.

- В самом деле, чрезвычайно выгодные условия! - сказал он. - Нейенфельд - один из самых обширных железоделательных заводов, я знаю его, по крайней мере, по названию. Население его образует целую колонию, и ты можешь рассчитывать на самое приятное общество среди многочисленных служащих. Кроме того, до главного города провинции рукой подать, а твое жалованье будет в пять-шесть раз превосходить теперешний доход. Ты должен принять предложение, это само собой разумеется. Ведь один счастливый случай ты уже упустил.

- Тогда я добивался места, - заметил Бенно. - Я послал туда одну из своих научных работ, которая и заставила отдать мне предпочтение перед другими, и, тем не менее меня не приняли, потому что я не мог явиться к сроку. В Нейенфельде же у меня нет никаких связей, я даже не знаю там ни души, а желающих на такое выгодное место должно было явиться несколько десятков. Откуда может знать правление заводов, что где-то в Оберштейне есть какой-то доктор Рейнсфельд?

Вольфганг задумчиво смотрел в пространство; он еще раз пробежал письмо, которое держал в руке, и, наконец, ответил:

- Мне кажется, я могу разгадать загадку, тут замешан мой будущий тесть.

- Не может быть!

- Напротив, это весьма правдоподобно. Он вложил значительную сумму в нейенфельдские заводы, и теперешний их директор - его протеже. Он всюду имеет влияние.

- Но он наверно не употребит этого влияния в мою пользу. Ведь ты сам видел, как холодно он принял меня в тот первый и единственный раз, когда я имел честь говорить с ним.

- Я и не думаю, чтобы он сделал это из расположения к тебе, напротив... Бенно, неужели ты действительно ничего не знаешь о ссоре между твоим отцом и Нордгеймом? Не помнишь ли ты хоть какой-нибудь фразы, какого-нибудь намека?

Бенно задумался, но затем отрицательно покачал головой.

- Нет, Вольф, дети не обращают внимания на подобные вещи. Я помню только, что, когда я как-то раз спросил о "дяде Нордгейме", отец с совершенно не свойственной ему резкостью запретил мне говорить о нем. Вскоре после этого мои родители умерли, и для меня наступили тяжелые времена, когда мне было не до воспоминаний о детстве. Но почему ты спрашиваешь?

- Потому что теперь я убежден: тогда случилось нечто до такой степени серьезное, что память об этом не притупилась и до сих пор, через двадцать лет. Вчера я в первый раз разошелся во мнениях со своим тестем: он перенес свой гнев и на тебя, хотя ты тут ни при чем.

- Очень может быть, но тем менее будет он стараться доставить мне хорошее место.

- Если нет иного средства удалить тебя, то, наверное, будет. Боюсь, что дело обстоит именно так. Ведь он не хотел даже, чтобы ты посещал Алису как врач. Я не говорил тебе, потому что это только обидело бы тебя, а он внешне уступил мне, но в исходящем от совершенно незнакомых людей предложении, которое должно надолго удалить тебя из Оберштейна и от столицы я решительно вижу дело его рук.

- Настоящая интрига, - недоверчиво заметил Рейнсфельд. - Ты в самом деле считаешь Нордгейма способным на это?

- Да, - холодно сказал Эльмгорст. - Но как бы то ни было, такое выгодное место едва ли подвернется тебе в другой раз, а потому не раздумывай и соглашайся.

- Даже если мне предлагают его из таких побуждений?

- Это пока - только предположение, однако, если бы даже оно оказалось верным, в Нейенфельде, во всяком случае, ни о чем не знают, а назначают тебя просто по просьбе влиятельного человека. Может быть, Нордгейм и сам видит, что несправедлив, распространяя на тебя свой гнев, и хочет одновременно и удалить тебя, потому что твоя близость ему неприятна, и вознаградить.

Вольфганг прекрасно знал, что последнее предположение невероятно, разговор с Нордгеймом показал ему, что здесь не может быть и речи об акте справедливости или внимании, но, зная крайнюю щепетильность Рейнсфельда, он хотел таким образом дать ему возможность принять место. При всех обстоятельствах для Рейнсфельда было удачей выйти из теперешнего незавидного материального положения, кто бы ни помог ему в этом.

- Мы еще поговорим сегодня вечером, когда ты придешь ко мне, - продолжал Эльмгорст, беря шляпу со стола, - а теперь мне некогда, экипаж ждет, надо ехать на нижний участок.

- Вольф, - сказал Бенно, озабоченно и пытливо глядя в лицо другу, - ты спал эту ночь?

- Нет, у меня была работа. Это иногда случается.

- Иногда! Ночная работа обратилась у тебя в правило. Мне кажется, ты совсем не спишь.

- Действительно, я мало сплю, но что же делать? Работы должны быть закончены до наступления зимы; дел набирается масса, а я, как главный инженер, за все отвечаю.

- Но ты переутомляешься до такой степени, что это становится просто опасно! Другой не мог бы столько работать, да и ты долго не вынесешь. Сколько раз я говорил тебе...

- Старая песня! - нетерпеливо перебил его Вольфганг. - Оставь меня в покое, Бенно, иначе нельзя.

Доктор озабоченно покачал головой, провожая гостя. Он сам был неутомимо деятелен, но не имел понятия о лихорадочном душевном напряжении, с которым человек ищет в труде забвения, во что бы то ни стало.

В дверях они столкнулись с Гронау, который приехав из Гейльборна вместе с Вальтенбергом, воспользовался случаем побывать в Оберштейне. Они на ходу поздоровались, Эльмгорст сел в экипаж и уехал, а Рейнсфельд с Гронау вошли в дом.

- Господин Эльмгорст очень торопился, - сказал Гронау, опускаясь в кресло. - У него едва хватило времени поздороваться, и нельзя сказать, чтобы он имел вид счастливого жениха. А между тем ему ли, кажется, не быть довольным судьбой!

- Вольф серьезно беспокоит меня, - ответил Бенно. - Его просто узнать нельзя, и я боюсь, что должность главного инженера погубит его; такой лихорадочной деятельности, в какую он ушел с головой в последнее время, не выдержит даже его железная натура. Он работает с утра до вечера, да еще и ночи напролет, поспевает всюду и не дает себе ни минуты отдыха.

- Да, он всюду, только не у невесты; впрочем, она, кажется, невзыскательна на сей счет. Другой едва ли понравилось бы, что у жениха в голове только локомотивы, туннели да мосты, а когда он, наконец, является к ней, то еще на пороге объявляет, что должен сейчас опять ехать, она же к этому совершенно равнодушна. Вообще странные порядки на вилле Нордгейма. А у невесты в доме! Можно было бы ожидать, что там царят веселье и радость, только сдается мне, дела господ обрученных обстоят не совсем благополучно, не исключая и господина Вальтенберга: Саид и Джальма постоянно жалуются на его капризы. Я внушаю им, что это происходит единственно от мыслей о женитьбе и что женитьба вообще приносит только несчастье.

- Вы - заклятый враг брака, давно известно, - слегка улыбнувшись, заметил Бенно. - Если Вольфганг большей частью не в духе, на что у него дожны быть причины при его ответственной службе, то у его невесты и настроение духа, и внешний вид не оставляют желать лучшего.

- Да, она самая бодрая из всех. Вы сделали чудо, доктор. Что это было за хилое растеньице, а теперь она цветет, как роза. Зато баронесса Тургау совсем притихла. А господа женихи! Один постоянно на точке кипения и ревнив, как турок, а другой держит себя с невестой, как настоящая ледяная сосулька, и при том обмениваются такими взглядами, точно вот-вот схватят друг друга за шиворот. Прекрасные будут родственники!

Бенно подавил вздох. И от него не укрылась безмолвная, но ожесточенная вражда между Вольфгангом и Вальтенбергом.

- Мне просто жаль Вальтенберга, - снова заговорил Гронау. - Он дня не может прожить, не повидавшись с невестой, и каждый день ездит сюда из Гейльборна, она же как будто взяла себе за образец знаменитое божество волькенштейнцев: сидит, точно фея Альп, на высоком троне и принимает поклонение, но оно нисколько ее не трогает, Доктор, вы единственный разумный человек во всей этой компании: вы не помышляете о женитьбе и, ради Создателя, не вздумайте помышлять!

- О женитьбе я, конечно, не думаю, зато думаю о другом, что едва ли менее удивит вас: об отъезде. Мне совершенно неожиданно предлагают место врача и на очень выгодных условиях.

- Браво! Принимайте же!

- Да, верно, и придется принять!

- С каким лицом вы это говорите! - расхохотался Гронау. - Право, мне кажется, вам жаль расстаться с этим несчастным Оберштейном, который пять лет выжимал из вас соки, а отблагодарить мог только пожеланием: награди вас Бог! Ни дать ни взять, мой старый Бенно! И он не умер бы бедняком, если бы умел иначе обращаться с людьми. Столько лет просидел он над разработкой проекта, который мог бы составить его карьеру, но не сумел проложить себе дорогу, а с робкими просьбами да предложениями далеко не уйдешь, когда имеешь дело с всемогущими господами капиталистами и предпринимателями. В конце концов, другие опередили его с изобретением, которое, так сказать, висело в воздухе в то время, потому что тогда начали строить горные железные дороги. А все-таки он первый изобрел систему горного локомотива: в основании всех позднейших изобретений по этой части лежит его проект.

- Моего отца? - с удивлением спросил Рейнсфельд. - Вы ошибаетесь: это система Нордгейма, на ней основан и теперешний локомотив.

- Извините, система Рейнсфельда! - возразил Гронау.

- Повторяю, вы заблуждаетесь! Вольф сам рассказывал мне, что его будущий тесть положил начало своему теперешнему богатству проектом горного локомотива: проект был у него куплен и применен на первой горной дороге. Позднее в нем были, разумеется, сделаны усовершенствования, но изобретатель отнюдь не остался с пустыми руками, потому что получил за патент очень большую сумму.

- Кто? Нордгейм? - напряженно спросил Фейт.

- Ну да! Это все знают, каждый инженер подтвердит вам мои слова.

Гронау вдруг вскочил и подошел к Бенно вплотную.

- Доктор, - проговорил он медленно и выразительно, - то, что вы говорите о патенте Нордгейма и его изобретении, - или безбожная ошибка, или безбожное мошенничество!

- Мошенничество? - испуганно повторил Бенно. - Вы предполагаете?

- Предполагаю, или даже больше - знаю, что горный локомотив - изобретение вашего отца, и Нордгейм знает это так же хорошо, как я, так что, если он выдал его за свое...

- Ради Бога! Не хотите же вы сказать...

- Что высокоуважаемый господин Нордгейм - мошенник? Ну, это мы еще увидим. Может оказаться, что и кто-нибудь другой, посторонний человек, одновременно напал на ту же идею: ведь тогда каждый инженер возился со злободневной проблемой. Однако Нордгейм имел в руках готовый проект своего друга, внимательно рассматривал его, хвалил, восхищался, тут всякая возможность совпадения исключается. Мы должны расследовать это дело. Припомните, Бенно, неужели вы так-таки ничего не знаете о причине ссоры, о которой вы мне рассказывали?

- Нет! Решительно ничего! То же самое я только что ответил и Вольфгангу на такой же вопрос.

- Эльмгорсту? - переспросил Гронау. - Как ему пришло в голову об этом спрашивать?

- Он думает, что предложение места, о котором я вам сейчас говорил, дело рук его будущего тестя, и полагает, что... Нет, нет, не будем заходить так далеко в постыдных предположениях! Это невозможно!

- Мало ли что кажется вам невозможным! Вы хоть и мужчина, а сохранили сердце дитяти. Но кто, как я, долго толкался среди людей, уже не может верить в невозможность таких вещей.

- Вы наверное знаете, что Нордгейм взял патент на горный локомотив?

- Разумеется, наверное: это факт.

- В таком случае он, - закричал Гронау, уже не сдерживая гнева, - трижды гнусный вор, потому что обокрал друга!

- Перестаньте, прошу вас! - испуганно заговорил Бенно, но Гронау продолжал, непоколебимо убежденный в истине своих слов:

- Почему ваш отец, всегда очень привязанный к своим друзьям, разошелся именно с тем, который был с ним ближе всех? Почему? А если у Нордгейма действительно такая гениальная голова, то почему он застрял на первом же изобретении и в последующий период своей жизни совсем отказался от деятельности инженера? Можете вы ответить мне на этот вопрос.

Рейнсфельд молчал. При других обстоятельствах он отбросил бы подобное подозрение. Но уверенность, с которой Гронау высказал страшное обвинение, разговор с Вольфгангом, загадочность разрыва, оставившего в душе его отца, кроткого, доброго человека, такое безгранично горькое чувство к любимому прежде другу, что он не хотел даже слышать его имени, - все это разом нахлынуло на Бенно и ошеломило его.

- Надо узнать правду, - решительно заявил Гронау. - Где бумаги, старые чертежи и наброски вашего отца? Вы ведь говорили, что все тщательно собрали и спрятали. Там должно быть что-нибудь, а если ничего не окажется, я сам отправлюсь к Нордгейму и спрошу его, как было дело. Интересно, какое лицо он сделает при таком вопросе! Где бумаги, Бенно? Давайте их сюда! Не будем терять время.

Бенно указал на маленький шкафчик в углу.

- Там все, что мне осталось на память об отце, - сказал он глухим голосом. - Вот ключ, посмотрите сами, а я...

- Ну, надеюсь, вы поможете мне: ведь дело, прежде всего, касается вас. Отчего вы колеблетесь?

Элизабет Вернер - Фея Альп (Die Alpenfee). 3 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Фея Альп (Die Alpenfee). 4 часть.
Доктор, в самом деле, колебался, но Гронау уже открыл шкафчик и через ...

Фея Альп (Die Alpenfee). 5 часть.
- О, мастер Хрон не любит дам! - с огорчением сказал Саид, не разделяв...