СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Мираж (Fata Morgana). 6 часть.»

"Мираж (Fata Morgana). 6 часть."

- Это еще вопрос, - холодно возразил Марвуд. - Добровольно покинув Англию, вы отказались этим от ваших прав супруги и матери, и от меня зависит признавать ли их еще или нет.

- И это говорите мне вы, - воскликнула Зинаида со сверкающими глазами, - хотя сами заставили меня решиться на этот шаг! Да, я убежала от жизни, которая стала для меня адом из-за вас! Я разорвала цепи, которыми вы приковали меня к вашему свету, где каждое теплое душевное движение, каждое чувство подавляется холодным, лживым этикетом. Если бы я подозревала, что вы воспользуетесь этим для того, чтобы отнять у меня ребенка, может быть, я, несмотря ни на что, продолжала бы терпеть этот ад.

Лицо Марвуда осталось невозмутимым при этой страстной вспышке, и он ответил без малейшего волнения:

- Вы очень откровенны, но, как известно, вы любите выражаться эксцентрично. Как бы то ни было, вы не имеете права жаловаться на этот "холодный, лживый этикет", потому что вы с самого начала открыто пренебрегали им, постоянно доставляя обществу повод жалеть меня за мой выбор.

- Обществу! - Зинаида горько усмехнулась. - Для вас это - единственное мерило, и вы не можете простить мне, что я всегда презирала ваше спесивое английское общество. Зачем же вы так упорно добивались моей руки? Вы ведь знали, что я вас не люблю, - я никогда не скрывала этого от вас, и все-таки вы сделали все, чтобы получить меня. Вы никогда не любили меня, Френсис, а теперь ненавидите, и я плачу вам тем же от всей души, потому что вы целые годы мучили меня этой холодной насмешкой, рассчитанной на то, чтобы довести меня до отчаяния. И вы довели меня до того, что я прокляла день, когда протянула вам руку, и этот несчастный брак...

- Прошу вас, без сцен! - перебил ее Марвуд. - Я признаю, что вы чрезвычайно сильны в них, но сам их ненавижу. К чему вообще эти упреки? Мы ведь совершенно сходимся в желании законным порядком расторгнуть этот давно уже не существующий брак, и я готов идти навстречу всем вашим требованиям. Вы знаете, что я ставлю только одно условие.

Его речь и вся его внешность в самом деле были пропитаны "холодной насмешкой", возмущавшей его жену. Что этот человек мог довести страстную женщину до отчаяния - было совершенно понятно. И теперь она воскликнула с ужасающей горячностью:

- Не говорите мне об этом невозможном, позорном условии! Я должна отказаться от всяких прав на сына? Разве я преступница, потерявшая право обнять его? Я отдала бы все, чтобы освободиться от цепи, которая еще волочится за мной, но отречься от сына - никогда!

- Подумайте, миледи! - сказал Марвуд ледяным тоном. - Теперь я еще предоставляю вам выбор, и если вы уступите, то развод состоится с обоюдного согласия без неприятных осложнений. В противном случае я предъявлю это требование в судебном порядке, опираясь на закон. Вы покинули мой дом против моей воли, несколько лет жили отдельно и то, как вы пользовались самовольно захваченной свободой, в бракоразводном процессе послужит не совсем в вашу пользу. Я имею на этот счет самые точные сведения.

- Может быть, вы окружили меня шпионами? - презрительно спросила Зинаида. - Похоже на то! Я знала, что обо мне ходят сплетни, но это ложь!

Марвуд пожал плечами.

- Не будем об этом спорить, вернемся к главному вопросу. Вы, конечно, никогда не сомневались, что я сам захочу воспитывать своего сына и наследника, продолжателя моего рода, и не отпущу его от себя. Вы уже несколько лет не видели Перси, а теперь вам и подавно не особенно тяжело будет отказаться от него; у вас есть кем заменить его.

- Заменить? Кем? Что вы хотите сказать?

На губах Марвуда заиграла невыразимо оскорбительная улыбка.

- Я уже сказал, что располагаю точными сведениями. Я говорю о герое романтической любви вашей юности, который теперь снова вынырнул на свет Божий. Успокойтесь, я не ревнив и никогда не был ревнив; я находил только дерзостью со стороны молодого авантюриста метить так высоко. Но ему повезло, он стал знаменитостью, а вы будете свободны, как только захотите. Я думаю, вам не будет особенно тяжело переменить имя и звание леди Марвуд на имя Эрвальд; у вас никогда не было склонности к аристократизму.

Зинаида не ответила ни слова, только ее сверкающие глаза с угрозой обратились на мужа, оскорблявшего ее каждым словом, каждым взглядом. Она напрягала все силы, чтобы не потерять самообладания.

- Довольно! Кончим этот разговор. Я приехала не для того, чтобы спорить с вами, я хочу видеть сына - слышите? - хочу! И если вы будете настаивать на отказе, я силой ворвусь в его комнату. Посмотрим, посмеет ли кто-нибудь прогнать мать с его порога!

Страстная энергия этих слов показала Марвуду, что дальнейшее сопротивление невозможно, если он не хочет вызвать тягостную сцену. Он уступил, но на его губах появилась холодная, жестокая улыбка, не предвещавшая ничего хорошего.

- Пусть будет по-вашему, если вы настаиваете. Я приведу Перси.

Он ушел. Зинаида прижала руки к груди и глубоко вздохнула. Она добилась, наконец, своего, она обнимет сына, которого была лишена столько лет. А потом? Об этом "потом" она не думала, она вся была поглощена одной мыслью о свидании.

Минут через десять Марвуд вернулся, ведя за руку маленького Перси. Семилетний красавец-мальчик ни одной чертой не напоминал отца; иссиня-черные волосы и большие темные глаза не были фамильной особенностью рода Марвудов, белокурых и светлоглазых, и при всей мягкости его детского личика в нем ясно проступало несомненное сходство с матерью. Мальчику, конечно, сказали, что его ведут к матери, но, очевидно, он уже не помнил ее и, посмотрев на нее робко, как на чужую, прижался к отцу.

Зинаида при виде сына забыла все. Она бросилась к нему с криком: "Перси! Мой Перси!", прижала к себе и стала горячо целовать. Мальчик, удивленный, растерявшийся, первую минуту сносил ее ласки, но потом стал упираться.

- Оставь меня! - закричал он вырываясь. - Пусти! Не целуй меня, я этого не хочу!

Зинаида вздрогнула от этого тона и сопротивления, но сразу опомнилась; ведь ребенок так долго не видел ее, конечно, мать стала для него чужой.

- Ты не узнаешь меня, Перси? - нежно заговорила она, стараясь задобрить его. - Я ведь твоя мама, я так люблю тебя! О, это все те же большие глазки, все то же милое-милое личико! Дитя мое, мое единственное сокровище, наконец-то я опять вижу тебя! Разве ты не любишь своей мамы?

Она снова сжала его в объятиях и стала осыпать страстными ласками. Нежный, любящий голос, казалось, вызвал в ребенке воспоминание о прежних временах, когда мать была еще с ним; он посмотрел на нее с удивлением, потом повернул голову и вопросительно взглянул на отца.

Лорд Марвуд стоял в нескольких шагах, не вмешиваясь; теперь он сказал, как бы в ответ на безмолвный вопрос сына:

- Да, Перси, это твоя мама; ты ведь знаешь, что она уехала от нас.

Его слова звучали резко и явно имели для мальчика какое-то особенное значение, потому что он вдруг бурно вырвался и гневно крикнул:

- Нет, я не люблю тебя! И ты меня не любишь! Ты бросила меня с папой и уехала далеко-далеко! Ты злая! Я хочу быть с папой, а ты уходи! Я не люблю тебя!

Зинаида побледнела, как смерть, и посмотрела на мужа; он стоял как будто совершенно равнодушный, но она увидела в его лице выражение торжества и воскликнула:

- Это ваша работа!

- Что, миледи? - ответил он ледяным тоном. - То, что Перси любит отца, который заботится о нем, а не мать, которая бросила его? Мне кажется, это вполне естественно.

- Перси, иди ко мне! - крикнула вне себя Зинаида. - Ты должен прийти ко мне, должен любить меня! Перси, ты слышишь?

В ее отчаянном призыве чувствовался смертельный страх, но мальчик услышал только приказание, и в нем вспыхнуло упорство.

- Нет, нет! - крикнул он с горячностью, очень напоминающей мать. - Я не хочу к тебе! Не подходи ко мне!

Так как она все-таки подошла, то он замахнулся и ударил ее, а потом отбежал к отцу и уцепился за него.

Марвуд обвил рукой своего "сына и наследника", и опять на его губах выступила жестокая улыбка, как тогда, когда он шел за сыном; он заранее знал, чем кончится свидание.

- Полагаю, наш спор решен, - сказал он. - Едва ли вы пожелаете, чтобы подобные встречи повторялись; это должно быть тягостно для вас, да и для Перси не полезно. Я убежден, что теперь вы примете мое условие, и тогда, повторяю, вы свободны и можете жить совершенно как вам угодно.

У него не было жалости к этой измученной женщине, и даже в такую минуту он не избавил ее от злорадной насмешки. Но Зинаида уже не почувствовала ее; она молчала с того момента, как на нее поднялась маленькая детская ручка. Она бросила на мальчика взгляд, полный смертельной муки, и опустилась на пол; страшное волнение привело к истерике.

Взгляд ли матери или ее отчаянные рыдания подействовали на Перси, только он почувствовал, что причинил ей горе.

Посмотрев сначала на отца, потом на мать, он, наконец, проговорил тихо и робко:

- Мама плачет!

Марвуд сдвинул брови. Истерика, пожалуй, еще обморок! Этого только недоставало! Неужели сценам конца не будет? Он подошел к жене и произнес:

- Мне очень жаль! Я хотел избавить вас от этой сцены, но вы вынудили меня. Боюсь, что мое присутствие вам в тягость, и потому мне лучше уйти... Пойдем, Перси!

Он взял сына за руку и хотел вывести его, но Перси колебался; он все смотрел на мать и повторил почти просительным тоном:

- Мама так сильно плачет!

Складка между бровями Марвуда углубилась; он пожал плечами.

- Мама нездорова, мы пришлем ей лекарства, - сухо сказал он и потащил сына за собой.

Тот пошел, но на пороге еще раз оглянулся; он как будто понимал, как жестоко оставлять теперь одну эту насмерть раненую женщину.

* * *

В Мальсбурге только что кончили обедать. Миссис Гартлей удалилась к себе, мужчины ходили туда-сюда по террасе, а Перси играл с большим сенбернаром. Потрясающая сцена, происшедшая несколько часов назад, по-видимому, не произвела впечатления на лорда Марвуда. Он с полнейшим душевным спокойствием наслаждался сигарой. Гартлей, напротив, был серьезен и задумчив и с неодобрением сказал:

- Боюсь, что ты был слишком жесток, Френсис; на твоей супруге лица не было, когда я провожал ее до экипажа.

- Я только остался тверд, и с такими эксцентричными натурами это, безусловно, необходимо, - спокойно объявил Френсис. - Этим вечным стремлениям к ребенку надо было положить конец.

Выражение лица Гартлея показывало, что он не согласен с другом, но он промолчал и только после некоторой паузы спросил:

- Значит, ты немедленно начнешь дело о разводе?

- Как только вернусь в Англию. Теперь мне уже не понадобится в судебном порядке отстаивать свои исключительные права на сына, и развод обойдется без скандала, это главное. - Это было, действительно, главным для Марвуда. Он имел чрезвычайно довольный вид и, пуская в воздух голубые колечки дыма, спокойно перешел к другой теме: - А что ты думаешь относительно прогулки в лодке? Теперь, кажется, самая пора; жара спала, и подымается ветерок; хорошо будет плыть под парусом.

Гартлей взглянул на горы, которые все сильнее затягивались облаками, и сказал с некоторым сомнением:

- Кажется, там собирается гроза, и, если ветер переменит направление, она захватит нас на озере.

- Вздор! Эта гроза собирается весь день, да здесь, на тихом горном озере, она и не представляет опасности.

- Наше озеро вовсе не так безобидно, как ты думаешь; ты еще не видел его в бурю; тогда оно так же коварно и опасно, как море. Впрочем, если хочешь, я готов, только лучше оставить Перси дома.

- Почему? Он так любит кататься в лодке.

- Но если разразится буря...

- То он познакомится с ней. Я не хочу делать из сына неженку; у него и так есть к этому расположение от матери.

- А, может быть, обойдется и без грозы, - сказал Гартлей, еще раз бросая испытующий взгляд на облака. - В случае нужды мы можем пристать где-нибудь.

- Я пойду и велю приготовить лодку, - сказал Марвуд. - Ступай наверх, Перси, и скажи, чтобы тебя одели; мы сейчас едем.

Он спустился с лестницы и пошел на берег. Гартлей направился за ним, но попутно остановился около Перси, который вел себя сегодня удивительно тихо; он не бегал с собакой, как всегда, а только гладил ее, и его глаза были задумчиво устремлены на дорогу, извивающуюся вдоль берега.

- Сейчас мы поедем, Перси, ведь ты любишь кататься по озеру? - сказал Гартлей.

Мальчик, всегда выражавший радость по этому поводу, теперь, к удивлению Гартлея, только молча кивнул.

- Что с тобой сегодня, мой милый?

- Папа бранил меня за то, что я говорил о маме, - сказал Перси вполголоса и вдруг, близко придвинувшись к Гартлею, напряженно спросил: - Правда, что мама злая и совсем меня не любит? Она так сильно плакала.

Гартлей нахмурился. Он погладил мальчика по голове и сказал успокоительно:

- Не спрашивай об этом, Перси! Это вещи, которых ты еще не понимаешь. Ступай, возьми свою матросскую шляпу. Ты сядешь возле меня, и я дам тебе править рулем.

Обычно это приводило Перси в восторг. Он чрезвычайно гордился, когда ему давали держать руль, и воображал, что действительно правит лодкой. Но сегодня и это не подействовало. Большие глаза ребенка задумчиво смотрели вдаль, и он еще раз тихо и печально повторил:

- Мама так плакала!

32

Надвинулись тучи, и над озером разразилась одна из запоздалых гроз с бурей, предвестницей близкой осени. Озеро, казавшееся всегда удивительно мирным, было в самом деле коварным и опасным в такую погоду. Это знали все, кто был близко знаком с ним, и многочисленные лодки, рассеянные по обширной водной поверхности, при первых признаках опасности на всех парусах устремились к берегу. Даже пароход добрался до пристани лишь после усиленной борьбы с волнами и, высадив испуганных пассажиров, не пошел дальше. Обитатели гостиницы, находившиеся на террасе, спрятались в дом и смотрели из окон на бушующее озеро, представлявшее красивую, но страшную картину.

Только в одной комнате на грозу не обращали внимания. Леди Марвуд, вернувшись из Мальсбурга, заперлась и не выходила весь день. Зоннек и Эрвальд, встретившие ее при возвращении, пришли в ужас от ее вида, но она отказалась отвечать на вопросы и не пустила к себе Эльзу; она хотела быть одна.

Только к вечеру она послала за Рейнгардом, и он пришел. Она лежала в кресле, совсем разбитая, и говорила усталым, беззвучным голосом.

- Благодарю вас за то, что вы приехали, но мне это уже не нужно. Я не знала, что делать в отчаянии, а мудрый Зоннек только доказывал мне нелепость, невозможность, неисполнимость всех моих планов. Вас они не испугали бы, я знаю, вы помогли бы мне, но теперь это уже не нужно.

- Вы виделись с лордом Марвудом?

- Да.

- И видели сына?

- Да. Моего сына научили ненавидеть мать. Он отвернулся от меня, потому что я "злая", вырвался из моих рук и ударил меня... О, Господи, чем я заслужила это?

В этом восклицании слышалось такое безысходное горе, что Рейнгард невольно сжал кулаки и прошептал:

- Подлец!

- Не правда ли, вы не поверили бы этому? - спросила Зинаида дрожащими губами. - Он... Марвуд... потребовал, чтобы я отреклась от Перси; это цена моей свободы. Я сказала, что никогда не отрекусь... но он все-таки победил! Я заплачу назначенную им цену; ребенок все равно для меня потерян.

Она закрыла лицо руками и разразилась дикими рыданиями без слез; можно было снова ожидать истерики. Эрвальд поспешно подошел и наклонился над ней.

- Зинаида, сдержитесь! успокойтесь! Вы убиваете себя этими бесконечными волнениями. Я боялся, что ваша встреча кончится именно так, и спешил сюда, чтобы удержать вас, но опоздал. Зинаида, вы слышите меня?

Его голос и близость оказали свое действие; судорожные рыдания перешли в тихий плач. Зинаида бессильно оставила в его руке свою руку, которую он взял и крепко сжал.

Рейнгард продолжал:

- Вы должны были предвидеть, что Марвуд не оставит вам даже любви вашего ребенка. Освободитесь же от этого человека, какой бы то ни было ценой. Спасите свою свободу, хотя бы это нанесло вам смертельную рану; в оковах от ран умирают, на свободе их можно залечить.

Эрвальд говорил с серьезным участием; он считал себя виноватым в несчастье этой женщины, потому что она с отчаяния решилась на этот брак, когда была вынуждена отказаться от него. В каждом его слове чувствовались страх за нее, горячее желание, чтобы она освободилась от цепей, которыми сама себя сковала. Зинаида видела это, и сквозь горе и муку в ее душе блеснула надежда на счастье, скрывавшееся в будущем.

- Залечить! - повторила она. - Вы поможете мне их залечить, Рейнгард?

- Если бы я мог! Но вы знаете, я должен ехать. Через неделю я уезжаю из Европы.

- И я с вами! Я не останусь здесь!

Очевидно, это было внезапным решением. Эрвальд выпустил руку молодой женщины и с изумлением вопросительно посмотрел на нее.

- Вы хотите вернуться...

- В Каир, да! Вы думаете, что удерживало меня на этом холодном, суровом севере? Я не хотела уезжать далеко от Перси, боясь упустить случай увидеться с ним. Что мне делать здесь теперь? Я вернусь на родину, у нас с вами одна дорога.

- Я еду в центральную Африку, - серьезно возразил Рейнгард. - Пройдет, может быть, несколько лет, прежде чем я вернусь обратно.

- Я знаю, - тихо ответила она. - Я буду еще долго-долго одна, да к тому же сначала ведь я должна еще освободиться от тех уз. Но я буду терпеливо ждать свободы и... тебя.

Эрвальд побледнел и невольно отступил на шаг. Зинаида, не видела этого; ее глаза еще застилались слезами. Наконец она продолжила:

- Ты не высказал, но хотел высказать то, что мы все-таки оба знаем, и я часто сердилась за это на тебя. Ты был, конечно, прав; зато теперь мы можем без угрызений совести смотреть в глаза друг другу. Но теперь, когда нам опять предстоит разлука и ты уезжаешь навстречу опасностям, это должно быть сказано.

Черные грозовые тучи погрузили комнату в сумерки и бросали мрачную тень на лицо Эрвальда, на котором отражались душевная борьба и с трудом сдерживаемая мука; он должен был нанести смертельный удар женщине, которая так твердо верила, что он любит ее, и цеплялась за него, как утопающий за соломинку. В эту минуту она опять казалась прежней Зинаидой, милой, еще не тронутой жизненными бурями, девушкой, которая жаждущими глазами смотрела в будущее, ожидая от него счастья; она была полна бесконечной кротости и трогательной преданности, когда, не замечая странного молчания Эрвальда, встала и, подойдя к нему, заговорила:

- Ты любил меня, Рейнгард, но твоя суровая, недобрая гордость не хотела уступить, и нам обоим пришлось жестоко поплатиться за это. Теперь ты достиг высоты, о которой мечтал, и можешь протянуть руку твоей Зинаиде, которая и тогда уже с радостью приняла бы ее, когда ее предлагал ей молодой, никому неизвестный человек. Одно это воспоминание поддерживало меня в то ужасное время, когда я отчаивалась во всем, оно одно предохраняло меня от искушения, когда столько людей лежало у моих ног, а я была так безгранично одинока. Ты не веришь клевете, Рейнгард, и, я знаю, поверишь мне, если я скажу, что достойна быть твоей женой. Так возьми же меня! У меня нет на свете ничего, кроме тебя и твоей любви!

Молния ярко осветила комнату, и раздался протяжный удар грома. Рейнгард выпрямился, и из его груди вырвался мучительный вздох; затем он проговорил твердым голосом:

- Зинаида, я не могу лгать.

Зинаида вздрогнула и, не понимая ответа, широко раскрытыми глазами вопросительно посмотрела на него.

Одну секунду он еще колебался, но затем глухо и тихо произнес:

- Я знаю, что ты предлагаешь мне вместе со своей рукой и что я теряю во второй раз. Может быть, мне следовало бы все-таки принять твой дар и оставить тебя в заблуждении, но я не хочу тебе лгать. Ты потребуешь от мужа безраздельной, пылкой любви, а я не могу дать ее тебе; я люблю другую.

Наступила долгая, тягостная пауза. На небе то и дело сверкала молния, вокруг дома гремела гроза, но в комнате было тихо как в могиле. Зинаида не вздрогнула, не двинулась; она стояла, точно до нее дотронулась ледяная рука, своим прикосновением заморозившая в ней жизнь.

- Теперь ты знаешь, - проговорил, наконец, Эрвальд. - Я был обязан сказать тебе правду, как бы жестока она ни была... Зинаида, ты не слышишь меня?

Она медленно провела рукой по лбу, как бы силясь что-то сообразить, и проговорила машинально, без всякого выражения в голосе:

- Нет, я слышу... Ты любишь другую... Кого?

- Не спрашивай, прошу тебя! Я никогда не буду обладать ею, она недосягаема для меня, и, уехав теперь, я никогда больше не увижу ее. Прости мне это признание; прощать мое счастье тебе не приходится, оно погибло для меня так же, как и для тебя.

Зинаида все еще стояла, не шевелясь и смотрела на Эрвальда, точно стараясь прочесть на его лице имя, которое он не говорил; вдруг ей все стало ясно.

- Эльза! - вскрикнула она. - Это Эльза!

Рейнгард молчал, опустив глаза.

- Говори, я хочу знать! Ты любишь Эльзу?

- Да... жену моего друга! Одна мечта о счастье уже представляет измену ему. Я должен уехать навсегда.

Зинаида собрала все свои силы; она не хотела давать волю своему отчаянию в его присутствии.

- Уйди, - сказала она едва слышно. - Оставь меня одну!

Рейнгард сделал к ней шаг в порыве жгучего раскаяния.

- Неужели я должен был молчать? Моя судьба приносит тебе всегда только горе! Это какой-то рок!

- Уйди! - повторила Зинаида с внезапно прорвавшейся горячностью. - Оставь меня! Я больше не в силах это выносить! Будь милосерден, оставь меня одну!

Рейнгард понимал, что должен уйти, и повернулся к двери.

- Прости. Я не мог иначе. Прощай!

Дверь за ним закрылась; Зинаида осталась одна. На этот раз страстного взрыва горя не было; последний и притом самый тяжелый удар сломил все силы, которые еще у нее оставались.

Она хранила в сердце, как святыню, свою девичью любовь и, как ни горько жаловалась на гордость Рейнгарда, разлучившую их, никогда не сомневалась в его любви; она верила в нее твердо, непоколебимо. Теперь и эта вера была разбита; Зинаида чувствовала в эту минуту, что он никогда не любил ее.

Итак, значит, Эльза заставила Эрвальда узнать страсть. Да, он бессознательно любил прелестную, необузданную девочку, потому что натолкнулся на сопротивление с ее стороны, а теперь любит красивую, суровую жену друга, выказывавшую по отношению к нему ледяную холодность. Она была недоступна для него, и все-таки он жертвовал ради нее женщиной, беззаветно отдававшейся ему; он не хотел счастья с другой.

Буря рванула плохо запертое окно, обе половинки его со звоном распахнулись, и в комнату хлынул поток дождя. Зинаида оглянулась, медленно встала и подошла к окну. Ее большие темные глаза горели на мертвенно-бледном лице; она прислонилась к косяку окна и устремила взгляд на бушующее озеро. Как дико метались и пенились волны!.. Но под ними в глубине был покой.

Не первый раз Зинаида прислушивалась к этому манящему и в то же время пугающему голосу; его шепот часто раздавался в ее душе, увлекая ее в заколдованный круг, из которого уже нет выхода. Но каждый раз этот шепот умолкал при одном воспоминании, никогда не покидавшем ее. Когда-то она, молодая девушка, мечтала о великом, беспредельном счастье; это счастье появилось перед ней, как светлый мираж, и исчезло; но жажда счастья осталась и продолжала нашептывать ей, что не все еще потеряно, что счастье вернется вместе с тем, кто унес его с собой. Теперь человек, которого она любила, вернулся, и среди горя и муки снова всплыла ее мечта, золотая, все озаряющая. Она простерла к ней руки, хотела удержаться за нее, но обманчивый образ насмешливо растаял в воздухе, и она осталась одна, одна среди пустыни, в которой нет дороги.

Зинаида выпрямилась со спокойствием, которое дается человеку, твердо принявшему решение. Она уже не чувствовала муки последних минут, в ее душе было пусто и мертво; только на мгновение в ней шевельнулась тупая боль, когда она взглянула в сторону Мальсбурга, где ее сын так бурно вырвался из ее объятий и поднял на нее руку. Перси не будет больше ненавидеть свою мать - ему скоро скажут, что она умерла.

Зинаида пошла в соседнюю комнату за дождевым плащом, надела его, низко надвинула на лоб капюшон, чтобы по возможности не быть узнанной, и отправилась в свой последний путь.

На веранде гостиницы стояли Зоннек, Эльза и человек в костюме лодочника. Видно, случилось нечто особенное, чтобы оставаться в таком месте, куда захлестывал дождь. Набросив на плечи плед, Эльза стояла рядом с мужем, неотрывно смотревшим в подзорную трубу.

Озеро представляло картину необузданной стихии; буря всколыхнула его до самого дна. Горы на противоположном берегу исчезли, а ближние виллы едва можно было различить сквозь серую завесу дождя. Волны захлестывали на высокую террасу и с шипением разливались по каменным плитам.

- Должно быть, они вовремя не заметили опасности или понадеялись, что успеют вернуться, - сказал Зоннек. - Вы уверены, что это лодка мистера Гартлея?

Лодочник утвердительно кивнул головой.

- Это бот из Мальсбурга. Он прошел мимо гостиницы часа два назад, еще до начала грозы.

- Он прав, - сказал Лотарь, передавая трубу жене, - на мачте английский флаг. Они пытаются подойти к берегу, но их отбрасывает.

- Они не доберутся до берега, так как находятся слишком далеко от него, - решительно заявил лодочник. - Должно быть, у них сломался руль, потому что они уже не держатся никакого направления.

- Неужели им нельзя помочь? - спросила Эльза, наблюдая за лодкой в трубу. - Должна же быть какая-нибудь возможность.

- Никакой возможности. Видите, пароход и тот не решается идти, а маленькая лодка... Хотел бы я посмотреть на того, кто станет рисковать жизнью!

- Да это ничего бы и не дало, - сказал Зоннек. - Английский бот наверняка построен прочнее и выдержит больше, чем здешние маленькие лодчонки. Вы видели его, когда он плыл мимо; кто в нем был?

- Владелец Мальсбурга и английский лорд, гостящий у них. Я знаю их; они каждый день бывают на озере и хорошие гребцы; только в такую погоду это им не поможет.

Опасность, которой подвергалась лодка, не осталась незамеченной на берегу. На палубе парохода стояли капитан и вся команда. На берегу, несмотря на проливной дождь, толпился народ - большей частью лодочники, вытащившие свои лодки далеко на сушу, чтобы предохранить их от бурного прибоя. Они кричали, переговариваясь друг с другом, смотрели на погибающий бот, но никто и не думал о помощи, считая ее невозможной.

На веранду вышел Эрвальд. Он искал друга в его комнате и очень удивился, найдя его здесь. Зоннек быстро обернулся.

- Ты от Зинаиды? Узнал ты, наконец, что произошло в Мальсбурге?

- Да, я потом тебе расскажу, - уклончиво ответил Рейнгард, медленно подходя.

- Как чувствует себя Зинаида? - озабоченно спросила Эльза. - Можно мне, наконец, пройти к ней? Я сейчас...

- Не ходите, прошу вас, - остановил ее Рейнгард, - леди Марвуд очень взволнована; и я думаю, что при ее настроении ей приятнее быть одной.

Он подумал о признании, которое только что сделал Зинаиде; по крайней мере, в настоящую минуту следовало избавить ее от присутствия Эльзы. Молодая женщина посмотрела на него разочарованно, но муж поддержал его.

- Не ходи, Эльза! Подождем, что принесет нам следующий час; он может все переменить. Видишь там лодку, Рейнгард? Это бот из Мальсбурга; в нем Марвуд с Гартлеем.

Рейнгард взял подзорную трубу и через несколько минут молча возвратил ее. Их глаза встретились, и в них мелькнула одна и та же мысль. Действительно, это могло все переменить; казалось, судьба хотела вмешаться в дело. Эльза боязливо смотрела на озеро; мужчины вполголоса обменивались замечаниями, а лодочник время от времени вставлял свои пояснения.

- Должна же буря когда-нибудь кончиться, - сказал Зоннек. - Может быть, они продержатся до тех пор.

- Может быть, но я не думаю, - пробурчал лодочник. - Наше озеро что раз захватит, того уже не вернет.

- Наверно, оба англичанина, как спортсмены, хорошие пловцы, - заметил Эрвальд. - Это единственное спасение для них, если лодка перевернется, а этого надо ждать каждую минуту.

Лодочник пожал плечами.

- Не особенно-то это поможет им при таком волнении, если поблизости не окажется помощи. Да, наконец, у них еще ребенок.

Все трое одновременно обернулись с восклицанием испуга.

- Ребенок? Господи! Неужели и мальчик в лодке?

- Да, я ясно видел маленького лорда, когда они плыли мимо; он сидел рядом с отцом у руля. - Лодочник вдруг замолчал и, защитив глаза рукой от дождя, стал зорко всматриваться. - Мачта сломалась, и весь такелаж полетел, хорошо еще, если через борт, иначе бот ляжет на бок, и все пропало.

Эльза взглянула вверх на окна и промолвила;

- Если бы Зинаида знала, какой опасности подвергается ее ребенок!

- Пусть не знает, - ответил Зоннек, - избавим ее хоть от тревоги. К счастью, она заперлась и ничего не видит и не слышит. Пойдем, Эльза, ты промокнешь насквозь, ветер гонит дождь прямо сюда. Там, дальше, сухо, а видеть ты будешь и оттуда так же хорошо.

Он отвел жену на другой, более защищенный конец веранды, а сам вернулся к Эрвальду. Тот до сих пор не сказал ни слова, а теперь тихо переговаривался о чем-то с лодочником, глядевшим на него с явным испугом.

- Нет, - ответил он вполголоса, - давайте мне, что хотите, я не соглашусь! Это называется искушением Бога.

- В чем дело? Что ты затеваешь? - спросил Лотарь, услышав последние слова.

- Хочу ехать, - коротко сказал Рейнгард, движением головы указывая в сторону озера.

- В такую-то бурю? Бог с тобой! Это безумие.

- Я это и сказал барину, - вмешался лодочник, - но барин не хочет слушать.

- Будь благоразумен, Рейнгард! Это невозможно. Уж если большой, крепкий бот не выдержал, то буря и подавно разобьет те ореховые скорлупки, а твоя жизнь нужнее, чем жизнь какого-нибудь Марвуда.

- Марвуд пусть сам спасается, если может, но ты ведь слышал, в лодке ребенок, единственный сын Зинаиды; его необходимо спасти, по крайней мере, необходимо попытаться. Так вы не едете? - обратился он к лодочнику. - В таком случае найдите мне охотника среди ваших товарищей. Пусть требует, сколько хочет, я заплачу.

По лицу лодочника видно было, что он сомневается в его здравом рассудке.

- Верю, - ответил он, - только никто не пойдет, нечего и спрашивать. Предложите хоть бочку золота, жизнь им дороже.

Эрвальд топнул в порыве гнева.

- Так я один поеду! Приготовьте лодку, самую лучшую и крепкую, только скорее! Нельзя терять время!

Лодочник покачал головой, но повиновался и пошел вниз к лодкам.

- Видишь, никто не берется, - серьезно сказал Лотарь, - и винить их за это нельзя, потому что ехать - значит, рисковать жизнью. Не езди, Рейнгард, один ты не справишься в такую бурю, это выше человеческих сил. Неужели ты хочешь пожертвовать собой без пользы?

- Не проповедуй мне теперь о благоразумии, я не могу слышать это! Мне так часто удавалось то, что казалось другим невозможным, может быть, и на этот раз мне посчастливится, а я должен уплатить Зинаиде старый долг. Я хочу заплатить его хотя бы своей жизнью... Я еду! Прощай!

Зоннек удержал его, положив ему руку на плечо.

- Если это непременно нужно, то возьми меня с собой.

- Тебя, Лотарь? Нет, ни за что!

- Почему же нет? Мы столько раз вместе встречали опасность, встретим сегодня еще раз.

- Ты не совсем еще поправился, у тебя уже нет прежних сил, а кроме того... у тебя жена.

Зоннек выпрямился; его лицо вспыхнуло былой энергией.

- Пусть моя Эльза убедится, что ее муж - не калека, а сил на какой-нибудь час, конечно, у меня хватит. Не спорь, Рейнгард! Один непременно погибнет, а двум, может быть, еще и удастся что-нибудь сделать; значит, я должен быть вторым.

Эрвальд с минуту колебался, но потом протянул другу руку.

- Ну, хорошо, если хочешь... Я пойду готовить лодку.

- Я за тобой, только прощусь с женой... Иди вперед!

Они обменялись крепким рукопожатием, и Рейнгард сбежал на берег, а Лотарь направился к жене. Эльза пошла ему навстречу, торопливо спрашивая:

- Ну что? Вы думаете, они потонут?

- Нет, - спокойно ответил он, - им попытаются помочь.

Эльза побледнела. Она видела, как друзья только что жали друг другу руки, а теперь увидела Эрвальда около лодок и поняла все.

- Лотарь, ты хочешь?..

- Да, другого средства нет. Будь мужественна, дитя. Ведь я не в первый раз подвергаюсь опасности. Эльза, неужели ты так боишься за меня?

В последних словах слышалась захватывающая дух радость; он прочел на лице жены смертельный страх, страх, конечно, за него, потому что ведь он ни слова не сказал, что у него будет товарищ. Эльза окинула взором бушующее озеро и перевела его на пристань, где в это время тащили к воде лодку. Она не пробовала удерживать мужа, но голос отказывался служить ей, когда она спросила:

- Лотарь, это необходимо?

- Необходимо, - серьезно ответил он. - Речь идет о спасении трех человеческих жизней. Рейнгард хотел отправиться один, но это невозможно, и потому я еду с ним, а моя Эльза докажет, что она - жена всемирно известного путешественника и не станет бояться больше чем следует. Обещай, что не станешь! - Он обнял жену. Опасность вообще не особенно много значила для Зоннека, но теперь, когда он, прощаясь, целовал свою молодую жену, его глаза увлажнились. Он поспешно вырвался. - Прощай... будь мужественна, Эльза! До свидания!

Между тем Эрвальд стоял среди лодок, окруженный толпой, сбежавшейся, когда стало известно, о чем идет речь, и пристававшей к нему с наставлениями и увещаниями. Ведь прямо-таки безумие пускаться на озеро в такой шторм; никто из них не рискнул бы, а они кое-что смыслят в своем ремесле; как же может чужой барин решаться на это? Английский бот погиб, это несомненно, а маленькая лодочка и подавно погибнет. Пусть барин послушается благоразумных людей и не идет слепо на смерть.

Рейнгард слушал спокойно, наблюдая за снаряжением лодки, и только пожимал иногда плечами. Однако, когда лодочник объявил: "Ну вот, готово, только еще раз говорю вам - бросьте! Вы не вернетесь живым!" - он наконец вспылил:

- Довольно болтать, оставьте меня в покое! Если вам так дорога ваша крохотная жизнь, то я рисковал своей и ради меньшего. Мы справлялись с порогами на Конго, так авось одолеем и ваше озеро. Руль в порядке? Хорошо.

Лодочники замолчали и озадаченно посмотрели на незнакомого барина, который с таким презрением говорил о жизни и собирался обуздать их озеро.

- Поднимите парус! - распорядился Эрвальд. - Хоть он и недолго выдержит при таком ветре, но поможет нам скорее добраться, иначе будет поздно... Вперед!

Он вскочил в лодку, Зоннек последовал за ним. Взгляды обоих обратились с последним приветом на белокурую молодую женщину, стоявшую наверху; но потом и глаза, и мысли их поневоле должны были сосредоточиться на деле; лодка, едва оттолкнувшись от берега, полетела так, точно буря подхватила ее на свои крылья.

Эльза стояла на веранде, перегнувшись вперед. Она не плакала и не шевелилась; она не умела, как Зинаида, выражать горе страстными рыданиями, но страдала, может быть, еще сильнее под тяжестью безмолвного смертельного страха, который не находил себе исхода в слезах. Ее глаза с неподдающимся описанию выражением следили за утлым суденышком, которое несло по бурным волнам ее мужа и... его.

Дождь на время прекратился, и можно было невооруженным глазом видеть, что бот бросает из стороны в сторону, как мяч; об управлении не было и речи, а ураган, казалось, еще усилился. Маленькая лодка выдерживала бурю лучше, чем можно было ожидать; она, как чайка, неслась по пенистым волнам, ныряя и снова появляясь, и все ближе подходила к погибающему боту, уже лежавшему на боку. Видно было, что его пассажиры стараются освободиться от обломков мачты и снастей, которые грозили потопить их; наконец, это им удалось, но, когда вся эта масса рухнула через борт, сила толчка оказалась гибельной для бота. Вода высоким фонтаном взлетела вверх, а затем на том месте, где был бот, уже не оказалось ничего; через несколько минут он вынырнул килем вверх.

Но в это время подоспело маленькое суденышко, и один из мужчин, управлявших им, тот, который был выше ростом, уже стоял на носу; он сорвал с себя сюртук и бросился в воду. В эту минуту из низко нависших туч снова полил дождь, и его завеса скрыла все от глаз женщины, стоявшей на берегу и с трепетом следившей за лодкой.

* * *

Когда леди Марвуд вышла через боковую дверь гостиницы, непогода уже начинала стихать. Дождь ослабел, гром гремел уже вдали, в поредевших тучах лишь изредка мелькала молния; но озеро металось с прежней яростью. На берегу было много народа; люди суетились и что-то кричали. Зинаида не обратила на это внимания; она не собиралась исполнить свое намерение поблизости от гостиницы, где ей могли помешать, заметив ее раньше времени. Несколько поодаль виднелась небольшая рощица у самого берега; там она была бы скрыта от глаз. Зинаида медленно направилась в ту сторону.

От дороги, идущей по высокому берегу, обычно было далеко до воды, теперь же волны пенились у самого ее края, ползли вверх и набрасывались на все, до чего могли добраться. Куст с подмытыми корнями был весь вырван и в мгновение ока исчез в водовороте. Зинаида с мрачным удовольствием проводила его взором. Время было самое подходящее: разбежаться там, за деревьями, и все будет кончено.

Вдруг она услышала, что кто-то зовет ее по имени; это была Эльза, бежавшая к ней.

- Зинаида, ради Бога, как ты узнала? Мы хотели скрыть от тебя, чтобы избавить от тревоги. Ты случайно узнала?

Зинаида остановилась и посмотрела на нее бессмысленным взглядом. Она не поняла ее слов и только чувствовала, что ее задерживают. Что-то в ее лице испугало Эльзу так, что она обняла ее и промолвила:

- Успокойся, опасность миновала, лодка возвращается, и твой ребенок спасен. Разве ты не видела, как Эрвальд бросился за ним?

Зинаида продолжала смотреть на Эльзу так, точно та говорила на незнакомом ей языке.

- Мой ребенок? - машинально повторила она. - Перси?

- Он был в лодке с отцом; разве ты этого не знала? Боже мой, Зинаида, почему же ты здесь, на берегу?

Зинаида не ответила. Она понемногу начинала понимать. Перси был на озере в бурю, и в тот самый час, когда она хотела броситься в волны, ее ребенка вытащили из них. Эта мысль пронизала ее мозг, как грозное предостережение, и вывела из овладевшего ею мертвого спокойствия. Она вздрогнула и с криком обернулась навстречу приближавшейся лодке.

Маленькая лодочка храбро выдержала бой, хотя от ее паруса остались одни клочья. Теперь она шла против ветра и продвигалась с большим трудом, но в ней было уже трое людей, разделявших между собой работу. Очевидно, оттуда заметили двух женщин на берегу; расстояние было еще слишком велико, чтобы крикнуть что-нибудь, но Эрвальд встал и поднял ребенка высоко на воздух, чтобы показать его матери.

Прошло еще четверть часа томительного ожидания; пловцам бросили с берега канат, Рейнгард поймал его, и лодку быстро притянули к берегу. Зоннек сидел у руля, его лицо сияло гордым, радостным чувством удовлетворения; последний час показал ему, что он еще не совсем утратил силы, а на берегу стояла молодая жена и ждала его.

Вдруг радость в его лице потухла, и рука медленно соскользнула с руля; он ясно видел, что глаза Эльзы искали не его, а другого, того, который стоял в лодке. Яркий луч счастья, сверкнувший в ее глазах, относился к этому человеку, к нему же относилось и движение, которым она рванулась им навстречу; но затем она внезапно остановилась как вкопанная. И взгляд Эрвальда обратился на нее с безмолвным, но страстным восторгом. Их взгляды встретились всего на одну секунду, но эта секунда выдала все.

Рейнгард сошел на берег первым с маленьким Перси на руках; он вырвал его у волн и теперь передал в объятья матери.

- Я должен был вам жизнь, Зинаида, вот она, - тихо сказал он. - Возьмите вашего ребенка.

Мальчик еще не опомнился от испуга и потрясения. Его долго носило по волнам между жизнью и смертью; на его глазах отец и Гартлей погрузились в воду, в то время как он, уцепившись за лодку, еще держался несколько секунд на поверхности; потом и его захлестнуло, и он очнулся уже в другой лодке; и опять они плыли по разъяренным волнам, а вокруг ревела буря. Мужчинам, поглощенным усиленной работой, некогда было утешать и успокаивать ребенка, который дрожа сидел скорчившись на дне лодки. С его платья лилась вода, мокрые черные волосы нависли на мертвенно-бледное личико, а большие темные глаза растерянно блуждали. Только очутившись в объятьях матери, почувствовав на своих холодных как лед губах и щеках ее горячие поцелуи, он понял, что находится в безопасности; он судорожно охватил руками ее шею, прижался к ней, ища у нее защиты, и с громким плачем закричал:

- Мама! Мама!

Восклицание восторга сорвалось с губ Зинаиды при этом первом безотчетном порыве сына; она осыпала ребенка страстными ласками и только потом поднялась с земли, чтобы поблагодарить его спасителя. Ее взгляд упал на Гартлея, который стоял рядом с Эрвальдом один, и в ней шевельнулось подозрение.

- Вы, мистер Гартлей? - спросила она прерывающимся голосом. - А... отец Перси?

Гартлей ничего не ответил и мрачно потупился; Рейнгард тоже молчал. К Зинаиде подошел Зоннек. Он был бледен, его лицо было мрачным, но он звучно и твердо ответил:

- Лорд Марвуд умер. Вы - вдова.

* * *

Наступил вечер, буря стихла; чистое, звездное небо раскинулось над озером, еще не успокоившимся, но вошедшим в свои берега. В Мальсбурге лежала жертва бури; когда ветер стих и опасность миновала, тело Марвуда было найдено.

Так же, как его друг, Марвуд был хорошим пловцом, но, по всей вероятности, был оглушен при внезапном погружении бота ударом упавшей мачты, потому что не выплыл, тогда как Гартлей тотчас вынырнул и вплавь достиг лодки. Эрвальд, видевший, как погрузился маленький Перси, бросился вслед за ним, и ему удалось благополучно добраться до него и доставить его в лодку.

Несмотря на явную опасность, они еще некоторое время кружили на месте крушения, чтобы подать помощь и лорду Марвуду, но он не появлялся, и в его гибели невозможно было сомневаться.

В комнатах Зинаиды еще виднелся свет. Она сидела у постели сына; истощенный пережитым волнением мальчик заснул в объятьях матери. Эльза сидела с ней, а Эрвальд еще не вернулся из Мальсбурга, куда проводил останки Марвуда.

На опушке маленькой рощи, подступавшей к самому берегу озера, стоял Зоннек; он вышел пройтись, несмотря на позднее время. Последние часы были полны тревоги. Беспокойство о ребенке, совсем окоченевшем в мокрой одежде, хлопоты о поисках тела, забота о страшно потрясенной Зинаиде - все это не давало ему времени думать о себе. Он боялся этого первого часа спокойствия и размышлений, но теперь он настал, и надо было взглянуть в глаза правде.

Подозрение уже несколько недель грызло и томило его душу, но все-таки это не была еще уверенность, и надежда все еще нашептывала ему, что умирающий Гельмрейх ошибся, что он был не в полном сознании, когда говорил; ведь ничто не подтверждало его слов. Но сегодня эта встреча Эльзы с Эрвальдом после того, как Рейнгард и сам Зоннек избежали смертельной опасности, сорвала покрывало с чувств обоих. Лотарь теперь знал, кого любила его жена, а также кого любил Рейнгард.

С его стороны было роковой ошибкой приковать к себе, старику, только что расцветшую юность; расплата наступила довольно скоро. Правда, в то время Эльза была серьезной, молчаливой девушкой, ее истинная натура дремала; потом явился Рейнгард, молодой, полный кипучих жизненных сил, и она очнулась от долгого сна; то, что должно было случиться, случилось; ведь они были созданы друг для друга.

Что же теперь делать? В душе этого человека, хоронившего в этот час все свое счастье, не было намека на низкую, пошлую ревность. Он знал, что ни со стороны друга, ни со стороны жены ему нечего опасаться вероломства. Рейнгард на днях уезжал; пока в его душе будет оставаться хоть искра страсти, он не вернется, в этом Зоннек был уверен. Эльза же оставалась с ним, как верная долгу жена. Они никогда больше не увидятся и будут всю жизнь испытывать несчастье из-за него. Рука Зоннека сжалась в кулак от невыносимой боли. Нет, нет, только не это! Этого сознания он не вынесет.

Неужели нет выхода? Может быть, развод? Вздор! Рейнгард скорее умрет, чем примет счастье из рук друга, зная, что это разобьет его сердце, а Эльза крепко держится своей католической религии; в ее глазах брак - таинство и не может быть расторгнут приговором светского суда; его может расторгнуть только смерть.

Взгляд Лотаря опустился на темную, волнующуюся водную поверхность, потом поднялся к звездам, ясно, мирно мерцавшим на небе, и он вполголоса повторил свою последнюю мысль:

- Смерть! Что ж, подумаем!

34

Кронсберг приобрел уже осенний вид, хотя кончался только сентябрь. Дома и виллы курорта были заперты; исключение составляла только вилла леди Марвуд, еще не уехавшей. Листва в садах осыпалась.

И старая липа перед воротами Бурггейма стояла в осеннем уборе; она вся горела золотом в ярких лучах полуденного солнца. Прислонившись к стволу, опять стоял человек, который приветствовал ее в ту лунную ночь как старого друга своего детства. Тогда он вернулся после многих лет отсутствия, сегодня же пришел проститься с родиной навсегда.

Эрвальд уезжал завтра и шел теперь в Бурггейм сказать последнее "прости". Он медленно окинул взглядом долину и горы, и его взор снова остановился на Бурггейме. Он знал, что никогда больше не увидит этого старого дома, его поросших мхом ступеней, темных елей и больших синих глаз, блеснувших ему навстречу в ту лунную весеннюю ночь.

Грудь этого сильного человека разрывалась от отчаянного горя, но он подавил его, по крайней мере, на минуту...Он долго терпел, теперь надо было вынести всего лишь прощание, а при этом должен был присутствовать Лотарь, слава Богу, поневоле надо было держать себя в руках.

Рейнгард отворил ворота и вошел. Он застал Зоннека в его кабинете с Бертрамом; последний как обычно весело крикнул навстречу входящему Эрвальду:

- А, легки на помине, Эрвальд! Мы только что говорили о вас, и я рассказывал, как весь мой дом облачился во вретище (Вретище - (устар.) убогое платье, рубище. (Прим. пер.)) и посыпал голову пеплом в знак траура, потому что вы завтра уезжаете. Мои мальчики не могут представить себе, как они будут обходиться без африканского дяди и своего товарища по играм, Ахмета, и, кажется, весьма не прочь сбежать в Африку. Мне придется смотреть за ними в оба.

- Да, они поведали мне кое-какие планы относительно этого, - со слабой улыбкой ответил Эрвальд, пожимая другу руку, - но я посоветовал им пока отложить их исполнение. Я от леди Марвуд; ходил проститься с ней. Перси был еще в постели, но имеет уже совсем бодрый вид; мать настояла, чтобы я взглянул на него еще раз и дал ему поцеловать себя на прощанье.

- Что же, у него есть основание быть благодарным своему спасителю. Впрочем, маленький лорд вел себя молодцом; вынести такой ужас да еще холод в мокрой одежде - не шутка, а он отделался только простудой. В первые дни я порядком боялся за ребенка, да и за мать тоже, потому что для нее это значило быть или не быть. Я никогда не забуду крика счастья, с которым она упала на колени перед постелькой сына, когда я сказал ей, что опас- ность миновала. Мальчуган уже смекнул, в чем дело, и тиранит ее довольно основательно; стоит ей отойти на минутку, как он уже зовет свою маму и диктаторским тоном требует, чтобы она сидела с ним. Но она на седьмом небе от его деспотизма.

- Да, она довольно скоро завоевала сердце своего Перси, - вмешался Зоннек. - Ребенок чувствует материнскую любовь, особенно когда болен, и мать день и ночь не отходит от него. От отца Перси едва ли видел ласку; холодная натура Марвуда не допускала проявления теплых чувств. Так ты уже простился с Зинаидой, Рейнгард? Ты не увидишься с ней в Каире?

- Нет, ты знаешь, я не буду надолго останавливаться на берегу и сейчас же двинусь внутрь материка, а Зинаида намерена, как я сейчас узнал, провести осень в Италии.

- Ради мальчика, - подтвердил Бертрам. - Перси - слабый ребенок и только что выздоровел; нельзя прямо из сурового горного климата перевозить его в Египет, где еще так жарко, поэтому я посоветовал остановиться для постепенного перехода в Италии. Дней через восемь-десять, я надеюсь, маленький лорд будет в состоянии ехать. Однако перейдем к вам, господин Зоннек. Вы мне вовсе не нравитесь с тех пор, как вернулись. Боюсь, что вы надорвали свои силы во время спасения утопающих и теперь расплачиваетесь.

- Я чувствую себя прекрасно, уверяю вас, - возразил Зоннек, хотя его внешность противоречила его уверениям; он был бледен и имел болезненный вид; он опять сгорбился и выглядел усталым, что совсем было исчезло со времени его женитьбы.

- Да, ты переутомился, - сказал Эрвальд, озабоченно глядя на лицо друга. - Мне не следовало допускать, чтобы ты ехал со мной, но в минуту опасности всегда думаешь только о том, что всего ближе. В дальнейшем ты должен больше беречься, Лотарь, такие похождения не по тебе. Хорошо, что в Германии они могут потребоваться только в виде исключения.

- И я категорически запрещаю их повторение, - заметил доктор. - Пробиться к тонущей лодке, наверно, стоило гигантского труда. Ваш подвиг наделал шума, газеты разнесли весть во все концы. Все восхищаются нашими двумя африканскими героями, оказавшимися в придачу ко всему прочему еще и отважными пловцами.

- Да, шума наделали немало, - сказал Рейнгард, пожимая плечами, - хотя, в сущности, тут не было ничего особенного, наш брат должен быть на все руки.

- Для вас, конечно, тут не было ничего особенного, - засмеялся Бертрам. - Вы, наверно, проделали уже с дюжину таких подвигов и проделаете еще дюжину, когда попадете опять в свои пустыни и девственные леса. Кстати, кажется, и господин Зоннек вспомнил сегодня Африку; вообще, у него нет привычки держать смертоносное оружие между мирными бумагами.

Он шутливо указал на письменный стол, на котором блестело дуло превосходного пистолета, очевидно, старинной работы; он лежал на рукописи начатого Зоннеком сочинения на виду, так что каждому бросался в глаза.

- Это подарок Рейнгарду на прощанье, - спокойно объявил Зоннек. - Я купил этот пистолет в Каире несколько лет тому назад. Прекрасная арабская работа, не правда ли?

- Удивительная! - сказал доктор, любуясь рукояткой с художественно исполненной чеканкой. - В таких вещах восточные мастера - искусники.

- Это, действительно, чудесный подарок. Благодарю тебя, Лотарь, - сказал Эрвальд, протягивая руку к пистолету, но Лотарь, показывавший его доктору, не дал его.

- Я еще посмотрю его и почищу, - заметил он. - Пистолет несколько лет не был в употреблении. Я принесу его тебе вечером.

- Смотрите, с таким старинным оружием надо быть поосторожнее, - предостерег его Бертрам. - Надеюсь, он не заряжен?

- Разумеется, - совершенно спокойно ответил Зоннек. - Что это вам пришло в голову, доктор? Право, я умею обращаться с оружием.

С этими словами он спрятал пистолет в ящик письменного стола. Доктор стал прощаться; он собирался к леди Марвуд взглянуть на Перси.

Друзья остались одни.

- Я встретил по пути Гартлея, - заговорил Рейнгард. - Он шел от тебя и направлялся к Зинаиде. Ты говорил с ним о ее делах?

- Да. Марвуд не оставил завещания; ведь он был еще во цвете лет. Таким образом, не существует никаких распоряжений, которые ограничивали бы материнские права Зинаиды; напротив, в силу входит брачный контракт; он закрепляет за ней крупную вдовью часть. Родовые поместья переходят, разумеется, к сыну. Гартлей, как ближайший друг покойного, принимает на себя опеку вместе с одним из Марвудов, если Зинаида не будет ничего иметь против этого.

- Едва ли она станет возражать; Гартлей никогда не относился к ней враждебно, а, наоборот, старался играть роль примирителя.

- Во всяком случае, он не станет препятствовать ей при воспитании сына. Марвуд тоже не будет вмешиваться, если Зинаида согласится проводить с сыном ежегодно несколько месяцев в его английских поместьях, но на эту жертву она не может не согласиться; Перси родился в Англии и не должен становиться чужим своей родине.

- Конечно, - согласился Эрвальд. - Главное то, что мать одна имеет теперь права на ребенка. Как кстати вмешалась благодетельная судьба! Зинаида была готова лишить себя жизни, и Бог знает, чем бы это кончилось. Ребенок возвратил ей веру в жизнь, в счастье. С тех пор, как я увидел ее у постели Перси, я уже не боюсь за нее.

Зоннек пытливо посмотрел на него.

- Вы разошлись, я знаю. Это к лучшему. Было время, когда я желал вашего брака и думал, что вы будете счастливы друг с другом; это была ошибка; Зинаида никогда не примирилась бы с твоим призванием, она старалась бы удержать тебя при себе и мучила бы и себя, и тебя во время твоих путешествий своим страхом за тебя. Тебе нужна жена сильная духом, которая не жаловалась бы, не приходила бы в отчаяние, зная, что ты в опасности, а в случае нужды и делила бы ее с тобой.

- Что это тебе пришло в голову? - спросил Рейнгард с недоумением. - Я никогда не думал о женитьбе, а теперь, когда уезжаю опять на годы, о ней и подавно не может быть речи.

Лотарь не ответил на вопрос.

- На годы! - повторил он. - А потом пройдет еще несколько лет, прежде чем ты вернешься в Европу. Кто знает, застанешь ли ты меня еще в живых! Я очень состарился! Пожалуй, мы с тобой прощаемся в последний раз.

- Глупости! Зачем думать о таких вещах? - возразил Эрвальд с натянутым смехом.

- Ну, этой мысли немудрено прийти в голову. Десять лет нашей совместной деятельности равняются по своему содержанию целой жизни, потому что это были годы войны, которые считаются вдвойне; они соединили нас и в счастье, и в несчастье, и мы любили друг друга... Правда, Рейнгард?

- Да, - просто ответил Рейнгард, но одно это слово говорило больше, чем какие бы то ни было длинные уверения.

- И это останется при нас, даже когда мы расстанемся, - прибавил Лотарь. - Ступай теперь вниз, к Эльзе, и простись с ней.

- А ты разве не пойдешь? - спросил Эрвальд пораженный.

- Нет, я... я пойду к Гартлею; я обещал прийти к нему, после того как он увидится с Зинаидой; нам надо еще поговорить.

- Так я пойду с тобой, - быстро сказал Рейнгард. - Проститься с твоей женой недолго, подожди несколько минут.

- Не могу; уже час, а я обещал быть аккуратным. И тебе вовсе незачем так торопиться с прощаньем. Ступай, ты найдешь Эльзу в гостиной, а мы с тобой еще увидимся; я непременно приду к Бертраму, чтобы провести с тобой последний вечер.

Эрвальд колебался, но когда он увидел, что Лотарь взял шляпу, ему оставалось только покориться. Они вместе спустились с лестницы и расстались внизу.

Зоннек остановился и проводил друга долгим, печальным взглядом.

- Он боится остаться с ней наедине, - прошептал он, - а я толкаю его прямо на искушение. Но, ничего не поделаешь, я должен знать, чем у них кончится. Если они не выскажутся, если он уйдет не признавшись, то, может быть, они еще и преодолеют себя. Если же нет, ты получишь мой подарок на прощанье, Рейнгард, самое дорогое, что у меня есть.

Он пошел, но не к выходу, а к спальне Гельмрейха, которая была теперь заперта. Он вынул из кармана ключ и осторожно открыл дверь. Спальня была рядом с гостиной, и из нее можно было слышать каждое произнесенное там слово.

Эльза сидела у окна, и в руках у нее была книга. Но ее глаза машинально бегали по строкам, она не понимала ни слова. Она знала, что Эрвальд у мужа и придет проститься с ней. Дверь отворилась, и он вошел... один. Эльза вздрогнула; она надеялась, что прощанье произойдет в присутствии мужа. Где же был Лотарь?

Эрвальд поклонился холодно и официально, как всегда при встрече с женой друга, и так же холодно произнес:

- Я пришел проститься. Позвольте еще раз поблагодарить вас за приветливое отношение, которое я встретил в вашем доме.

Эльза наклонила голову и ответила так же церемонно:

- Мы с Лотарем всегда были рады вам, господин Эрвальд. Вы едете завтра?

- Завтра утром. Я должен быть к двенадцати на станции, чтобы поспеть на курьерский поезд.

- И поедете прямо на юг?

- Да, я еду без остановки до Бриндизи и там сяду на пароход.

Наступило продолжительное молчание; оно тяготило обоих, но у них не хватало мужества снова заговорить или взглянуть друг на друга. Взгляд Эрвальда блуждал по саду, Эльза смотрела в пол. Время, когда они еще обманывали себя относительно своих чувств, миновало и для нее; жестокие слова умирающего деда сорвали покров с ее души, она знала теперь, какая таинственная, непреодолимая сила влекла ее к этому человеку; он же знал это давно. Потом настал тот час смертельного страха, когда он боролся с разъяренными волнами, и та минута, когда он выпрыгнул на берег здоровый и невредимый. Хотя между ними об этом не было сказано ни слова, но оба видели все достаточно ясно.

- Вы долго будете отсутствовать? - проговорила, наконец, Эльза.

- Вероятно, несколько лет. Нам предстоит дальний путь, а когда мы достигнем цели, понадобится еще немало труда, чтобы закрепить за собой результаты экспедиции.

- Но Лотарь надеется, что вы вернетесь в Европу, хотя бы для того, чтобы навестить его.

- Разумеется, я тоже надеюсь. Мы прощаемся не навсегда.

Он лгал, хотя знал, что Эльза не поверит. Оба понимали значение этого прощанья. Это доказывали бледное лицо молодой женщины и загорелое лицо Эрвальда, стоявшего перед ней. Опять наступило жуткое, мучительное молчание; оно длилось несколько минут, потом Эрвальд вдруг выпрямился. К чему тянуть эту муку, лгать и прятаться за пустые фразы? Уж если кончать, то кончать скорее.

- Прощайте, - сказал он глухим голосом. - Вспоминайте иногда обо мне!

Несколько секунд он ждал ответа; однако его не последовало, и Эрвальд пошел к двери. Но там он оглянулся и увидел глаза, которые до сих пор не смотрели на него; они провожали его, и в них было написано душераздирающее горе разлуки. Самообладание покинуло Рейнгарда, и в следующую минуту, очутившись возле любимой женщины, он восклинул:

- Эльза!

Ее имя в первый раз сорвалось с его языка. Она отшатнулась.

- Уходите! Прошу вас... уходите!

- Я и ухожу, - сурово ответил он, - и навсегда! Ведь вы не думаете, Эльза, чтобы я когда-нибудь вернулся?

- Нет, - тихо ответила она.

- Так скажите же мне хоть слово на прощанье. Я жду его.

- Прощайте! Счастливого пути.

- Счастливого! - повторил Рейнгард с горечью. - О, разумеется, мое счастье, охранявшее меня в опасностях, вошло в поговорку! Оно всегда было со мной, и лишь тогда, когда речь зашла о счастье всей моей жизни, оно изменило мне! Теперь мне не нужна больше жизнь, и если на этот раз счастье оставит меня, я ничего не буду иметь против.

В этих гневных словах крылось невысказанное до сих пор признание. Эльза тоже не пыталась больше отрицать истину и воскликнула дрожащим от испуга голосом:

- Господи Боже, Рейнгард, что вы хотите сказать? Вы будете искать смерти?

- Нет, - угрюмо сказал он, - но не стану и избегать ее. Прежде, когда мне случалось спастись от смерти, когда я вырывал свою жизнь у враждебных сил, с которыми боролся, во мне вспыхивало жгучее желание жить и наполняло меня радостью. Этого больше нет, ведь передо мной ничего, кроме пустыни!

- О, Рейнгард, не говорите так! - сказала Эльза, с мольбой складывая руки. - Не уезжайте с такой горечью и отчаянием в душе! Ведь и я должна терпеть всю долгую ужасную жизнь и притом еще улыбаться; Лотарь не должен ничего подозревать. Он - мой муж.

- И мой друг, - прибавил Эрвальд с ударением. - Это делает меня бессильным. Когда я приехал, вы еще не были его женой, клятва у алтаря еще не была произнесена; я отвоевал бы вас у всего света, отдал бы за вас все; но с Лотарем я не мог бороться и отнимать у него счастье. Это - рок!

Эльза встала. Она чувствовала, что не должна слушать, но опять была во власти голоса Эрвальда, его глаз, и, вместо того, чтобы уйти, продолжала стоять. Слова срывались с его губ глухо, но страстно.

- Этот рок тяготел над нами уже в тот жаркий полуденный час под пальмами Нила, когда мы видели мираж; это лучезарное видение явилось нам вместе, но я не подозревал, что счастье, которое оно сулило, стоит рядом со мной. Однако, сколько раз ни являлась мне потом эта таинственная картина пустыни, во сне или наяву, я всегда видел перед собой при этом большие синие детские глаза, смотревшие тогда вместе со мной на мираж. Я гнался за счастьем по землям и морям, искал его в жгучей пустыне, в дебрях девственных лесов, на горных вершинах и нигде не находил; наконец, я вернулся и на пороге родного дома встретил великое, беспредельное счастье, о котором мечтал. Оно смотрело на меня теми же лучистыми детскими глазами. Я нашел его, но лишь для того, чтобы убедиться, что оно потеряно для меня навсегда!

Он стоял около Эльзы, не дотрагиваясь даже до ее руки, но в каждом его слове трепетала охватившая его душу буря, пробуждая громкое эхо в груди молодой женщины, и в ней раздавалось требование любви и счастья. Но Эльза недаром выросла в строгой школе долга и отречения; эта школа лишила ее радостей молодости, но закалила ее силу воли, и последняя не изменила ей даже в такую тяжелую минуту. Она вырвалась из-под власти опасных чар.

- Довольно, Рейнгард! Замолчите, я не должна слушать вас! Вспомните о Лотаре.

- Если это грех перед ним, то он искупается мукой настоящих минут! - пылко воскликнул Рейнгард. - Ведь я не хочу обладать тобой, Эльза, не хочу отнимать тебя у Лотаря, но в одном ты не должна мне отказывать: скажи, что ты любишь меня! Дай мне услышать это от тебя! Только одно слово - и я унесу его с собой в далекую Африку, может быть, на смерть. Подумай, ведь мы прощаемся на всю жизнь!

Он опустился на колени; его глаза молили ее еще горячее слов. Они прощались на всю жизнь, Эльза тоже знала это. Она наклонилась к Эрвальду и произнесла:

- Да, Рейнгард, я безгранично люблю тебя! Теперь ты знаешь... уходи!

- Эльза! - Эрвальд вскочил. В его восклицании были и счастье, и отчаяние в одно и то же время. - Мы никогда больше не увидимся! Хватит ли у тебя сил вынести это? У меня - нет!

- Ты должен! - тихо сказала она. - И я должна. Уходи! Ты обещал!

В тот же момент Эльза почувствовала себя в объятиях Рейнгарда, на его груди. Это длилось только одно мгновение, потом с его губ сорвалось полузаглушенное: "Прощай!" - и он выбежал из комнаты.

35

В саду виллы Бертрама против обыкновения было тихо; только Зельма гуляла по дорожке с золовкой; мальчики были заняты с отцом в доме приготовлениями к прощальному торжеству в честь африканского дяди. Ахмет водил взад и вперед оседланную лошадь, от которой валил пар, очевидно, после усиленной езды. В Кронсберге в летнее время держали верховых лошадей для пользования приезжих, и Эрвальд каждый день ездил по нескольку часов; он не изменил этой привычке и сегодня и только что вернулся домой.

- Кронсбергские лошади будут рады, когда этот любимец пустынь наконец уберется, - заметила Ульрика, - а их хозяева перекрестятся обеими руками; ведь он портит им лошадей. Опять скакал сегодня, как угорелый; достаточно взглянуть на несчастное животное.

- Эрвальд не может обойтись без того, чтобы не ездить несколько часов в день, - сказала Зельма. - Он слишком привык к этому, ведь это связано с его деятельностью.

- Так пусть бы ездил по-человечески, а не привозил сюда своих диких африканских привычек, - проворчала Ульрика, по-прежнему питая неприязнь к Рейнгарду. - К слову сказать, ваш "знаменитый гость" не доставляет вам в последнее время особенного удовольствия; ему угодно быть постоянно не в духе, а сегодня, когда он вернулся из Бурггейма и сейчас же бросился на лошадь, лицо у него было темнее тучи.

- Я тоже нахожу, что он сильно расстроен, - согласилась Зельма, - но это понятно, ему тяжело расставаться с Зоннеком.

- Я рада, что Зоннек остается здесь, - сказала Ульрика, для которой Зоннек был "единственным человеком". - Вашего Эрвальда я от всего сердца дарю дикарям; с его привычками ему самое подходящее место в Африке, где он может разыгрывать из себя повелителя и мучить людей и животных. Ему бы быть предводителем племени дикарей; это не то, что Зоннек, который поселился себе в Германии, как разумный человек. Он придет вечером?

- Да, обещал, а Эльзы мы не увидим; она прислала мне сказать через моего мужа, что будет у леди Марвуд.

Громкое "ура" возвестило, что приготовления закончены. Мальчики примчались со всех ног звать мать и тетку, чтобы те взглянули на приготовленные чудеса; дамы изъявили согласие, и компания двинулась к дому.

Эрвальд сидел в своей комнате, в которой все уже было уложено в дорогу. По его лицу было видно, что усталость не дала ему покоя, а между тем вечером, при последнем свидании с Лотарем, ему необходимо было казаться спокойным. Впрочем, самое трудное было уже позади, оставалось перенести только это последнее испытание.

Послышались поспешные шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался Бертрам с растерянным лицом.

- Вы здесь, Эрвальд? - торопливо крикнул он. - Надо ехать в Бургсдорф, сейчас оттуда прибежал посыльный. Там несчастье... с Зоннеком.

Рейнгард, укладывавший в портфель какие-то бумаги, выпустил их из рук и вскочил.

- С Лотарем? Что такое?

- Он пробовал или чистил пистолет, знаете, тот, что собирался подарить вам. Или проклятая штука оказалась заряженной, или случилось что-то другое, только заряд попал ему в грудь. Рана, очевидно, не шуточная, потому что Лотарь без сознания. Посыльный думает, что он умирает.

Эрвальд застыл на месте. У него, привыкшего ко всевозможным ужасам, казалось, отнялись руки и ноги при этом известии; то, что выражалось на его лице, было больше чем испуг; это было предчувствие чего-то ужасного, чудовищного.

- Я велел запрягать, - продолжал Бертрам. - Через десять минут экипаж будет подан. Мы поедем мимо леди Марвуд и захватим Эльзу. Боже мой, Эрвальд, вы совсем растерялись! Может быть, это еще преувеличено; не следует сейчас же воображать худшее. Прежде всего, надо ехать.

Последние слова заставили Эрвальда опомниться. Он бросился к окну, распахнул его и крикнул негру, только что выводившему лошадь за ворота:

- Давай лошадь, Ахмет! Я поеду! Поезжайте скорее, Бертрам, гоните лошадей. Я поеду вперед!

Он сбежал в сад, вырвал из рук Ахмета поводья и вскочил на лошадь. Она еще не отдохнула от предыдущей скачки и вздумала возмутиться, но всадник погнал ее, как безумный. Он бешеным галопом пронесся через курорт, через мост, через город и вверх по дороге к Бурггейму; перед воротами он спрыгнул, предоставив лошадь самой себе, и бросился в дом.

Зоннек лежал на диване в своей комнате с подушкой под головой, без движения, с закрытыми глазами, без признаков жизни; старик Бастиан и одна из служанок суетились вокруг. Сюртук был расстегнут, рубашка в крови; очевидно, кровь еще не удалось остановить. Эрвальд подбежал к дивану, не теряя времени на расспросы, снял повязки и начал осматривать рану. Бастиан принялся рассказывать, что знал. Он услышал выстрел из сада, сейчас же пришел наверх и нашел барина плавающим в крови. У Зоннека хватило еще сил сказать несколько слов, чтобы объяснить, как случилось несчастье, потом он потерял сознание. По его словам, он чистил пистолет, тот выстрелил, и пуля, находившаяся в дуле, попала ему в грудь.

Эрвальд слушал, не говоря ни слова. С той минуты, как он увидел рану, его лицо побледнело так же, как лицо раненого, но он с обычным присутствием духа делал все, чего требовали обстоятельства. Он послал девушку за водой, приказал Бастиану принести домашнюю аптечку и наложил пока повязку из того, что было под рукой.

Боль от прикосновения к ранам заставила Зоннека очнуться; он медленно открыл глаза.

- Рейнгард, ты? - прошептал он.

- Не говори, не двигайся, а то кровь опять пойдет, - задыхаясь, сказал Рейнгард, оканчивая перевязку, но раненый сделал слабое отрицательное движение.

- Оставь... не стоит... Неосторожность... пистолет выстрелил... Я не знал...

Он замолчал, потому что Эрвальд наклонился над ним, и его глаза буквально впились в лицо больного; в этом взгляде, полном безмолвного смертельного страха, читался ужасный вопрос, хотя губы не произносили его.

Зоннек понял его.

- Соберись же с духом, - еле слышно прошептал он. - Будь мужчиной!

- Лотарь! - вдруг вскрикнул Эрвальд. Это был вопль дикого отчаяния. - Лотарь!

При этом восклицании Зоннек слегка вздрогнул и отвернулся.

- Оставь!.. Ты делаешь мне больно...

Эрвальд упал на колени и громко разрыдался. Он не знал слез с детских лет; в рыданиях этого железного человека было что-то потрясающее.

- Мой бедный мальчик! - мягко сказал Зоннек. - Ты очень любил меня, я знаю. Я поручаю тебе самое дорогое, что у меня есть, - Эльзу. Возьми ее под свою защиту.

- Нет, нет! - с ужасом вскрикнул Рейнгард. - Никогда! Ты не должен требовать этого.

Тяжелая, холодная рука умирающего опустилась на его руку, и его голос в приливе последней энергии зазвучал почти повелительно:

- Я хочу этого! Уважай мою последнюю волю!

Эрвальд бросился к нему на грудь и обхватил его руками; он видел, что здесь уже нечего остерегаться. Но он услышал только то же требование, произнесенное уже угасающим голосом:

- Эльза... не оставляй ее одной на свете... Обещай, Рейнгард... дай слово!

Глубокие серые глаза Лотаря не отрывались от лица молодого друга, и близость смерти придавала им что-то неземное; в них не было упрека, они выражали только всепрощающую любовь человека, которому друг был, может быть, дороже, чем молодая жена.

Рейнгард хотел запротестовать, отказаться, но этот неземной взгляд требовал от него, чтобы жертва была принесена не напрасно, чтобы кровь, бежавшая из раны, лилась недаром. Он опустил голову на холодеющую руку умирающего, прижался к ней губами и произнес:

- Я... обещаю!

Это были последние произнесенные слова. Глубокое молчание царило в комнате, залитой золотым сиянием заходящего солнца, как когда-то в комнате другого умирающего, в далекой Африке. Только здесь в окна смотрели снежные горные вершины, и жизнь, угасающая здесь, была лишь благом для окружающих, даже смерть была благом.

Рейнгард держал умирающего Зоннека в объятиях, сдерживая бурю своего отчаяния; он не хотел опять "делать больно" другу. Без звука, без движения он смотрел, как меркли глаза Лотаря, и принял его последний вздох. Тогда он опустился на его грудь сломленный, без сил.

Поспешно подъехавший экипаж остановился у ворот. Он привез врача, который был уже не нужен, и молодую вдову.

36

На улицах Каира кипела все та же, никогда не замолкающая жизнь в ее бесконечном разнообразии, представляя живописную фантастическую картину.

- Довольно с меня пыли и жары, - сказал по-немецки господин, пробиравшийся сквозь толпу под руку с дамой. - Только начало февраля, а тебя уже поджаривает на медленном огне. А шум-то! В Каире надо забыть, что такое нервы.

- Вы привыкли к своему тихому Кронсбергу, - ответила дама, жена доктора Вальтера. - Помните, что мы - мировой город.

- А мы - уже давно мировой курорт! - заявил Бертрам с чувством собственного достоинства. - Я глубоко обижен! Вы до сих пор считаете Кронсберг захолустным городишком. Я требую, чтобы вы приехали взглянуть на него во время сезона; впрочем, коллега Вальтер даже обещал мне. Мы угостим вас полудюжиной влиятельных особ, миллионеры просто кишат на нашем бульваре, а знаменитостей и не пересчитать.

- Он всеми силами выхваляет создание своих рук, - смеясь, сказал Вальтер, шедший под руку с Зельмой впереди первой пары. - Ведь, в сущности, Кронсберг открыли вы, коллега.

- На благо человечеству, - подтвердил тот, - но, разумеется, и на благо самому себе; мое теперешнее место немножко доходнее, чем служба врача на пароходе Ллойда.

- Что не помешало последней доставить вам лучшее, что у вас есть, - пошутил Вальтер, взглянув на цветущую маленькую женщину, шедшую с ним рядом. - Однако вот мы и дома! В саду тень и прохлада; вы можете отдохнуть от африканского "пекла".

Маленькое общество комфортабельно расположилось в тенистом уголке сада. Бертрам приехал в Каир с женой неделю назад. Свидание было очень радостное и для дам; Зельма жила в доме Вальтера, когда была невестой, и они постоянно переписывались.

- Смотрите же, приезжайте к нам в Кронсберг, когда будете в Европе, - снова заговорил Бертрам. - Наши воды заинтересуют вас, коллега, и, кроме того, вы возобновите старое знакомство; ведь золовка моей жены три года назад купила имение поблизости от нас.

- И мы выразили вам свое глубочайшее сочувствие по этому поводу, - сказал Вальтер. - Мы с женой имеем удовольствие знать, что такое Ульрика Мальнер.

- Извините, вы вовсе не знаете ее! - запротестовал Бертрам. - Шапку долой перед нашей тетей Ульрикой! Это - кумир наших мальчиков, а младший, Ганзель, самым обидным образом отрекается от родителей, когда гостит у возлюбленной тетки. Она - сущий клад для нас. Теперь она забрала к себе в Биркенфельд всю нашу ораву, и мальчишки ходят там на голове, они знают, что могут все себе позволить у тетки, и невероятно шалят.

Вальтер и его жена слушали с недоверчивой миной, но Зельма поддержала мужа:

- Я не решилась бы пуститься в такое далекое путешествие, если бы не знала, что дети останутся в самых лучших руках. Ульрика уже брала их на свое попечение прошлой зимой, когда мы ездили в Берлин. Она заботится о них как мать.

- Ну, уж если вы говорите так серьезно, то мы должны верить! - сказал Вальтер. - Значит, бывают чудеса на свете. И вы, коллега, теперь в хороших отношениях с этой воинственной дамой?

- В превосходных! Мы ссоримся каждый раз, как встречаемся, но только для вида. Наша почтенная "тетушка с наследством" - я всегда зову ее так и каждый раз привожу этим в бешенство - чрезвычайно стыдится своего обращения на путь истины; ни одна душа не должна подозревать этого, и потому она держит себя как только может свирепее.

- Воображаю! - засмеялась жена Вальтера. - Я хорошо помню ее; это была оригиналка.

- Она и теперь оригиналка. Обратите, например, внимание на то, как она сообщила мне о том, что составила завещание. "Можете не ждать наследства! - крикнула она мне в лицо. - Вы ничего не получите, ни одного пфеннига! И Зельма ничего не получит; все завещано мальчикам. Правда, они - безбожные шалуны, но не их вина, что их так скверно воспитывают. А Ганзель будет сельским хозяином, этого я требую, потому что он получит Биркенфельд". Ну, слава Богу, в тени я начинаю чувствовать себя человеком! Мы, горные жители, должны сначала акклиматизироваться в Африке. Я вполне согласен с госпожой Зоннек, приехавшей в Гизерех от пыли и шума Каира, хотя там она видит только пирамиды да пустыню, а это довольно однообразно. Что вы скажете о ней, коллега?

- Полагаю, тут не может быть двух мнений, - улыбнулся Вальтер. - Она была прелестным ребенком, а теперь - красавица.

- Еще бы! Когда она летом приходит к нам из Бурггейма, все мужское население курорта начинает прогуливаться перед нашей виллой. Но она относится к этому с полным равнодушием.

- В некоторых отношениях Эльза для меня - загадка, - задумчиво сказала Зельма. - Зоннек мог быть отличным мужем, но был на сорок лет старше ее и она была замужем всего три месяца; тем не менее она до сих пор удаляется от общества. Мы были очень удивлены, когда она предложила это путешествие, ведь это ее затея. Кстати, сегодня она хотела приехать к леди Марвуд.

- Ах, да! Лeди Марвуд! - воскликнул Бертрам. - Она была так любезна, что заявила мне, будто ее вылечили я и Кронсберг. Мы тут решительно ни при чем; освобождение от цепей ее злосчастного брака и ребенок - вот что принесло ей здоровье. Она, кажется, играет у вас в Каире первую роль?

- Да, она - лучезарный центр нашего общества и снова широко открыла гостеприимные двери дома Осмара. Но, хотя ее окружают поклонники, что-то не слышно, чтобы она собиралась вторично выйти замуж.

- На это есть свои причины, - сказал Бертрам с многозначительной улыбкой. - Кто знает, не ждет ли нас сюрприз на днях; Эрвальд ведь возвращается из экспедиции.

- Вы серьезно думаете, что между ним и леди Марвуд...

- По крайней мере, в Кронсберге о них немало говорили; ведь тут еще давняя юношеская любовь. Впрочем, когда Эрвальд уезжал из Европы три года тому назад, ему было не до этого; смерть Зоннека потрясла его до такой степени, что я никогда не поверил бы этому, зная его железную натуру.

- Но ведь это, действительно, трагическая судьба, - серьезно заметил Вальтер. - Избежать стольких опасностей, благополучно перенести такую тяжелую болезнь и вдруг стать жертвой простой неосторожности и пасть от собственного оружия!

- Я согласен, случай ужасный, и горе Эрвальда было вполне понятно, оно сломило его. После похорон он уехал так поспешно, точно его гнало что-нибудь; он не мог выдержать и дня лишнего.

- Немецкая колония готовит ему торжественную встречу, - сказал Вальтер. - И в самом деле, нам есть за что чествовать его, чего только не перенес этот человек за последнюю экспедицию и сколько он открыл нового! Если леди Марвуд выйдет за него замуж, как вы намекаете, то это никого не удивит. Имя Рейнгарда пользуется известностью, стоящей ее титула и фамилии.

Маленькое общество углубилось в обсуждение этого вопроса не подозревая, что сюрприз, которого оно ожидало на днях, окажется совсем другого сорта.

Дом Осмара, стоявший запертым после смерти консула, снова открыл свои двери. Леди Марвуд проводила теперь зиму в Каире, а летом жила с сыном в Англии, в поместьях Марвудов. Она, действительно, была лучезарным центром каирского общества, которое преклонялось перед Зинаидой Осмар. Сплетни, ходившие о ней прежде, прекратились вместе с тягостными обстоятельствами, которые вызвали их; супруга английского лорда, расставшаяся с мужем и ведущая одинокую бродячую жизнь, доставляла обильный материал клевете; вдове и матери, погруженной в заботы о сыне, нечего было бояться ее. Впрочем, и образ жизни Зинаиды изменился.

На террасе сидела леди Марвуд с Эльзой Зоннек. Зинаида изменилась очень мало; она была все так же ослепительно красива, как три года тому назад в Кронсберге, но лихорадочное, болезненное возбуждение, о котором все говорило в ней тогда, исчезло. От нее снова веяло прежней мечтательной, немножко меланхолической поэзией.

Эльзу, стоявшую около нее и смотревшую в сад, никто не принял бы за замужнюю женщину и даже вдову; в ее внешности было что-то удивительно нежное и девическое. Правда, ей едва минул двадцать один год, и, как ни пышно расцвела ее красота, она все еще сохраняла свежесть только что раскрывшегося бутона.

Теперь, избавившись от долголетнего гнета тиранического воспитания, она сильно напоминала маленькое лучезарное существо, когда-то игравшее здесь, на этой самой террасе. Она опять была полна подкупающей прелести, благодаря которой хорошенькая девочка завоевывала все сердца, а вместе с ней выступила, хотя лишь в виде слабого намека, и прежняя черта страстного упорства. Может быть, именно эта резкость придавала молодой женщине своеобразное очарование. Она была настоящей дочерью Бернрида.

Речь шла о том, что интересовало в настоящее время все круги каирского общества; а именно о предстоящем возвращении Эрвальда, и леди Марвуд говорила о нем тоном дружеского участия.

- Так Бертрам и его жена ничего не знают? Хоть им-то тебе следовало бы сказать правду при отъезде.

- Мы с Рейнгардом условились, что наша помолвка останется тайной до его приезда, - ответила Эльза. - Перед тобой я не могла скрытничать, ты ведь давно догадалась.

- Догадалась... да! - Зинаида вспомнила тот момент, когда услышала признание от Эрвальда, но спокойно продолжала: - С тех пор, как ты овдовела, я знала, что ваш брак является лишь вопросом времени. Вы хотите обвенчаться в Каире?

- Да, как можно скорее, и вернемся пока в Европу. Этой экспедицией Эрвальд думает закончить свои путешествия.

- Чтобы не расставаться с тобой. Это понятно.

- Я тоже думаю, что это главная причина, заставившая его принять такое решение, - сказала Эльза, - но с ним уже три года тому назад вели переговоры в Берлине, только тогда из них ничего не вышло. Теперь он получил новые блестящие предложения и, по всей вероятности, примет их.

- Это можно было предвидеть; после его теперешнего крупного успеха ему предложат все, что угодно, чтобы залучить такой авторитет. Когда ты ждешь его?

- Нильский пароход должен прийти завтра. Рейнгард просил меня ждать его в Гизее, чтобы хоть в первые минуты свидания нам побыть одним.

- Он прав; в Каире вам не дали бы и минуты покоя. Как только Эрвальд приедет, его примутся чествовать; вам еще придется вынести все это. И кроме того, собственно говоря, вам надо еще узнать друг друга.

- Узнать? - Молодая женщина улыбнулась. - Мы ведь любим друг друга!

- Ты думаешь, этого довольно на всю жизнь?

- Думаю, что довольно.

- Ты три года не видела Рейнгарда, только переписывалась с ним и думаешь, что жить с ним легко? Боюсь, что тебе придется не раз и побороться с ним, несмотря на всю его любовь к тебе. Научись сначала понимать этого человека с его горячей, властной натурой, стремящейся все увлечь в круг своего влияния; в его душе таится не одна темная бездна, которой ты еще не знаешь. Ты не боишься их?

Эльза почти упрямым движением подняла белокурую головку.

- Нет, я не боюсь человека, которого люблю. Может быть, в нем и есть что-нибудь непонятное и чуждое мне, но и моей души он не знает, так что и ему придется стараться понять ее.

- Это звучит очень гордо! - сказала Зинаида с легкой насмешкой. - Берегись, Эльза, не требуй от него слишком многого! Во время своих экспедиций он привык быть неограниченным повелителем, владыкой над жизнью и смертью своих подчиненных, и вообще властолюбие в его характере. Неужели ты думаешь, что он будет уступчивым мужем?

- Нет, да я этого и не требую, но за то, что я даю ему, он должен платить мне тем же и той же монетой. Если для других он - повелитель и владыка, то любви жены он должен добиваться и стараться не потерять ее. Кто знает, легко ли ему это удастся.

Она говорила шутливо, но ее глаза блеснули, и в ней снова проглянули резкость и неподатливость, которые по временам пробивались сквозь ясную приветливость.

Зинаида искоса посмотрела на нее странно-мрачным взглядом. Она, окруженная поклонением красавица, богатая наследница, чувствовала только смиренную любовь к этому самому Рейнгарду, тогда еще неизвестному молодому человеку, а эта молодая женщина спокойно и уверенно ставила себя наравне с ним теперь, когда он стоял на вершине славы, и требовала, чтобы он еще добивался любви уже приобретенной невесты. Может быть, именно этим Эльза и привлекла Рейнгарда.

Эльза иначе объяснила себе ее молчание; она сказала торопливо, видимо, желая исправиться:

- Ты, вероятно, не так поняла меня. Я готова отдать жизнь за Рейнгарда...

- Но не поступишься ради него своей волей, - договорила Зинаида. - Это ты доказала еще ребенком при первой встрече с ним. Он хотел поцеловать тебя, и так как ты не давалась, то он, шаля, насильно сорвал у тебя поцелуй; другой ребенок покорился бы или заплакал, а ты в порыве гнева ударила его и потом сердилась в течение нескольких недель. Он уже тогда полюбил тебя.

Эльза опустила глаза, и яркий румянец залил ее лицо.

- Ах, это было ребячество!

- И тем не менее это имело решающее значение для вас обоих. Такой человек как Эрвальд не выносит безусловной покорности; она не имеет цены в его глазах. Ты же заставишь его, даже будучи мужем, постоянно домогаться твоей любви, - тебя он будет любить до конца.

В ее словах слышалась едва скрываемая горечь, и Эльза почувствовала это; но, прежде чем она успела что-нибудь ответить, отворилась дверь, и на террасу выбежал Перси с хлыстиком в руках; он только что вернулся с прогулки верхом, которую делал каждое утро со своим воспитателем. Он бросился к матери с такой бурной нежностью, точно не виделся с ней несколько дней. Зинаида открыла объятия ему навстречу.

- Вернулся, мой сорванец! - она нежно отбросила волосы с его разгоряченного лба. - Но разве ты не видишь тети Эльзы?

Маленький лорд только теперь заметил гостью. Он поспешил поздороваться с ней, но тотчас вернулся к матери и принялся с мельчайшими подробностями рассказывать о сегодняшней прогулке, а в заключение потребовал, чтобы мать ехала с ним после полудня на бега пони и ослов.

- Нет, мой милый, - возразила Зинаида, - ты ведь знаешь, что сегодня у меня гости, но я поеду с тобой кататься вечером.

- Гости? - Перси надулся. - Ах, мама, значит, я два или даже три часа не буду видеть тебя!

- Маленький ревнивец! - смеясь, сказала Эльза. - Ты думаешь, мама существует для тебя одного? Надо же уделить немножко внимания и другим.

- Нет, я ни с кем не стану делиться; мама только моя! - упрямо заявил Перси и обхватил мать рукой, точно защищая свое исключительное право на нее.

Зинаида привлекла его к себе и, поцеловав, ответила:

- Она и не хочет никому принадлежать, кроме тебя, мой Перси! Ты уже уходишь, Эльза?

- Я заеду еще к доктору Вальтеру и рассчитываю встретить у него моих спутников. Извини меня на сегодня.

- Так до свиданья, - сказала леди Марвуд, вставая и протягивая ей руку. - Когда приедет Рейнгард, передай ему привет от меня и от Перси.

Эльза поцеловала мальчика и ушла. Зинаида подошла к балюстраде и сорвала красную розу с куста, раскинувшего свои побеги по белому мрамору. Такой душистый пурпурный цветок получил когда-то из ее рук Рейнгард и рассеянно бросил, оставив его увядать на полу; но прекрасный, суровый горный эдельвейс, до которого можно было добраться лишь с трудом и с опасностью для жизни, он спрятал на своей груди как драгоценность.

Бедная роза! Она выскользнула из рук красавицы и упала на пол, но Перси поднял ее и воткнул в петличку своей бархатной блузы. Молодой лорд заволновался, услышав, кому Эльза должна передать поклон. Он хорошо знал, кто спас его в бурю, стоившую жизни его отцу; Эрвальд, о путешествиях которого он много слышал, был героем его детской фантазии. Поэтому он засыпал мать вопросами:

- Ты велела кланяться дяде Эрвальду, мама? Разве он уже здесь? И откуда тетя Эльза знает его? Ведь она только что приехала из Европы, а он уже так давно в Африке. Почему он приедет сначала к ней, а не к нам?

- Потому что тетя Эльза - его невеста, - тихо сказала мать.

- А! - удивился Перси. - Значит, он очень любит ее?

- Да, очень любит!

Мальчик продолжал расспрашивать, но не получил больше ответов. Взгляд Зинаиды был задумчиво устремлен вдаль. Еще раз всплыла перед ней любовь ее молодости, как светлый мираж, так долго стоявший на горизонте ее жизни; этот мираж в последний раз показался ей и рассеялся навсегда.

- Мама, ты плачешь? - воскликнул Перси, обвивая мать руками. Это заставило ее вернуться к действительности. Сквозь завесу слез, за которой скрылась ее мечта, она увидела прекрасное, полное жизни личико своего сына; она услышала испуганный, умоляющий голос: - Мама, мамочка, не плачь!

Зинаида в приливе нежности прижала сына и прошептала:

- Я не буду плакать! У меня есть ты, мой Перси, мое дорогое дитя, мое единственное сокровище!

Ласточки собирались уже в стаи, чтобы лететь через море, неся северу весть о близкой весне; пароход, вышедший из Александрии, держал курс тоже на север. Утро только что занималось. Пассажиры, приехавшие на пароходе с вечера, спали в каютах, и, кроме команды да капитана, стоявшего на мостике, на палубе были только один господин с дамой - новобрачные, возвращавшиеся из Каира в Германию. Пароход выходил в открытое море; город и гавань были еще отчетливо видны, но все было окутано холодными, бесцветными сумерками, только розовая полоска на востоке возвещала о близком восходе солнца.

Эрвальд обнимал рукой молодую жену, обвенчанную с ним всего несколько дней тому назад; они смотрели на уходящий берег. Они не шептались, не слышно было ребяческого любовного лепета; бурная и страстная натура Эрвальда придавала такой же характер его отношению к жене и сказывалась в его нежности.

Последние три года не произвели перемен во внешности Эрвальда. Та же высокая, сильная фигура, энергичное загорелое лицо, огненные, повелительные глаза - все было прежнее, только на лбу появилась морщинка, которой раньше не было и которую провели не вынесенные им труды экспедиции; эту глубокую, мрачную складку между бровями он привез с родины, с могилы друга.

- Наконец-то ты моя! Моя! - сказал он жене, глубоко переводя дух. - Пророческое знамение, которое явилось мне здесь много лет назад, не обмануло; оно дало мне счастье!

Эльза улыбнулась и прислонилась головой к его плечу.

- Ты потому и хотел венчаться здесь? В самом деле эта чужая страна стала для тебя второй родиной.

Лицо Рейнгарда омрачилось, и он тише прежнего произнес:

- Нет, я не потому просил тебя ждать меня здесь; я не хотел получать твою руку в Кронсберге, там, где под елями Бурггейма спит Лотарь, где он... умер!

- Мне дорого то место, - тихо сказала Эльза. - Я любила и оплакивала Лотаря как дорогого отца. Он был так добр и благороден, что, наверное, не стал бы упрекать нас за наше счастье.

- Нет, он не стал бы, - глухо сказал Рейнгард. - Он поручил тебя мне перед смертью.

- В самом деле? - Горячие слезы навернулись на глаза Эльзы. - Я уже не застала его в живых, а ты не хотел ничего рассказать мне о его последних минутах и на все мои вопросы отвечал мрачным молчанием. И теперь не скажешь, Рейнгард?

Эрвальд взглянул на прекрасное лицо, смотревшее на него снизу вверх с выражением горячей просьбы и полного отсутствия каких-либо подозрений, и складка на его лбу стала еще глубже и мрачнее; он молчал. То, что не было произнесено, осталось его тайной. Он нес бремя этой тайны, и нужна была вся его железная сила для того, чтобы нести его. Эльза не должна была подозревать, какой ценой куплено ее счастье; это отравило бы ей всю жизнь.

- Пощади меня, - сказал он наконец. - Я не могу говорить об этом даже с тобой. Не могу, Эльза.

В словах Эрвальда чувствовалась с трудом сдерживаемая мука. Эльза знала, как он любил друга, и не стала больше спрашивать; она видела, что ее вопросы мучат его.

Лес мачт на рейде и город с его белыми домами отступали все дальше; скоро вдали можно было различить только полосу берега, точно плававшего на волнах со своими пальмами, розовое сияние на горизонте сменилось багровым заревом.

Рейнгард не спускал взора с этой картины. Так же приветствовала его когда-то даль, навстречу которой он рвался так пылко, с такой радостью. Теперь он прошел ее вдоль и поперек, но нашел в ней только неустанную борьбу с препятствиями. Сказочная страна блеска и света, которой он мечтал достичь, по-прежнему рисовалась на горизонте, так же далеко, как этот берег, и он знал, что она никогда не спустится в мир действительности; но счастье, которое он искал в ней, стояло возле него, как тогда, когда он еще не подозревал этого, и смотрело на него большими, ясными детскими глазами - глазами его жены.

- Наша страна солнца скрывается от нас, - тихо сказала молодая женщина.

- Но не навсегда, - возразил Эрвальд. - Теперь мы едем на родину, но затем тебе опять придется отправиться со мной в далекие страны. Тебя не будет мучить тоска по родине? Тяжело жить под чужим небом, между чужими людьми. Тебе многого будет недоставать в тропиках.

- Но ведь я буду с тобой, а мы любим друг друга.

Это были те же слова, которыми Эльза радостно и уверенно ответила на предостережение Зинаиды, и они согнали мрачную тень с лица мужа. Они заставили вспыхнуть всю его страстную любовь, а с ней проснулось и мужество жить и быть счастливым, несмотря на мрачное воспоминание и тень, которую оно бросало на его жизнь.

- Да, мы любим друг друга! - твердо повторил он. - Эта любовь даст нам счастье и поможет сохранить его.

Весь восток уже пылал пурпуром. Далекий берег тонул в красном зареве, и на огненном фоне рисовались пальмы; вдруг из-за них полились потоки пламени. Волшебное царство миража, прежде чем погрузиться в голубые волны, посылало уезжающим прощальный привет.

Элизабет Вернер - Мираж (Fata Morgana). 6 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Отзвуки родины (Heimatklang). 1 часть.
ГЛАВА I Сверкая под золотистыми лучами солнца, темно-синее море забыло...

Отзвуки родины (Heimatklang). 2 часть.
Мужчины подошли поближе, за ними медленно следовал Гельмут. Не было ви...