СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Фея Альп (Die Alpenfee). 2 часть.»

"Фея Альп (Die Alpenfee). 2 часть."

- И за десять лет вы ни разу не почувствовали тоски по родине?

- Признаться откровенно - нет. И теперь я вернулся лишь для того, чтобы привести в порядок кое-какие дела, и не думаю, что мое пребывание здесь будет продолжительно: ведь у меня нет семьи, которая привязала бы меня к стране, я одинок.

- Но сама родина должна была бы привязывать вас к себе, - заметила Эрна.

- Может быть, но я достаточно скромен, чтобы не воображать, что она во мне нуждается. У нее есть слуги лучше меня.

- А вы в родине нуждаетесь?

Такое замечание было довольно необычно в устах молодой дамы, и Вальтенберг посмотрел на нее с удивлением.

- Я вижу, вас это возмущает, - сказал он серьезнее. - Тем не менее, должен признаться, что это так. Поверьте, жизнь, которую я вел много лет вдали от всяких рамок и стеснений, посреди природы, блещущей расточительным великолепием, действует, как опьяняющий волшебный напиток; кто попробовал этот напиток, тот уже не может обходиться без него. Если бы мне пришлось надолго вернуться к показному, полному условностей существованию так называемого общества, под серое зимнее небо, мне кажется... Но это опять-таки еретические воззрения в глазах привыкшей к поклонению молодой дамы, стоящей в самом центре общества.

- И, может быть, все-таки понимающей вас, - сказала Эрна с горечью. - Я выросла в горах, среди величавого уединения, вдали от мира и сутолоки, и до сих пор тяжело переношу недостаток солнца и золотой свободы моего детства.

- Даже здесь? - спросил Вальтенберг, указывая на залитые морем света залы, полные блестящих гостей.

- Здесь больше, чем где-нибудь, - Эрна ответила едва слышно, и взгляд, который она бросила на оживленную толпу вокруг, был странно усталым и печальным. Но в следующее мгновение девушка, как будто раскаиваясь в том, что позволила себе сделать это невольное признание, шутливо сказала: - Впрочем, вы правы, это еретические воззрения, и мой дядя едва ли согласился бы с ними. Он, напротив, намерен опять втянуть вас в наше общество. Вы позволите мне познакомить вас вон с тем господином? Он, наверно, заинтересует вас как одна из наших первых знаменитостей.

Ее желание прекратить разговор было достаточно ясно. Вальтенберг молча поклонился, но его лицо выражало несомненное неудовольствие, когда его представляли знаменитости, а разговор с последней длился не более нескольких минут. Потом он отправился разыскивать Герсдорфа, товарища по университету.

- Ну, Эрнст, ты, кажется, начинаешь акклиматизироваться у нас? - сказал, идя ему навстречу, адвокат. - Ты довольно оживленно разговаривал с баронессой фон Тургау. Красивая девушка, не правда ли?

- Да, и с нею стоит поговорить, - ответил Вальтенберг, отводя товарища в сторону.

Тот засмеялся и сказал, понизив голос:

- Любезный комплимент остальным дамам! С ними, надо полагать, говорить не стоит?

- Нет! По крайней мере, я не в состоянии целый вечер слушать бессодержательные фразы и отвечать на них. Особенно около жениха с невестой в них так и рассыпаются. Целые потоки ничего не говорящих речей! Кажется, невеста - крайне незначительная особа и даже несколько ограниченна.

- Но ее зовут Алисой Нордгейм, что, конечно, для жениха только и было важно. Здесь немало людей, которые с удовольствием заняли бы его место, но он настолько умен, что заручился благоволением отца и, таким образом, выиграл приз.

- Значит, брак по расчету? Простой карьерист?

- Если хочешь, да, но при этом - энергичный и талантливый человек. Он уже и теперь распоряжается всеми служащими своей дороги так же деспотически, как его будущий тесть советом правления, а когда ты увидишь колоссальное сооружение, его Волькенштейнский мост, то тоже признаешь, что он обладает незаурядным талантом.

- Все равно, я ненавижу карьеризм во всех его видах, - брезгливо сказал Вальтенберг. - В незначительном человеке он еще извинителен, но этот Эльмгорст кажется человеком с характером, а продает свою свободу за деньги. Отвратительно!

- Сразу видно, что ты явился из диких стран, - сухо возразил Герсдорф. - Подобные "отвратительные" вещи ты можешь ежедневно видеть в нашем хваленом обществе и даже среди людей, вполне почтенных в остальных отношениях. Для тебя деньги, разумеется, не играют роли: ты сам располагаешь сотнями тысяч. Неужели ты никогда не бросишь свою беспорядочную бродячую жизнь и не попробуешь отдохнуть у семейного очага?

- Нет, у меня не такая натура. Моя невеста - свобода и я останусь ей верен.

- Ну, знаешь, со временем приходишь к убеждению, что это несколько слишком холодная невеста, а если, на свое несчастье, еще влюбишься, то конец любви к свободе, и закоренелый старый холостяк без всяких угрызений совести превращается в добропорядочного супруга. В настоящее время я собираюсь проделать такое превращение.

- Весьма соболезную, - саркастически ответил Эрнст.

- Напрасно: я превосходно себя чувствую. Впрочем, я уже поведал тебе повесть моей любви и страданий. Как ты находишь будущую мадам Герсдорф?

- Прелестной, что до некоторой степени извиняет твое постыдное дезертирство. Премиленькое розовое смеющееся личико!

- Да, моя маленькая Валли - олицетворение солнечного света. Родительский барометр стоит пока на буре, но если папаша даже выведет против меня на бой всех своих предков со знаменитым дедушкой в придачу, я все же твердо решился победить, во что бы то ни стало.

- Господин Вальтенберг, позвольте просить вас вести к столу мою племянницу, - сказал в этот момент Нордгейм, проходя мимо и на минуту останавливаясь около разговаривающих.

- С удовольствием, - ответил Вальтенберг, и, действительно, удовольствие так ясно выразилось на его лице, что Герсдорф не мог удержаться от насмешливой улыбки. "Пожалуй, не я один окажусь дезертиром, - подумал он, когда товарищ без всяких церемоний бросил его и поспешно устремился к Эрне фон Тургау. - Женоненавистник начинает становиться галантным".

6

Двери столовой отворились, и общество начало разделяться на пары. Барон Эрнстгаузен предложил руку баронессе Ласберг и, к своему величайшему удовольствию, узнал от нее, что его дочь поведет лейтенант фон Альвен, а Герсдорф займет место на противоположном конце стола. Первая пара двинулась вперед, а за ней потянулись остальные. Но странно, лейтенант Альвен раскланивался перед какой-то другой дамой, а Герсдорф подошел к баронессе Эрнстгаузен.

- Что это значит, Валли? - тихо спросил он. - Баронесса фон Тургау сказала мне, что я должен вести тебя. Неужели баронесса Ласберг...

- О, она давно в заговоре с моими родителями, - прошептала Валли, принимая его руку. - Вообрази, они хотели рассадить нас по разным концам стола! У мамы мигрень, но папа получил строжайший наказ не спускать с меня глаз, а баронесса фигурирует как страж номер второй. Только пусть попробуют справиться со мной! Я им всем натянула нос!

- Каким образом? - с беспокойством спросил Герсдорф.

- Подменила карточки на столе! - с торжеством объявила Валли. - То есть, вернее, это сделала Эрна. Сначала она не хотела, но я спросила ее, неужели у нее хватит духа ввергнуть нас в бездну отчаяния, и она уступила.

Увы, Герсдорф не пришел в восторг от произведенного государственного переворота, он покачал головой и укоризненно проговорил:

- Ах, Валли, Валли! Ведь это не может остаться не открытым, и когда твой отец увидит нас...

- То взбесится, - договорила Валли с полнейшим спокойствием. - Но знаешь, Альберт, он постоянно бесится, и немножко больше или немножко меньше - это уже все равно. Не смотри так серьезно! Право, ты, кажется, собираешься ворчать на меня из-за моей блестящей идеи!

- Следовало бы это сделать, но кто может сердиться на тебя, шалунья! Среди общего говора их шепот остался незамеченным; они примкнули к остальным парам и вошли в столовую, где Эрнстгаузен уже сидел подле своей дамы. Он очень любил поесть, и ожидание хорошего обеда настроило его в высшей степени человеколюбиво. Но вдруг его физиономия окаменела, точно он увидел голову медузы, а между тем это было не более как сияющее удовольствием личико его дочери, только что вошедшей под руку с Герсдорфом.

- Баронесса! Бога ради!.. - растерянно прошептал Эрнстгаузен. - Ведь вы говорили, что лейтенант фон Альвен...

- Ведет Валли к столу? Разумеется! А господин Герсдорф по вашему желанию...

Однако баронесса не окончила своей фразы и, в свою очередь, окаменела, потому что тоже увидела пару, только что севшую на другом конце стола.

- С нею! - скрипнув зубами, договорил Эрнстгаузен и через тридцать приборов метнул на адвоката уничтожающий взгляд.

- Не понимаю, как это могло случиться? Я сама распределяла места!

- Может быть, это ошибка прислуги?

- Нет, это интрига вашей дочери. Но умоляю вас, теперь не показывайте и вида! Не делайте сцены! После обеда...

- Я сейчас же уеду с Валли домой, - докончил Эрнстгаузен, комкая салфетку с яростью, не предвещавшей ничего хорошего его дочери.

Обед начался блестяще. Столы ломились под тяжестью серебра и сверкающего хрусталя, а в промежутках на скатерти благоухали редкие цветы, подавались бесчисленные блюда и благороднейшие сорта вин, произносились обычные тосты за обрученных и обычные торжественные речи, а над всем царила обычная скука, неразлучная с выставкой княжеского богатства.

Это, однако, не мешало чувствовать себя превосходно некоторым более молодым гостям, прежде всего - баронессе Валли, которая без умолку болтала и смеялась, как и ее соседу, который не был бы влюбленным, если бы со своей стороны не забыл обо всем остальном и не пил полными глотками неожиданное счастье свидания.

Не менее оживленная беседа велась на другом конце стола. Эрна, как ближайшая родственница хозяев, сидела напротив жениха с невестой, и той же чести удостоился Вальтенберг. До сих пор он был холоден и молчалив в обществе, но теперь показал себя блестящим рассказчиком. Он говорил о далеких странах и их жителях, и они вставали перед глазами слушательницы как живые; он описывал волшебное южное море, великолепный тропический ландшафт, и необозримый мир раскрывался перед ней в этих проникнутых поэзией описаниях. Эрна слушала с блестящими глазами и казалась совершенно увлеченной. По временам взгляд жениха с пытливым выражением останавливался на них; его беседа с Алисой была далеко не оживленной, а между тем ведь и он был мастер вести разговор.

Но вот обед кончился, гости вернулись в залы. Настроение сделалось непринужденнее и веселее; общество разбилось на группы, всюду слышались смех, говор, толпа двигалась по залам, постоянно перемешиваясь, так что трудно было отыскать в ней кого-нибудь. Барону Эрнстгаузену, к его досаде, пришлось убедиться в этом на опыте: дочь его была неуловима.

Вальтенберг отвел свою даму в зимний сад и, продолжая начатый за обедом разговор, сидел рядом с нею. Вдруг туда вошли жених и невеста. Вольфганг остановился при виде их, потом холодно поклонился Вальтенбергу, тотчас вставшему, чтобы уступить место невесте, и сказал:

- Алиса жалуется на усталость и хочет немножко отдохнуть в тишине зимнего сада... Мы не помешаем?

- Кому? - спокойно спросила Эрна.

- Вам и господину Вальтенбергу: вы так заняты разговором, и нам было бы очень жаль...

Вместо ответа Эрна взяла Алису за руку и притянула ее на диван рядом с собой.

- Ты права, Алиса, тебе надо отдохнуть, и более крепкому человеку было бы нелегко служить центром такого праздника.

- Мне хотелось уйти лишь на несколько минут, - сказала Алиса, - но, боюсь, мы действительно помешали: наш приход заставил господина Вальтенберга прервать, наверное, очень интересный рассказ.

- Я рассказывал о своем последнем путешествии в Индию, - вступил в разговор Вальтенберг, - причем воспользовался случаем, чтобы высказать баронессе Тургау просьбу, с которой мне хотелось бы обратиться и к вам. За десять лет, проведенных мною вдали от Европы, я собрал довольно много чужеземных редкостей; я отсылал их домой, и теперь из них образовался настоящий музей, который я поручил привести в порядок сведущему человеку. Могу ли я надеяться на ваше посещение? Само собой разумеется, и на ваше также, господин Эльмгорст! Я могу показать немало интересного.

- Боюсь, что время не позволит мне воспользоваться вашим любезным приглашением, - ответил Эльмгорст вежливым тоном, от которого веяло ледяным холодом. - В моем распоряжении всего несколько дней до отъезда.

- Вы уезжаете? Так скоро после помолвки?

- Я должен ехать, потому что при теперешнем положении работ не могу взять отпуск на более продолжительное время.

- И вы согласны на это? - обратился Вальтенберг к Алисе. - Полагаю, что в таких случаях право решать принадлежит невесте.

- Право решать принадлежит долгу, по крайней мере, в моих глазах, - возразил Вольфганг.

- Вы так серьезно относитесь к нему даже и теперь?

Глаза Вольфганга блеснули: он понял "даже и теперь", а также взгляд, который встретился с его взглядом. Несколько часов назад он видел тот же взгляд на другом лице. Гордый человек стиснул зубы: второй раз напоминали ему сегодня, что в глазах общества он - только "будущий супруг Алисы Нордгейм, который может откупиться деньгами своей невесты от взятых на себя обязательств.

- Для меня всякий долг - дело чести, - холодно возразил он.

- Да, мы, немцы, фанатики долга, - небрежно сказал Вальтенберг. - Я до известной степени эмансипировался на чужбине от этой национальной особенности. О фрейлейн, опять этот укоризненный взгляд! Своей откровенностью я, пожалуй, окончательно уроню себя в ваших глазах. Но вспомните, что я явился из совершенно иного мира и буквально одичал по европейским понятиям.

- Что касается ваших воззрений, вы, кажется, действительно одичали, - ответила Эрна шутя, но довольно резким тоном.

- Что ж, меня надо опять превратить в человека, - засмеялся Вальтенберг. - Может быть, найдется милосердный самаритянин, который возьмется за мое воспитание? Как вы думаете, стоит браться или нет?

- Алиса, неужели ты в состоянии выносить эту удушливую атмосферу? - спросил Эльмгорст с едва скрываемым нетерпением. - Я боюсь, что она для тебя вреднее, чем жара в залах.

- Но там так шумно, - возразила Алиса. - Пожалуйста, Вольфганг,

посидим еще.

Жених сжал губы, но ему оставалось только покориться так ясно выраженному желанию невесты.

- Здесь тропическая температура, - сказал Вальтенберг, пожимая плечами.

- Да, угнетающая и расстраивающая нервы всякому, кто привык дышать полной грудью.

Реплика прозвучала почти грубо, но тот, к кому она относилась, как будто не заметил этого; его глаза по-прежнему были устремлены на Эрну, когда он ответил:

- Пальмам и орхидеям она необходима. Взгляните, они восхищают взор даже здесь, в неволе, а в могучем тропическом мире, где они растут на свободе, это - захватывающее зрелище.

- Тропический мир должен быть прекрасен, - тихо проговорила Эрна, Мечтательно скользя взглядом по роскошным чужеземным цветам.

- Вы долго были на Востоке, господин Вальтенберг? - спросила Алиса своим вялым, безучастным голосом.

- Несколько лет. Я дома почти во всех частях света и могу похвастать, что проникал даже в самую глубь центральной Африки.

- Как член научной экспедиции? - спросил Эльмгорст.

- Нет, это никогда меня не привлекало. Я ненавижу всякое стеснение, а, участвуя в экспедиции, невозможно сохранить личную свободу. Тут ты связан и в выборе цели путешествия, и своими спутниками, и многим другим; я же привык сообразовываться лишь с собственной волей.

- Вот как! - На губах Вольфганга появилась почти презрительная улыбка. - Прошу извинить, я думал, что вы ездили в Африку как пионер науки.

- Боже мой, как серьезно вы все это принимаете, господин Эльмгорст! - насмешливо воскликнул Вальтенберг. - Неужели каждый должен непременно работать? Я никогда не гнался за славой исследователя, а просто впитывал в себя красоту необъятного, вольного мира и черпал силы и молодость из этого волшебного источника; если бы я должен был извлекать из него пользу, он утратил бы для меня всякую поэзию.

Эльмгорст пожал плечами и ответил деланно равнодушным тоном, в котором звучало что-то оскорбительное:

- Ну что ж, весьма удобный способ устраивать свою жизнь, но мне он был бы не по вкусу, и вообще доступен лишь весьма немногим: для этого необходимо обладать достаточными средствами.

- Не так уж безусловно необходимо, - возразил Вальтенберг таким же тоном, - можно иной раз разбогатеть и благодаря какому-нибудь счастливому случаю.

Эльмгорст поднял голову с таким рассерженным выражением, что, несомненно - с его язька готов был сорваться резкий ответ, однако Эрна предупредила его, быстро дав разговору другой оборот.

- Право, я боюсь, что дяде придется отказаться от надежды примирить вас с Европой, - сказала она Вальтенбергу. - Вы так увлечены своим волшебным тропическим миром, что все на родине кажется вам маленьким и жалким. Я думаю, даже к нашим горам вы останетесь равнодушны, но здесь вы найдете во мне решительную противницу.

Вальтенберг обернулся к ней; вероятно, он сам почувствовал, что зашел слишком далеко.

- Вы несправедливы ко мне! - возразил он. - Я не забыл родных Альп с их стремящимися к небу вершинами и темно-голубыми озерами и милые образы, которыми населили их саги, эти существа, точно сотканные из воздуха и снега родных вершин, с белыми сказочными цветами их вод на белокурых локонах.

Комплимент был смел, а глаза говорящего, устремленные на воздушную, словно окутанную снежной дымкой фигуру красивой девушки, сияли страстным восхищением.

- Алиса, ты отдохнула? - громко спросил Вольфганг. - Мы не должны сегодня так надолго покидать общество. Пойдем, пора вернуться в зал.

Алиса послушно встала, взяла его под руку, и они ушли из зимнего сада.

- Кажется, господин Эльмгорст привык повелевать, - саркастически заметил Вальтенберг, глядя им вслед. - Его тон уже напоминает будущего супруга и повелителя, и это в день обручения! Я нахожу, что фрейлейн Нордгейм сделала более чем удивительный выбор.

- У Алисы очень кроткий, покорный характер.

- Тем хуже! Ее жених, видимо, не сознает, что единственно этот союз возвышает его до положения, на которое он лично не может иметь никаких притязаний.

Девушка встала, подошла к группе растений, сплошь усыпанных темно-пурпурными цветами, и ответила после небольшой паузы:

- Мне кажется, Вольфганг Эльмгорст - не такой человек, чтобы позволить себя "возвышать".

- Вы думаете, что при заключении этого союза он имел какие-нибудь идеальные побудительные причины?

- Нет.

Короткое слово странно жестко сорвалось с губ девушки, и она ниже склонилась над пурпурными цветами.

- И я так думаю, отсюда и мое суждение о господине Эльмгорсте... Прошу вас, не вдыхайте так усердно аромат этих цветов: они мне знакомы, я знаю, что их коварный аромат опьяняет, он причинит вам головную боль. Будьте осторожны!

Эрна выпрямилась и провела рукой по лбу.

- Вы правы, - сказала она с глубоким вздохом. - Да и вообще пора вернуться к обществу. Пойдемте!

Казалось, Вальтенберг был иного мнения, но галантно предложил ей руку и повел в залы.

В одном из углов, преисполненный родительского гнева, сидел барон Эрнстгаузен с баронессой Ласберг, еще подливавшей масла в огонь. Допрос прислуги убедил ее, что карточки на столе действительно были подменены, и она дала полную волю своему негодованию. Она говорила весьма внушительно, наставляя несчастного отца такой дочери, и закончила речь следующим заявлением:

- Одним словом, я позволяю себе находить поведение господина Герсдорфа возмутительным!

- Да, возмутительно! И, кроме того, я уже целых полчаса ищу Валли, чтобы ехать домой, но никак не могу поймать ее. Ужасный ребенок!

- Я бы ни за что не позволила ей приехать, - усердствовала почтенная дама. - Я сейчас же, еще тогда, когда она открыла мне свое сердце, сказала баронессе, что тут необходимы энергичные меры. По-моему, самое лучшее - послать Валли в деревню к дедушке, там у нее не будет возможности видеться с Герсдорфом, и, насколько я знаю старого барона, он сумеет помешать и переписке.

Эрнстгаузен ухватился за совет с настоящим воодушевлением.

- Это идея! - воскликнул он. - Вы правы, баронесса, совершенно правы! Валли отправится к дедушке в ближайшие дни, даже послезавтра! Он был так возмущен этой историей, что, конечно, будет самым лучшим сторожем. Завтра же утром напишу ему!

Он тотчас простился и предпринял новую попытку поймать дочь, что представляло довольно трудную задачу. Валли проявила невероятный талант исчезать в ту же минуту, как только отцу удавалось увидеть ее. Вальтенберга, принадлежавшего к числу посвященных, два раза выставляли как громоотвод против приближающейся грозы, и он должен был задерживать барона разговорами, а тем временем маленькая баронесса ныряла в какую-нибудь из групп гостей и снова выплывала на поверхность совсем в другом месте. Казалось, она на все общество смотрела как на собрание ангелов-хранителей и пользовалась им, смотря по надобности; даже министру, шефу ее отца, также присутствовавшему на празднестве, суждено было послужить ей в этом качестве.

Она прибегла к защите его превосходительства и стала трогательно жаловаться ему, что папа непременно хочет увезти ее домой, а ей так хочется остаться. Старик тотчас взял сторону прелестного ребенка и, когда появился барон, сердито восклицая: "Валли, экипаж ждет!" - обратился к нему с дружеской речью:

- Пусть ждет, любезнейший советник! Молодость имеет свои права, и я обещал баронессе заступиться за нее. Вы останетесь, не правда ли?

Эрнстгаузен был вне себя от ярости, но вежливым поклоном выразил согласие. В награду шеф завел с ним милостивый разговор и отпустил его не раньше чем через четверть часа. Зато теперь барон решил уже не соблюдать никаких церемоний: он ринулся в самый центр вражеского лагеря, где его дочь с самым веселым видом занимала место между Вальтенбергом и Герсдорфом. Адвокат учтиво встал ему навстречу и произнес:

- Господин советник, завтра или послезавтра я буду иметь честь быть у вас. Смею просить вас назначить мне час.

- Весьма сожалею, но неотложные дела...

- Именно о неотложном деле я и должен говорить с вами, - перебил его Герсдорф. - Оно касается железнодорожного общества, юрисконсультом которого я состою, и его превосходительство господин министр направил меня к вам на квартиру, поскольку у меня есть к вам еще и частное дело.

Барон не мог сомневаться относительно того, что это за частное дело, но так как поневоле должен был принять Герсдорфа в качестве юриста, то холодно произнес:

- Послезавтра, в пять пополудни, я к вашим услугам.

- Я буду пунктуален, - заверил его адвокат, прощаясь с Валли поклоном.

Последняя нашла, наконец, нужным покориться родительской власти и дать себя увезти, но на лестнице объявила с величайшей энергией:

- Папа, послезавтра я не позволю себя запереть: я должна присутствовать, когда он будет просить моей руки.

- Послезавтра ты будешь уже в деревне, - отчеканил Эрнстгаузен. - Ты отправишься с первым же поездом. Для верности я сам отвезу тебя на вокзал, а на станции тебя встретит дедушка, у которого ты пока и останешься.

Личико Валли, полное ужаса, выглянуло из-под белого капора, но затем она приняла в высшей степени воинственный вид.

- Этому не бывать, папа! Я не останусь у дедушки, я убегу, пешком вернусь в город!

- Посмотрим, как ты это сделаешь! Полагаю, ты знаешь старика и его принципы. Не забывай, после его смерти ты будешь блестящей партией.

- Ах, как мне хотелось бы, чтобы дедушка отправился в Монако и проиграл там все свои деньги! - гневно воскликнула Вали. - Или чтобы он усыновил какого-нибудь сироту и завещал ему свое состояние!

- Бога ради, дитя, что за ужасы тебе приходят в голову! - испуганно воскликнул Эрнстгаузен, но дочь продолжала, вне себя от возмущения:

- Тогда уж я не была бы "партией" и могла бы выйти за Альберта! Я каждый день буду молить Бога, чтобы дедушка выкинул бы какую-нибудь глупость, несмотря на свои семьдесят лет!

Навepxy парадные залы начинали пустеть и затихать; гости разъезжались, и, наконец, Нордгейм, проводив последних, остался в большом приемном зале один с Вольфгангом.

- Вальтенберг приглашает нас приехать осмотреть коллекцию редкостей, собранных им во время путешествий, - сказал он. - Едва ли у меня найдется на это время, но ты...

- А у меня еще меньше, - перебил его Эльмгорст. - Все три дня, которыми я могу еще располагать, уже заняты.

- Я знаю, и все-таки ты должен сопровождать Алису: она и Эрна обещали приехать, и я не желаю, чтобы приглашение было отклонено.

Вольфганг быстро спросил:

- Кто и что такое этот Вальтенберг? Ты относишься к нему как-то особенно предупредительно, а между тем он в первый раз сегодня в твоем доме. Ты знал его раньше?

- Да, его отец принимал участие в некоторых из моих предприятий.

Это был серьезный, осторожный делец и мог бы заработать миллионы, если бы прожил подольше. К сожалению, сын не унаследовал его практических наклонностей, он предпочитает разъезжать по свету и проводить время среди дикарей. Положим, его состояние позволяет ему предаваться подобной экстравагантной жизни, а теперь оно еще почти удвоилось, потому что несколько месяцев назад умерла его тетка и завещала все ему. Он для того только и вернулся, чтобы привести в порядок дела, и уже говорил об отъезде. Чудак!

Тон, которым Нордгейм говорил об этом человеке, показывал, что он не чувствует лично к нему ни малейшей симпатии, а между тем он только что отличал его среди всех гостей. Эльмгорст, видимо, был одного с ним мнения, потому что тотчас подхватил:

- Я нахожу его невыносимым! Он разглагольствовал за столом о своих путешествиях так, точно читал о них доклад. Только и слышалось, что "голубые бездны океана", "величественные пальмы" да "мечтательный цветок лотоса". Это было нестерпимо! Впрочем, фрейлейн фон Тургау, кажется, совсем увлеклась. Признаться откровенно, я нахожу, что поэтический восточный разговор носил слишком интимный характер для первого дня знакомства.

В этом замечании инженера слышалось с трудом сдерживаемое раздражение. Нордгейм, однако, не заметил этого и спокойно ответил:

- В данном случае я ничего не имею против короткости, даже напротив.

- То есть у тебя определенные намерения относительно их двоих?

- Да, - ответил Нордгейм. - Эрне девятнадцать лет, пора серьезно подумать о ее замужестве, и я как родственник и опекун, обязан возможно лучше ее обеспечить. За ней ухаживают, но с серьезными намерениями к ней никто не подойдет: она не партия.

- Она не партия, - машинально повторил Вольфганг, и его взгляд устремился в соседнюю комнату, где были дамы.

Алиса сидела на диване, а Эрна стояла рядом, и дверь образовывала как бы раму для стройной фигуры в белом.

- Я не могу винить за это мужчин, - продолжал Нордгейм. - Все наследство Эрны состоит из нескольких тысяч марок, полученных за Волькенштейнергоф, и хотя, само собой разумеется, я дам приданое своей племяннице, но это все равно, что ничего, для человека, привыкшего много требовать от жизни. Вальтенбергу нет надобности думать о деньгах - он сам богат, он из хорошего дома, словом, блестящая партия. Как только он вернулся, у меня сейчас же возникла эта мысль, и я думаю, дело сладится.

Он говорил таким деловым тоном, как будто речь шла о новой спекуляции. В сущности "обеспечение" племянницы было для него только сделкой, точно так же, как помолвка его собственной дочери: в первом случае девушки шла в обмен на состояние, а во втором - на ум и талант; и Нордгейм мог, не стесняясь, говорить об этом с будущим зятем, который смотрел на дело с той же точки зрения и действовал на основании тех же принципов. Однако в настоящую минуту лицо Эльмгорста было необычно бледно и его глаза с каким-то непонятным выражением не отрывались от ярко освещенной картины в раме открытой двери.

- И ты думаешь, что фрейлейн фон Тургау согласится? - спросил он, наконец, медленно, не сводя с нее взгляда.

- Не будет же она так глупа, чтобы оттолкнуть свое счастье! Правда эта девушка - такая же фантазерка и упрямица, как ее отец, и в некоторых пунктах с ней не справишься; но на сей раз, я думаю, мы будем одного мнения: Вальтенберг с его эксцентричными наклонностями как раз во вкусе Эрны. Мне кажется, она была бы в состоянии разделить с ним его сумасбродную кочевую жизнь, если он не решится отказаться от нее.

- Почему же нет! - жестко проговорил Вольфганг. - Ведь жизнь в чужих странах, без дела и забот, так бесконечно поэтична и интересна! Обязанностей никаких, любуйся и мечтай под пальмами, и так всю жизнь, ничего не делая и наслаждаясь! Я нахожу жалким человека, который не умеет сделать ничего большего из своего существования. Я не мог бы так жить!

- Ты положительно горячишься! - сказал Нордгейм, удивленный его запальчивостью. - Ты забыл, что Вальтенберг родился богатым и с самого начала уже стоял на высоте. Такие люди редко годятся для серьезной деятельности.

Он повернулся к вошедшему лакею, чтобы отдать какие-то распоряжения. Вольфганг, мрачный, неподвижный, продолжал стоять, не отрывая глаз от белой фигуры, от этого "существа, как бы сотканного из воздуха и снега горных вершин со сказочными цветами их вод на белокурых локонах". Едва слышно, но с выражением глубокой горечи он прошептал:

- Да, он богат и к тому имеет право быть счастливым!

7

Дом Вальтенберга располагался довольно далеко от центра города. Эта большая красивая вилла, стоящая среди сада, была выстроена отцом теперешнего владельца. Со времени его смерти она пустовала, потому что сын постоянно путешествовал; он поручил присмотр за виллой управляющему, который в числе других обязанностей, должен был также распаковывать посылки, приходящие время от времени из дальних стран, и расставлять присылаемые предметы. Наконец, по прошествии десяти лет, запертые ставни и двери опять отворились, и комнаты ожили.

Большая средняя комната с балконом сохраняла обстановку, заведенную при жизни старика. Здесь все было солидно и комфортабельно, как в старинных мещанских домах. Впрочем, люди, находившиеся в комнате в настоящее время, составляли весьма резкий контраст с ее обстановкой: негр с курчавыми волосами и стройный мальчик-малаец, оба в фантастических и живописных одеяниях хлопотали вокруг стола, расставляя на нем цветы и десерт, в то время как третий давал им нужные указания. Это был пожилой человек, высокий, костлявый, но, видимо, обладавший большой физической силой. В его коротко остриженных волосах уже пробивалась седина, морщинистое, обожженное солнцем лицо мало отличалось цветом от коричневой физиономии малайца, а на этом темном лице блестела пара чисто германских голубых глаз, и с губ срывались грубые, неподдельно немецкие звуки.

- Цветы на середину! - командовал он. - Стол должен иметь поэтический вид, сказал хозяин, значит, извольте постараться, чтобы это была сама поэзия. Саид, дурень, ну можно ли ставить две вазы с фруктами рядом, точно двух гренадеров! Ставь по концам стола! А ты куда лезешь с бокалами, Джальма? Вино должно быть на боковом столе, понял?

- О yes, master, (О да, мастер!) - заверил негр, но немец накинулся на него, а заодно и на мальчика.

- Говорите по-немецки! Еще не выучились? Вы теперь в Германии, в этой покинутой Богом стране, где в марте еще можно отморозить нос, а солнце светит раз в месяц, да и то лишь по распоряжению начальства. Я так же не переношу ее, как и господин Вальтенберг, но если вы не научитесь у меня говорить по-немецки, то помилуй вас Бог!

- Я уже говорить немецки, мастер Хрон, чудесно! - объявил Саид с величайшим самодовольством.

- Чудесно, еще бы! Даже мое имя не умеешь выговорить. Меня зовут Фейт Гронау, а не "мастер Хрон", сто раз повторяю тебе одно и то же, но где же понять такому язычнику!

При этом упреке физиономия Саида выразила высшую степень оскорбления.

- Извините, я тож быть добрый христианин.

- По крайней мере, ты крещен, - сухо сказал Гронау. - А все-таки ты - полуязычник, а Джальма и совсем язычник: у него никакими силами не выбьешь из головы его Аллаха да Магомета и не втиснешь туда взамен Господа Бога. Джальма, отчего ты вытаращил глаза? Опять не понял, что я сказал?

Малаец отрицательно замотал головой, так что Саид со своим "чудесным" знанием языка счел себя обязанным прийти ему на помощь и перевести слова Гронау.

- Все это оттого, что господин постоянно говорит с вами на вашем тарабарском языке, - ворчал Гронау. - Ну, стол готов. Одни цветы да фрукты, а путного ничего, ни съесть, ни выпить. Надо полагать, в этом и заключается поэзия, по-моему же - просто сумасшествие. Впрочем, это одно и то же.

- И леди приедут? - с любопытством спросил Саид.

- Дамы! - поправил ментор. - Да, к сожалению, приедут. Удовольствия мало, зато честь, потому что в этой стране с ними обращаются до безобразия почтительно, совсем не так, как с вашими черными и коричневыми женщинами, так что вы подтянитесь!

Дверь отворилась, и вошел хозяин дома. Он мельком осмотрел стол, велел Саиду отправиться в переднюю, сказал несколько слов по-малайски Джальме, который вслед за этим тоже исчез, и обратился к Гронау:

- Господин Нордгейм просит извинить, что не может приехать, но остальные будут, господин Герсдорф тоже обещал. Следовательно, вы избежите на сегодня встречи, которой боялись, Гронау.

- Боялся? - повторил Фейт. - И не думал бояться! Конечно, невелико удовольствие получить милостивый кивок от товарища детских игр, с которым был когда-то на "ты", и представиться ему в некотором роде в качестве слуги.

- Моего секретаря, - с ударением поправил Вальтенберг. - Мне кажется, в этой должности нет ничего унизительного.

Гронау пожал плечами.

- Секретарь, дворецкий, компаньон - все в одном лице. Впрочем, вы всегда обращались со мной как с соотечественником, а не как с подчиненным. Когда вы выудили меня в Мельбурне, я почти умирал от голода, да и умер бы без вас, награди вас Господь!

- Вздор! - сказал Эрнст. - Вы стали для меня неоценимой находкой благодаря вашему знанию языков и практической опытности, и я думаю, мы оба вполне удовлетворяли друг друга в течение этих шести лет. Так вы с Нордгеймом были друзьями?

- Да, мы вместе выросли, как дети соседей, и потом наша дружба продолжалась, пока жизнь не разбросала нас. Он заранее предсказывал мне, что я останусь бедняком, - мне и Бенно Рейнсфельду, который был третьим в нашей компании.

Вальтенберг подошел к окну и с нетерпением смотрел на улицу, но слушал внимательно.

- Разумеется, мы все трое строили грандиозные планы, - продолжал Гронау с добродушной иронией. - Я собирался пуститься в Божий свет и вернуться набобом с мешками золота, Рейнсфельд хотел удивить человечество каким-нибудь изобретением, только умный Нордгейм молчал и поливал холодным душем наши горячие головы. "Из вас обоих ничего не выйдет, - говорил он, - потому что вы не умеете рассчитывать". Мы смеялись над этим двадцатилетним мудрецом, проповедующим трезвые взгляды и расчетливость, но он оказался прав. Я немало шатался по свету и за что только ни брался, всякий раз, что наживал, то и спускал, и остался беден, как церковная мышь. Рейнсфельд со всем своим талантом застрял где-то жалким инженеришкой, а наш товарищ Нордгейм стал миллионером, железнодорожным королем, и все оттого, что умел рассчитывать.

- Да, он всегда был на это мастер, - холодно сказал Вальтенберг. Однако вот и наши гости.

Он быстро отошел от окна и пошел встречать приехавших. Перед подъездом остановился экипаж, в котором сидела баронесса Ласберг с Алисой и Эльмгорстом. Вольфганг не мог уклониться от обязанности сопровождать невесту, а отказаться всем от приглашения под каким-нибудь предлогом казалось невозможным, так как его будущий тесть настойчиво желал, чтобы оно было принято. Эльмгорст покорился необходимости, но всякий, кто знал его ближе, мог бы видеть, что он приносит этим жертву, хотя у него, как и у хозяина, не было недостатка в любезности. Оба с первой минуты знакомства почувствовали друг к другу инстинктивную антипатию и проявляли только холодную вежливость.

- Фрейлейн фон Тургау немножко опоздает: она заехала к Эрнстгаузенам за баронессой Валли.

Сообщившая это баронесса Ласберг сама недоумевала. По ее расчетам, Валли еще вчера должна была уехать в деревню под надежную охрану дедушки и вдруг сегодня утром прислала Эрне записку с просьбой захватить ее с собой, когда они поедут к Вальтенбергу; следовательно, отъезд был на несколько дней отложен. Но неудовольствие баронессы превратилось в негодование, когда она увидела входящего Герсдорфа. Значит, настоящее свидание! И они осмелились приплести сюда еще и нордгеймских дам, встречаясь, так сказать, под их прикрытием! Это не могло, и не должно было оставаться скрытым от родителей, они сегодня же должны узнать все - и баронесса Ласберг, не имевшая ни малейшего расположения к роли ангела-хранителя, оказала Герсдорфу ледяной прием. Увы, это не произвело на Герсдорфа никакого впечатления, его лицо прямо-таки светилось, и он был необыкновенно оживлен и весел.

Тем временем Эрна, по уговору, подъехала к дому Эрнстгаузенов и послала наверх лакея. Через пять минут появилась Валли; она прыгнула в экипаж и бросилась на шею подруге так бурно, что та в испуге отшатнулась.

- Что с тобой, Валли? - спросила она. - Ты себя не помнишь!

- Я помолвлена! - ликовала Валли. - Я невеста Альберта, и через три месяца свадьба! О, чудный, несравненный дедушка! Я бросилась бы ему на шею, как сейчас тебе, если б только он не был такой противный.

- Твои родители согласились? Так вдруг? Ведь еще несколько дней назад это казалось невозможным.

- Нет ничего невозможного на свете! О, как я молила небо, чтобы Дедушка выкинул какую-нибудь глупость, но что ему придет в голову такая штука, мне и во сне не снилось!

- Да говори же толком! Скажи, наконец, в чем дело, - воскликнула Эрна, с неудовольствием глядя на сияющее счастьем лицо маленькой баронессы.

- Он женился, - выпалила Вали, - женился в семьдесят лет, и теперь он - новобрачный! Умереть можно со смеху! - И она, бросившись в подушки кареты, хохотала до того, что слезы выступили у нее на глазах.

- Старый барон... женился? - переспросила Эрна, не веря своим ушам.

- На какой-то девице из древнего-предревнего рода. Оказывается, все было решено, только дедушка держал это в тайне, потому что боялся сцен с моими родителями. Он для того и приезжал, чтобы взять назад из суда свое завещание, а как только вернулся, то сейчас же женился и все свое состояние отказал жене, и мы не получим ровнешенько ничего, и я больше не "партия"... Подумай только, какое счастье! Папа и твоя мудрая воспитательница составили настоящий заговор! Меня решили упаковать, как почтовую посылку, и отправить по адресу дедушки. Все мои слезы ни к чему не привели, и чемоданы были уже уложены. Вдруг приходит письмо от дедушки с уведомлением о свадьбе. У папы был такой вид, точно его хватил удар, у мамы сделалась истерика, а я протанцевала вокруг своей комнаты и выкинула вещи из чемоданов, потому что о поездке не могло быть и речи. На другое утро у нас в доме царило такое настроение, как будто целых десять громов грянуло. Дедушка попал в немилость, папа и мама вели долгие тайные переговоры, а когда после обеда явился Альберт, его сейчас же приняли.

- И ты чувствовала себя безгранично счастливой - могу себе представить! - вставила Эрна.

- Нет, сначала я была возмущена до глубины души!.. Альберт держал себя невыносимо прозаично, когда просил моей руки! Вместо того чтобы говорить о нашей вечной, безграничной любви и наших уже наполовину разбитых сердцах, он принялся самым точным образом высчитывать моим родителям, что приносит ему практика, сколько он уже заработал и сколько еще надеется заработать. Я была вне себя от этих отвратительных расчетов, разумеется, я опять стояла у замочной скважины и все слышала, - но папа и мама становились все приветливее. Под конец позвали меня, и пошли объятия, растроганные речи и слезы. Я тоже плакала и очень рассердилась на Альберта за то, что он не пролил ни единой слезинки. Дедушке отправили телеграмму - пусть немножко испортит ему медовый месяц, а завтра будет напечатано объявление о нашей помолвке, и через три месяца свадьба!

От избытка блаженства маленькая баронесса опять бросилась на шею подруге. Но в это время экипаж остановился перед виллой Вальтенберга, и для Валли наступил момент великого торжества, которым она насладилась вполне.

Пока хозяин здоровался с Эрной, Герсдорф поспешил навстречу невесте, чем навлек на себя мечущий молнии взгляд баронессы Ласберг.

- Я думала, что вы уже в деревне, баронесса, - сказала она Валли как нельзя более резким тоном.

- О нет, - возразила та с невиннейшей и кротчайшей улыбкой. - Я действительно собиралась съездить к дедушке, но так как он женился...

- Кто? - спросила старуха, думая, что ослышалась.

- Мой дедушка, барон Эрнстгаузен из Франкенштейна. А я тоже помолвлена: позвольте представить вам, баронесса, моего жениха.

Улыбка, с которой Вальтенберг принял это известие, показывала, что он уже знает новость. Зато баронесса Ласберг буквально лишилась языка и только когда кругом посыпались поздравления, овладела собой настолько, чтобы выговорить пожелание счастья; впрочем, оно звучало весьма холодно и церемонно, и было принято молоденькой невестой с самой прелестной злостью. Но Валли не могла долго злиться сегодня, избыток счастья и бьющая через край веселость заставили ее забыть все.

Вследствие этого обстановка стала очень непринужденной и оживленной, хотя на столе и не было "ничего путного ни съесть, ни выпить" по выражению Гронау. В таком же веселом настроении все встали из-за стола, чтобы идти осматривать коллекцию, под которую был отведен весь второй этаж дома.

Когда перед гостями отворилась высокая дверь, им в самом деле показалось, будто их перенесли на ковре-самолете в залитые солнцем, блещущие красками чужие края. Сокровища всех стран и широт были собраны здесь в таком громадном количестве, какое было доступно только человеку, путешествовавшему много лет и располагавшему неограниченными средствами. Однако расстановка этой во многих отношениях бесценной коллекции привела бы в отчаяние человека науки, потому что она не подчинялась никаким правилам, а имела единственную цель - произвести художественный эффект. И он был достигнут вполне.

Настоящие восточные ковры разнообразных рисунков и цветов покрывали стены и драпировали окна и двери. В простенках висело оружие самого странного вида, военное снаряжение различных племен, живущих вдали от всякой культуры, пестрые украшения из перьев, опахала из пальмовых листьев. Рядом с блестящими шелковыми тканями и затканными золотом вуалями располагалась удивительная утварь и посуда, начиная с глиняной кружки для воды и кончая драгоценными кубками из благородных металлов, лежали редкие раковины и подымались исполинские ветки кораллов. Тут на полу расстилалась львиная шкура, там пестрая змея с высунутым жалом выползала из мха у подножия группы растений; стаи птиц, блещущих яркими красками юга, как живые, качались на ветках, а огромный тигр смотрел на вошедших желтыми стеклянными глазами так грозно, точно готовился сделать прыжок. Саид и Джальма в своих живописных одеяниях дополняли эту фантастическую картину.

Вальтенберг был столь же сведущим, как и любезным гидом. Он вел своих гостей из комнаты в комнату, с удовольствием отмечая, что его сокровища вызывают восторг. Само собой выходило, что, давая объяснения, он говорил и об обстоятельствах, при которых приобрел то или другое свое сокровище, и о месте, где это было, и таким образом развертывал перед глазами слушателей картину жизни, пестрой сменой опасностей и удовольствий, походившей на опьяняющую волшебную сказку. То, что он обращался преимущественно к Эрне, было вполне естественно: она одна действительно понимала и чувствовала своеобразный фантастический характер окружающего - он видел это по ее замечаниям. Эльмгорст, очевидно, нарочно не хотел показывать интереса и хранил вежливую, холодную сдержанность, Алиса же и баронесса Ласберг проявляли только поверхностное любопытство, которое всегда возбуждает все необычное.

Герсдорф служил проводником для своей невесты, но это была нелегкая задача, потому что Валли хотела все видеть и всем восхищалась, но видела, в сущности, только своего Альберта и не отпускала его от себя ни на шаг. Она порхала вокруг него, подобно одному из легкокрылых колибри из коллекции, кричала от восторга при виде какого-нибудь незнакомого удивительного предмета, как расшалившийся ребенок, к великому неудовольствию баронессы Ласберг, которая, наконец, почувствовала себя обязанной вмешаться, хотя по опыту знала, как мало это принесет пользы.

- Милая баронесса, мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, что и невеста должна соблюдать приличия, - начала она свое поучение в одной из оконных ниш. - Ей следует помнить о своем женском достоинстве, а не показывать всем и каждому, что она вне себя от счастья. Помолвка - это...

- Нечто дивно прекрасное! - перебила ее Вали. - Интересно было бы знать, как держал себя в день помолвки дедушка: хотелось ли ему так же танцевать, как мне?

- Можно подумать, что вы еще совсем дитя, Валли! Посмотрите на Алису: она тоже невеста и тоже всего несколько дней, как стала ею.

Валли с выражением комического ужаса сложила руки.

- Да, но быть такой невестой - не дай Бог! Впрочем, пардон, Алиса совершенно довольна, а господин Эльмгорст ведет себя в высшей степени примерно. Только и слышно: "Что угодно, милая Алиса?", "Как прикажешь, милая Алиса!" Но если бы мой жених высказывал по отношению ко мне такую скучную, холодную учтивость, я сию же минуту вернула бы ему кольцо.

Баронесса Ласберг, вздохнув, отказалась от надежды внушить чувство приличия молодой девушке. Валли стрелой вылетела из ниши и тотчас повисла на руке жениха.

Эльмгорст разговаривал с Гронау, который был представлен ему, как и остальным, в качестве секретаря. Разговор шел, разумеется, о коллекции; указывая на негра и малайца, которые по знаку своего господина подавали то один, то другой предмет, чтобы его могли рассмотреть вблизи, Вольфганг сказал:

- Господин Вальтенберг, кажется, любит чужеземное и в своем ближайшем окружении: он взял себе прислугу из разных широт, да и вы, несмотря на ваше имя и немецкий язык, кажетесь иностранцем.

- Совершенно справедливо, - подтвердил Гронау. - Я не был в Германии двадцать пять лет и уже не думал, что когда-нибудь еще увижу старую Европу. Мы с господином Вальтенбергом встретились в Австралии; этого чернокожего, Саида, мы привезли с собой из турне по Африке, а Джальму нашли всего год назад на Цейлоне, вот отчего он так еще глуп. Теперь нам не хватает китайца с косой и каннибала с островов Тихого океана, тогда зверинец будет полон.

- О вкусах не спорят, - ответил Эльмгорст, пожимая плечами. - Боюсь только, что господин Вальтенберг по всем своим привычкам станет до такой степени чужим родине, что, в конце концов, окажется не в состоянии жить здесь.

- Да мы и не имеем ни малейшего намерения здесь жить, - заявил Гронау с грубой откровенностью. - Мы уедем, как только будет можно.

При последних словах из груди Вольфганга невольно вырвался вздох облегчения.

- Вы, кажется, не особенно высокого мнения о своем отечестве? - заметил он.

- Далеко не высокого. Надо стоять выше национальных предрассудков, говорит господин Вальтенберг, и он прав. Он прочел мне целую лекцию на эту тему, когда я на обратном пути сцепился с хвастунишкой-американцем, осмелившимся ругать Германию.

- И вы с ним из-за этого поссорились?

- В сущности, нет, я только разбил ему нос, - хладнокровно ответил Гронау. - До ссоры дело не дошло, потому что он сию же минуту очутился на полу. Понятно, он вскочил и в ярости побежал к капитану требовать удовлетворения, и капитан явился ко мне с выговором, но получил в ответ несколько немецких грубостей; под конец вмешался господин Вальтенберг и заплатил этому человеку за разбитый нос, а ко мне все на пароходе почувствовали необычайное почтение.

- Да, мне стоило труда замять эту историю, - сказал Вальтенберг, услышавший последние слова. - Если бы американец не удовлетворился деньгами, то за нарушение порядка на судне пришлось бы серьезно поплатиться. Вы вели себя, как рассерженный боевой петух, Гронау, а между тем дело выеденного яйца не стоило. Кому какое дело до чужих мнений? Этот человек отстаивал свою точку зрения, как вы свою, и имел на это полное право.

- Кажется, вы действительно выше "национальных предрассудков", господин Вальтенберг, - сказал Вольфганг с иронией.

- По крайней мере, я считаю честью для себя быть по возможности свободным от них, - прозвучал вполне определенный ответ.

- Есть обстоятельства, когда человек не может и не должен быть от них свободен. Возможно, вы и правы, но я в данном случае на стороне господина Гронау и поступил бы точно так же.

- В самом деле? Удивительно, я менее всего ожидал бы этого от вас. По-моему, вы вряд ли способны позволить себе увлечься. Весь ваш облик дышит такой уверенностью и спокойствием, таким полнейшим самообладанием, что я убежден - вы при любых обстоятельствах хорошо знаете, что делаете. Мы, идеалисты, к сожалению, не таковы, нам следовало бы поучиться у вас.

Слова Вальтенберга звучали вежливо, даже любезно, но Вольфганг почувствовал скрытую в них шпильку и, смерив противника взглядом с головы до ног, произнес:

- Вот как! Вы считаете себя идеалистом?

- Разумеется. Или, может быть, вы причисляете себя к идеалистам?

- Нет, - холодно сказал Вольфганг. - Но я причисляю себя к людям, которые не сносят оскорблений, и в случае надобности докажу это.

Он поднял голову так вызывающе, что Вальтенберг понял необходимость пойти на попятную. Но вся его душа восставала против того, чтобы уступить "карьеристу", и, может быть, разговор принял бы весьма серьезный оборот, если бы не вмешался Герсдорф. Не подозревая, что тут происходит, он совершенно непринужденно обратился к Вольфгангу:

- Я только что узнал, что вы завтра уезжаете. Могу я просить вас передать от меня поклон моему кузену Рейнсфельду?

- С удовольствием. Можно сообщить ему также о вашей помолвке?

- Пожалуйста. Я напишу ему подробно и, возможно, заеду с женой во время свадебного путешествия...

Вальтенберг отошел. Он вовремя вспомнил, что как хозяин дома не должен вызывать ссору со своим гостем, и потому разговор прервался для него чрезвычайно кстати. Но Гронау остался и слышал слова Герсдорфа.

- Виноват, господа! - вмешался он. - Вы упомянули сейчас имя, знакомое мне с детства. Вы говорите об инженере Бенно Рейнсфельде из Эльсгейма?

- Нет, о его сыне, - сказал Герсдорф, немного удивленный, - о молодом враче, товарище господина Эльмгорста.

- А отец?..

- Давно умер, больше двадцати лет назад.

Коричневое лицо Гронау как-то странно передернулось, и он быстро провел рукой по глазам.

- Да, конечно, я и сам мог бы это сообразить. Когда спрашиваешь о ком-нибудь после двадцати пяти лет отсутствия, то должен ожидать, что смерть уже похозяйничала в рядах старых друзей и товарищей. Так Бенно Рейнсфельд умер! Он был лучшим из всех нас и самым даровитым. Но богатства он, верно, не нажил при всем своем таланте изобретателя?

- Разве у него был такой талант? - спросил Герсдорф. - Я никогда не слышал об этом. Во всяком случае, он не достиг известности, потому что умер простым инженером. Его сын пробился в люди исключительно собственными силами, но стал дельным врачом, спросите господина Эльмгорста.

- Даже превосходным врачом, - подтвердил Вольфганг. - Только он слишком скромен, не умеет обратить внимания на себя и свою деятельность.

- Это у него от отца, - сказал Гронау. - Тот всегда оставался на заднем плане и позволял эксплуатировать себя всякому, кому не лень. Царствие ему небесное! Это был самый лучший, верный товарищ, какого только посылала мне судьба...

Тем временем Вальтенберг стоял с Эрной в другом конце зала. Показывая ей редкие кораллы, он спросил:

- Так вам интересно? Я был бы очень счастлив, если бы мои "сокровища", как вы их называете, возбудили нечто большее, чем мимолетный интерес. Может быть, они до известной степени оправдают меня в ваших строгих глазах, в которых я до сих пор читаю упрек. Признайтесь, вы не можете простить всесветному бродяге того, что он стал чужим своей родине?

- Но, по крайней мере, я нашла ему теперь извинение, - ответила Эрна с улыбкой. - В этом сказочном мире, который окружает нас здесь, в самом деле, есть что-то чарующее: невозможно не поддаться его обаянию.

- А между тем это только немые, мертвые свидетели жизни, которая кипит там, вдали, во всей своей никогда не иссякающей полноте. Если бы вы увидели все это живым и на своем месте, то поняли бы, почему я не могу долго выдержать под здешним холодным северным небом, почему меня неудержимо тянет назад, в страны, где светло и тепло. Вы и сами не уехали бы оттуда.

- Может быть. Но может быть и так, что в ваших солнечных странах мною овладела бы тоска по моим холодным родным горам. Однако не будем спорить, решить этот вопрос можно было бы, только попробовав, а я едва ли когда-нибудь попробую. Мы, женщины, не пользуемся безграничной свободой, не можем разъезжать по свету одни, ни о чем не заботясь, как вы.

- Одни! - повторил Эрнст, понижая голос. - Вы могли бы вверить свою охрану человеку, который показал бы вам этот мир, и для которого было бы счастьем ввести вас в царство света и тепла. Может быть, вы вступите в него когда-нибудь об руку... с мужем.

Последнее слово было произнесено так тихо, что Эрна одна могла слышать его. Пораженная, она вопросительно взглянула на собеседника и встретилась с устремленным на нее жгучим, страстным взглядом. Она побледнела и невольно отшатнулась.

- Это в высшей степени неправдоподобно, - проговорила она, - для такой жизни надо иметь природные задатки, а я...

- У вас есть задатки! - перебил Вальтенберг почти бурно. - У вас одной из сотен женщин! Я убежден в этом!

- Неужели вы такой знаток людей? - сдержанно спросила Эрна. - Мы видимся сегодня только второй раз, при таких условиях судить о чужом характере довольно смело.

- Вы правы, фрейлейн, - ответил Вальтенберг обиженно. - В здешнем мире формальностей и церемоний легко ошибиться в суждении о чьем-либо характере. Здесь не признают горячих душевных движений, и пылкое слово, невольно сорвавшееся с языка, считается дерзостью. Здесь на все есть свое время и свои правила... Прошу извинить, я забыл об этом!

Он поклонился и отошел к другим дамам.

Эрна с облегчением перевела дух. Она принимала явное предпочтение хозяина дома без всякой задней мысли, не придавая ему значения и не подозревая о планах дяди. Именно поэтому она не могла сердиться на этого человека, далекого от всяких расчетов. С его стороны, конечно, смело делать такие намеки уже при второй встрече, но они отнюдь не были оскорбительными, а Эрна даже любила все смелое, необычное, все, что не следует принятым правилам и формам. Почему же ее испугало это полупризнание, почему ее охватил такой жгучий страх при мысли, что она действительно может быть поставлена в необходимость дать решительный ответ. Она сама не могла объяснить это себе.

Баронесса Ласберг напомнила, что пора ехать. В самом деле, гости засиделись и начали поспешно прощаться. Последовал обмен приветствиями и выражениями благодарности. Вальтенберг прилагал все усилия, чтобы до последней минуты оставаться любезным хозяином, но ему никак не удавалось справиться с дурным настроением, в которое привело его окончание разговора с Эрной. В его поведении чувствовалась натянутость, когда он провожал гостей, и для него было облегчением, что они, наконец, уезжают. Мрачно посмотрел он вслед отъезжающему экипажу и пошел назад в только что покинутые комнаты.

Вальтенберга глубоко рассердил полученный от Эрны отпор, подействовавший на этого страстного человека, как дыхание ледяного севера, и он искал успокоения в своем возлюбленном Востоке, окружавшем его своей красочной роскошью. Но как будто и здесь остался след от пронесшегося холодного дыхания: все вдруг показалось Эрнсту бесцветным, безжизненным! Это было лишь мертвое подражание действительности.

- Мастер Хрон, что с господином? - спросил Саид, входя с Джальмой через некоторое время в комнату с балконом, чтобы убрать со стола.

- Он хочет быть один, он в очень дурном духе.

- Да, в очень дурном, - подтвердил Джальма, научившийся пока лишь нескольким немецким словам.

Гронау и сам заметил, что Вальтенберг расстроен, но не мог объяснить себе причины, а потому помедлил с ответом. Но он никогда не лез за словом в карман и на этот раз, сам того не подозревая, напал на истину, когда заявил коротко и ясно:

- Это оттого, что он пригласил дам. От них всегда бывают неприятности.

- О! Всегда? - спросил Саид, которому дело казалось не совсем ясно.

- Всегда! - решительно повторил Гронау. - Белые они, черные или коричневые - безразлично: все приносят с собой неприятности, а потому надо обходиться без них и держаться от них подальше. Зарубите это себе носу, повесы вы этакие!

8

Наступило лето - впрочем, для гор только начало лета, потому что была всего половина июня, но леса и луга уже оделись свежей зеленью, и только снежные вершины стояли в своем белом одеянии, которого никогда не снимали.

Величественная альпийская долина, еще три года тому назад не тронутая людьми, строгая и пустынная, теперь всюду носила следы деятельности человека, вторгшегося сюда с полчищем служащих ему сил. В каменных стенах зияли отверстия туннелей, снизу змеей поднималась тонкая линия железной дороги, которой лес и скалы вынуждены были дать место, а над ущельем висел шедевр всего грандиозного сооружения - Волькенштейнский мост, почти уже законченный и как бы парящий на головокружительной высоте.

Нелегко было провести здесь дорогу, и именно волькенштейнский участок представлял для этой смелой затеи самые большие затруднения. Тщательным образом продуманные планы оказывались ошибочными, вспомогательные средства, на которые рассчитывали с полной уверенностью, не давали желаемого результата, происходили непредвиденные катастрофы, и не раз возникало сомнение в возможности окончания работ.

Но во главе волькенштейнского участка стоял человек, которому это трудное дело было по плечу; его не пугали никакие препятствия, и никакая катастрофа не лишала его мужества. Несмотря ни на что, он подвигался со своими рабочими вперед и шаг за шагом подчинял себе горы.

Железнодорожное общество оценило теперь выбор Нордгейма, против которого сильно возмущались вначале. Мало-помалу Эльмгорст получил почти неограниченную власть и сумел удержать ее в своих руках и пользоваться ею. Главный инженер давно уже давал делу только свое имя; каждая новая мысль, каждое решение исходило от энергичного и талантливого начальника его штаба, то есть Эльмгорста, а с тех пор как последний обручился с дочерью Нордгейма и за ним стояли миллионы, всякая оппозиция смолкла.

От Волькенштейнергофа не осталось и следа; дом был разрушен вскоре после того, как закрыл глаза его владелец, и на том месте, где стояло старое родовое гнездо Тургау, возвышалось теперь внушительное здание, будущая станция, расположенная у самого начала большого моста. До открытия железнодорожной линии в нем временно помещалось техническое бюро, а верхний этаж занимал Эльмгорст. Здесь была, так сказать, главная квартира волькенштейнского участка и, таким образом, центр всей железнодорожной линии.

Вольфганг и тут устроился с комфортом. Высокие, светлые комнаты имели очень уютный вид, особенно рабочий кабинет с темно-зелеными драпировками и коврами, с резной дубовой мебелью и шкафами, полными книг. Из углового окна открывался вид на мост, так что сооружение постоянно находилось перед глазами своего творца.

Эльмгорст сидел у письменного стола и разговаривал с только что пришедшим Бенно Рейнсфельдом. Молодой врач нисколько не изменился, разве только стал еще более неуклюжим и массивным. Сказывалось продолжительное пребывание в захолустном горном местечке, утомительная деревенская практика, оставлявшая ему очень мало свободного времени, и общение исключительно с людьми, не обращавшими никакого внимания на внешность.

Впрочем, в настоящую минуту доктор был в полном параде - на нем был черный сюртук, в котором он щеголял лишь в чрезвычайных случаях и который отстал от моды, по крайней мере, на десять лет. Но и в нем Рейнсфельд выглядел не слишком респектабельно, потому что сюртук сильно стеснял его, гораздо лучше чувствовал он себя в своей серой куртке и войлочной шляпе. Доктор несколько омужичился и, очевидно, сам чувствовал это, потому что с самым сокрушенным видом выслушивал упреки товарища, который, осмотрев его, покачал головой и спросил с раздражением:

- И ты хочешь, чтобы я представил тебя дамам в этом одеянии? Почему ты не надел фрак?

- У меня его нет, здесь он совершенно не нужен. Зато я дал заново вычистить мою старую шляпу и купил в Гейльборне перчатки, - произнес Бенно и вынул из кармана пару исполинских перчаток кричащего желтого цвета.

Эльмгорст, в ужасе вытаращив на них глаза, воскликнул:

- Но, чудак ты этакий, неужели ты собираешься надеть эти чудовища? Ведь перчатки велики тебе!

- Зато совсем новые и такого красивого желтого цвета! - обиженно возразил Бенно, так как рассчитывал, что эта принадлежность туалета, на приобретение которой он решился лишь после долгих колебаний, непременно заслужит одобрение.

- Ты будешь представлять у Нордгеймов весьма интересную фигуру! - сказал Эльмгорст, пожимая плечами. - Просто не знаю, как и быть с тобой!

- Вольф... неужели нельзя обойтись без этого визита?

- Нельзя, Бенно. Я хочу, чтобы ты лечил Алису, пока она здесь, потому что меня серьезно беспокоит ее болезненность. У нее перебывали всевозможные врачи Гейльборна и столицы, но каждый ставил новый диагноз, а помочь ни один не смог. Ты знаешь, как я доверяю твоей профессиональной проницательности, и не откажешь мне в этой дружеской услуге.

- Конечно, не откажу, но ведь ты знаешь, почему мне неприятно вступать в сношения с Нордгеймом.

- Неужели из-за той его ссоры с твоим отцом? Кто станет вспоминать об этом через двадцать лет? До сих пор я, как ты просил, избегал упоминать там твое имя, но теперь, когда мне нужно, чтобы ты помог моей невесте, волей-неволей должен представить тебя. Впрочем, сегодня вы даже не встретитесь с моим тестем: он собирался уехать утром. Признайся, Бенно, истинная причина вовсе не в этом: ты просто боишься дамского общества, потому что привык к своей деревенской практике.

Рейнсфельд ничего не возразил и только глубоко вздохнул.

- Такая жизнь, в конце концов, совсем засосет тебя, - продолжал Вольфганг. - Уже целых пять лет ты сидишь в этой жалкой деревушке и возишься с практикой, которая требует от тебя неслыханного напряжения сил, а приносит самый скудный заработок. Пожалуй, ты и всю жизнь просидишь здесь единственно потому, что у тебя недостает мужества протянуть руку, когда тебе представляется что-нибудь получше. Как только ты выдерживаешь в такой обстановке?

- Да, моя квартира действительно немножко отличается от твоих салонов, но, видишь ли, надо по одежке протягивать ножки, а моя одежка коротковата. У тебя всегда были замашки миллионера, ты еще юнцом дал себе слово сделаться им и, надо отдать тебе справедливость, умеешь ловить случай.

Эльмгорст, нахмурившись, ответил с раздражением:

- Вечно и всюду намеки на богатство Нордгейма! Право, можно подумать, будто все мое значение единственно в том, что я - жених его дочери. Неужели сам по себе я ничего не значу?

- Что это тебе пришло в голову, Вольф? - с удивлением взглянул на него врач. - Ты знаешь, что я от души рад твоему счастью. Ты становишься удивительно щепетилен, как только речь заходит об этом, а между тем имеешь полное основание гордиться: уж если кто достиг своей цели быстро и блистательно, так это ты.

На письменном столе Вольфганга стоял портрет Алисы. Он был похож, но далеко не льстил ей, потому что нежные, мягкие черты ее лица расплылись на фотографии, а глаза были почти лишены выражения. Эта девушка в чересчур богатом туалете производила впечатление нервной, разочарованной дамы, каких немало в большом свете. Казалось, доктор Рейнсфельд был именно такого мнения; он взглянул на портрет, потом на товарища и сухо заметил:

- Но счастлив ты от этого не стал.

- Почему? Что ты хочешь этим сказать?

- Ну, чего ты кипятишься? Я не знаю, в чем дело, но ты переменился в последние месяцы. Когда я получил из города известие о твоей помолвке, то думал, что ты вернешься сияющий, потому что твои мечты осуществились, а ты все время серьезен, не в духе и раздражителен в высшей степени, тогда как прежде отличался спокойствием и рассудительностью. Что с тобой? Если бы в твоей помолвке играло роль сердце, то я подумал бы, что здесь что-нибудь не в порядке, но...

- У меня нет сердца, ты достаточно часто говоришь мне это, - с горечью перебил его Вольфганг.

- Да, у тебя есть только честолюбие, больше ничего, - серьезно сказал Бенно.

- Не начинай проповеди, Бенно! Ты знаешь, что мы расходимся в этом пункте. Ты всегда был и будешь...

- Экзальтированным идеалистом, готовым скорее есть со своей возлюбленной сухой хлеб, чем разъезжать в экипаже рядом с супругой-аристократкой. Уж я от природы такой непрактичный, и пока у меня даже хлеба не хватит на двоих, так что счастье мое, что у меня нет возлюбленной.

- Пора идти, - сказал Вольфганг, желая прекратить этот разговор, - Алиса ждет меня в двенадцать. Сделай одолжение, последи за собой хоть немножко. Я думаю, что ты и поклониться-то как следует не умеешь.

- С моими пациентами мне в этом и надобности нет, - упрямо ответил Бенно. - Они довольны и тем, что я помогаю им без поклонов; если же я осрамлю тебя перед твоей знатной невестой, то ты сам виноват: зачем тащишь меня к ней, как овцу на заклание? Надеюсь, по крайней мере, что хоть фрейлен фон Тургау приехала вместе с ней?

- Да.

- Может быть, и она стала важной дамой?

- В твоем понимании - разумеется.

Эти сухие ответы звучали далеко не утешительно для бедного доктора, но он не осмелился сопротивляться, так как привык, чтобы товарищ командовал им. Поэтому он взял со стола свою "заново вычищенную" шляпу и, принимаясь натягивать желтые перчатки, покорно проговорил:

- Ну, что же! Уж если нельзя иначе, так и быть, пойдем, благословясь!

Несколько выше железнодорожной линии, на расстоянии получаса ходьбы от будущей станции, стояла новая вилла Нордгейма, к которой вела специально проложенная удобная дорога. Дом был выстроен в обычном для этой горной местности стиле и гармонировал с окружающей природой, но, несмотря на наружную простоту, как нельзя лучше отвечал требованиям Нордгеймов. Местоположение было выбрано превосходно, отсюда открывался вид на самую красивую часть горного хребта. Луг, окружавший дом, был превращен в цветник, а ближайший лес - в небольшой природный парк. Все это стоило большого труда и невероятных издержек, но Нордгейм не останавливался перед расходами, когда затевал что-нибудь, и предоставил архитектору неограниченные полномочия. И Эльмгорст действительно создал маленький шедевр из горного замка, предназначавшегося в приданое его невесте.

Во внутреннем убранстве о простоте уже не заботились. В вестибюль и на лестницы свет проникал сквозь стекла, покрытые драгоценной живописью; устланная коврами лестница вела в длинную анфиладу комнат, которые мало чем уступали в роскоши и комфорте салонам в городском доме Нордгейма. Это были прелестные гнездышки, и из каждого открывался восхитительный вид.

Нордгейм прибыл с семьей в свои новые владения несколько дней назад. Алиса, которой доктора рекомендовали горный воздух, должна была провести здесь два летних месяца. Сам Нордгейм приехал лишь ненадолго для осмотра работ на линии и только остановился на вилле, вместо Гейльборна, где останавливался прежде. В настоящее время дела снова отзывали его в город. Он уехал бы еще утром, но получил письма, требовавшие немедленного ответа, и это задержало его на несколько часов. Экипаж уже подали, однако Нордгейм зашел еще к племяннице, с которой хотел поговорить до отъезда.

Комната Эрны находилась в верхнем этаже; дверь на веранду была отворена, и перед ней, растянувшись на солнышке, лежал Грейф. Собака была по существу единственным, что она взяла с собой из родного дома, но зато это единственное она отстаивала со всей страстностью своей натуры против дяди и баронессы Ласберг, не желавших терпеть в доме эту "несносную тварь". Собака осталась, но после бурной сцены: Эрна решительно отказывалась покинуть дом, если ей не позволят взять с собой Грейфа, и Нордгейм уступил, наконец, с условием, чтобы собака не показывалась в комнатах, занимаемых семьей. И Грейф никогда не показывался в них.

Очевидно, что-то необыкновенное привело Нордгейма к Эрне, потому что вообще у него не было свободного времени для семьи, члены ее видели его всегда только за обедом и то, если он не был в отъезде, а уезжал он часто на несколько дней или недель. Даже к дочери он относился очень холодно, а с племянницей обращался совсем как с чужой. Он жил исключительно своей деятельностью, все другое, и семейные отношения в том числе, имело для него второстепенное значение. Он был уже в дорожном пальто и заговорил, не садясь, вскользь, точно мимоходом:

- Я хотел сказать тебе, Эрна, что час назад получил письмо от Вальтенберга. Он приехал вчера в Гейльборн и собирается провести здесь несколько недель; вероятно, завтра он сделает вам визит.

Девушка приняла это известие равнодушно и спокойно ответила:

- Да? Так я предупрежу Алису и баронессу.

- Баронесса уже знает и сумеет оказать гостю должное внимание, но я желаю, чтобы он встретил это внимание и... с твоей стороны. Слышишь, Эрна?

- Я никак не думала, дядя, чтобы меня можно было упрекнуть в недостатке внимания к твоему гостю.

- К моему гостю? Как будто ты не знаешь, что привлекает его в наш дом, и что привело его теперь в Гейльборн. Он хочет получить, наконец, решительный ответ, и я не могу ставить ему в упрек то, что ему надоела игра, которую ведут с ним уже несколько месяцев.

- Я никогда не играла с Вальтенбергом, - холодно сказала Эрна. - Я только нашла нужным указать ему известные границы, потому что он, кажется, держится мнения, что если ему чего-нибудь захочется, то стоит только протянуть руку.

- Ну, об этом мы не будем спорить, потому что ты со своей холодной сдержанностью, кажется, попала как раз на истинный путь. Мужчины вроде Вальтенберга возводят положительно в культ свою свободу, и семейные отношения считают оковами; с ними и обращаться надо особенно: предупредительность, может быть, охладила бы его, а то, в чем ему как будто отказывают, раздражает его желание.

Глаза девушки блеснули неудовольствием:

- Это - твои соображения, дядя, а не мои!

- Все равно, лишь бы они были верны, - сказал Нордгейм. - До сих пор я не вмешивался, так как видел, что выбранная тобой дорога все же ведет к цели, но теперь желаю, чтобы ты не откладывала дольше объяснения. Я не сомневаюсь, что твой ответ...

- Будет, пожалуй, не такой, какой он желает.

Нордгейм зорко взглянул на племянницу.

- Что ты хочешь сказать? Уж не пришла ли тебе в голову безумная фантазия отказать ему?

Эрна молчала, но на ее лице выступило выражение непреодолимого упорства, которое уже замечалось у нее, когда она была еще шестнадцатилетней девочкой. Очевидно, Нордгейму было знакомо, чего следовало ожидать от этого, и он сердито нахмурился.

- Эрна, я требую, чтобы ты не ставила лишних препятствий серьезному и хорошо обдуманному мною плану. Дело идет о твоем браке с человеком...

- Которого я не люблю! - пылко перебила девушка.

- Так я и думал, что за этим кроется все та же экзальтированность! Любовь! Так называемые браки по любви всегда кончаются разочарованием. Брак должен иметь более разумное основание. Алиса дает тебе в этом пример. Ты думаешь, может быть, что ею руководило романтическое чувство при помолвке или что оно играло какую-нибудь роль у Вольфганга?

- О, нет! У него ни в коем случае! - сказала Эрна с нескрываемым презрением.

- Что в твоих глазах, разумеется, преступление. И, тем не менее, я вручаю ему будущность дочери и убежден, что он будет хорошим мужем. Вообще я не выбрал бы в зятья романтика. Вальтенберг может позволить себе такую роскошь: у него есть на это средства. В сущности, вы в высшей степени походите друг на друга, и потому я не понимаю, что ты имеешь против него.

- То, что он эгоист! Он живет только для себя, для того чтобы наслаждаться жизнью. Он не знает ни родины, ни призвания, ни обязанностей, ни честолюбия и не хочет их знать, потому что это помешало бы ему наслаждаться. У такого человека никогда не будет стремления ни к чему серьезному, нет и будущности. И любить женщину он не может, потому что любит одного себя.

- Но он предлагает тебе руку, а это главное. Если ты требуешь от мужа лишь честолюбия и энергии, то тебе следовало бы выйти за Вольфганга. У него есть будущее, за это я тебе ручаюсь.

Эрна вздрогнула, но почти резко воскликнула:

- Уволь меня от таких шуток, дядя!

- Я вовсе не расположен шутить, но, к слову сказать, твое отношение к Вольфгангу уж слишком неприязненно, и вообще ваше обращение друг с другом не особенно приятно для окружающих. Я серьезно прошу тебя переменить свой резкий тон с ним. Однако вернемся к главной теме нашего разговора! Ты, кажется, воображаешь, что можешь выбирать между многочисленными поклонниками, пока не найдешь человека, отвечающего твоему идеалу. Мне очень жаль, что я вынужден вывести тебя из этого заблуждения, но выбирать тебе не из кого; за бедной девушкой, если она красива, ухаживают, у нее могут быть поклонники, но на ней обычно не женятся, потому что мужчины умеют рассчитывать. Ты получаешь теперь первое предложение, и, по всей вероятности, оно останется единственным. Кроме того, это - блестящая партия, на которую ты даже не могла надеяться. Все говорит за то, чтобы ухватиться за нее.

Было что-то невероятно бессердечное и оскорбительное в том, как Нордгейм доказывал племяннице, что при всей своей красоте она из-за бедности не имеет права рассчитывать на то, что ее полюбят и выберут в жены. Эрна побледнела, губы у нее задрожали, но на лице можно было прочесть все, что угодно, только не уступчивость.

- А если я не ухвачусь? - медленно спросила она.

- То бери на себя и последствия. Если ты не выйдешь замуж, твое положение будет незавидно. Алиса, как тебе известно, выходит в будущем году.

- И в том же году я буду совершеннолетней и свободной!

- Свободной! Как торжественно это звучит! Значит, ты чувствуешь себя связанной в моем доме, где тебя приняли как дочь? Или ты рассчитываешь на отцовское наследство? Это - нищенские гроши, а ты привыкла к прихотям знатной девушки.

- Я жила с отцом в самой простой обстановке, - возразила Эрна, - и мы были счастливы. В твоем доме я никогда не была счастлива.

- Да, ты - истая дочь своего отца: он тоже предпочел поселиться в крестьянской усадьбе, вместо того чтобы, пользуясь преимуществами своего древнего имени, сделать карьеру в свете. Вальтенберг предлагает тебе желанную свободу, став его женой, ты получишь богатство и положение в обществе; он будет исполнять каждое твое желание, каждый каприз, если ты сумеешь взять его в руки. Я в последний раз требую, чтобы ты взглянула на дело разумно. Если же ты этого не сделаешь, между нами все будет кончено: я не терплю эксцентричности, которая, кажется, составляет наследственную черту рода Тургау! - Нордгейм повернулся, чтобы уйти, но у дверей остановился и сказал ледяным тоном, не терпящим возражения: - Я твердо надеюсь, что, вернувшись, найду тебя невестой. Прощай!

Он ушел, и через несколько минут послышался стук отъезжавшего экипажа.

Эрна бросилась в кресло. Разговор взволновал ее гораздо сильнее, чем она хотела показать этому холодному человеку, смотревшему на ее замужество единственно с точки зрения выгодной аферы.

"Невестой"! Это слово, обычно так волшебно звучащее для каждой девушки, внушало ей ужас, а между тем ее любил человек, единственный человек, который не спрашивал, богата она или бедна, который хотел увести ее из этого дома, где всем заправляли деньги, увести далеко отсюда, в мир свободы и красоты. Но, может быть, она еще могла бы полюбить его, может быть, он был достоин любви? Неужели невозможно было преодолеть себя!

В мучительной внутренней борьбе Эрна закрыла лицо руками и вдруг почувствовала чье-то ласковое прикосновение: это Грейф незаметно вошел в комнату и остановился перед нею. Он положил свою мощную голову на колени хозяйки и вопросительно смотрел на нее своими выразительными глазами, точно сочувствовал ей. Она взглянула на него: эта собака составляла все, что осталось ей от счастливой поры юности, проведенной в горах вместе с отцом, который любил ее до обожания. Теперь он уже давно лежал в могиле, старый, дорогой родной дом исчез с лица земли, а его единственная дочь жила в чужом доме и всем чужая, несмотря на узы родства.

Эрна зарыдала, обеими руками обвила шею собаки и, нагнувшись к ней, прошептала:

- О Грейф, если бы мы жили с тобой по-прежнему в старом Волькенштейнергофе, если бы эти чужие люди никогда не приходили! Они принесли с собой твоему хозяину смерть, а мне - хуже, чем смерть!

9

Экипаж Нордгейма уже катился вниз по горному шоссе, когда Эльмгорст и Рейнсфельд вышли из станционного здания и направились к вилле. Будущий зять, разумеется, не нуждался в докладе и сейчас же повел друга к своей невесте. Доктор, чувствовавший смущение уже от одного ожидания этого визита, теперь был окончательно подавлен непривычной обстановкой.

Он стоял на мягком ковре, заглушавшем шум шагов, посредине комнаты, производившей на него впечатление сказочного дворца. Белые занавеси на окнах были спущены, и в маленькой комнате царил полумрак, отчего она казалась еще красивее и уютнее со своими светло-серыми обоями, обитой матово-голубым шелком мебелью и такими же портьерами. Все здесь было светло, нежно, воздушно, как в царстве эльфов.

Но Бенно не привык иметь дело с эльфами, он споткнулся о ковер, уронил шляпу, наклонился, чтобы поднять ее, и, выпрямляясь, толкнул столик; однако Вольфганг, к счастью, успел подхватить и уберечь тот от падения. Молча и покорно снес Рейнсфельд неизбежную церемонию представления, сделал в высшей степени неловкий поклон, когда же, в довершение всего, увидел перед собой еще и холодную, строгую физиономию баронессы фон Ласберг, с очевидным изумлением оглядывавшей эту "личность", то совсем растерялся.

Эльмгорст нахмурился: он все-таки не думал, что дело будет так плохо, но, раз начав его, надо было кончить. Поэтому он, по возможности, сократил представление, к великому облегчению бедняги Бенно, казавшегося действительно жалкой фигурой в своем старомодном сюртуке. Он судорожно сжимал "заново вычищенную" шляпу в руках, украшенных злосчастными желтыми чудовищами; они были, по крайней мере, на два номера больше, чем следовало, и буквально болтались на его руках. Вольфганг, подводя его к невесте, произнес:

- Ты обещала мне, милая Алиса, доверить свое лечение доктору Рейнсфельду, я привел его, вот он! Ты знаешь, как беспокоит меня твое здоровье.

В его тоне в самом деле слышались озабоченность и внимание, но в нем не было и следа нежности. Рейнсфельд, потрясенный аристократическим видом баронессы, не посмел даже отвесить поклон молодой миллионерше, полагая, что она должна быть еще важнее и высокомернее. Он стоял с видом жертвенной овцы, приведенной на заклание, как вдруг услышал тихий, удивительно кроткий голос:

- Очень рада вас видеть. Вольфганг много говорил мне о вас.

Бенно в крайнем изумлении взглянул на нее и встретился с большими карими глазами, смотревшими на него с некоторым удивлением, но без малейшей насмешки. В голове его еще оставался образ дамы в атласе и кружевах, которую он видел на портрете и которая казалась там такой неприступной; здесь же перед ним была тонкая, нежная фигурка девушки в белом, воздушном утреннем платье, со светло-русыми, лишь едва подколотыми, волосами, с бледным милым личиком, выражавшим усталость, но никак не разочарованность и не высокомерие. Рейнсфельд положительно растерялся и начал бормотать что-то о великой чести, об огромном удовольствии, но, разумеется, на второй же фразе безнадежно запутался.

Вольфганг пришел на помощь другу и перевел разговор на цель их посещения. Он хотел дать случай Рейнсфельду, который у постели больного держал себя весьма уверенно, показать себя в роли врача. Однако сегодня Бенно как будто отрекся от всех своих привычек: он предлагал вопросы так робко и боязливо, точно смотрел как на незаслуженную милость на то, что ему отвечают, запинался, краснел, как молодая девушка, и, что всего хуже, сам сознавал, до какой степени неприлично ведет себя. Это лишало его остатков самообладания: он сидел удрученный и бросал на молодую девушку такие горестные взгляды, будто просил прощения в том, что утруждает ее своим присутствием.

Благодаря ли этим умоляющим о помощи взглядам или же по-детски чистосердечному выражению его голубых глаз, только Алиса вдруг выпрямилась и сказала ласково и ободряюще:

- Едва ли возможно при первом же визите составить правильное представление о моем состоянии, но вы можете быть уверены, что я вполне доверяю другу моего жениха.

Она протянула Рейнсфельду руку, и тот нерешительно взял ее. Узенькая беленькая рука лежала на его ладони, нежная и легкая, как лепесток цветка; он смотрел на нее так робко и благоговейно, точно малейшее прикосновение могло причинить ей вред, и вдруг горячо заговорил:

- Благодарю вас, о, благодарю вас!

У баронессы сделалось такое лицо, точно она сомневалась в состоянии умственных способностей этого доктора, который споткнулся при входе в комнату, еле мог выговорить несколько слов в разговоре, а теперь вдруг ни с того ни с сего рассыпался в благодарностях. И этого человека Эльмгорст звал другом, и Алиса как будто была совершенно согласна с ним! Старуха с негодованием покачала головой и заметила холодно, укоризненно:

- Обычно ты очень сдержанна в выражении своего доверия, милая Алиса.

- Тем более радует меня то, что на этот раз она делает исключение, - довольно энергично вмешался Вольфганг. - Ты не пожалеешь об этом, Алиса. Ручаюсь тебе, что Бенно по своим познаниям и опытности с полным правом может быть поставлен рядом со многими из своих знаменитых коллег. Я постоянно воюю с ним из-за того, что он не хочет избрать себе другое поле деятельности. Сколько лет уже он жертвует собой здешней практике, когда же представляется возможность получить место получше, не берет его. Например, в прошлом году он упустил очень выгодное предложение: из-за нескольких больных крестьянских ребятишек, которых он тогда лечил, не отправил вовремя прошения, а потом уже было поздно.

- Ах, вот почему, - сказала Алиса вполголоса, и взгляд ее опять остановился на молодом докторе, сидевшем с таким убитым видом, точно его уличили в тяжком преступлении.

- Значит, вы имеете практику также и среди горных жителей? - спросила баронесса. - Неужели вы ездите по этим разбросанным на далекое расстояние усадьбам?

- Нет, я хожу пешком, - простодушно объяснил Рейнсфельд. - В последние годы мне пришлось купить себе маленькую горную лошадку, чтобы ездить в более отдаленные места, обычно же я хожу пешком.

Дама кашлянула и бросила многозначительный взгляд на Эльмгорста, вздумавшего поручить лечение своей невесты какому-то мужицкому доктору; теперь последний уже окончательно упал в ее глазах. Вольфганг понял ее взгляд и сказал, улыбаясь иронически:

- Да, он ходит пешком, а вернувшись домой в бурю и в метель, садится за работу и пишет научное сочинение, которое когда-нибудь еще прославит его. Но этого никто не должен знать, я и сам открыл это случайно.

- Вольф, прошу тебя! - запротестовал Бенно с таким безграничным смятением, что Эльмгорст счел необходимым освободить его от тягостного положения и, сказав, что друг должен идти к больному, дал ему, таким образом, предлог проститься.

Новая трудная задача для бедного доктора! Он справился с ней, как, это он и сам не мог бы сказать; он знал только, что нежная беленькая рука опять была протянута ему, а большие карие глаза смотрели на него почти с состраданием. Потом Эльмгорст подхватил его под руку, счастливо пробуксировал между цветами и статуэтками, и дверь между ними и царством эльфов закрылась. Только в передней к Рейнсфельду вернулось сознание, и он, робко подняв глаза, спросил:

- Вольф... кажется, очень плохо получилось?

- Из рук вон! - сказал Эльмгорст с досадой.

- Я же предупреждал тебя!.. У меня нет никаких манер! - сокрушенно проговорил Бенно.

- Но ведь тебе уже тридцать лет, ты - врач и умеешь держать себя с пациентами очень энергично, сегодня же ты стоял, точно школьник, не выучивший урока!

Эльмгорст принялся отчитывать товарища, а тот покорно сносил его брань; только когда ему стали самым настойчивым образом внушать, чтобы на следующий раз он держал себя разумнее и отбросил смешную застенчивость, он не то испуганно, не то обрадованно спросил:

- Так я могу еще раз прийти?

- Право, не знаю, Бенно, что мне и думать о тебе! Ведь я просил тебя лечить мою невесту, и, разумеется, это дело решенное.

- Но старая дама отнеслась ко мне очень немилостиво, я видел это, - возразил Бенно убитым голосом. - Я боюсь, что фрейлейн Нордгейм тоже думает...

Он замялся и потупился.

- Я не имею обыкновения спрашивать у баронессы Ласберг позволения, когда предпринимаю что-нибудь, касающееся моей невесты, - очень решительно заявил Вольфганг. - Я с самого начала обеспечил себе влияние на Алису. Я так хочу - значит, она будет лечиться у тебя.

Бенно как-то особенно поглядел на него и сказал вполголоса:

- Собственно говоря, Вольф, ты не заслуживаешь своего счастья.

- Почему? Уж не потому ли, что я с самого начала беру в руки руль? Ты не понимаешь этого, Бенно. Тот, кто, как я, вступает без гроша за душой в семью, подобную нордгеймовской, должен или командовать, или играть самую приниженную роль. Я предпочитаю командовать.

- Ты - чудовище, если можешь говорить о том, чтобы командовать таким нежным существом! - гневно воскликнул Бенно.

- Ну, речь идет, разумеется, не об Алисе, у нее в высшей степени кроткий характер, и она привыкла подчиняться чужой воле; я забочусь только о том, чтобы эта воля была исключительно моей. Нечего смотреть на меня так сердито! Я не буду тиранить жену. Я знаю, что ее нужно очень щадить и беречь, то и другое она всегда найдет у меня.

- Да, потому что она принесет тебе миллионы, - с горечью пробормотал Бенно, собираясь уйти, но Эльмгорст удержал его.

- Каково же твое мнение насчет Алисы?

- В настоящую минуту я еще не могу сказать ничего определенного. По-видимому, у нее серьезное расстройство нервной системы, но мне нужно некоторое время для наблюдения.

- Наблюдай, сколько угодно. Так до свиданья!

- Прощай! - коротко сказал Бенно.

Вольфганг вернулся к невесте, а доктор вышел из виллы, крупным шагом пошел вниз с горы и, лишь пройдя довольно значительное расстояние, остановился и оглянулся. Там находилось царство эльфов, и, конечно, там теперь смеялись и шутили над забавным, неуклюжим малым, который каждым своим движением, каждым словом показывал, что ему не место в салоне. Взор Бенно невольно обратился на перчатки, которые всего час назад казались ему верхом изящества, и вдруг, охваченный внезапной яростью, он сорвал с рук ни в чем не повинные желтые "чудовища" и швырнул их в сосновую чащу. Он почувствовал желание отправить туда же и шляпу, но вовремя сообразил, что не может же он таким образом расстаться со всей своей одеждой.

- Ты тут не виновата, старушка! - грустно проговорил он, глядя на свой почтенный головной убор. - У меня нет манер, в этом мое несчастье... Будет ли она тоже смеяться?

Кто подразумевался под словом "она" - осталось нерешенным, но Рейнсфельд чувствовал себя в эту минуту несчастнейшим человеком во всех окрестных горах. Сознание, что у него нет манер, угнетало его, пригибало к земле.

10

Иванов день, день древних народных легенд, которому предшествует таинственная ночь, когда погребенные в земле клады выходят на поверхность и манят к себе, когда пробуждаются дремлющие волшебные чары и весь мир горных сказок и духов оживает и проявляет невидимую, но могучую деятельность... Народ не забыл древнего праздника в честь летнего поворота солнца, и сага по-прежнему окутывает своей дымкой этот священный день, когда солнце достигает высшей точки, земля блистает в расцвете красоты и вся природа живет полной жизнью.

В окрестностях Волькенштейна это был один из самых больших праздников в году. Население уединенной, мало кому известной альпийской долины держалось своих нравов и обычаев и не менее крепко - своих суеверий. Здесь еще неограниченно царила фея Альп, для большинства она еще собственной персоной восседала на троне на окутанной облаками вершине Волькенштейна, и костры, всюду загоравшиеся накануне Иванова дня, имели таинственную связь с этой внушавшей страх повелительницей гор. В памяти народа не сохранилось ни древнеязыческое значение Ивановых огней, ни христианская легенда о них, но в своем суеверии они связывали огонь непосредственно со своими все еще живыми для них горными сагами.

Ясный, теплый июньский день догорал. Солнце уже зашло, только на самых высоких вершинах еще лежал легкий красноватый отблеск, все другие были окутаны прозрачным голубым туманом, а в долинах уже ложились ночные тени.

Высоко над лесом, окружавшим подножие Волькенштейна, расстилался обширный зеленый луг с маленькой пастушьей хижиной. Обычно здесь было пусто и безлюдно, туристы редко взбирались сюда, так как Волькенштейн считался неприступным, но сегодня здесь царило необыкновенное оживление. На лугу был сложен большой костер; исполинские поленья, сухие ветки, вырванные из земли корни - все было навалено в кучу. Иванов костер на Волькенштейне всегда бывал очень мощным и далеко бросал свой свет: ведь он горел перед древним сказочным троном гор, у ног самой феи Альп.

Вокруг костра собрались горцы, большей частью пастухи и дровосеки, а между ними девушки с соседних горных пастбищ, все рослый, загорелый народ, живущий тут на высоте и в бурю, и в солнечный зной и только осенью спускающийся в долину. Здесь царило простое, грубоватое веселье, хохот и радостные возгласы не умолкали. Эти люди, в однообразной жизни которых развлечения были редкостью, сделали из старинного народного обычая веселый праздник.

Сегодня, однако, они были не только в своей компании: на лугу присутствовала небольшая группа зрителей, расположившихся в стороне, на зеленом пригорке. Горцы не привыкли к этому и при других обстоятельствах были бы даже недовольны, ибо в такой праздник считали себя неограниченными господами на своей земле; но девушка, сидевшая на мшистом камне, не была чужой для них, так же как и большая, похожая на льва, собака, лежавшая у ее ног. И та, и другая долго жили среди них в старом Волькенштейнергофе. Правда, резвая, веселая девочка превратилась в барышню и жила теперь в роскошной вилле, казавшейся простым поселянам волшебным замком; но все-таки она пришла к ним наверх, как прежде, и болтала с ними на их диалекте, и никому не приходило в голову смотреть на нее, как на чужую.

Кроме того, с ней пришел Зепп, который десять лет служил у барона Тургау и вел его маленькое хозяйство, а двое мужчин, сопровождавших барышню, благодаря своим смуглым, загорелым лицам не походили на городских жителей. Один, имевший вид подчиненного, введенный в общество горцев Зеппом, через десять минут стал уже своим среди них; он отлично понимал их диалект и не оставался в долгу, когда они обращались к нему с шутками и вопросами. Другой, очевидно, важный господин с черными волосами и густыми черными бровями, держался исключительно в обществе Эрны. В эту минуту он наклонился к ней и озабоченно спросил:

- Вы устали? Вы ни разу не отдыхали во всю дорогу.

- О, нет! Я еще не настолько разучилась карабкаться по горам, чтобы устать, поднявшись сюда. В прежние годы я взбиралась гораздо выше, к большому неудовольствию Грейфа, который каждый раз должен был оставаться здесь, пока я отправлялась дальше на скалы; он еще прекрасно помнит это место.

- Я удивлялся, как легко и уверенно вы идете в гору! - сказал Вальтенберг. - Думаю, вы шутя перенесли бы усталость и неудобства самого серьезного путешествия, которые другим дамам не по силам. Я горжусь тем, что мне досталась роль вашего кавалера в этой экскурсии на огни Ивановой ночи.

- Иначе мне едва ли разрешили бы ее. Баронесса Ласберг пришла в ужас от одной мысли об экскурсии в горы на всю ночь, а Алиса вообще не может позволить себе такую утомительную прогулку. Правда, Зепп уже давно предлагал проводить меня, но ему недостаточно доверяют, хотя он прожил у нас в доме десять лет.

- Вас не пускали? - с удивлением спросил Вальтенберг. - Неужели вы позволяете опекать себя в подобных обстоятельствах?

Эрна промолчала, она помнила, какая сцена разыгралась, когда она выразила свое желание. Баронесса Ласберг была вне себя от "эксцентричной и неприличной идеи" идти поздно вечером в компанию крестьян и смотреть на их грубые развлечения. К счастью, после полудня из Гейльборна приехал Вальтенберг со своим секретарем и вызвался быть провожатым и защитником Эрны, а так как он уже считался в доме Нордгейма ее будущим мужем, то ему доверили этот пост, который не решались поручить старику Зеппу. Вальтенберг собирался продолжать расспросы, но тут подошел какой-то человек и полуробко, полуфамильярно проговорил:

- Здравствуйте, фрейлейн! Добро пожаловать в родные горы!

- Доктор Рейнсфельд! - воскликнула Эрна с радостным изумлением и протянула ему руку с той же непринужденной доверчивостью, как прежде, когда еще подростком бежала ему навстречу при его появлении в доме ее отца.

В первое мгновение Бенно почти растерялся от такого приема, но потом лицо его озарилось светлой радостью, и он так же сердечно пожал протянутую ему руку. В эту минуту между ними протиснулся кто-то: Грейф не забыл старого друга и принялся приветствовать его с самой бурной радостью.

- Я не видела вас вчера, когда вы были у нас в доме, - сказала Эрна. - Я узнала об этом, только когда вы уже ушли.

- А я не посмел спросить о вас, - признался Бенно. - Я не знал, будет ли вам приятно напоминание о нашем знакомстве.

- Неужели вы в самом деле сомневались в этом?

В голосе девушки слышался упрек, но Рейнсфельд, казалось, обрадовался этому упреку и смотрел на Эрну сияющими глазами. Он видел, правда, что она стала гораздо более красивой, серьезной, но не чужой ему, и с ней он не чувствовал той робости и смущения, которые заставили его вчера так поглупеть и онеметь.

- Я так боялся, что увижу вас важной дамой, - откровенно сказал он. - Вы не стали ею, слава Богу!

Эта немножко неловкая фраза была сказана так от души, что Эрна расхохоталась прежним веселым детским смехом.

Вальтенберг сначала с удивлением смотрел на их дружескую встречу и окинул Рейнсфельда недобрым взглядом; но, очевидно, осмотр дал благоприятные результаты. Этот доктор в куртке и войлочной шляпе, с неловкими, наивными манерами был неопасным человеком, и именно непринужденность его обращения с Эрной служила лучшим доказательством того, что здесь дело шло только о невинной дружбе детских лет. А потому Вальтенберг очень любезно отнесся к Рейнсфельду, когда тот был представлен ему.

- Мы только что пришли, - сказал Рейнсфельд после обычных приветствий, - и сперва совершенно не заметили вас среди веселой сутолоки на лугу. Однако куда это девался Вольфганг? Я привел с собой вашего будущего родственника, фрейлейн. Вольфганг, куда ты запропастился?

Звать было излишне: Эльмгорст стоял в каких-нибудь пятидесяти шагах, не сводя глаз с их группы. Очевидно, он не хотел подходить и только теперь приблизился медленными шагами, причем Бенно не мог не удивиться тому, как холодно поздоровались "родственники". Вольфганг церемонно поклонился, а Эрна вдруг стала так холодна и сдержанна, точно эта встреча была ей менее всего желательна.

- Я думала, вы сегодня будете в Оберштейне, - сказала она, - вы упоминали об этом вчера, господин Эльмгорст.

- Да я и был там, у Бенно, он уговорил меня идти с ним сюда.

- Чтобы он увидел настоящий костер в Иванову ночь, - вставил Бенно. - В Оберштейне тоже зажигают костер, но там собираются вся деревня со всей детворой, рабочие с железной дороги, инженеры и множество приезжих из Гейльборна; прекрасный древний народный обычай превратился в шумное представление для иностранцев. Только здесь, на Волькенштейне, можно увидеть настоящую жизнь горцев во всей неприкосновенности. О, да это Зепп! Как дела, старина? Да, и мы здесь! Вы недолюбливали нас в этот день, я это знаю, и потому никому не заикнулся в Оберштейне о том, что собираемся прогуляться на гору. Но уж нас-то вы примете, то есть вот того чужого господина и господина инженера, потому что мы с фрейлейн здесь свои.

- Да, вы наши! - торжественно подтвердил Зепп. - Без вас и праздник был бы не в праздник.

- Я протестую против того, чтобы на меня смотрели, как на совершенно чужого, - сказал Вольфганг, - я уже три года живу в горах.

- Но в постоянной борьбе с ними, - несколько насмешливо заметил Вальтенберг. - Едва ли вам дадут за это права туземца.

- Нет, разве что права завоевателя, - холодно сказала Эрна. - Господин Эльмгорст, еще только приехав сюда, хвалился, что завладеет царством феи Альп и закует ее самое в цепи.

- Вы видите, что это не была пустая похвальба, - отпарировал в том же тоне Вольфганг. - Мы победили гордую владычицу гор. Это недешево обошлось, она так хорошо укрепилась в своих скалах и лесах, что нам пришлось отвоевывать каждую пядь ее владений, и все-таки мы победили ее. Осенью будут закончены последние постройки, а весной через всю долину уже пойдут поезда.

- Жаль прелестной долины! - сказал Вальтенберг. - Она утратит всю свою красоту, когда ею завладеет пар и резкий свисток локомотива нарушит величавый покой гор.

- Ну что ж, - пожал плечами Вольфганг, - нельзя руководствоваться такими поэтическими соображениями, когда проводишь для мира новые пути сообщения.

- Для вашего мира! Вы со своим паром и железными дорогами уже давно стали господами Европы. Скоро придется уезжать куда-нибудь на океанские острова, чтобы найти тихую долину, в которой можно было бы помечтать без помех.

- Совершенно верно, если мечтание составляет единственную цель вашего существования. Наша цель - работа.

Эрнст закусил губы. Он видел, что Эрна слушает, и не мог стерпеть, чтобы ему читали наставления в ее присутствии. Он снова вернулся к своему небрежному тону аристократа, которым уже при первой встрече старался сбить спесь с "карьериста".

- Это все тот же старый спор, который мы вели с вами в зимнем саду у господина Нордгейма! Я никогда не сомневался в вашей любви к работе, тем более что вы уже достигли таких блестящих результатов.

Вольфганг поднял голову: он знал, куда метит Вальтенберг, делая это замечание, и на какой результат намекает, но в ответ только презрительно улыбнулся. Здесь он не был только будущим супругом Алисы Нордгейм, как в столице, здесь он стоял на собственной почве и сказал с гордым достоинством человека, знающего себе цену и чувствующего свою силу:

- Вы подразумеваете мою деятельность как инженера? Действительно, Волькенштейнский мост - моя первая работа, но, надеюсь, не последняя.

Вальтенберг замолчал. Он уже по приезде видел колоссальное сооружение - мост, переброшенный со скалы на скалу, через зияющую пропасть, и чувствовал, что невозможно третировать создавшего его человека как авантюриста: хотя бы этот Эльмгорст и десять раз протянул руку за дочерью миллионера, он был не просто карьерист и доказал это.

- Здесь я действительно вынужден преклониться перед смелым инженерным опытом, - ответил он после небольшой паузы. - Ваш мост - грандиозное сооружение.

- Мне лестно слышать это от вас, ведь вам знакомы выдающиеся сооружения половины мира.

Их фразы звучали любезно, но взгляды обоих скрестились, как два клинка. Они ясно почувствовали в ту минуту, что их разделяла не просто антипатия, а самая откровенная ненависть.

Эрна до сих пор не принимала участия в разговоре; должно быть, она поняла, кто остался победителем, потому что в голосе ее слышалось с трудом сдерживаемое раздражение, когда она, наконец, обратилась к Вальтенбергу:

- Перестаньте спорить с господином Эльмгорстом. Он сделан из такого же металла, как его мост, и поэзия в его глазах не имеет права существования на свете. Мы с вами принадлежим другому миру, и через пропасть, отделяющую нас от него, и он не перебросит моста.

- Мы с вами!.. Да, разумеется! - повторил Эрнст, быстро поворачиваясь к ней.

Забыт был спор, и вражда угасла при ярком луче света, сверкнувшем в его лазах. Это "мы с вами" звучало торжеством.

Вольфганг отступил назад так быстро и порывисто, что Бенно удивленно взглянул на него. Доктор говорил в это время с Гронау, который подошел к нему, услышав от Зеппа имя Рейнсфельда, и сам отрекомендовался.

- Вы не можете помнить меня, - сказал он доктору. - Вы были совсем маленьким мальчиком, когда я пустился рыскать по свету, поэтому вам придется положиться на мою честную физиономию и поверить, что я и ваш отец были друзьями в молодости. Он давно умер, я знаю, но думаю, что его сын не откажется пожать руку, которую я уже не могу протянуть своему старому Бенно.

- Разумеется! - воскликнул доктор, тряся протянутую ему руку. - Расскажите же мне, какими судьбами вы опять очутились в Европе.

11

Последний отблеск вечерней зари давно погас; сумерки тихо поднимались из долин к еще светлым вершинам, нежные шапки которых мерцали в белом свете. Невидимая пока луна уже лила из-за горизонта свое призрачное сияние, озаряя небо.

Костер на Волькенштейне загорелся. Сначала он едва тлел, трещал и дымился, когда же огонь охватил огромные поленья, он взвился жарким, ярко-красным пламенем под громкие, радостные возгласы окружающей толпы, - древний Иванов огонь Волькенштейна!

Картина была необычайно красива. Гигантские снопы пламени, разбрасывая искры, поднимались к небу, а вокруг - темные фигуры горцев в радостном возбуждении быстро двигались в красном свете огня; они гонялись друг за другом, выхватывали из костра горящие поленья, подбрасывали их вверх и резко вскрикивали от избытка восторга, когда костер разгорался ярче. А над всем этим волновалось густое облако дыма, которое то заволакивало освещенный круг, то под дуновением ветра вновь открывало его.

Эрна и Вальтенберг остались на прежнем месте, несколько сторонясь этого чересчур разнузданного веселья. Неподалеку стоял Вольфганг со скрещенными на груди руками, по виду погруженный в созерцание фантастического зрелища. Может быть, случайно он выбрал такую позицию, что большей частью оставался в тени, зато группа на пригорке была ярко освещена - отчетливо выделялись стройная, светлая фигура молодой девушки, другая, темная и более крупная фигура мужчины рядом с ней и неподвижная косматая собака у их ног.

Бенно, стоявший вместе с Гронау ближе к огню, лишь иногда взглядывал в ту сторону, но одна пара глаз была недвижно и мрачно устремлена на красивую группу. Время от времени эти глаза с усилием отрывались от нее и скользили по другим группам, то появлявшимся в блеске огня, то снова тонувшим во мраке, но затем, словно притягиваемые какой-то неотразимой тайной силой, опять возвращались к двум фигурам на пригорке.

Эрна, сняв шляпу, сидела на камне, Вальтенберг, углубленный в тихий разговор, наклонился к ней. Может быть, он говорил о самых пустячных вещах, но его взгляд со страстным выражением, которое он нисколько не старался скрыть, не отрывался от девушки. Эти глаза умели говорить на языке страсти, человек, которого жажда свободы заставляла так долго противиться узам любви, теперь был весь в ее власти.

Они говорили вполголоса, но Вольфганг понимал каждое слово; сквозь смех, крики и веселые возгласы, сквозь треск и шелест пламени до его ушей доносился каждый звук их голосов: его нервы были так лихорадочно напряжены, как будто от того, что там говорилось, зависела для него жизнь или смерть.

- Вы называете Волькенштейн недоступным? - спросил Вальтенберг. - Это, конечно, надо понимать в том смысле, что до сих пор никто еще не взошел на него? Но кто-нибудь да одолеет вашу недосягаемую вершину.

- Пока ее еще никто не одолел, - ответила Эрна. - Некоторые пробирались через море скал до подошвы последней высокой стены, но там все поневоле останавливались, даже мой отец, которому редкая гора казалась слишком высокой или крутой. Он взбирался вслед за сернами на самые высокие точки кряжа и все-таки не раз говорил: "На главную вершину не взберешься".

Эрнст взглянул на главную вершину Волькенштейна, видную отсюда лишь отчасти, и улыбнулся.

- Знаете, ваши слова возбудили во мне желание попытаться.

- Господин Вальтенберг, неужели вы хотите?..

- Взять вершину приступом? Вот именно! По крайней мере, я попробую.

- Но зачем? С какой целью?

- Зачем люди ищут приключений? Затем, что опасность возбуждает, затем, что это значит победить, восторжествовать - сделать то, что кажется невозможным.

- А если это торжество будет стоить вам жизни? Не вы первый будете жертвой Волькенштейна. Спросите Зеппа, он расскажет вам немало печальных историй.

- Ба, мне знакомы опасности! Я взбирался и на более высокие горы, чем ваш страшный Волькенштейн.

В голосе Вальтенберга слышалось упрямое высокомерие человека, привыкшего играть с опасностью и ищущего ее ради нее самой. Нордгейм был прав - его манило только запрещенное, а жизнь отказывала ему лишь в очень немногом. Взять приступом альпийскую вершину, на которую до него не ступала человеческая нога, или добиться обладания прекрасной гордой женщиной, которая холодно и равнодушно отвергла его, для Вальтенберга было одно и то же. И того, и другого он должен был добиться, взять с бою, для него не существовало невозможного.

Ветер отклонил пламя костра в сторону, оно вспыхнуло, заколебалось, и целый дождь искр посыпался на Вольфганга. Но он не обратил на это внимания, а лишь неподвижно уставился взором в шипящий огонь, не позволявший видеть, до какой степени он был бледен. Костер превратился в сплошное море огня; росистый луг, темные леса, обрывистые склоны Волькенштейна - все приобрело какой-то зловещий характер в его багровом, колеблющемся свете и в клубах дыма, мчавшихся к небу.

Отблеск этого пожара лежал и на лице Эльмгорста, который молча, со стиснутыми зубами испытывал муки, как от пытки, но не хотел бежать. Он чувствовал дыхание пламени, но не двигался, словно пригвожденный к месту, не в силах оторваться от тихого, иногда понижавшегося почти до шепота, разговора, который каждую минуту мог принести с собой решительный вопрос и ответ на него.

- Берегитесь! - послышался голос Эрны. - Это последний оплот саги наших гор, и на нем лежит заклятие! Его владычица не потерпит на своем троне человека.

- Кроме одного, который возьмет ее силой! - возразил Вальтенбер. - Ведь немецкие саги всегда так кончаются! Храбрец, несмотря ни на что проникающий в очарованное царство, заключает его властительницу в свои объятия.

- И умирает от ледяного поцелуя феи Альп; да, так говорит сага, - тихо произнесла Эрна.

Элизабет Вернер - Фея Альп (Die Alpenfee). 2 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Фея Альп (Die Alpenfee). 3 часть.
- Ну, конечно! Это сказка, которая может пугать разве что детей и наив...

Фея Альп (Die Alpenfee). 4 часть.
Доктор, в самом деле, колебался, но Гронау уже открыл шкафчик и через ...