СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Проклят и прощен (Gebannt und erlost). 2 часть.»

"Проклят и прощен (Gebannt und erlost). 2 часть."

- Нет, я еще ничего не слышала об этом, - отозвалась Анна, между тем как ее сестра отвернулась, - слегка надув губы. - Я просто думала, фрейлейн Гофер, что вы пробыли у своих родителей больше времени, чем предполагали.

Фрейлейн Гофер, бывшая компаньонка покойной госпожи Гертенштёйн, покачала головой.

- Нет, мы вовремя выехали из лесничества, но фрейлейн Лили не давала мне покоя, пока мы не отослали экипаж и не пошли пешком по лесной тропинке, выходящей у Фельзенека на горную дорогу; а на такой обход надо не меньше часа.

- Ах, мне так хотелось хоть один раз взглянуть на проклятый замок! - воскликнула Лили, при слове "Фельзенек" совершенно позабыв дуться. - За те четыре недели, что я живу здесь, я так много слышала о нем, и если уже никто не смеет пробраться туда, то я должна была по крайней мере увидеть его. Это - настоящий волшебный замок, сказочно великолепный и могучий, но вокруг него царит мертвая тишина, как будто вся жизнь там вымерла. Да и не мудрено - ведь в замке живет заколдованное чудовище, готовое свернуть шею всякому, кто ненароком заберется туда.

- Нет, Лили, это преувеличение, - торжественно проговорила фрау Гофер. - Что бы там ни делал барон фон Верденфельс, но шеи он еще никому не свернул.

- Неужели? - с видимым разочарованием спросила Лили. - А я уже совсем было приготовилась к этому, если бы нам пришлось с ним встретиться. Я каждую минуту ожидала, что из мрачных ворот замка появится нечто ужасное, но к моему величайшему удивлению в них показался красивый молодой человек с ружьем и ягдташом, очень вежливо поклонившийся нам. Как мог он попасть туда? Я думала, что Фельзенек населен исключительно одними чудовищами, потому что его хозяин и душой, и телом предался нечистому.

- Лили, да не шутите же так безбожно! - воскликнула Гофер, осеняя себя крестным знамением. - Вы даже не подозреваете, какие мрачные и темные тайны хранит в своих стенах Фельзенек! Если бы вы только знали!..

Она приняла таинственный вид, а Лили уже приготовилась слушать, однако, к ее величайшему огорчению, сестра прервала эти интересные разоблачения. Молодая женщина, по-видимому, не особенно интересовалась их разговором. Она подошла к балконной двери, посмотрела в сад и, не оборачиваясь, проговорила:

- Не расстраивайте воображения Лили такими россказнями. Да ведь и нельзя верить в подобные сказки!

- Сказки! - обиженно повторила фрейлейн Гофер. - Уж я-то хорошо знаю, что это не сказки. Мой отец долго был лесничим в Верденфельсе, прежде чем получил место заведующего горными лесами в Фельзенеке. Он и привез туда молодого барона полумертвым с Гейстершпица... Вы ведь знаете эту вершину, Лили?

- Да, там наверху сидит Дева льдов, - засмеялась Лили. - Это я слышала еще ребенком, когда мы жили у кузена Грегора. Мне так хотелось увидеть это "снежное величество", но Дева ни разу не соблаговолила снизойти к нам.

- Да сохранит вас от этого Господь! - воскликнула почтенная дама. - Разве вы не знаете здешнего поверья: когда Дева льдов спускается в долину, она приносит с собой гибель!

- Это поверье имеет основание, - сказал Анна своим обычным холодным тоном. - С Гейстершпица осенью дуют метели и скатываются лавины. Ваша Дева льдов уже причинила немало бед в долине. Народ в этом сказании воплотил в ней стихийные силы, но люди образованные должны быть свободны от подобных суеверий.

С этими словами она открыла стеклянную дверь на балкон и вышла.

Фрейлейн Гофер с видимым раздражением посмотрела ей вслед и заметила:

- Госпожа фон Гертенштейн отличается свободомыслием. Разумеется, в столице люди просвещенные и потому смеются над тем, чего нельзя постичь рассудком. Вы, Лили, вероятно, тоже научились этому в институте?

- Ах, я очень люблю слушать рассказы о привидениях! - воскликнула Лили. - Пожалуйста, пожалуйста, фрейлейн Эмма, расскажите мне что-нибудь! Что говорят про Верденфельс и про Тейстершпиц? Я всюду слышу какие-то темные намеки и сгораю от нетерпения узнать об этом подробнее. Пожалуйста, расскажите мне!

Фрейлейн не заставила себя слишком долго просить, она вообще говорила очень охотно. Сначала, поглядывая на открытую балконную дверь, она понизила голос до шепота, но через несколько минут, забыв всякую осторожность, заговорила громко:

- Много лет тому назад... - начала она.

- Как интересно! - перебила ее Лили. - Так всегда начинаются все самые интересные истории! Итак, много лет тому назад... несколько столетий тому назад? Неправда ли?

- Ну, не так давно, - сказала Гофер, немного выбитая этим вопросом из колеи. - Будущей весной минет двадцать лет, как выгорела деревня Верденфельс, и как после пожара молодой барон пропал.

Лили уселась рядом с рассказчицей и не отрывала глаз от ее лица. Уж ее-то нельзя было упрекнуть в том, что она внимала исключительно голосу здравого рассудка: она, как ребенок, наивно верила рассказам о привидениях.

- Его не могли найти нигде в. замке, - продолжала Эмма. - Начались розыски. Наконец узнали, что он уехал верхом в горы; когда же прошел вечер, потом ночь, а он все еще не возвращался, стали опасаться какого-нибудь несчастья. Старый барон, до тех пор не выказывавший особенной нежности к сыну и обращавшийся с ним, напротив, довольно строго, на сей раз вышел из себя и явно опасался самого худшего. Во все стороны были разосланы гонцы, а когда все они вернулись ни с чем, то мой отец со своим егерем взяли розыски на себя.

Они скоро напали на настоящий след, найдя лошадь молодого барона на поляне, у подошвы Гейстершпица; она была без седока и от истощения едва стояла на ногах. Барон Раймонд, как впоследствии выяснилось, поднялся на гору, но при наступившей темноте, вероятно, заблудился там и добрался до ледника Гейстершпица. Там его и нашли, лежавшего без сознания, окоченевшего и почти без признаков жизни. Сперва думали, что ему уже не очнуться, но он отделался только тяжелой болезнью. С тех пор на нем лежит заклятие.

- Заклятие? - повторила Лили, которую это слово особенно поразило потому, что она совершенно не понимала его. - Это что-нибудь ужасное?

- Нечто страшное, - подтвердила Эмма. - Дева льдов там, наверху, поцеловала его, а кто хоть миг покоился в ее ледяных объятиях, в том навсегда замирают все чувства. С того самого часа молодой барон неузнаваем. Я раньше часто видала его и разговаривала с ним, когда он приезжал в лесничество. Он всегда отличался серьезным и немного мечтательным характером, но, как и другие, умел смеяться и быть веселым, а отцовской надменности в нем и следа не было. Однако после болезни все изменилось. Он не смотрел ни на кого, ни с кем не говорил и походил на выходца с того света. Да это почти так и было: ведь Дева льдов не возвращает к жизни тех, кто хоть раз соприкоснулся с нею.

Лили слушала, широко раскрыв глаза. Очевидно, рассказ был совсем в ее вкусе.

- Потому-то барон и поселился наверху, в Фельзенеке? - сказала она. - Там он совсем близко от Гейстершпица. Крестьяне думают, что он занимается там колдовством. Правда ли, что это он поджег тогда Верденфельс?

- Лили, замолчите, ради Бога! Таких вещей громко не говорят!

- А потихоньку об этом говорит весь свет. Мне рассказал это наш садовник, старик Игнатий. Он божится и клянется, что это правда. А вы что-нибудь знаете об этом?

- Нет, об этом вообще никто не знает ничего определенного. Верно лишь то, что после пожара барон Раймонд буквально бежал из Верденфельса, а когда позже приезжал туда, то почти не покидал замка. Что касается его отца, то тот на эти слухи обращал так же мало внимания, как и на ненависть к нему крестьян. Он по-прежнему с надменным видом проходил и проезжал по деревне, но сын никогда больше не бывал там. Позднее, когда он сам сделался владельцем этих поместий, он старался улучшить свои отношения с народом и делал для крестьян все, что только мог. Но они боялись его и его благодеяний, а теперь он уже много лет словно замуровался в своем Фельзенеке.

- Но там все же есть люди, - возразила Лили, которая до сих пор сомневалась в этом факте. - Кто тот молодой охотник, которого мы встретили сегодня?

- Вероятно, Пауль фон Верденфельс, племянник барона. Он, кажется, гостит там.

- Воображаю, как ему весело у страшного дяди! Только бы с ним ничего не случилось! Он такой приветливый и так низко поклонился мне, как настоящей взрослой даме. Фрейзинг только кивает мне головой, как ребенку, а Грегор всего охотнее погрозил бы мне розгой... Но почему Анна так долго остается на балконе?

С этими словами молодая девушка вскочила и выбежала из комнаты.

Анна действительно продолжала стоять на балконе, хотя было довольно холодно. Она смотрела на горы, откуда дул резкий ветер, и бессознательно ощипывала правой рукой наполовину облетевший розовый куст, росший у решетки.

- Здесь рискуешь быть унесенной вихрем! - воскликнула Лили, напрасно пытаясь защититься от ветра. - Неужели тебе не холодно, Анна? Ты даже шарфа не накинула на себя!

Как бы в подтверждение этих слов Анна вздрогнула и обернулась.

- Да, холодно. Пойдем лучше в комнаты.

Она медленно отвела руку, которой в тот момент судорожно ухватилась за розовый куст, и на белой коже выступило несколько капель крови.

- Боже мой, ты укололась о шипы, - закричала Лили, - даже кровь идет! Тебе больно?

Молодая женщина взглянула на свою руку, с которой упало несколько темно-красных капель.

- Не знаю. Я ничего не почувствовала.

- Не почувствовала? - повторила Лили, которой было непонятно, как можно уколоться о шипы, не закричав от боли.

- Нет! Но то, что сейчас рассказывала тебе фрейлейн Гофер, - не что иное, как смесь суеверия с детскими сказками, которую не следует принимать за правду. Если она опять станет забавлять тебя подобными россказнями, то я не буду больше оставлять вас вдвоем. И еще одно, Лили: ты никогда больше не подойдешь к Фельзенеку. Слышишь? Никогда больше!

- Но почему? - с удивлением спросила Лили, немного испуганная непривычным для нее тоном сестры.

- Я этого не хочу! Для тебя этого должно быть достаточно. И в этом отношении я требую безусловного послушания, не забывай!

Она прошла мимо сестры и вернулась в комнаты.

Лили была права: ее сестра умела быть суровой, очень суровой, и сейчас она была резка даже по отношению к своей любимице. Воспитание пастора Вильмута принесло свои плоды. В эту минуту его ученица была так же безжалостна и холодна, как и он сам.

Глава 5

Пауль Верденфельс провел уже целую неделю в Фельзенеке и, к своему величайшему изумлению, ни разу не испытал скуки. Его личной свободы никто не ограничивал: экипажи и лошади всегда были к его услугам, и никто никогда не спрашивал его, куда он идет. Кроме того, он был страстным охотником, а горные леса изобиловали дичью.

Все это помогало молодому человеку переносить одиночество, на которое он был осужден, так как своего дяди он почти не видал. На его половину Пауль являлся лишь тогда, когда за ним присылали, чего не случалось по целым дням, и эти посещения всегда были очень непродолжительны, а Раймонд по-прежнему относился к племяннику холодно-равнодушно. Он дал ему полнейшую свободу, предоставил пользоваться всеми удобствами и всеми удовольствиями, какими располагал его замок, но ни разу не выразил по отношению к нему никакого интереса или участия, и не было ни малейшей возможности сойтись с ним хоть немного ближе, чем при первой встрече.

Пауль, впрочем, всегда находил себе занятия, из которых главнейшее состояло в том, что он любовался видом из окна своей комнаты, изо дня в день отыскивая при помощи подзорной трубы все одну и ту же точку. Это приводило в отчаяние Арнольда, который никак не мог понять, чего именно так упорно ищет его молодой господин. Хотя он имел теперь полнейшее основание быть довольным серьезностью Пауля, но все еще не забыл своего подозрения относительно одного предмета "помоложе шестидесяти лет". Несмотря на все ухищрения, ему ничего не удавалось узнать, и это совершенно необычное умалчивание привело его к убеждению, что на сей раз "дело серьезное".

Молодой человек справился с минутным отчаянием, которое было вызвано в нем сообщением адвоката. Он искал и нашел тысячу объяснений и извинений "браку по рассудку". Уговоры старушки, желавшей устроить счастье своего брата, убеждение, а, может быть, и принуждение со стороны родственника-священника, который наверно желал блестящей партии для своей питомицы. В конце концов совершенно естественно, что сирота, тяготившаяся своей зависимостью, уступила убеждениям окружающих, чтобы навсегда освободиться от своего стесненного положения.

Теперь Пауль жалел женщину, которую в первую минуту осудил, и именно вследствие такого странного брака еще более заинтересовался ею. Да и может ли юношеская страсть поколебаться под влиянием подобных доводов? А это действительно была первая серьезная любовь Пауля. Все его прежние увлечения были пустяками, которым он сам не придавал большого значения и которые так же легко проходили, как и завязывались. Теперь в первый раз он чувствовал себя глубоко увлеченным, хотя видел Анну Гертенштейн и разговаривал с ней всего три раза, и, чем меньше придавала она значения его ухаживанию, чем больше ставила преград для свиданий, тем нетерпеливее искал он встречи с ней.

Пауль прекрасно сознавал, что в данном случае ухаживание должно было повести к браку, но твердо решил во что бы то ни стало добиться расположения красивой вдовы. Для этого, разумеется, необходимо было согласие барона Раймонда, от которого он вполне зависел, но Пауль и в этом случае рассчитывал на великодушие дяди, которому при его богатстве ничего не могло быть легче, как обеспечить будущность своего родственника и единственного наследника. Самым трудным было сделать предложение, и молодой человек с нетерпением считал часы и дни до того срока, когда приличия позволят ему нанести визит в Розенберг для возобновления знакомства.

Наконец прошла неделя, и на следующий же день он отправился в Розенберг, находившийся от Фельзенека на таком же расстоянии, как и Верденфельс, приблизительно в двух часах езды. Но судьба, по-видимому, зло смеялась над страстным нетерпением молодого человека: госпожи Гертенштейн не было дома, и ее ждали только к вечеру. Старый садовник, отворивший Паулю ворота и сообщивший ему это известие, подумал, что его привело сюда какое-нибудь важное дело, - такое тот сделал отчаянное лицо; поэтому, желая утешить его, старик прибавил, что госпожа в Верденфельсе, у своего родственника, пастора.

Пауль поблагодарил его и тотчас отправился в Верденфельс. Хотя он и говорил себе, что неприлично отыскивать в чужом доме женщину, с которой едва знаком, но кто мог помешать ему объяснить эту встречу случайностью? Чтобы придать всему делу более правдоподобный вид, стоило лишь заехать на короткое время в замок. Что могло быть естественнее его желания посетить родовое гнездо? Точно так же естественно было и то, что на обратном пути через деревню он вздумал завернуть к приходскому священнику: ведь его дядя, как попечитель и так далее, имел отношение к верденфельскому приходу. Однако племянник попечителя немного побаивался снова встретить строгий вопрошающий взгляд своей прекрасной спутницы, и как ни сильно было в нем желание видеть ее, он ни за что в мире не хотел показаться ей навязчивым.

Через полчаса быстрой езды Пауль был в Верденфельсе, и управляющий, которому он назвал себя, поспешил показать ему замок и сады. Пауль и здесь нашел то же безжизненное великолепие, что и в Фельзенеке, и тут тщательно поддерживаемая роскошь никого не радовала, никому не приносила пользы. Только сам Верденфельс был светлее, приветливее и уютнее Фельзенека. Это чисто княжеское имение могло составить гордость любого владельца, между тем как его хозяин почти никогда не бывал в нем. При других обстоятельствах Пауль наверно проявил бы гораздо больше интереса к тому месту, по которому его род получил свое имя, но сейчас он был рассеян и видимо торопился. Однако он не мог подавить восклицание восторга, когда управляющий провел его на большую террасу.

Замок был расположен на высоком холме, у подошвы которого с одной стороны лежала большая деревня, а с другой простирались сады, окружавшие замок большим цветущим венком, даже теперь, несмотря на позднюю осень, сохранившим часть своего пестрого наряда. Мимо деревни и садов протекал широкий и шумный горный поток, бравший начало в горах над Фельзенеком. Здесь он несся не так бурно и шумно, как в узкой долине, но и тут, видимо, мог иногда быть опасен, и потому весь парк с его стороны был огражден камнями и земляными валами. Эти валы были тщательно засажены кустарником и живыми изгородями, придававшими парку живописный вид.

- Какая прелесть! - воскликнул Пауль, переводя взгляд с роскошного далекого ландшафта на зеленые лужайки и красивые группы деревьев парка. - Таких садов не найдешь и при княжеских замках.

- Да, сады Верденфельса славятся во всей округе, - с гордостью подтвердил управляющий. - Деду нашего барона они стоили огромных денег. Покойный барон не особенно дорожил подобными вещами, но и он очень гордился этим украшением замка и тщательно следил за тем, чтобы сады сохраняли прежний вид. Да их и теперь поддерживают, но... - он внезапно оборвал свою речь и грустно добавил: - Сегодня мы видим первого из наших господ, этого не случалось уже много лет.

Пауль пожал плечами.

- Дядя не любит Верденфельса и предпочитает жить в Фельзенеке. Но на поддержание этих парков, должно быть, ежегодно идут огромные суммы?

- Да, они стоят дорого, - подтвердил управляющий. - Немного у нас помещиков, которые могли бы позволить себе такие траты, но наш господин, конечно, может. Посмотрите-ка, господин барон, - он описал рукой большой полукруг, - все это принадлежит к Верденфельсу, а там, за лесами, лежат еще другие поместья нашего барона; большие горные леса вокруг Фельзенека также составляют его собственность.

Молодой человек взглянул по указанному направлению. Да, это были колоссальные владения, и они находились в руках человека, нисколько не интересовавшегося ими и проводившего год за годом в своем уединении. При этой мысли Пауль невольно вздохнул и спросил, чтобы переменить разговор:

- Что за странные зеленые стены ограждают с той стороны парк? Отсюда кажется, будто он в том месте отделен крепостным валом.

- Это все из-за реки, - ответил управляющий. - Она бывает иногда очень бурной и в былое время аккуратно каждую весну и каждую осень наносила парку большой ущерб. А если бы вода не на шутку выступила из берегов, то это повредило бы не одному только парку. Все верденфельские владения лежат в долине, и все они погибли бы. Поэтому покойный барон приказал построить предохранительные валы; там положены камень на камень, а земля и живая изгородь скрепили их, словно льдом сковали. Такое ограждение не может снести никакой горный поток, как бы он ни бушевал.

- Но ведь деревня лежит с той же самой стороны, а там я не вижу никаких ограждений.

- Для крестьян это было бы слишком дорого, - ответил управляющий, пожимая плечами. - Приход не богат. Людям стоит огромного труда приобрести и самое необходимое, а такая постройка требует многих тысяч. Люди надеются на авось да на Божью милость. Но все эти годы ничего не случалось... Не хотите ли вы пройтись по парку, господин барон?

- Нет, благодарю, - рассеянно ответил Пауль, - у меня сегодня мало времени, а хочется еще побывать в деревне. Как проехать туда самым кратким путем?

Управляющий видимо удивился, что молодой барон собирается в деревню, но с готовностью сообщил требуемые сведения.

Пауль пошел по указанной дороге, которая вела вниз к замковой горе, но извилистая тропинка показалась ему слишком длинной, и он отправился прямо по откосу, покрытому дерном и кустарником, пока не дошел до крутого обрыва, по которому было довольно трудно спускаться.

Внезапно, прямо под его ногами раздались звуки народной песни, которую часто пели в той местности. Пел молодой, свежий голос, звучавший с такой заманчивой прелестью, что Пауль невольно остановился и стал прислушиваться. Чтобы увидеть, кому же принадлежит этот прелестный голос, Пауль перегнулся и заглянул вниз. Сквозь облетевший под дыханием осени кустарник он увидел маленькую розовую руку, энергично обрывавшую орехи с кустов, растущих у подножия замкового холма. Потом показались длинные каштановые косы, отклоняющиеся то вправо, то влево при каждом движении их обладательницы; затем из ветвей выступили очертания хорошенькой головки, но так как пока не было еще возможности ничего больше различить, то Пауль, любопытство которого уже было возбуждено, подошел к самому обрыву, осторожно раздвигая руками ветки, мешавшие ему видеть. В эту минуту земля под его ногами подалась, всякая опора под ним исчезла, и он полетел вниз, ломая кусты и поднимая целые столбы пыли.

Громкий крик ужаса раздался при его падении. Молодая певица быстро отскочила в сторону, со страхом глядя на этого невольного акробата. Ее носовой платок упал на землю, и сложенные в него орехи раскатились во все стороны.

- Боже мой! Что это? - закричала она.

- Поклонник вашего пения, фрейлейн, - ответил

Пауль, делая судорожные, но тщетные попытки выбраться из орешника. - Я не мог противиться желанию... Ах, проклятый орешник! Простите, что я оказался у ваших ног таким необычным путем. Ох, уж этот мне несчастный обрыв!..

Он не без основания проклинал обрыв, пославший ему вслед еще огромный ком земли, снова осыпавший его целым градом песка и мелких камней. У него был до такой степени комичный вид, что молодая девушка разразилась громким смехом.

Пауль не мог дольше выносить такое унизительное положение. Он принялся яростно ломать направо и налево ветки орешника, и тот наконец выпустил его из своих объятий. Тогда Верденфельс вскочил на ноги, отряхнул с себя землю и заговорил, приближаясь к девушке:

- Простите меня, что я выразил свой восторг таким несдержанным образом! Но вы сами в этом виноваты. Ваше пение неудержимо влекло меня, и я... потерял равновесие.

Произнося эти слова, он быстрым взглядом окинул всю фигуру молодой девушки. Ее черты напоминали ему кого-то, но у него не было времени задуматься над этим, так как молодая девушка грустно смотрела на рассыпавшиеся орехи, видимо, решая вопрос - поднимать их или нет.

- Я не в первый раз имею удовольствие встречаться с вами, - сказал Пауль и, наклонившись, стал подбирать орехи. - Несколько дней тому назад в Фельзенеке...

- Да, вы шли из замка, когда мы проходили мимо, - перебила его молодая девушка, также наклоняясь и помогая ему собирать орехи.

- Я там в гостях, - пояснил Пауль и, находя необходимым представиться, прибавил: - Мое имя Пауль фон Верденфельс.

- А меня зовут Лили Вильмут, - проговорила девушка, делая реверанс.

Затем они опять принялись усердно собирать орехи, пока не был поднят последний из них.

- Ну вот, теперь кончено, - с видом величайшего удовлетворения сказала Лили. - Благодарю вас, господин Верденфельс.

- О, пожалуйста, - сказал он, - ведь ваши орехи рассыпались по моей вине. Я сильно напугал вас?

- Да, в первую минуту я очень испугалась, - созналась девушка. - Сперва я подумала, что это хозяин замка спускается с горы в громе и молнии, потому что я осмелилась дотронуться до его орехов, но ведь они растут здесь на воле, а я их так люблю!

- Вы составили себе такое страшное представление о моем дяде? - спросил Пауль и галантно добавил: - Я убежден, что он с удовольствием принес бы сам к вашим ногам орехи со всего Верденфельса... Да, кроме того, ведь он живет в Фельзенеке.

- Мне кажется, что он вездесущ, - вырвалось у Лили. - Скажите, пожалуйста, господин Верденфельс, там, в Фельзенеке, не происходит ничего особенного?

- Что же может там происходить? - спросил изумленный Пауль.

Лили уже начинала стыдиться своего суеверия. По внешности молодого барона нельзя было предположить, что он разделяет манию дяди, заключающуюся, как известно, в том, чтобы свернуть шею всякому встречному. Немного успокоившись, Лили осторожно связала кончики своего носового платка с орехами и объявила, что возвращается в деревню.

- И я иду туда же, - сказал Пауль, - и намерен нанести визит тамошнему священнику.

- Как, моему кузену Грегору?

- Ах, вы - его родственница? Значит, вы живете в пасторате?

- Нет, я живу в Розенберге. Сегодня мы с сестрой только в гостях в Верденфельсе.

Пауль вдруг остановился, и его лицо просияло.

- С вашей сестрой, госпожой фон Гертенштейн?

- Да. Вы знаете ее имя?

- Конечно! Я имел счастье быть ее спутником. Ваша сестра ничего не говорила вам об этом?

- Ни слова, - ответила Лили, которая решительно не могла понять, как можно было умолчать о подобном знакомстве.

На лице Пауля выразилось разочарование. Значит, даже его имя ни разу не было произнесено. Теперь он понял, отчего при первом беглом взгляде на девушку ее черты показались ему знакомыми, только имя Вильмут ничего не сказало ему. Зато Лили получила в его глазах совсем особенное значение с той минуты, как он узнал, что она близка к идеалу его мечтаний. Он рассказал Лили о встрече с ее сестрой в Венеции и высказал удивление, что случай снова свел его здесь с госпожой Гертенштейн.

Лили, не подозревавшая, что он целых полчаса проехал самым быстрым галопом, чтобы использовать этот "случай", также нашла это удивительным и ровно ничего не имела против того, чтобы молодой человек шел с нею. Таким образом они вместе направились к пастору, неся с собой орехи.

Священник сидел с Анной в кабинете, когда Лили ввела туда своего нового знакомого. При других обстоятельствах она побоялась бы сурового выговора от своего строгого кузена, который несомненно счел бы неприличным ее появление в обществе незнакомого молодого человека. Но так как дело касалось знакомого ее сестры, она считала себя вполне правой и спокойно представила пастору "господина барона фон Верденфельса", который намеревался сделать ему визит и которого она встретила у замковой горы. Само собой разумеется, об орехах не было сказано ни слова.

Пауль подошел ближе. Он не заметил ни холодного удивления на лице пастора, ни замешательства на лице госпожи Гертенштейн при его появлении. Он видел - только ту, воспоминание о которой не покидало его ни на минуту, и его глаза заблестели такой неподдельной радостью, что маленькая Лили с удивлением взглянула на него и составила свое собственное мнение об их случайном дорожном знакомстве.

Вильмут встал и сделал несколько шагов навстречу гостю, но не произнес ни слова привета, предоставляя молодому человеку рекомендоваться лично. Пауль повторил все то, что уже рассказала Лили, а именно - что он побывал в замке и не мог отказать себе в удовольствии познакомиться с пастором Верденфельса, которому он, как близкий родственник владельца, не совсем чужд. Вильмут выслушал его, не меняя выражения лица, затем поклонился и проговорил с ледяной холодностью: - "Я вас понимаю, барон! ", - но на его лице ясно выражался вопрос, который губы не решались произнести: "Что значит этот неожиданный визит? ".

Пауль сначала не обратил внимания на столь странный прием, так как его мысли были всецело заняты другим. Он нашел, что священник очень неприветлив и нелюбезен, но отнесся к этому совершенно равнодушно. Обращаясь исключительно к Анне, он выразил свою радость по поводу того, что ему довелось снова увидеть ее. Он, разумеется, и не подозревал, что она здесь, но надеялся, что она позволит ему возобновить их мимолетное знакомство. При этом он пустил в ход всю свойственную ему любезность, не заботясь больше о скучном священнике.

Однако Грегор был не из тех людей, которые позволили бы так легко отстранить себя. Несколько минут он внимательно и молча присматривался к молодому человеку, потом внезапно и довольно бесцеремонно прервал его оживленную речь вопросом:

- Вы, должно быть, недавно приехали в Фельзенек, барон?

- Всего неделю назад, - вскользь ответил Пауль, снова обращаясь к молодой женщине.

Но Вильмут подошел к ее стулу, облокотился на спинку и совершенно завладел разговором.

- Значит, у вас еще не было случая ознакомиться с местными условиями? - продолжал он.

- Нет, я здесь еще совершенно чужой, и потому мне очень хотелось бы хоть немного сориентироваться.

- Это вполне естественно. Но знает ли господин барон, что вы почтили меня своим посещением?

- Нет, он даже не знает, что я поехал в Верденфельс, - с нетерпением ответил молодой человек, сердясь на такой экзамен.

- Я так и знал, - холодно произнес Вильмут.

Это замечание поразило Пауля. В холодной сдержанности пастора он теперь видел что-то преднамеренное и в свою очередь принял холодный вид.

- Мой визит, очевидно, удивляет вас, - сказал он. - Я думал исполнить долг вежливости, посетив вас, так как замок Верденфельс принадлежит к вашему приходу. Но вижу, что ошибся, и очень жалею, что явился непрошенным гостем.

- Пожалуйста, барон! Вы для меня - желанный гость, - прервал его Вильмут, делая ударение на слове "вы". - Я спросил это только ради вас самого, боясь, что вам придется сильно поплатиться в Фельзенеке за этот визит.

Пауль посмотрел сперва на пастора, затем на Анну, как бы ожидая от них объяснения этих слов, но лицо Вильмута было по-прежнему непроницаемо, а Анна смущенно молчала, между тем как ее молоденькая сестра, жившая всего несколько недель в Розенберге, с величайшим любопытством прислушивалась к разговору, явно ничего не понимая.

Напряжение достигло высшей степени, но тут, к общему удовольствию, доложили о приходе почтальона, который должен был передать деловое письмо "в собственные руки пастора".

Вильмут извинился и вышел. Едва затворилась за ним дверь, как Пауль обратился к молодой женщине:

- Убедительно прошу вас объяснить мне, что все это значит.

Бросив взгляд на дверь соседней комнаты, Анна быстро и негромко проговорила:

- Я отвечу вам вопросом на вопрос: что означает ваше появление в этом доме? Как вы сюда попали?

- Я вам только что объяснил: самым простым образом. Но я вижу, что здесь существуют какие-то обстоятельства, из-за которых мое посещение должно казаться странным. Однако даю вам слово, я ничего подобного не подозревал. Ради Бога, скажите, что произошло между моим дядей и вашим родственником?

- Это вы узнаете в Фельзенеке, я в атом деле сторона.

Тот же холодный, почти неприязненный тон, который Пауль уже не в первый раз слышал из этих уст... Но на сей раз он не остановил его; он начал догадываться, что ее холодность относится не к нему, а к тому имени, которое он носит.

- Вы сердитесь на меня? - спросил он тихо, сердечным, умоляющим тоном.

- Я? Нет! За что мне сердиться на вас?

- Но вы не хотите позволить мне даже видеть вас. Вам была известна цель моего путешествия, а между тем вы и словом не обмолвились, что живете в Розенберге, и я совершенно случайно узнал об этом несколько дней тому назад. Или вы действительно хотели соблюсти тайну?

- Нет, я знала, что рано или поздно мое местопребывание откроется, но...

- Значит, вы позволяете мне приехать в Розенберг? - со страстной мольбой в голосе прервал Анну Пауль, не обращая внимания на то, что здесь сидела Лили и слушала его, широко раскрыв глаза; да ему и в голову не приходило скрывать свои чувства.

Молодая женщина, напротив, казалось, была неприятно смущена, но прежде чем она успела ответить, вошел Вильмут. Пауль тотчас же встал. Он чувствовал, что его импровизированный визит не может более длиться ни одной минуты, и, низко поклонившись госпоже Гертенштейн и Лили, вышел из комнаты. Вильмут не сделал ни малейшей попытки удержать его и проводил с той же ледяной холодностью, с какой встретил. Подобно Лили, молодой человек с облегчением вздохнул, перестав чувствовать на себе тяжелый взгляд холодных, строгих глаз пастора.

Между тем Лили дала волю своему удивлению и заявила, что молодой барон смотрел на сестру совсем особенным образом, а также совсем особенным тоном просил разрешения приехать в Розенберг. Одним словом, она нашла все это крайне подозрительным. Но бедной девочке вовсе не посчастливилось с ее остроумными заключениями: ее строго остановили, объяснив, что ей нечего говорить о вещах, которых она не понимает. Лили недоумевала, почему она в шестнадцать лет не может понимать "подобные вещи". Рассердившись, она схватила свои орехи и убежала в соседнюю комнату, тем более, что увидела входившего кузена Грегора.

- Странное посещение, - насмешливо и презрительно проговорил пастор, обращаясь к Анне. - Что ты о нем думаешь?

- Я думаю, что дело происходило именно так, как сказал молодой барон, - ответила Анна. - Он был в замке, и счел долгом вежливости навестить тебя.

Грегор пытливо поглядел прямо в лицо молодой женщине и резко произнес:

- Возможно! Боюсь только, что его вежливость менее всего предназначалась мне. Твои глаза, Анна, снова причинили зло, я с первой минуты увидел это. Но мне нечего предупреждать тебя, что ты должна держаться подальше от молодого человека: ведь он - Верденфельс, и это одно должно помешать вашему сближению.

Глава 6

Молодой барон возвращался из Верденфельса в Фельзенек далеко не в радужном настроении, так как принужден был признаться самому себе, что так страстно ожидаемое им свидание оказалось на деле довольно мучительным и что его визит в дом приходского священника был преждевременным. Как ни мало были ему известны обстоятельства жизни в Фельзенеке, тем не менее ему стало теперь вполне ясно, что между его дядей и пастором Вильмутом существует глубокая неприязнь. Ему казалось, что теперь он понял причину сдержанности молодой женщины: эта сдержанность относилась не к нему лично, а к тому имени, которое он носил. Но к этому препятствию он отнесся со своим обычным юношеским легкомыслием, не считая его серьезной помехой своим планам. Хотя ему и не было дано формального согласия на посещение Розенберга, но не было и запрещено явиться туда. Поэтому он считал такой визит делом решенным и продолжал строить планы на будущее.

Как только Пауль вернулся из Фельзенека, Арнольд встретил его словами, что "многоуважаемый дядюшка" желает его видеть. Пауль не слишком любил эти аудиенции, хотя короткие и редкие. Ледяное равнодушие барона Раймонда при встречах все больней и больней задевало мягкую натуру Пауля, но всякое желание дяди было для него приказанием, которое он считал долгом исполнять. Поэтому и сейчас он ограничился вопросом, в котором часу должен идти к дяде.

- В пять часов, - с величайшей торжественностью ответил Арнольд. - И на сей раз я пойду с вами, мой дорогой господин.

Пауль с удивлением взглянул на него.

- Что с тобой? Ты же знаешь, что к барону никто не смеет являться, пока он сам не позовет.

- Но меня звали, - с чрезвычайно довольным видом возразил Арнольд. - Барон прислал мне приказание представиться ему сегодня.

- Неужели это правда? - воскликнул Пауль. - В последнее свидание с дядей я действительно упомянул о твоем отчаянии, что тебе до сих пор не удалось видеть хозяина дома, но не думал, что это заявление будет иметь какие-нибудь результаты: на мои слова барон промолчал, а я, разумеется, не решился высказаться прямо.

- Вы вообще ни на что не можете решиться, - пренебрежительно проговорил Арнольд, - и вовсе не умеете обращаться с господином бароном, а между тем вы - единственный человек, с которым он общается. Просто грешно жить так, как он живет, прячась, словно ночное привидение, от добрых людей и Божьего света и имея в то же время столько поместий и замков, что даже сам он, владелец, не знает, как велико его богатство. Решительно необходимо, чтобы кто-нибудь как следует вразумил вашего дядюшку, а так как у вас недостает на это смелости...

- То ты берешь это на себя, - докончил Пауль, которого рассмешили эти слова. - Но берегись, Арнольд! Дело может принять скверный оборот, если дядя окажется в дурном расположении духа,

- А он разве бывает опасен? - спросил Арнольд, в душе которого зашевелилось прежнее беспокойство. - Вообще можно ли говорить с ним, как с разумным человеком? Или... - и старик многозначительно дотронулся до своего лба.

Пауль рассмеялся.

- Нет, в этом отношении тебе нечего опасаться. Барон вполне нормален, но я очень сомневаюсь, чтобы твои проповеди подействовали на него. Ведь он не такой трусливый ягненок, как я.

Арнольд, по-видимому, был совершенно другого мнения о покладистости своего господина. Но теперь он твердо решил "вразумить" их хозяина. Ему казалось просто необъяснимым, отчего до сих пор никто не решался на это; непостижимым казался ему и тот почтительный страх, который питала к барону Раймонду вся замковая прислуга. Сам Арнольд, несмотря на глубокую почтительность в обращении и речах, никогда не испытывал такого чувства. Он был душой и телом привязан к своим господам, готов был в случае необходимости умереть за них, но это не мешало ему обращаться с этими господами крайне деспотически.

Еще покойный отец Пауля многое прощал ему за честность и привязанность. Покойная баронесса ни в чем не противоречила ему, а для маленького барона он был в одно и то же время и камердинером, и ментором. Поэтому Арнольд был глубоко оскорблен, что глава семьи как будто совершенно забыл о его существовании, и до тех пор говорил об этом своему молодому господину, пока тот в угоду ему не упомянул о нем в разговоре с дядей. Теперь наступил важный момент аудиенции, и старый слуга торжественно следовал за своим господином в покои владельца замка, где ему было приказано обождать в передней.

Между тем Пауль вошел в кабинет барона, который сидел за своим письменным столом и поздоровался с племянником со своей обычной холодной вежливостью.

- Ты занимался? - спросил молодой человек, взглянув на лежавшие на столе бумаги и книги и прочитав заглавие одной из них. - Ты занимаешься естествоведением, как я вижу.

- Колдовством, - поправил его Верденфельс, откидываясь на спинку стула, - так по крайней мере думает народ в долине. Не смейся, Пауль, я говорю серьезно. Люди там твердо решили, что я занимаюсь черной магией. Да и вся моя прислуга убеждена, что все мои опыты - не что иное, как колдовство.

- Неужели здесь все так суеверны? - с удивлением спросил Пауль. - Боже мой, к чему же тогда просвещение? К чему школы?

- Все это пригодится для будущих поколений. В наше время священник еще всесилен, во всяком случае, здесь, у нас, а для него вера в черта - слишком полезная дисциплина, чтобы он пожелал отказаться от нее, - продолжал Раймонд, с видимым отвращением отодвигая от себя книги и рукописи. - Я и сам теперь гораздо меньше интересуюсь этими занятиями, которые раньше так меня увлекали, потому что задаю себе вопрос: к чему они, если мне негде приложить их к делу? Да и к чему вообще вся эта деятельность?

Вопрос звучал не горечью, а утомлением, но Пауль менее всего был расположен предаваться теперь пессимизму. У него и ум, и сердце были полны розовых надежд, поэтому он пропустил мимо ушей последнее замечание Раймонда.

- К сожалению, я никогда не отличался особенной любовью к наукам, - сказал он. - Между мной и книгами всегда были натянутые отношения.

- Я вижу: ведь ты еще ни разу не заглянул в библиотеку. Это я говорю не в упрек тебе, - прибавил Раймонд, видя, что молодой человек собирается отвечать ему. - В твои годы предпочитают развлечения другого рода, но твое личное дело - чем ты заполняешь свой досуг в Фельзенеке. Я слышу, что ты много охотишься и ездишь верхом, это все-таки занятие.

- Занятие - да, но не деятельность.

- Разве тебе не достает деятельности? - спросил Раймонд с легкой иронией.

- Говоря откровенно - да! Вообще я думаю, что для меня пришло время избрать определенное занятие.

- Я также это думаю, но мне не приходило в голову, что ты сам заговоришь об этом.

- Послушай, Раймонд, - с оживлением начал Пауль (исполняя желание барона, он с первой встречи перестал называть его дядей), - я уже давно хотел спросить тебя, как ты представляешь себе мою будущность?

Раймонд с удивлением взглянул на молодого человека, выказывавшего такую настойчивую потребность в деятельности, и ответил:

- Это зависит исключительно от твоих вкусов и наклонностей. Я ничего не стану предписывать тебе. Может быть, ты хочешь поступить на государственную службу?

- Я предпочел бы жить в деревне, - ответил Пауль после минутного колебания. - До сих пор я был мало знаком с ней, но здесь, в твоих имениях, у меня является прекрасный случай с нею познакомиться, и я должен сознаться, что деревенская жизнь кажется мне чрезвычайно привлекательной.

- В уединении Фельзенека, кажется, сотворилось чудо, - с нескрываемой насмешкой ответил Раймонд. - По правде сказать, я не ожидал подобных результатов от твоего пребывания в этом доме. Итак, ты избираешь деревенскую жизнь. Я ничего не имею против, но боюсь, что она скоро покажется тебе однообразной и скучной.

- О, нет! - воскликнул Пауль.

И он с наивной торжественностью принялся уверять, что раз навсегда покончил со всеми глупостями, что хочет начать совсем новую жизнь, стремясь к своему углу и домашней жизни, и сыпал благими намерениями и планами. Во время своей двухчасовой поездки верхом он подробно обдумал свою речь, чтобы при первом удобном случае преподнести ее дяде, а так как для него все, о чем он говорил, имело серьезное значение, эта речь звучала довольно убедительно. Однако все-таки она не достигла желаемого результата.

Раймонд, не прерывая, слушал его со своим обычным равнодушным видом и, когда речь была окончена, спросил:

- Пауль, ты, наверно, влюблен?

При этом неожиданном вопросе юноша покраснел до корней волос. Он хотел пока сохранить в тайне свою любовь, но его гордость возмутилась от полусострадательного, полуиронического тона вопроса, и он, недолго думая, ответил:

- Нет, я люблю!

- Почему ты так подчеркиваешь разницу между этими двумя словами?

- А ты разве полагаешь, что такой разницы не существует?

- Разумеется, она существует, но я сомневаюсь, чтобы ты мог почувствовать ее в кругу своих итальянских друзей.

Молодой человек отлично понял заключавшийся в этих словах намек и упрек, но ответил с полной откровенностью:

- Тогда я еще не знал, что такое любовь, иначе она предохранила бы меня от беспутной жизни. Это случилось лишь в последние дни моего пребывания в Венеции, когда я увидел "ее".

Он остановился, в первый раз заметив слабый проблеск интереса в лице Раймонда, вопросительно смотревшего на него. В его темных, обычно как будто подернутых какой-то дымкой глазах что-то мелькнуло, вспыхнул какой-то яркий, беглый огонек, пока Раймонд повторял:

- В Венеции? Значит, это было там?

- Ты, вероятно, знаешь этот город?

- Знаю ли я этот город? О, да!

Слова прозвучали мечтательно, как бы отражая воспоминание, и это помогло молодому человеку победить ту робость, которая всегда мешала ему проявить какое-либо чувство в присутствии барона.

- Я никогда не забуду Венецию, - продолжал он страстным тоном, - потому что там взошла звезда моей жизни!

- Звезды закатываются, - ледяным тоном произнес Раймонд, - не доверяй им, Пауль! Они обманывают человека своим многообещающим светом, а затем оставляют его одного в темноте.

Пауль был поражен. Его удивила не столько перемена тона, сколько выражение: "Звезды закатываются". Те же самые слова он слышал тогда на море из других уст и с тем же суровым, строгим выражением. Разумеется, это была простая случайность, никто не был свидетелем их разговора, но молодому человеку показалось, что это совпадение предвещает беду.

Раймонд иначе объяснил себе молчание племянника, очевидно, подумав, что обидел его своими словами, и произнес более мягким тоном:

- У тебя, разумеется, совсем другие взгляды на влюбленность и на любовь, и я не хочу преждевременно разрушать твои иллюзии. Самообман - то же счастье, и есть люди, которые всю жизнь не пробуждаются от него... Итак, ты любишь и, вероятно, пользуешься взаимностью?

Пауль, опустив глаза, тихо ответил:

- Не знаю... не знаю даже, могу ли надеяться: я ведь еще не объяснился с нею. Ты понимаешь, Раймонд, что я пока еще ничего не могу предложить любимой женщине, я должен раньше знать, как ты устроишь мою будущность.

Барон проницательно посмотрел на молодого человека, который никогда с такой болью не чувствовал своей зависимости, как в эту минуту.

- Так вот откуда происходит твоя внезапная любовь к сельской жизни! - сказал он. - Я так и думал. Но тебе не придется жаловаться на меня, Пауль, если только твой выбор будет разумным, достойным Верденфельса.

- У тебя не будет ни малейшего повода не одобрить его, - пылко воскликнул Пауль. - Ты не можешь ничего иметь против внешних условий этого брака, что же касается личности моей избранницы...

- Ну, разумеется, она - идеал, - перебил его Раймонд. - Любимая женщина всегда кажется идеалом, пока в ней не разочаруешься. Как бы то ни было, я не хочу становиться на пути твоего воображаемого счастья, и ты прав: пока находишься в таком унизительно-зависимом положении, нельзя думать о предложении. Поэтому я освобожу тебя от этой зависимости. Будущей весной кончается срок аренды Бухдорфа. Ты можешь поселиться в этом имении, чтобы убедиться, действительно ли ты создан для деревенской жизни; если это так, то я отдам Бухдорф в полное твое владение. Доходы, получаемые с него, довольно значительны, и тогда, как владелец Бухдорфа, ты можешь смело делать предложение.

Пауль думал, что ослышался. Он еще не знал Бухдорфа, но уже достаточно ознакомился с верденфельскими владениями, чтобы понять, - каким ценным приобретением является Бухдорф. И этот княжеский подарок был предложен так просто, как будто даривший не придавал ему никакого значения.

- Ты хочешь уступить мне Бухдорф? - с радостным изумлением переспросил он. - Это будет моя собственность? О, Раймонд, как мне...

- Только, пожалуйста, без благодарностей, - перебил его Верденфельс. - Ты знаешь, я этого не люблю. Ты - мой наследник и получаешь только часть своего будущего наследства. Тебе нет никакой необходимости ожидать моей смерти. Значит, с этим покончено!

Молодой человек слишком хорошо знал своего дядю, чтобы понять, что слова теперь излишни. Ему показалось, что вместе с выражениями благодарности, которым не дали с сердечной искренностью сорваться с его губ, у него исчезло и всякое чувство благодарности. Он видел, что дядя тяготился им и, щедро наградив, тотчас же равнодушно отворачивался от него. Пауль был глубоко оскорблен тем, что Раймонд даже не спросил имени его избранницы, не поинтересовался узнать, итальянка она или немка, а удовольствовался заявлением племянника, что выбор подходящий. Этим исчерпывался весь его интерес к делу, которое он. с данной минуты счел поконченным.

- Ты был так добр, позвав к себе Арнольда, - прервал наконец Пауль наступившее молчание. - Он ждет в передней.

- Ах, да, - сказал барон, по-видимому, только сейчас вспомнивший об этом. - Пусть он войдет.

Пауль открыл дверь в соседнюю комнату, где находился камердинер Раймонда, и попросил его позвать Арнольда.

Старик не замедлил войти и, с безграничным сознанием собственного достоинства, а также с огромным любопытством приблизившись к барону Раймонду, отвесил ему, как "главе семьи", глубочайший поклон.

Взгляд барона быстро и безучастно скользнул по старому слуге. Даже оригинальный способ письменного знакомства с ним, придуманный стариком, не возбуждал в бароне ни малейшего к нему интереса. Очевидно, он согласился принять Арнольда только из любезности к Паулю.

- Господин фон Верденфельс говорил мне о вас, как о старом и верном слуге его родителей, - начал он. - Я рад, что вы продолжаете и ему служить так же верно.

Эти слова были вполне разумны, и человек, так спокойно и важно сидевший в своем кресле, вовсе не походил на ненормального. Арнольд соблаговолил остаться довольным оказанным ему приемом и с чувством собственного достоинства ответил:

- Я по мере сил старался исполнить долг, завещанный мне покойной госпожой баронессой, когда она на своем смертном одре поручила мне заботиться о молодом бароне.

Пауль украдкой поднял взор к небу, готовый сделать своей матери упрек за подобное поручение, о котором он слышал при всяком удобном и неудобном случае. Но Верденфельс, еще незнакомый с неисчерпаемостью этой темы, казалось, находил вполне естественным, что старый слуга гордился выраженным ему доверием, и продолжал расспрашивать его.

- Вы сопровождали вашего господина и в университет, в Италию?

- Да, и в Италию, - подтвердил Арнольд.

Он ожидал, по крайней мере, похвальной речи себе за все свои заботы и попечения, а молодому господину - соответствующего нравоучения. Но барон, по-видимому, не собирался смущать Пауля напоминанием о том письме и ограничился тем, что сказал с легким ударением:

- Господин фон Верденфельс умеет ценить вашу привязанность. Вы уже не раз доказали ее ему, я также очень ценю подобные отношения между господином и слугой.

Арнольд бросил торжествующий взгляд на Пауля, который продолжал молчать, вероятно стесняясь высказать какое-нибудь замечание в присутствии дяди. Этот взгляд ясно говорил: "Посмотри, я сейчас покажу, как надо обращаться с ним". Затем старый слуга выпрямился и торжественно начал:

- Многоуважаемый господин барон...

- Ну? - спросил Верденфельс.

Пауль, которого эта сцена чрезвычайно забавляла, не вмешивался в разговор. Он видел, что самоуверенность его старого ментора уже начала колебаться, для этого оказалось достаточно одного только краткого "Ну? "- Арнольд начинал понимать, что эта холодная надменность - нечто совсем другое, чем существовавшая между ним и его молодым господином интимность, и несколько смущенно произнес:

- Многоуважаемый господин барон, я в сущности намеревался... то есть я хотел почтительнейше доложить вам...

- Ну, говорите же! - сказал Раймонд, удивляясь тому, что старик все время запинается.

Арнольд бросил на своего господина жалкий взгляд, в котором выражалась трогательная мольба о помощи, но, увидев, что Пауль кусает губы, чтобы не расхохотаться, собрал все свое мужество и сделал последнюю отчаянную попытку.

- Я только хотел выразить вам, многоуважаемый господин барон, мое глубочайшее сожаление о том, что вы живете вдали от света, и никто...

Дальше этого он не пошел, так как Раймонд встал со своего места и окинул его взглядом с головы до ног. В этом единственном взгляде не было даже гнева, но Арнольд был буквально уничтожен, и ему вдруг захотелось очутиться далеко от замка, где-нибудь в Риме или Венеции. Даже лицо синьора Бернардо показалось ему в эту минуту гораздо милее лица Барбна фон Верденфельса, которого он собирался "вразумлять" и который, не открыв рта, одним взглядом умел поставить его на надлежащее место.

- Вы так думаете? - спросил Раймонд совершенно спокойно, но с таким выражением неприступной гордости, что старый слуга еще больше съежился и в замешательстве принялся отвешивать поклон за поклоном.

- О, нет, вовсе нет, - забормотал он, - я только хотел сказать, что мне очень нравится здесь, в Фельзенеке... и моему господину также... и что мы оба...

- Хорошо! - прервал его Верденфельс. - Я очень рад, что моему племяннику у меня хорошо, а своими личными мнениями я предоставляю вам делиться с моими слугами.

Одним коротким движением Арнольду дали понять, что аудиенция окончена. Старик отвесил один низкий поклон перед письменным столом, второй - посреди комнаты, третий - на пороге и исчез за дверью. Опомнился он только в передней, решив, что ничего особенного не случилось, что барон вовсе не был даже немилостив к нему, но эти две минуты аудиенции научили старого слугу тому, чему он не мог научиться во всю свою долгую жизнь, а именно - безусловному повиновению взгляду и слову барона.

Пауль изо всех сил старался сохранить серьезность, но жалкое отступление его неизменного поверенного во всех делах показалось ему таким комичным, что он не удержался и громко рассмеялся.

Раймонд не разделял его веселости.

- Ты, кажется, сильно избаловал своего слугу, Пауль.

- Ведь он оставлен мне в наследство моими родителями, - сказал в свое оправдание молодой человек. - Его привязанность бывает часто неудобна, но он носил меня на руках еще ребенком и так напирает на это, что при всем желании мне никак не удается держать его на почтительном расстоянии. Мне очень неприятно, что он имел смелость даже по отношению к тебе...

- Оставь! - сделал отрицательное движение рукой Раймонд. - Я умею держать своих подчиненных в известных границах, и тебе необходимо будет научиться этому, когда ты станешь владетелем Бухдорфа.

С этими словами он встал и отошел от письменного стола. Сумерки сгущались, и в высокой, мрачной комнате стало почти темно. Только разведенный в камине огонь бросал свет на пол и ближайшие предметы. Барон подошел к камину и подбросил несколько поленьев в потухающий огонь, который ярко вспыхнул, получив новую пищу.

- Я недавно посылал за тобой, - сказал он, - но мне доложили, что ты уехал верхом. Ты был на охоте?

- Нет, я сделал довольно большую прогулку, - ответил Пауль, тоже подходя к камину. - Я посетил наш родовой замок.

- А, ты был в Верденфельсе? Понравился он тебе?

- Необыкновенно понравился! Я редко видел имение красивее! Жаль только, что замок и сад в таком запустении.

- Ты нашел там какие-нибудь непорядки? - спросил Раймонд. - Ведь я отдал строжайший приказ, чтобы все было в исправности, и аккуратно получаю оттуда донесения, что все в порядке.

- Ты не так меня понял. Я говорил о том запустении, которое происходит от безлюдья. Чувствуется, что замок давно покинут своими владельцами. Ты ведь сам никогда не жил в Верденфельсе е тех пор, как получил его?

- Никогда!

- Значит, у нас совершенно разные вкусы. Я безусловно предпочел бы Верденфельс романтичному, но мрачному Фельзенеку, и если бы даже так любил горную глушь, как ты, все-таки ежегодно проводил бы несколько месяцев в Верденфельсе.

Раймонд ничего не ответил. Он прислонился к камину и мрачно наблюдал, как огонь охватывает толстые поленья. Дрова трещали и разбрасывали искры, пламя обвивалось вокруг них огненными змейками, вспыхивая то тут, то там и поднимаясь все выше и выше, пока все дрова не вспыхнули наконец ярким пламенем. Было что-то жуткое и тревожное в этой игре огня в полутемной комнате, а сильная тяга в камине еще больше раздувала пламя.

- Вид с террасы на сады - единственный в своем роде, - продолжал Пауль, - да и местоположение деревни в высшей степени живописно. Мне особенно бросилось в глаза, что эта деревня совсем не похожа на другие горные деревушки, где ветхие лачуги так тесно жмутся одна к другой, что между ними и не проберешься. В Верденфельсе, напротив, так просторно, свободно и светло! Управляющий рассказал мне, что когда-то это местечко совершенно выгорело, а затем вновь застроилось.

- Да, тогда оно сгорело дотла, - подтвердил Раймонд, продолжая смотреть на игру огня в камине.

Казалось, он следил за странными образами, появляющимися и исчезающими в огне, мимолетными и дрожащими, как само пламя, и по мере того как рассыпались догорающие головки, перед ним появлялись все новые картины и образы.

- Я смутно припоминаю что-то, - сказал Пауль, и действительно в эту минуту в его голове всплыло воспоминание о катастрофе, о которой он слышал еще мальчиком. - Это, должно быть, было страшное несчастье. Бедные люди потеряли в огне все свое имущество, и, насколько я помню, не обошлось и без человеческой жертвы.

- И не одной, в огне погибли тогда трое.

- Это ужасно! - воскликнул Пауль.

Ему казалось совершенно необъяснимым, чтобы можно было так спокойно говорить о подобном бедствии. Слова Раймонда звучали полнейшим равнодушием, он не пошевелился, не изменил положения, но молодому человеку показалось, что еще никогда он не видел у дяди такого неподвижного и мертвенно-бледного лица, как в эту минуту, когда оно было ярко освещено пламенем камина, а глаза были мрачны и страшны, как самая темная ночь.

Сильный порыв ветра ворвался в каминную трубу и раздул пламя; оно бросилось в сторону, словно простирая свои жгучие объятия к неподвижно сидевшему перед камином человеку. Через мгновение пламя стихло, но его палящее дыхание, вероятно, обожгло руку, опиравшуюся о каминную решетку, так как барон с глухим стоном вскочил с места.

- Тебя обожгло? - озабоченно спросил Пауль. - Могло случиться несчастье. Тебя не очень задело?

Вместо ответа Раймонд отвернулся и изо всей силы нажал кнопку звонка.

- Света! - приказал он вошедшему камердинеру таким резким тоном, какого тот, наверное, никогда не слышал от своего господина.

Камердинер поспешно вышел, а Раймонд быстро подошел к окну и, распахнув его, высунулся из него, как будто ему вдруг стало душно в комнате.

Через несколько минут слуга вернулся с зажженной лампой, сразу осветившей кабинет. Пауль был поражен, он никак не мог себе представить, чтобы легкая физическая боль могла так взволновать человека - ведь огонь мог только слегка коснуться руки. Однако ожог оказался, вероятно, болезненнее, чем можно было думать, потому что когда Верденфельс закрыл окно и отошел от него, он был бледнее обыкновенного, а его лицо выражало тайное страдание. На заботливые расспросы Пауля он ответил коротко и резко:

- Пустяки, все давно прошло. Не беспокойся больше, поговорим о чем-нибудь другом.

Однако сам он не начинал разговора, а принялся ходить взад и вперед по комнате. Пауль инстинктивно угадывал, что здесь скрывается что-то такое, чего он не смел касаться, хотя связь между происшедшим и тем, о чем они говорили, оставалась ему неясной. Он привык к длинным паузам во время разговоров с дядей и обычно относился к ним довольно равнодушно, но на этот раз наступившее молчание показалось ему особенно томительным, и он быстро переменил тему.

- Мне следует еще покаяться тебе, - начал он. - Боюсь, что из-за моего полнейшего незнания здешних условий я сделал шаг, которого ты не одобришь: я был сегодня у верденфельского пастора.

Барон остановился, удивленно и мрачно глядя на племянника.

- У Грегора Вильмута? Как ты попал туда?

- Совершенно случайно. Я полагал, что простая вежливость требует, чтобы я сделал визит священнику, к приходу которого принадлежит наш родовой замок. Я и не подозревал существования совершенно особых отношений, вследствие которых мое посещение возбудило неприятное удивление.

- Тебе объяснили, в чем дело?

- Нет, меня послали за разъяснениями к тебе. Лицо Раймонда еще больше омрачилось, но голос звучал совершенно спокойно, когда он сказал:

- Мне следовало самому ознакомить тебя с обстоятельствами, с которыми тебе рано или поздно придется столкнуться. Да я так и сделал бы, если бы ты при мне упомянул о своем намерении сделать этот визит. Ты не должен больше бывать в доме пастора и лучше всего тебе совершенно не показываться в деревне.

- В Верденфельсе? - с величайшим удивлением спросил Пауль, - в твоей собственной деревне?

- Ты носишь мое имя, а оно там ненавистно. Если ты захочешь посетить опять замок, поезжай прямой дорогой, через замковую гору.

Раймонд снова принялся ходить взад и вперед по комнате и как будто хотел прекратить разговор, но Пауль, найдя новую загадку там, где искал разъяснения, решил не отступать от этой темы.

- Прости, если я задам тебе еще один вопрос, это не простое любопытство, должен же я хоть немного ориентироваться здесь. Этот пастор относится к тебе неприязненно?

- Да, - холодно произнес Раймонд, - мы враги.

- И он, вероятно, воспользовался своим положением, чтобы восстановить против тебя весь приход?

- В этом не было необходимости, но он сделал все возможное, чтобы тлевшая много лет ненависть стала неугасимой.

- Но, Боже мой! - воскликнул Пауль, - что же дает простому деревенскому священнику право вступать в такую борьбу с бароном фон Верденфельсом?

Раймонд пожал плечами.

- Что значит для священника барон фон Верденфельс? И он, как и всякий другой, должен преклониться перед дисциплинарными требованиями духовенства, а если не сделает этого, то ему дадут почувствовать всю силу духовной власти. Ты не знаешь, чем считает здесь себя священник и какую роль он действительно играет в деревне. Влияние Вильмута безгранично и простирается далеко за пределы его прихода. А как он принял тебя?

- Очень холодно, но по всем правилам вежливости. Он был дома не один: у него были в гостях родственницы-соседки.

Барон словно прирос к полу - так быстро он остановился.

- Родственницы? Из Розенберга?

- Да! Две дамы: молодая женщина и ее сестра.

- Я знаю - Анна Вильмут.

- Ты хочешь сказать: Анна фон Гертенштейн?

- Да, госпожа президентша фон Гертенштейн; я все забываю это.

Слова звучали ледяной холодностью, но в них слышалось презрение. Пауль испугался, увидев подтверждение своих опасений: Анна Гертенштейн была включена в круг враждебности, которая распространялась на самого Вильмута.

- Я не знал, что ты так хорошо осведомлен о том, что происходит по соседству, - немного смущенно заговорил он. - Ведь ты уже столько лет ни с кем не общаешься.

На лице Раймонда появилось выражение бесконечной горечи.

- Совершенно верно, но это я все-таки узнал. Этот брак в свое время наделал много шума. Восемнадцатилетняя девушка, отдающая свою руку старику, - явление незаурядное. Многие осуждали ее за эту "блестящую партию".

- И были к ней несправедливы, - воскликнул Пауль в сильном возбуждении. - Ее могли уговорить, принудить, она могла принести себя в жертву бедным родителям или братьям и сестрам. Я не знаю всех обстоятельств этого брака, но готов биться о заклад, что ею не руководило никакое низкое побуждение. Стоит лишь заглянуть в эти глаза, чтобы убедиться, что все низкое, дурное от нее бесконечно далеко.

Уже при первых словах племянника Раймонд медленно повернулся к нему и окинул странным взглядом молодого человека, который в своей горячей защите забыл всякую сдержанность и осторожность. И когда Раймонд заговорил, его голос не отличался обычным бесстрастным спокойствием, а звучал глухо, почти грозно.

- А ты, должно быть, очень глубоко заглянул в эти глаза, если мог при первой же встрече так много прочесть в них. Десять минут тому назад ты говорил мне о любви, владеющей всеми твоими помыслами, а теперь воспламеняешься при одной мысли о посторонней женщине. Ты, очевидно, очень быстро меняешь свои увлечения.

С минуту Пауль колебался из страха перед дядей, который вместе с согласием мог отнять и свой великодушный подарок, если узнает, что дело идет о члене ненавистной ему семьи. Но открытый характер молодого человека взял верх, и он решил не отказываться от своей любви, чего бы это ни стоило.

- Ты ошибаешься, - возразил он. - Анна фон Гертенштейн для меня не посторонняя: я именно о ней и говорил, делая тебе признание.

Действие этих слов оказалось еще хуже, чем ожидал Пауль. Раймонд молчал, но его глаза вспыхнули - эти мечтательные, загадочные глаза, всегда скрывавшие его мысли вместо того, чтобы выражать их.

Теперь завеса разорвалась. Сквозь нее мелькнула молния, как вспыхивает огонь, казалось бы, погасшей страсти. Во взгляде, которым он окинул ничего не подозревавшего Пауля, теперь была горячая ненависть.

- И ты подпал под эти чары? - произнес наконец Раймонд странно дрожащим голосом. - Берегись, Пауль, этой женщины, которая кажется такой прелестной. Она воспитана в духе Грегора Вильмута. Оба они одной породы, суровые и беспощадные и к другим, и к самим себе. Там, где ты надеешься найти мягкое женское сердце, окажется твердый лед. Ты сам убедишься в этом.

Пауль слушал в изумлении. В его душе шевелилось что-то, что заставляло его верить этим словам. Он сам уже испытал исходившее от этой женщины ледяное веяние, но именно потому, что чувствовал справедливость сказанного Раймондом, он начал со страстной горячностью оспаривать его слова.

- Ты не знаешь Анны Гертенштейн и руководствуешься исключительно своими предубеждениями. Именно этого я и опасался, когда узнал о той неприязни, которая существует между тобой и Вильмутом. Но что общего между вашей ненавистью и моей любовью? Ты не любишь, Раймонд, быть может, никогда не любил!

- Замолчи! - запальчиво перебил его Верденфельс. - Как смеешь ты говорить о своей безумной, преступной страсти? Эта женщина замужем.

- Теперь - нет. Она уже больше года назад овдовела.

Раймонд вздрогнул. Его угрожающе поднятая рука опустилась на спинку стула, словно ища опоры.

- Овдовела? Она?

- Ты этого не знал?

- Нет! Я уже давно не слышал ни слова о президентше фон Гертенштейн.

- Ты сердишься на меня? - спросил Пауль тоном, в котором слышались и вызов, и просьба. - Может быть, мне следовало молчать, но я предпочитаю сказать тебе всю правду.

- Оставь меня одного! - коротко и повелительно произнес Раймонд. - Сегодня нам лучше не оставаться больше вместе. Уйди!

- Как хочешь! Я очень жалею, что мое признание рассердило тебя, но не беру своих слов обратно. Покойной ночи! - сказал Пауль, глубоко оскорбленный тоном, который слышал в первый раз, и направился к двери.

Казалось, чувство справедливости взяло теперь верх в душе барона.

- Пауль! - окликнул он.

Молодой человек остановился и обернулся. Раймонд, по-видимому, хотел обратиться к племяннику более мягким тоном, однако, когда при мягком свете лампы он увидел его стройную фигуру и лицо, так напоминавшее его собственные черты, но казавшееся настолько моложе и счастливее, увидел эти ясные голубые глаза, которым страстное возбуждение придавало еще больше привлекательности, его взгляд вспыхнул прежней непонятной ненавистью, и вместо слов примирения он с язвительной насмешкой произнес:

- Желаю тебе успеха у президентши фон Гертенштейн!

Пауль ни слова не ответил, поклонился и вышел, горя гневом за незаслуженное оскорбление. Сегодня он в первый раз познакомился с теми загадочными, жуткими свойствами, которые молва приписывала барону и которые до сих пор скрывались под напускным равнодушием. Было нечто такое, обо что разбивались ледяное спокойствие и мертвое равнодушие этого человека, существовало, значит, чувство, связывающее его с жизнью, несмотря на всю его отрешенность от мира, и таким чувством была ненависть. Между Раймондом и Грегором Вильмутом, вероятно, существовала многолетняя, глубоко укоренившаяся вражда, в жертву которой он собирался принести любовь своего молодого родственника. Вместе с обострившимся чувством своей независимости в Пауле пробудилась и настойчивость. Он решился начать борьбу.

Раймонд остался в кабинете один. Опустившись в кресло, стоявшее перед камином, он снова устремил взор в догорающее пламя. Казалось, его возбуждение прошло. Он сидел в своей обычной усталой позе, устремив на огонь обычный задумчивый, бесстрастный взор. Только губы сохраняли еще то суровое выражение, с каким были произнесены последние слова.

Огонь в камине потух, а с ним погасли и те странные образы, которые то появлялись в нем, то исчезали. Головешки распались, и теперь медленно исчезал и последний красноватый отблеск. Он еще некоторое время мерцал, все более и более бледнея, потом осталось лишь несколько отдельных поблескивающих искорок, затем и они исчезли. Остался только темный, мертвый пепел.

Глава 7

В этом году зима в горах наступила рано, неся с собой ураганы и метели, быстро мчавшиеся по небу тучи и ледяные туманы, и Пауль Верденфельс впервые познакомился со всей суровостью и неприветливостью местного климата. Он казался самому себе узником в Фельзенеке и приходил в отчаяние от окружающих его пустоты и безлюдья. Он даже не мог больше наслаждаться видом Розенберга, так как из окон его комнат видно было одно только колышащееся море тумана.

Кроме того, молодой человек не мог не признаться самому себе, что впал у дяди в полную немилость. Со дня последнего разговора они не виделись, прежние кратковременные посещения дядиных покоев совершенно прекратились. Барон не посылал больше за племянником и сам не выходил из своих комнат. Казалось, он совершенно забыл о существовании Пауля.

Но вот погода изменилась. Буря стихла, туман исчез, и появившееся наконец солнце озарило горы с их вершинами и лесами в ослепительном снежном уборе.

В первый же ясный день Пауль поспешил в лес с ружьем и ягдташом, но на этот раз охота была для него только предлогом. Он жаждал уйти из Фельзенека и увидеть что-нибудь другое, кроме этих роскошных пустых комнат и молчаливых почтительных слуг. Там, внизу, лежал Верденфельс, там были люди, были жизнь и счастье. Но какое дело до всего этого Раймонду Верденфельсу? Отрекшись от мира и людей, он унес с собой в свое уединение одну лишь ненависть. Молодому человеку простительно было чувствовать в душе горечь при мысли о том, как он стал бы распоряжаться всем на радость и счастье людям, если бы был здесь хозяином. И что было пользы в том, что он когда-нибудь унаследует это имение? До этого было еще очень далеко, а он лишь теперь вполне почувствовал, что значило зависеть от настроения барона.

Лес не был на самом деле так непроходим, как казалось с первого взгляда. Снег был не особенно глубок и хорошо подмерз, а яркое солнце увлекало молодого человека все дальше и дальше в лес. Он был уже на расстоянии часа ходьбы от Фельзенека и вышел теперь на проезжую дорогу, круто поднимавшуюся из долины к лесничеству, а затем уходившую дальше в горы. Пауль остановился, раздумывая, не пойти ли ему по этой дороге и зайти к лесничему, как вдруг увидел старого крестьянина, только что поднявшегося по той же дороге.

При виде незнакомого человека старик пробормотал обычное приветствие горцев: "Доброго здоровья! ", - но в его устах оно звучало устало и грустно. Он тяжело переводил дыхание и в изнеможении опирался на палку.

- Не особенно легко подниматься в гору в ваши годы, - сказал Пауль, отвечая на его поклон.

- Годы тут ни при чем, - был короткий, но суровый ответ, - с ними-то я бы еще сладил, а вот нога мешает.

Только теперь Пауль заметил, что старик хромает, и ему, очевидно, очень трудно идти. Это был крепкий, приземистый старик, согнувшийся под гнетом лет и тяжелой работы. Из-под шапки виднелись густые волосы, а загорелое лицо было все в морщинах. Но в нем не было той апатии, какую можно прочесть на лице человека, у которого тяжелый физический труд отодвинул на задний план всякое проявление духовной жизни. В этом лице было что-то суровое, замкнутое и в то же время решительное, а взгляд, которым старик окинул незнакомца, был мрачен и недоверчив.

- Вы хромаете? - с участием спросил Пауль. - Тогда вам, вероятно, нелегко было проделать такой путь. Вы идете в лесничество?

Старик покачал головой и, указав на хуторок, одиноко лежавший на краю горного обрыва, ответил:

- Нет, мне надо подняться выше, туда, к Маттенгофу.

- Так высоко? Но как же вы туда доберетесь со своей больной ногой?

- Уж придется как-нибудь добраться, если там дочка лежит при смерти. Я не часто хожу туда, а сегодня это будет, может быть, в последний раз: доктора сказали, что ей недолго жить.

Скорбное выражение лица старика тронуло Пауля. Если сначала он заговорил с ним мимоходом, то теперь подошел поближе и спросил:

- Ваша дочь - крестьянка из Маттенгофа? Теперь я понимаю, почему вы решились на такой трудный путь. Может быть, это ваше единственное дитя?

- Последнее из четырех. Две дочки умерли. Кроме них, у меня был еще сын, погибший при пожаре Верденфельса.

Эти слова прозвучали глухо и монотонно, только острие альпийской палки глубоко ушло в снег, так тяжело оперся на нее старик, глаза которого, не отрываясь, смотрели в землю.

- Ах, этот несчастный пожар! - воскликнул Пауль. - Я лишь недавно услышал о нем и о всех бедствиях, которые он причинил. Значит, в этом пожаре погиб и ваш сын?

Старик бросил на него мрачный и злобный взгляд, выражавший недоверие к участию незнакомых людей; но открытое, приветливое лицо его собеседника как будто не внушало опасений.

- Тогда я потерял все, - с горечью сказал он: - И дом, и хозяйство, и счастье, и здоровье, и моего мальчика, моего Тони! Он был таких лет, как вы, и самый видный и славный парень во всей деревне. А уж как я любил его! Может быть, слишком сильно любил. Когда случился пожар, первым загорелся наш двор. Мы попробовали спасти скотину, хотя крыша уже загоралась над нашими головами, как вдруг бревна рухнули. Тони, повалив меня на землю, прикрыл собой, и все полетело на нас. Меня вытащили со сломанной ногой, а мой мальчик, защитивший меня своим телом, лежал с раздробленной головой мертвым.

Старик снял шапку и провел рукой по седым волосам. В этом движении было что-то резкое, дикое, а загорелое лицо приняло почти страшное выражение, когда он снова заговорил.

- С этого дня благословение Божие отлетело от нас. Дом был застрахован на незначительную сумму, которая не могла покрыть все убытки. Я почти год пролежал со сломанной ногой, а когда поправился, хозяйство оказалось в полном упадке. Тони не было, я уже не мог работать по-прежнему, и все пошло под гору. Землю пришлось продать, а потом умерла жена, за нею двое детей... Теперь я хожу на поденную работу к крестьянам, а это - тяжелый хлеб!

Старик глубоко перевел дух и снова надвинул шапку на лоб. Было что-то потрясающее в этом простом рассказе, где в немногих словах развертывалась жизнь целой семьи, разбитая одним ударом.

- Какая грустная история! - сказал Пауль, слушавший старика с неподдельным участием. - Я считал, что в деревне уже забыли и думать о том ужасном пожаре... Но для вас и вашей семьи он был тяжелым испытанием.

- Испытанием? - презрительно засмеялся старик. - В этом пожаре Господь Бог был решительно ни при чем. Это-то мы все отлично знаем!

Пауль остолбенел.

- Но как же это случилось? Что вы хотите сказать?

- Ну, конечно, вы не можете ничего знать об этом, ведь вы - чужой здесь. Вы из лесничества?

- Нет, не оттуда, - ответил Пауль, улыбаясь заблуждению, в которое ввел старика его охотничий костюм. Он уже опустил было руку в карман, но раздумал. Старик имел жалкий вид, но в его наружности было что-то такое, что решительно протестовало против милостыни. Паулю очень хотелось помочь ему, и он скоро нашел для этого средство. - Если вы живете в деревне, то я, наверное, могу быть полезен вам, - приветливо проговорил он. - Я переговорю с управляющим замка, чтобы он дал вам более легкую и лучше оплачиваемую работу, чем у крестьян. Ведь в садах замка всегда нужны рабочие. Сошлитесь только на молодого барона Верденфельса.

Старик вдруг широко раскрыл глаза и так стиснул свою палку, точно хотел сломать ее.

- На молодого барона! - повторил он. - Значит, вы принадлежите к его роду, к Верденфельсам?

- Разумеется, - спокойно ответил Пауль. - Я ношу ту же фамилию, барон Раймонд - мой родственник. Но что с вами?

- Прочь! - закричал старик хриплым, диким голосом. - Не подходите ко мне! Мне ничего не надо от него и его родни, и если бы я даже умирал с голоду, то не взял бы ни от кого из вас ни куска хлеба. Он сам приходил ко мне, когда сделался владельцем Верденфельса, и предлагал мне денег, но я швырнул ему эти деньги обратно, а если бы он не ушел вовремя, я убил бы его вместе с его проклятой милостыней!

Эта внезапная ярость и искаженное злобой лицо старика навели Пауля на мысль, что он имеет дело с сумасшедшим. Он невольно схватился за ружье, в то же время стараясь успокоить старика.

- Но ведь я предлагаю вам не милостыню, а заработок, - сказал он умиротворяющим тоном. - Подумайте об этом! Мы совершенно чужие друг другу, и я не сделал вам ничего дурного.

- Вы - Верденфельс, и этого достаточно, - скрежеща зубами, проговорил крестьянин, ярость которого, по-видимому, все усиливалась. - Скажите барону, что Экфрид приказал ему кланяться и советует ему принять меры, чтобы замок не вспыхнул внезапно над его головой, как вспыхнул дом Экфрида. А иначе с ним может случиться то же, что с моим бедным парнем.

Погрозив кулаком, он повернулся и зашагал так быстро, как только позволяла ему хромая нога. Пауль стоял неподвижно, глядя ему вслед, пока он не скрылся за деревьями. Как бы ни были загадочны его слова, они отнюдь не были бессмысленны. Этот человек не был безумцем, он, очевидно, прекрасно знал, о чем говорит. Пауль вспомнил странный прием, оказанный ему пастором Вильмутом, вспомнил предостережение дяди не показываться в деревне и начал понимать жуткий, страшный смысл угрозы. Но в ту же минуту он поспешно отогнал от себя эту мысль.

- Неужели весь народ там, в деревне, помешался? - сердито ворчал он. - Раймонд Верденфельс, первый помещик во всей округе, барон и представитель старинного рода - и такое бессмысленное подозрение! Но всему причиной его чудачества. Вот что бывает, когда человек становится чуждым и недоступным для окружающих! Он сам говорил мне, что его считают колдуном. Теперь крестьяне совершенно серьезно верят, что он колдовством навлек на них это несчастье, а его преподобие господин пастор допускает это и даже поощряет суеверие вместо того, чтобы бороться с ним. Кто мог бы поверить, что у нас и в наше время могут происходить подобные вещи!

Молодой человек дал полную волю своей досаде и возмущению недостаточным народным просвещением и продолжал углубляться в лес. Вдруг он увидел невдалеке всадника, в котором, к своему величайшему удивлению, узнал своего дядю Раймонда. Он знал, что тот вообще редко покидает замок, во не раз с тайным восторгом любовался в конюшне прекрасным серым в яблоках конем, о котором ему сказали, что это лошадь барона. Красивое, но горячее и нетерпеливое животное, безусловно, требовало сильного и неустрашимого седока, а болезненный Раймонд с его тонкими прозрачными руками, по мнению Пауля, вряд ли был в состоянии управлять диким Эмиром. А между тем Эмир, по-видимому, совершенно подчинялся своему хозяину, несмотря на то, что тот редко ездил верхом. Барон не взял с собой даже грума, он был совсем один и сидел в седле в той же самой усталой, равнодушной позе, в какой Пауль привык видеть его дома, в кресле за письменным столом, и так небрежно держал поводья, как будто управлял самым кротким животным в мире. Великолепный зимний вид, по-видимому, нисколько не пленял Раймонда, он даже не смотрел на него и до такой степени был погружен в свои мысли, что заметил молодого родственника лишь тогда, когда почти наткнулся на него.

- Ты, Пауль? И ты вышел на воздух? - спросил он, наскоро поздоровавшись с ним.

Эта случайная встреча, очевидно, не доставила ему особенного удовольствия.

- Меня манило солнце, - ответил Пауль. - Все последние дни пришлось сидеть взаперти из-за бурь и вьюг, а ты наглухо затворился в своих комнатах.

- Я был не совсем здоров, да и теперь еще не вполне оправился, - проговорил Раймонд, заставляя свою лошадь идти шагом, чтобы Пауль мог не отставать.

Эти слова не были простой отговоркой: за несколько дней Раймонд Верденфельс поразительно изменился: морщины на лбу сделались глубже и резче, глаза, окаймленные темными кругами, свидетельствовали о бессонных ночах и горели лихорадочным блеском, а в углах рта таилось выражение скрытой скорби, как во время их последнего свидания.

- Ты был болен? - воскликнул Пауль, убедившись, что не одна только мнимая немилость Раймонда преграждала ему доступ на половину дяди. - Я ничего не слышал об этом, иначе я...

- Ничего опасного, - прервал его Раймонд. - Это моя старая болезнь: тупая головная боль, которая иногда мучит меня по целым неделям. С этим приходится мириться.

По холодному тону, каким были произнесены эти слова, Пауль понял, что всякое соболезнование является нежелательным, и тоже принял холодный и равнодушный вид.

- Тебе следовало бы побольше двигаться. Твое здоровье может пострадать от затворничества, - сказал он.

Раймонд ничего не ответил, продолжая ехать шагом к опушке леса, пересекаемой широким и глубоким оврагом. Здесь протекал ручей, низвергавшийся в долину. Теперь он замерз, и на корнях деревьев и на камнях, по которым он обыкновенно шумел и пенился, лежал глубокий снег. По другую сторону оврага расстилалась лужайка, также покрытая снегом, а за нею виднелся поворот дороги, которая вела вверх по горе в лес.

Барон остановил лошадь и осмотрелся.

- Ты знаешь вон то местечко? - спросил Пауль, следя за направлением его взора. - Оттуда видна вся долина. Я недавно открыл его, только зайдя с другой стороны. Жаль, что лужайка с этой стороны недоступна!

- Недоступна? Почему?

- Потому что пришлось бы спуститься в овраг и вскарабкаться на ту сторону. Я пешком в крайнем случае еще могу сделать это, но ты... Или ты хочешь взять препятствие?

Вопрос звучал шутливо, но на губах молодого человека играла легкая усмешка, как будто он уже представлял себе дядю берущим это препятствие.

Верденфельс, вероятно, заметил эту усмешку, и выпрямился в седле. Усталый, полубольной человек вдруг преобразился. Теперь он крепко сидел в седле, энергично сжимая рукой поводья, глаза его снова вспыхнули ярким блеском, подобным блеску молнии. Не говоря ни слова, он пришпорил коня, и через секунду и конь, и всадник уже перенеслись, могучим прыжком через овраг, а копыта лошади глубоко врезались в снег.

Пауль буквально остолбенел при виде этого рискованного прыжка, однако последний нисколько не отразился ни на всаднике, ни на коне: Эмир преспокойно стоял на лужайке, а барон совершенно хладнокровно кричал Паулю:

- Ну-ка, не переберешься ли и ты ко мне?

Молодой человек повиновался, спустился в овраг и вскарабкался на другую его сторону, но дело оказалось гораздо труднее, чем он предполагал, и он совсем огорчился.

- Ради Бога, Раймонд, как ты мог серьезно отнестись к моей шутке? - с упреком воскликнул он. - Это было безумной смелостью. Что заставило тебя?

- Твоя усмешка, - резко возразил Раймонд. - Ты, может быть, сам не сознавал, сколько в ней было жалости. Однако, как видишь, есть еще нечто, в чем мы можем с тобой поспорить.

- Нет, в этом ты сильнее меня, - честно сознался Пауль. - Я считаю себя неплохим всадником, но через этот овраг, пожалуй, не перескочил бы. Да и всякая другая лошадь, кроме Эмира, отказалась бы прыгнуть. Слава Богу, что все обошлось благополучно, но ведь это могло стоить тебе жизни.

Раймонд пожал плечами.

- Может быть, но тем лучше было бы для тебя.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Я думаю, что тебе не пришлось бы очень жаловаться на подобный случай. Или ты действительно никогда не думал, что моя смерть сделает тебя владельцем Верденфельса?

Молодой человек сильно покраснел. Он только что строил воздушные замки, видя себя хозяином и повелителем Верденфельса, и теперь эта мысль мучила его, хотя он тогда ни минуты не думал о смерти дяди.

Барон заметил его смущение и, улыбнувшись недоброй улыбкой, продолжал:

- Я не ставлю тебе этого в упрек, это уж судьба каждого человека, оставляющего наследство, что наследники ждут его смерти, а мы с тобой связаны только внешними родственными узами. Но потерпи - может быть, свершение твоих желаний не так уж далеко.

Эти резкие слова были, казалось, рассчитаны на то, чтобы уколоть и оскорбить молодого человека, и они достигли цели. Пауль возмутился.

- Раймонд, какого же ты мнения обо мне? Заслужил ли я чем-нибудь, чтобы ты видел во мне искателя наследства, который считает каждую минуту до его получения? Ты отлично знаешь, что можешь свободно располагать своими имениями и что я не имею на них иного права, кроме того, какое ты сам дашь мне. Я знаю теперь, что признание в моей любви лишило меня твоего расположения, и готов взять на себя все последствия.

- А если я действительно предоставлю тебе выбор между твоей любовью и обладанием Верденфельсом? - медленно произнес Раймонд, делая ударение на каждом слове. - Останешься ли ты, несмотря ни на что, верным своей любви?

Пауль побледнел и не сразу ответил. Он никогда не ставил себе так прямо этого вопроса, но его колебание длилось недолго, и он твердо произнес:

- Несмотря ни на что!

- В самом деле? Я не считал тебя таким романтиком. Глаза, которые сияли тебе, как обещающие счастья звезды, кажется, в. мгновение ока превратили тебя из легкомысленного человека в мечтательного идеалиста.

Пауль не слышал с трудом сдерживаемого раздражения, скрывавшегося в этих словах. Он уловил только презрительную насмешку, и это отняло у него всякое благоразумие, которым он вообще не отличался.

- Я надеюсь доказать тебе, что могу не только мечтать, - горячо проговорил он. - Ты можешь не одобрять моей любви, но смеяться над ней я не позволю даже тебе. Ты, конечно, поймешь, что теперь мне только остается попросить у тебя позволения покинуть Фельзенек.

Он ничем не мог так скоро смыть с себя подозрение в погоне за наследством, как этой вспышкой, которая должна была привести к неминуемому разрыву. Однако решения барона никогда нельзя было предвидеть. Вместо того, чтобы рассердиться, он окинул молодого человека проницательным взглядом и совершенно спокойно произнес:

- Ты намереваешься теперь же переехать в Бухдорф? Не советую: контракт с арендатором заключен до весны, и ты, как владелец имения, чувствовал бы себя там не совсем удобно.

- Я - владелец имения?

- Да ведь я же обещал отдать тебе Бухдорф. Или ты думаешь, что я не умею держать свое слово? Фрейзинг приготовил необходимые документы, и я уже подписал их. Ты найдешь их дома на письменном столе.

Пауль был так поражен этой быстрой сменой несправедливости и доброты, что не находил слов для ответа. Ледяной тон, с которым был преподнесен подарок, исключал, казалось, всякую мысль о доброте.

- Ты ведь не любишь благодарности, - заговорил он наконец. - В последний раз ты так резко отстранил ее, что я больше не решаюсь благодарить тебя. Раймонд, зачем ты лишаешь меня возможности радоваться такому щедрому подарку, предлагая мне его в такой форме?

Этот упрек оказал свое действие. С лица Раймонда не исчезло суровое выражение, но, когда он снова заговорил, его голос зазвучал гораздо мягче:

- Оставим это, Пауль! Может быть, я и несправедлив к тебе, но изменить этого не могу. Ты по крайней мере видишь, что я ни к чему не принуждаю тебя. С этого дня ты - сам себе господин, и тебе нечего беспокоиться, угодишь ты мне или нет.

Продолжая разговаривать, они медленно подвигались по лужайке и уже достигли опушки леса, как вдруг Эмир встал на дыбы. Пауль не заметил, что всадник сам был причиной этого, быстро и внезапно натянув поводья. Молодой человек подумал, что лошадь испугалась вышедшей из-за деревьев фигуры, которую он тотчас же узнал.

- Госпожа Гертенштейн! - в сильнейшем смущении воскликнул он.

Действительно перед ними стояла Анна. Она, вероятно, испугалась прыжка лошади, потому что была очень бледна, а ее глаза были неподвижно устремлены на коня и всадника. Она повернулась, точно желая скрыться в лесу, но Пауль уже очутился возле нее и успокоительным тоном проговорил:

- Не бойтесь! Лошадь уже успокоилась. Она испугала вас?

- Нет, я не из пугливых, - возразила молодая женщина.

Однако дрожащие губы противоречили ее словам. По-видимому, она сама почувствовала это, так как поспешно вышла из-за деревьев на полянку. В эту минуту вся ее фигура выражала решимость, даже упрямство, но Паулю казалось, что он еще никогда не видал ее такой прекрасной, как теперь, когда она стояла перед ним, вся облитая ярким солнечным светом. Анна и на этот раз была вся в черном, но черное платье, обшитое мехом, плотно облегавшее ее фигуру, не производило впечатление траурного, а маленькая меховая шапочка позволяла видеть всю массу темных волос, блестевших на холодном зимнем солнце горной страны таким же мягким золотистым блеском, как при ярком освещении на далеком знойном юге,

- Я здесь с дядей... вы, кажется, знакомы с бароном Раймондом фон Верденфельсом? - начал Пауль, заметно смущаясь, так как чувствовал, - что при существовавшей между этими людьми враждебности эта встреча будет не из приятных.

Поклон, которым обменялись встретившиеся, вполне соответствовал ожиданиям Пауля: барон слегка приподнял шляпу, а Анна чуть-чуть наклонила голову, и то и другое было сделано в глубоком молчании.

- Вы, наверно, удивились, господин Верденфельс, встретив меня здесь? - обратилась молодая женщина к Паулю.

- Разумеется! Вы одна и идете пешком...

- С нашими санями случилась беда, - поспешно заговорила Анна, словно торопясь оправдать свое появление. - Лошадь поскользнулась на обледеневшей дороге и сильно ушиблась - она не в силах подняться. Мой кузен Грегор остался при экипаже, а я тороплюсь в лесничество за помощью. Надеюсь, что я не сбилась с дороги, Грегор мог лишь указать мне направление.

- Нет, дорога здесь действительно идет лесом в гору, но ее всю занесло снегом, и вам невозможно пройти по ней пешком. Я в полном вашем распоряжении и охотно отправлюсь в лесничество, если вы полагаете, что моей личной помощи вам будет недостаточно.

- Боюсь, что вы не сможете один помочь нам и что понадобятся люди из лесничества. Если вы возьмете на себя это поручение, господин Верденфельс, я буду вам глубоко благодарна. Пошлите рабочих вниз, по дороге в долину, а я пока вернусь к своему кузену.

Пауль охотнее всего вернулся бы вместе с нею, мирясь даже с неприятной необходимостью помогать несимпатичному пастору, но желание оказать услугу молодой женщине взяло верх, и он не мог не исполнить ее просьбу. Кроме того, разумеется, твердо решил возвратиться вместе с рабочими.

- Я сейчас же отправлюсь в лесничество, - сказал он. - Ты извинишь меня, Раймонд? До свиданья!

Он приподнял шляпу и поспешно удалился; через несколько минут высокие ели скрыли его от глаз оставшихся на поляне.

Верденфельс продолжал сидеть на лошади, а Анна все еще стояла на том самом месте, где Пауль оставил ее. Поклонившись так же холодно, как и при встрече, она повернулась, намереваясь уйти.

- Анна! - тихо позвал барон.

При едва долетевшем до нее звуке его голоса молодая женщина вздрогнула и остановилась, как вкопанная, но ее голос звучал совершенно спокойно, когда она отозвалась:

- Что угодно, господин Вендерфельс?

- Не вздумаешь ли ты еще величать меня бароном? - с горечью проговорил он. - Анна, ведь сейчас мы в первый раз свиделись после стольких лет, и я не думал, что ты так спокойно пройдешь мимо меня.

Анна продолжала стоять, полуотвернувшись от него и ответила, не поднимая глаз:

- Не лучше ли сократить это свидание? Оно одинаково мучительно для нас обоих. Прощайте, господин Верденфельс!

- Если ты действительно хочешь уйти, не сказав мне ни слова... я не смею удерживать вас, сударыня!

В этих словах слышался спокойный, но тягостный упрек. Молодая женщина ничего не ответила, но осталась. Соскочив с лошади, Раймонд подошел к Анне, однако его приближение, казалось, пробудило в ней всю прежнюю враждебность. Она выпрямилась, все ее существо дышало непоколебимым, холодным упорством.

- Я сегодня совершенно случайно очутилась в горах, - сказала она. - Наверху, в Маттенгофе, есть тяжелобольная. Прежде она была служанкой в Розенберге и захотела повидать меня. Поэтому я и решилась сопровождать Грегора, иначе...

- Твоя нога не ступила бы в окрестности Фельзенека, - докончил за нее Раймонд. - Я знаю, что мы оба не виноваты в этой встрече. Ты находишься в часовом расстоянии от замка, а я в первый раз после многих недель выехал из дома.

Анна подняла голову и в первый раз взглянула в лицо барону. Вероятно, оно показалось ей совершенно иным, чем сохранившееся в ее воспоминании.

- Ты был болен? - глухо спросила она.

- Нет! Ты хочешь сказать, что я очень изменился за последние шесть лет? Я плачу тебе той же монетой: передо мной тоже стоит уже не прежняя Анна Вильмут, цветущая юная девушка. Впрочем, ты все это время жила совсем иной жизнью, чем я, и я вполне понимаю тот успех, которым госпожа фон Гертенштейн пользовалась в столичных салонах.

Он был прав: красота, тогда только еще готовившаяся расцвести, теперь распустилась пышным цветом. Даже простой темный наряд не мог затмить красоту Анны, еще ярче выступавшую в скромном костюме. Рядом с этим бледным, мрачным человеком молодая женщина казалась воплощением пышной, цветущей жизни.

По-видимому, Анна приняла эти слова за упрек и быстро возразила:

- В высший свет ввел меня президент; это была его воля, его настойчиво выраженное желание, чтобы мы жили в свете, а не мой собственный выбор.

- Президент! Как странно это звучит! Но ведь это был твой муж, человек, которому ты перед алтарем клялась в любви. Правда, это было дело рук Грегора, ему мало было оторвать нас друг от друга - он жаждал воздвигнуть между нами непреодолимую преграду. И для этого считал пригодным всякое средство. Меня он уже давно ненавидел, а о твоем счастье и не спрашивал, бросая тебя в объятья старика.

В разговоре с сестрой Анна отрицала чье-либо влияние на свой брак, но барону на это она ничего не возразила.

- Ты ошибаешься, - сказала она, - я не была несчастна с мужем, а теперь...

- А теперь... ты овдовела.

- Да!

Это "да" прозвучало резко и сурово. Раймонд понял, и мягкий тон, каким он говорил до сих пор, теперь принял резкий оттенок.

- Тебе нечего напоминать мне о разделяющей нас пропасти, - сказал он, - я знаю ее глубину. Но есть другие, которые строят планы на том, что ты опять свободна. Может быть, ты теперь не оттолкнешь другого Верденфельса, собирающегося предложить тебе руку и сердце? Ведь его руки чисты... - его губы дрогнули, - я, может быть, должен буду явиться к тебе сватом от него.

На лице молодой женщины выразилось мучительное замешательство.

- От твоего племянника? Ты говоришь о молодом бароне Верденфельсе?

- Конечно, о нем. Он ведь познакомился с тобой еще в Италии. Или ты до сих пор не заметила его поклонения?

- Я не придавала ему никакого значения. Трудно отнестись серьезно к юношеской влюбленности.

- Ты ошибаешься. Пауль до такой степени серьезно относится к своей любви, что ни минуты не колеблясь сделал выбор между нею и обладанием Верденфельсом. Я уверен, что он на этих днях сделает тебе предложение.

- Я и не подозревала этого, - смущенно проговорила Анна. - Жаль, если я не буду избавлена от необходимости доставить ему горе.

- Значит, ты не любишь его?

Элизабет Вернер - Проклят и прощен (Gebannt und erlost). 2 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Проклят и прощен (Gebannt und erlost). 3 часть.
- Я? Пауля Верденфельса?! Этот вопрос, полный соболезнующего удивления...

Проклят и прощен (Gebannt und erlost). 4 часть.
Беспощадная строгость вопроса пробудила в молодой женщине чувство собс...