СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Мираж (Fata Morgana). 5 часть.»

"Мираж (Fata Morgana). 5 часть."

Эльза сказала это по-прежнему холодно, но на ее лице появилось задумчивое, мечтательное выражение, тогда как глаза были устремлены на клубы тумана, волновавшегося над лугом и начинавшего опускаться на воду; они повисали тяжелыми каплями на ветвях ели и садились белым, как иней, налетом на траву. Непроницаемая стена тумана, нависшего над долиной, начала двигаться; она медленно опускалась все ниже, и из-за нее выплывали вершины гор, озаренные розовым отблеском зари.

- Тогда вы не имели понятия об Альпах, - заговорил опять Рейнгард. - Однажды я рассказывал вам о высоких горах, подымающихся до неба, с вершинами, покрытыми снегом, о темных лесах, о бегущих с гор потоках и о бурях, проносящихся над долинами. Это было в Луксоре, в пальмовой роще, на берегу Нила, тогда, когда мы вместе видели мираж.

- Мираж? - тихо повторила девушка и, как будто подчиняясь какой-то непреодолимой силе, взглянула на говорящего.

Это были все те же большие синие детские глаза, и в них мелькало что-то вроде пробуждающегося воспоминания. Эрвальд подошел на шаг ближе и тихо, но как-то мягко и взволнованно произнес:

- Мы были одни, как теперь. Над нами высились пальмы, в природе было разлито безмолвие знойного полудня. Внизу струился Нил, на другом берегу тянулись обнаженные желтые холмы, а вдали сверкало песчаное море пустыни; все горело в жгучих лучах солнца. Вдали стояло как будто облако горячего пара, и из него на наших глазах выплыло волшебное царство древней саги пустыни. Вы были тогда ребенком, но такой момент переживают лишь раз в жизни, и он врезается в память даже ребенку. Вы должны помнить!

Последние слова были произнесены повелительно и в то же время как страстная просьба. Эльза слушала, затаив дыхание, ее глаза не отрывались от горящего темного взгляда Рейнгарда, который, казалось, притягивал их к себе, и, словно он действительно обладал властью вызывать из глубины ее души давно забытые представления, в ее памяти начало медленно всплывать то, что она когда-то видела ребенком: раскаленное облако над пустыней, вздрагивающие в нем скрытые лучи и то выступающие, то вновь расплывающиеся непонятные образы. Все это как-то странно перепутывалось с действительностью. И здесь, в глубине, клубилось белое море тумана, и его волны точно разбивались о вершины гор, ярко освещенные теперь показавшимся из-за горизонта солнцем. Оно без лучей висело, как красный шар в облаках, обложивших восток; долина внизу осветилась отблеском кровавой зари.

И тот же голос, который раздавался под пальмами в далекой стране солнца, долетал теперь до ушей молодой девушки:

- С тех пор мне часто случалось видеть мираж, но картина всегда была неясной, туманной, - это была простая игра света в облаках. Такой отчетливой и яркой я видел ее только раз. Она явилась мне, как лучезарное, сулящее счастье знамение в начале моей новой деятельности, и я унес воспоминание о ней с собой на всю жизнь, как обещание. Посмотрите, фата-моргана выступила тогда перед нами среди такого же алого сияния и тумана; не собирается ли она вторично явиться нам?

Глубоко в долине еще волновалась белая завеса, разрываясь и тая в лучах солнца. Из нее выступил сперва замок с башнями и зубцами, затем лежащий ниже старый город со стенами и остроконечными крышами, но все это в румяном свете утра казалось каким-то незнакомым, неземным, как будто отделялось от почвы и было лишь светлым призраком, готовым расплыться подобно алым облакам на небе. Это был не Кронсберг, а сказочный город, окутанный золотистой дымкой; у его ног плескалось море, над ним высились горы, утопавшие в снежном блеске. Это было далекое, доступное лишь взору призрачно-прекрасное видение.

Разговор смолк. Эльза встала и стояла рядом с Эрвальдом, перегнувшись вперед; затаив дыхание, она смотрела на картину, расстилавшуюся у ее ног; ее глаза блестели, точно вместе с проснувшимися воспоминаниями в них попал луч солнца из страны ее детства, и в улыбке, появившейся на всегда сурово сжатых губах, было что-то напоминавшее прежний веселый детский смех.

Пробуждение было близко. Рейнгард с какой-то безумной радостью наблюдал за этим. Теперь он хотел разрушить чары во что бы то ни стало, хотел опять увидеть очаровательную упрямицу, "злое, прелестное маленькое создание", которое он взял на руки и поцеловал, уходя из дома Осмара, чтобы никогда больше не переступать его порога.

- Фата-моргана! - повторил он все тем же странно притягивающим к себе голосом, но теперь уже не сдерживая в нем страсти. - Верно, вы слышали древнюю сагу пустыни о чудесной светлой стране, где в недосягаемой дали живет счастье? Никогда нога смертного не ступала в нее, и все, кто стремится проникнуть туда, погибают, падая без сил на горячий песок среди могильного молчания страшной пустыни. Меня это никогда не пугало; ведь манящие демоны пустыни, джины, склоняются под конец над людьми, погибающими в погоне за ними. Я, не задумываясь, отдал бы жизнь, если бы знал, что один только раз заключу в объятья великое, безграничное счастье, о котором столько мечтал, а потом умру!

Опять перед Эльзой был прежний пылкий Рейнгард. Точно таким стоял он тогда под пальмами, когда крикнул миражу свое ликующее: "Иду к тебе!" Эльза молча, но с пылающими щеками слушала эти фантастические, опасные мечты.

Великое, безграничное счастье! Это понятие было чуждо ей. В жизни, которую она вела до сих пор, для него не было места, а то, что давала ей любовь Лотаря, было чем-то совсем-совсем другим. Она не знала страстного томления и борьбы, но в эту минуту поняла их по наитию; слова Рейнгарда будили эхо в ее груди.

- Вы хотели тогда добраться до этой волшебной страны, - тихо сказала она. - О, я помню!

- В самом деле? Вы помните? - возбужденно воскликнул Рейнгард. - Да, я рассказывал девочке сказку; я хотел взять маленькую Эльзу с собой на лошадь и лететь с ней в пустыню, мчаться день и ночь без отдыха, пока мы не достигли бы царства фата-морганы. Девочка верила сказке и радовалась. Я взял ее на руки, поднял высоко в воздух и поцеловал!

В его словах слышался неудержимый, бурный восторг. Испугал ли Эльзу этот порыв или жгучий луч, блеснувший в темных глазах Эрвальда, только она внезапно отшатнулась, точно от чего-то страшного. Свет, озарявший ее лицо, потух; она выпрямилась и сказала холодно и серьезно:

- Эта девочка - теперь невеста вашего друга; вы, кажется, забыли это?

Он вздрогнул. Да, он все забыл в эту минуту, все, даже друга и его только что заключенную помолвку.

- Прошу извинить меня, - сказал он, быстро овладевая собой. - Не думаю, чтобы для Лотаря было что-нибудь оскорбительное в том, что я напомнил его невесте о ее раннем детстве.

Эльза промолчала. Не слова Рейнгарда наполнили ее душу этим загадочным страхом, а его тон и взгляд. Она не понимала, чего испугалась, но в ней заговорило мрачное предчувствие чего-то рокового, ужасного, грозившего ей, и она инстинктивно старалась избежать опасности.

- Мне пора идти, - глухо сказала она. - До свидания, господин Эрвальд!

Она слегка наклонила голову и пошла к дому.

Рейнгард стоял не двигаясь и смотрел ей вслед. Его загорелое лицо побледнело при мысли, внезапно пронизавшей его мозг; при свете этой молнии он увидел пропасть, на краю которой стоял... с невестой своего друга.

Утренняя заря побледнела, с ней исчез и весь призрачный, сказочный блеск. Внизу рассеялись последние остатки тумана, и вместе с солнцем везде проснулась жизнь. Высоко над горами парили два орла, в долине реяли ласточки. Ветер, пробежав по лугу, закачал ветви ели, и дождь капель, висевших на хвое, посыпался на Эрвальда, одиноко стоявшего у ствола. Он вздрогнул и провел рукой по лбу.

- Да, пора! - сказал он вполголоса. - И мне пора очнуться.

Он повернулся, собираясь уйти. Его взгляд еще раз скользнул по ландшафту, и по его лицу пробежала бесконечно горькая улыбка.

- Вот она - фата-моргана! И это - не воздушное видение, а реальная действительность, но все-таки сага пустыни права: она недосягаема. Она исчезает, когда протянешь к ней руки!

26

Наступил июль, и в Кронсберге сезон был в самом разгаре. Курорт был переполнен, и его бульвар представлял необыкновенно блестящую и оживленную картину. Герцогский двор приехал уже недели две назад; за ним потянулась вереница знатных и богатых фамилий, и у леди Марвуд больше не было основания жаловаться на "ссылку".

Она, красивая, остроумная женщина, тотчас стала центром общества. О супруге английского лорда много говорили, но не всегда отзывались о ней одобрительно; открытый разрыв с мужем, пренебрежение принятыми приличиями, рой поклонников - все это давало пищу сплетням, и тем не менее все преклонялись перед ней. Женщина ее положения и с ее богатством могла позволить себе многое, чего не простили бы другой, и Зинаида позволяла себе почти все.

У леди Марвуд были самые великолепные туалеты, самые красивые экипажи, ее вилла была всегда полна гостей, ее роскошь служила темой для разговоров всему Кронсбергу. Где бы она ни показалась со своей восточной прислугой, всюду становилась предметом общего внимания, а показывалась она везде, буквально бросаясь от одного развлечения к другому, презирая увещания врача. Бертрам вполне познакомился теперь с упрямством своей знатной пациентки, не признававшей его авторитета. Все, что она приобрела в первые недели вынужденного покоя и одиночества, пошло прахом в водовороте ее теперешней жизни, но до этого Зинаиде не было дела.

В настоящее время внимание кронсбергского общества привлекало к себе предстоявшее на днях бракосочетание Зоннека. Знаменитым исследователем Африки тоже интересовались, но, в противоположность леди Марвуд, он, насколько мог, удалялся от общества; оправданием для него служили его помолвка и не совсем еще окрепшее здоровье. Но при дворе он бывал часто; герцог любил его и, встретившись с ним теперь в Кронсберге, пожаловал ему дворянство.

Об Эльзе фон Бернрид было известно очень мало; знали только, что она очень молода и живет в Бурггейме у деда, старого нелюдима и чудака; она нигде не показывалась с женихом. Все удивлялись выбору Зоннека; несмотря на зрелый возраст, он мог бы сделать более блестящую партию; не одна дама из большого света согласилась бы носить его знаменитое имя.

Настал чудный, солнечный июльский день, назначенный для свадьбы. В полдень должно было состояться подписание брачного контракта, а в час - венчание в церкви по католическому обряду, так как родители Эльзы были католиками. Зоннек, еще в своей старой квартире на вилле Бертрама, ждал экипаж, который должен был отвезти его в Бурггейм. Сегодня у него был такой вид, точно волшебный напиток вернул ему молодость: он держался прямо, его движения были пластичны, никаких следов болезни больше не было заметно, он весь преобразился и просветлел от счастья. С ним был Эрвальд, только накануне вечером приехавший из Берлина, чтобы быть свидетелем при гражданском бракосочетании.

- На этот раз я, право, не понимаю тебя, Рейнгард! - с упреком сказал Зоннек. - Как можно было приехать в самую последнюю минуту? Мне хотелось провести с тобой несколько дней, прежде чем я переселюсь в Бурггейм.

- Я ведь писал тебе, что переговоры затягиваются. Я думал даже, что вовсе не приеду, но ты прислал мне форменный приказ, вызывавший меня в Кронсберг к сегодняшнему дню. Ты не простил бы мне, если бы я не приехал.

- Еще бы! Это было бы непростительно. Редкий случай привел тебя как раз теперь в Европу, и вдруг тебя не было бы со мной в счастливейший день моей жизни! Постыдись, Рейнгард!

- Ну, ты видишь, я здесь, - сказал Эрвальд со слабой улыбой. - Не бранись, Лотарь! Право, я не мог приехать раньше.

Несколько секунд Зоннек смотрел на него серьезно и пытливо, потом подошел и, положив руку ему на плечо, спросил:

- Рейнгард, что с тобой?

- Ничего! Что может со мной быть?

- Об этом-то я и спрашиваю. С каких пор у тебя завелись тайны от меня? Тебя что-то выгнало отсюда. Сначала ты обещал остаться здесь до свадьбы и отложить поездку в Берлин до июля, а потом вдруг помчался туда, и никакие просьбы...

- Я уже говорил тебе, что министр желает скорее закончить дело, и что мне самому это важно.

- Да, ты говорил' - значит, мне приходится верить.

Пытливый взгляд Лотаря, видимо, тяготил Эрвальда; он нетерпеливо отвернулся и отошел к окну.

- Правду сказать, поездка в Берлин не доставила мне особенного удовольствия. Я не раз терял терпение во время этих бесплодных, неприятных переговоров. Если господа чиновники, не имеющие понятия о том, что делается в Африке, будут контролировать каждый мой шаг и я должен буду представлять каждое мое распоряжение, которое найду нужным сделать, на их мудрое усмотрение, то с благодарностью откажусь от предложенной чести. Если я несу на себе полную ответственность, то пусть мне дадут и самостоятельность. Или они признают за мной это право, или я швырну им под ноги все их предложения. Я откровенно высказал им это, и, вероятно, дело тем и кончится; я готов прервать переговоры.

Он говорил с крайним раздражением. Зоннек неодобрительно покачал головой.

- Не можешь ты обойтись без этого "или - или"! Я, собственно, опасался, что вы из-за этого разойдетесь; ты слишком несдержан и горяч для таких переговоров. Впрочем, ты прав, не позволяя связать себе руки; такая натура, как твоя, не выносит стеснения, да, кроме того, перед тобой немало других дорог. Ты знаешь мое отношение к здешнему двору?

- Знаю. Ты на днях получил дворянство, я еще не поздравил тебя.

Лотарь равнодушно пожал плечами.

- Мне хотели показать, что признают мои заслуги, и теперь, когда я отказался от деятельности, для этого не было другого средства. Дворянство я ценю так - же мало, как и ты. Третьего дня, когда я был во дворце, речь шла главным образом о тебе. Герцог чрезвычайно интересуется тобой и желает познакомиться. Стоит тебе захотеть, и для тебя сделают все, что угодно. Мы еще поговорим с тобой об этом.

- Только не сегодня! Ты, конечно, не в таком настроении, чтобы заниматься подобными делами.

- Нет, не сегодня, - согласился Зоннек, и его глаза заблестели. - Ты должен примириться с тем, что сегодня друг уступит место жениху. Кто бы мог подумать, что я опережу тебя на этом пути. Раньше или позже ты, конечно, последуешь моему примеру.

- Нет!

Это слово было произнесено так сурово и решительно, что Зоннек остановился озадаченный, но потом засмеялся.

- Ах, да, ведь ты - ненавистник брака! Ну, пока тебе придется играть только роль шафера невесты на моей свадьбе. Гельмрейх после последнего припадка не выходит из комнаты и не может ехать в церковь, следовательно, обязанность вести невесту падает на тебя.

- Если ты непременно желаешь...

- Разумеется, желаю! Ты ведь самый близкий мне человек. Однако, что это за тон, Рейнгард? Признайся, ты ревнуешь!

- Я? - резко и порывисто спросил Эрвальд. - Что ты выдумываешь!

- Конечно, ревнуешь! Ты не можешь простить мне мою женитьбу; ты хочешь быть везде единодержавным владыкой, и по отношению ко мне - тоже, да до сих пор так и было. Теперь тебе придется разделить власть; половина царства впредь принадлежит моей Эльзе. Намотай это себе на ус.

В словах всегда серьезного Зоннека слышалась почти шаловливая шутка. Рейнгард не возражал против упрека, а с каким-то странным выражением смотрел на друга и вдруг бросился ему на шею.

- Прости, Лотарь! Ты знаешь, что я от души рад твоему счастью, что я безгранично люблю тебя!

- Мой милый мальчик! - тихо сказал Лотарь, невольно называя его так, как привык в прежние годы. - Я знаю это, и тебе нечего так бурно просить прощения. Если даже между нами станет теперь этот брак, а потом разлука, мы все-таки останемся теми, кем были всегда - верными друзьями.

- Верными друзьями! - повторил Рейнгард, выпуская его из объятий. - Вот и экипаж! Едем, Лотарь... на твою свадьбу! - И, обвив рукой плечи друга, он повел его вниз.

Старинный готический храм в Кронсберге был переполнен народом. Венчание должно было совершиться безо всякого торжества и в присутствии лишь немногих свидетелей, но день и час стали известны, и почти все курортное общество оказалось в церкви. Всем хотелось видеть знаменитого путешественника в роли жениха, а особенно интересно было посмотреть на его невесту, которая до сих пор оставалась невидимкой; кроме того, было известно, что Рейнгард Эрвальд приедет на свадьбу друга; хотя он и жил здесь весной, но тогда Кронсберг был еще пуст, и из теперешнего общества никто его не видел. Словом, в церкви царило напряженное ожидание, и торжество, которое должно было совершиться в самом тесном кругу, обратилось таким образом в публичный акт.

Загремел орган, и жених вошел в церковь в сопровождении адъютанта герцога в качестве заместителя последнего. Внимание публики разделилось между ним и леди Марвуд, явившейся в ослепительном туалете. В группе, собравшейся перед алтарем, виднелась и всем знакомая фигура доктора Бертрама. Все взоры обратились на ризницу, в дверях которой показалась белая фигура невесты под руку с Эрвальдом.

Шепот удивления пробежал по церкви, когда эта пара вышла из полутемной ризницы на яркий солнечный свет, заливавший храм. Все ожидали увидеть простенькую девушку, робкую и застенчивую, олицетворенное смирение и преданность будущему супругу, и вдруг такая неожиданность!

Эльза фон Бернрид в подвенечном наряде была совсем иной, чем в монашески простом одеянии, на которое до сих пор обрекала ее воля деда. В ее высокой, стройной фигуре в белом атласном платье с длинным шуршащим шлейфом, при всей ее девичьей грации, было что-то царственное. Лицо, обрамленное воздушными волнами вуали, было, правда, слишком серьезно для молодой невесты, но поражало красотой только что распустившегося цветка; белокурые косы, на которых лежал венок, имели легкий красноватый отлив и блестели, как золото, когда на них падал луч солнца; чудесные темно-голубые глаза, большие, широко раскрытые, смотрели безо всякой робости и смущения. Да, выбор Зоннека был понятен!

Если внешность невесты оказалась для присутствующих сюрпризом, то ее шафер, напротив, совершенно соответствовал составившемуся о нем представлению. Именно таким и должен был оказаться человек, об энергии и смелости которого ходили невероятные слухи. Высокая, сильная фигура, покрытое коричневым загаром лицо с блестящими темными глазами, гордое сознание собственной силы, выражавшееся в его манере держаться и придававшее ему нечто повелительное - все соответствовало образу, который рисовало возбужденное рассказами воображение.

И его лицо было серьезным, почти мрачным; его черты казались вылитыми из бронзы. Ни один мускул не дрогнул в них, в то время как он галантно вел невесту к алтарю. Всем невольно пришло в голову, что эти двое людей как нельзя более подходят друг к другу по силе и красоте; эту мысль ясно выражали взгляды дам и их перешептыванья, и в первый раз публика критически взглянула на мужчину с седыми волосами, ожидавшего у алтаря молоденькую невесту.

Эльза ничего не видела и не слышала; ее глаза и уши лишь машинально воспринимали впечатления, она не отдавала себе в них отчета. Переполненная церковь, высокие, готические своды, широкие золотые полосы солнечного света, лившегося в окна, - все это мелькало перед ней, как в тумане, и звуки органа, мощно гремевшего под сводами, доносились до нее как будто издалека. Точно какая-то вуаль опустилась на ее душу, и все окружающее казалось ей сквозь нее нереальным. Она чувствовала только одно: темную, таинственную силу, исходившую от человека, шедшего рядом с ней, непонятный страх, который внушала ей его близость, и короткий путь от ризницы до алтаря показался ей бесконечным.

Зоннек двинулся ей навстречу, снял ее руку с руки друга и повел ее вверх по ступеням к алтарю; они опустились на колени. Эльза, как во сне, слышала слова священника, почувствовала, как ее руку вложили в руку Лотаря, потом прозвучало связывающее их "да", и они были соединены навеки.

- Моя жена! - тихо, с глубоким чувством прошептал Лотарь.

Зинаида обняла Эльзу, адъютант и другие мужчины подошли с поздравлениями. Потом раздался голос Эрвальда, подошедшего к ней последним:

- Позвольте мне поздравить вас и пожелать вам счастья.

Голос был спокоен и сдержан, как и лицо говорящего. Он наклонился и коснулся губами перчатки молодой женщины; но когда он поднимал голову, их глаза встретились, и Эльзе показалось, будто перед ней вспыхнул яркий, резкий свет, от которого ей стало больно. Это длилось одно мгновение; потом свет погас, осталось только ощущение глухой боли. Муж подал ей руку и вывел из церкви; экипаж повез новобрачных в Бурггейм.

27

Вечером вилла леди Марвуд сияла огнями, потому что это был ее приемный день. После венчания в Бурггейме гостям был предложен только завтрак, и Зинаида, которой необходимо было чем-нибудь "заполнить" время до вечера, отправилась с большой компанией на экскурсию; по ее приглашению и Эрвальд принял в ней участие. Окруженная толпой верных рыцарей, она поскакала в горы и вернулась домой лишь незадолго до начала приема; у нее едва хватило времени, чтобы переменить амазонку на вечернее платье.

Сегодня гостей миледи ожидало удовольствие познакомиться с "героем пустыни", которого они видели в церкви. Вокруг Эрвальда теснились приглашенные, его осыпали комплиментами, он был центром общества наравне с прекрасной хозяйкой дома.

Его находили очень приятным человеком, и, действительно, Рейнгард был в прекрасном расположении духа. Обычно он был сдержан в незнакомом обществе и не удостаивал разговором первых встречных; сегодня же он был доступен для всех. Во время экскурсии в горы он был бурно весел, а теперь соперничал с леди Марвуд в красноречии.

В одной из боковых комнат стоял Бертрам, беседуя с двумя молодыми людьми, принадлежавшими к штату Зинаиды, - элегантными аристократами-шалопаями, приехавшими в Кронсберг потому, что ездить сюда было в моде, и усердно убивавшими время. Разумеется, и они были сегодня в церкви и теперь старались выведать от доктора какие-либо подробности о новобрачных, чтобы утром заняться их распространением у источника.

- Мы все были поражены, - сказал один, самодовольно крутя усики. - Невеста - совершеннейшая красавица и произведет фурор в обществе. Кто бы мог подумать, что старый чудак прячет в своем Бурггейме такое сокровище! Вы-то знали это, доктор, и ни слова не сказали нам, злодей!

- Не было повода говорить об этом, господин фон Верден, - спокойно возразил Бертрам. - Профессор, действительно, ревниво оберегал внучку от посторонних глаз, и Бурггейм недоступен для посетителей.

- Это мы знаем из опыта, - заметил другой. - На днях мы совершенно случайно попали туда и только хотели заглянуть сквозь решетку, как тут же появился, бешено лая, огромный пес и встал в такую угрожающую позицию, что мы поскорее обратились в бегство. Но надо надеяться, что Зоннек введет жену в общество и не станет прятать ее от света, как неразумный дедушка.

- Едва ли; он недолюбливает так называемый большой свет, а нынешним летом ради полного выздоровления я предписал ему уединенную жизнь.

Это известие, казалось, очень разочаровало барона; чтобы утешить товарища, Верден сказал:

- Во всяком случае с женой его можно будет видеть у леди Марвуд; они, кажется, большие друзья. Миледи, как магнит, притягивает к себе все, что есть в обществе интересного. Вот и этот африканец, Эрвальд, нигде не показывался, но, разумеется, и он здесь. Какой это был сюрприз, когда герой пустыни вдруг оказался уроженцем Кронсберга!

- А вы уже знаете это? - спросил Бертрам. - Я сам только сегодня узнал об этом, когда ему пришлось подписываться в качестве свидетеля при заключении гражданского брака.

- Мы все знаем! - самодовольно объявил барон. - Кронсберг должен гордиться своим знаменитым сыном. Я сказал это Эрвальду, но он засмеялся и ответил, что кронсбергцы оказались недостойными этой чести, потому что предали его анафеме за его необузданность.

- Сегодня мы видели образчик его необузданности во время прогулки, - заметил Верден. - Можно было заранее предполагать, что такой человек как Эрвальд должен хорошо ездить, но отчаянно смелая штука, которую он проделал, превзошла всякие ожидания. Когда он помчался в пропасть по крутому склону, все вскрикнули от ужаса. Да и в самом деле казалось, будто он намеренно хочет сломать себе шею. Но он только смеялся и подшучивал над нашим испугом.

Бертрам промолчал. Он тоже заметил возбужденное настроение Эрвальда в течение всего этого дня.

Разговор оборвался, потому что в комнату вошел тот, о ком говорили. Он, очевидно, искал доктора. Молодые франты тотчас пристали к нему, желая втянуть "смелого пионера культуры Африки" в разговор о его культурной миссии, но Эрвальд не чувствовал к этому расположения; его губы насмешливо вздрагивали, когда он проговорил:

- Вы очень любезны, господа, но я вынужден на этот раз отказаться от интересной беседы; леди Марвуд просит вас в салон. Там затевают заняться музыкой и рассчитывают на вас.

Это было другое дело: приказание миледи! Франты буквально бросились из комнаты.

Рейнгард поглядел им вслед и, презрительно пожав плечами, произнес вполголоса:

- И с таким народцем тратить время! Они даже не замечают, что над ними смеются. Я не понимаю леди Марвуд, как она терпит около себя таких пошлых фатов? Прежде такие ей не нравились.

- И теперь не нравятся, - ответил Бертрам, - но она чувствует потребность окружать себя по возможности многочисленным обществом, а при этом не приходится быть особенно разборчивой; нельзя же иметь вокруг себя одних знаменитостей вроде "смелого пионера культуры Африки".

- Не злите меня! - вспылил Эрвальд. - Эти проклятые хлесткие слова я слышал сегодня, по меньшей мере, дюжину раз. Все, кажется, выучили их наизусть! Исследование Африки теперь в моде, и мы страдаем от модной глупости, куда бы ни показали нос.

- Чего же так гневаться? Прежде вы, самое большее, смеялись над такими вещами, а теперь они вас бесят. Сегодня вы вообще в каком-то странном настроении. Верден рассказывал мне, как вы напугали все общество на прогулке.

- Эти господа воображают, что умеют ездить верхом, если франтовски держатся в седле да галопируют по ровной дороге, - насмешливо сказал Рейнгард. - Я дал им несколько иное понятие об этом искусстве.

- И чуть не свернули себе шеи. Мчаться во весь дух вниз по крутому склону это - сумасшествие. Если бы ваше всегдашнее неслыханное счастье не предохранило вас от падения...

- То не велика была бы беда, - договорил Эрвальд, бросаясь в кресло и откидывая волосы с влажного лба. - Я был бы очень рад.

Озадаченный Бертрам молча и пытливо посмотрел на него. Комната за последние несколько минут опустела, потому что в салоне вдруг раздался тенор Вердена, певшего дуэтом с какой-то дамой; это привлекло всех туда, и доктор с Эрвальдом остались одни.

- Кажется, леди Марвуд заразила вас своим нервным расстройством, - заговорил Бертрам садясь, - а между тем у вас, слава Богу, еще нет "нервов".

- По крайней мере, в вашем смысле. Впрочем, леди Марвуд, по-видимому, в превосходнейшем настроении; она блещет весельем и любезностью.

- Да, морфий делает свое дело. Она продолжает прибегать к нему, несмотря на мое запрещение; она знает, что это - яд, но с открытыми глазами стремится в пропасть.

- Вы так серьезно смотрите на это? - спросил Рейнгард, становясь внимательнее. - Когда я уезжал, вы надеялись на полный успех лечения.

- Потому что рассчитывал, что она будет следовать моим советам, которые сводятся главным образом к спокойствию и уединению. Сначала она, действительно, слушалась, но с тех пор, как начался сезон, бросилась в водоворот всевозможных развлечений. Возьмите, например, сегодняшний день. Утром - прогулка у источника, когда миледи принимает поклонение всех своих почитателей; потом она несколько часов разъезжала с визитами; в полдень - свадьба Зоннека; не успели мы вернуться из Бурггейма, как она бросается на лошадь и летит с целой свитой кавалеров в горы; наконец, этот вечер, а ночью, конечно, сна и в помине нет; тут в дело пускаются самые сильные наркотические средства, чтобы заснуть хотя бы часа на два. Если так будет продолжаться еще с полгода, то ей конец, и какой конец!

Эрвальд слушал ошеломленный. И его ввели в заблуждение сияющая внешность этой красивой женщины, ее заразительная веселость и жизнерадостность.

- Неужели вы не можете заставить ее слушаться? - торопливо спросил он. - Ваш авторитет...

- В данном случае бессилен. Я прямо сказал ей, куда ведет такая жизнь, был откровенен до жестокости, но тут ничто не помогает - ни увещания, ни угрозы; я получаю от нее такие ответы, как сейчас от вас: "Что за беда? Чем скорее, тем лучше!". Но то, что у вас представляет только минутный упадок духа, с которым ваша энергичная натура справится через какой-нибудь час, у нее совершенно серьезно. Только умереть-то не так легко, как она думает, и ее нервное расстройство грозит самым худшим, что только может быть, - сумасшествием или самоубийством.

- Господи, доктор! - воскликнул Рейнгард бледнея. - Ведь это - ужасное пророчество!

- Которое исполнится, если только леди Марвуд не спасет кто-нибудь в последнюю минуту. Я просил Зоннека употребить свое влияние, и он пробовал, но безуспешно; она уже не слушает и его. Тут я вспомнил о вас.

- Обо мне? - спросил Рейнгард смущенно, почти с недовольством. - Как это вам пришло в голову?

- Я был вашим секундантом на дуэли с Марвудом, и для меня не тайна, что послужило для нее поводом; он видел в вас серьезное препятствие для своего сватовства и имел на это основание. В Каире говорили о предпочтении, которое оказывает вам Зинаида фон Осмар. Что встало между вами потом, вам лучше знать, но я придерживаюсь мнения, что вы - единственный человек, который может еще оказать влияние на леди Марвуд.

Эрвальд, скрестив руки, мрачно смотрел в пол. Наконец он проговорил вполголоса:

- Вы ошибаетесь, Бертрам. Это прошло... давно уже прошло.

- А все-таки можно было бы попытаться. Ах, если бы вы хоть раз увидели эту женщину такой, какой я часто вижу ее, когда маска спадает с ее лица и она, совершенно разбитая, борется со страданиями, которые представляют уже начало конца! Больно видеть, как такая прекрасная, богато одаренная женщина неуклонно стремится к гибели. Прежде чем разувериться в ее выздоровлении, я хотел, по крайней мере, попробовать последнее средство, то есть призвать на помощь вас. Теперь поступайте как знаете.

Рейнгард ничего не ответил.

Тогда доктор оставил этот разговор и сказал уже обыкновенным веселым тоном:

- Сущая благодать, если человек обладает талантом легко относиться к жизни! У меня он всегда был, и я постараюсь так же воспитать и своих мальчиков. Однако, что это за шум в салоне? А! Миледи сама идет к роялю. Пойдемте, Эрвальд! Вы не должны пропускать это. Она очень редко снисходит на просьбы, но Зоннек говорит, что она играет удивительно.

Действительно, в салоне все пришло в движение. Зинаида, уступая бурным просьбам, подошла к роялю; его тотчас обступили тесным кругом. В комнате воцарилась глубокая тишина.

Леди Марвуд в самом деле играла хорошо, не как салонная пианистка, а как артистка, причем никогда не играла чего-нибудь заученного, а тут же фантазировала. Это было опьяняющее море звуков, море неспокойное, бушующее; оно билось и металось, вечно изменяясь, то всплескивая в радостном восторге, то издавая стоны в мрачной тоске.

В толпе у рояля послышалось легкое движение; Верден и барон вежливо посторонились, пропуская Эрвальда. Зинаида мельком бросила взгляд в его сторону, но продолжала играть.

Из-под ее пальцев лились звуки, полные знойной страсти, но среди них начало выделяться что-то такое, что, собственно говоря, нельзя было назвать даже мелодией, а именно странный, чуждый напев, бесконечно однообразный и бесконечно тоскливый, состоящий все из одних и тех же звуков. Сначала он выплывал отдельными, разрозненными нотами и снова тонул в море других звуков, но потом стал выступать все яснее, определеннее и, наконец, восторжествовал надо всем и зазвучал перед изумленными слушателями, как голос из другого мира.

Только двое из присутствующих понимали его язык; им была знакома эта мелодия, и когда она раздалась теперь, спустя много времени, для этих двух людей исчез ярко освещенный, наполненный людьми салон, и перед их глазами всплыла другая картина. Поверхность широкой реки сверкала в лучах догорающего дня; на противоположном берегу высились пальмы и медленно двигалась длинная вереница верблюдов, рисовавшихся резкими черными силуэтами на светлом вечернем небе; над пустыней спускались мягкие, серые сумерки; с барки, бесшумно плывшей по мерцающим волнам, неслась древняя мелодия, однообразная и тоскливая, звучавшая здесь уже тысячи лет тому назад. Песня доносилась до сада, где счастливая молодая девушка с темными, жаждущими глазами опустила голову на грудь любимого человека, а этот человек, нагнувшись к ней, собирался произнести слово, которое должно было соединить их на всю жизнь. Песня тихо замирала вдали, а в мягких, мечтательных сумерках реяло то, о чем они мечтали, - безграничное счастье, приближавшееся к ним на своих сверкающих крыльях.

Песня внезапно оборвалась режущим ухо диссонансом; ее заглушили такие резкие, дикие звуки, что слушатели вздрогнули от испуга; фантазия закончилась шумным фортиссимо.

Леди Марвуд встала. Ее окружили, осыпая выражениями восторга; ее игру находили оригинальной, ослепительной, гениальной, у ценителей не хватало слов для выражения чувств. Зинаида улыбалась, но в улыбке проскальзывала горькая насмешка. Неужели эти люди воображали, что она играла для них? Человек, к которому относилась ее игра, ни словом не выразил восторга и не подошел к ней; он стоял на прежнем месте и точно очнулся ото сна, когда Бертрам, стоявший сзади, проговорил вполголоса:

- Ее игра - это она сама: нервная, болезненно возбужденная. Что за резкие переходы и какой дикий финал! Ничего не поймешь!

- Да, вы не поймете, - серьезно возразил Рейнгард. - Но вы правы... - Он остановился, встретив предостерегающий взгляд доктора, и тихо прибавил: - Я попробую.

28

Было уже поздно, и гости леди Марвуд начали расходиться; блестящие приемные комнаты постепенно пустели и замолкали. Зинаида шла через салон, когда Рейнгард подошел к ней, чтобы проститься.

- Могу ли я прийти к вам завтра около полудня, миледи? - спросил он, понижая голос.

Она посмотрела на него с удивлением.

- К чему такие церемонии? Никакого предупреждения нe нужно; я всегда вам рада.

- Но едва ли я могу рассчитывать застать вас одну, а я прошу именно об этой милости.

- Одну? Разве у нас с вами есть еще что сказать друг другу? - спросила Зинаида с горькой насмешкой.

- Может быть, и есть. Вы позволите мне надеяться, что исполните мою просьбу?

- Если вы так торжественно требуете этого, то я, так и быть, дам вам аудиенцию. Но ведь это можно сделать и сегодня; через четверть часа все уйдут, и я буду одна.

Рейнгард взглянул на часы - они показывали двенадцать.

- Не лучше ли было бы завтра, миледи?

- Нет; кто знает, буду ли я завтра одна. Сегодня же нам никто не помешает. Оставайтесь!

Она опять говорила шаловливым, повелительным тоном, который выработался у леди Марвуд в общении с окружающими, хотя Рейнгард слышал его впервые. Он с поклоном отошел, но его глаза продолжали следить за красивой женщиной, снова обратившейся к другим гостям.

Она была ослепительно хороша в эту минуту, стоя под люстрой. Свет свечей играл в тяжелых матовых складках желтого атласного платья и сверкал в драгоценных камнях на шее и руках Зинаиды. Прелестная головка была гордо поднята, губы улыбались, темные глаза сияли; она вся казалась сотканной из света и блеска. Но взгляд Эрвальда приобрел теперь проницательность; он видел, как нервно подергивались эти губы, как лихорадочно блестели эти глаза, как неестественна была эта живость, в которой проскальзывало что-то судорожное. Да, морфий делал свое дело, но сколько времени это могло еще продолжаться?

Начали прощаться последние гости, в том числе Верден и барон. Им не удалось раньше подцепить африканскую знаменитость, и они решили теперь наверстать упущенное.

- Нам по дороге, господин Эрвальд! - сказал Верден. - Мы идем мимо виллы Бертрама и, если вы позволите...

- Господин Эрвальд еще остается у меня, - вмешалась Зинаида. - Не правда ли? Мы хотели поболтать еще о былых временах.

- А! В таком случае извините, - развязно проговорил Верден, обмениваясь с товарищем многозначительным взглядом.

- Очевидно, весьма интимное знакомство! Этому африканцу невероятно везет у миледи, которая обычно относится к окружающим с царственным равнодушием.

Эрвальд поймал этот взгляд, и вся кровь закипела в нем. Он нахмурился и, когда они ушли, сказал со сдержанным гневом:

- Напрасно я остался, миледи!

- Почему? - небрежно спросила Зинаида, утомленно бросаясь в кресло.

Потому что об этом начнут говорить. Боюсь, что это даст повод к сплетне, и завтра же она начнет гулять по всему Кронсбергу.

- Неужели у вас есть время и охота думать о сплетнях? - спросила Зинаида, презрительно пожимая плечами.

- Когда они касаются вас - разумеется.

- А у меня нет! Какое мне дело до того, что говорят или думают обо мне эти нули?

- Однако вы окружаете себя такими нулями.

- Боже мой, надо же иметь свиту, когда являешься в общество! Для того чтобы нести шлейф, они достаточно хороши, когда же надоедят - им просто дают отставку.

- И тогда они мстят ядовитой клеветой. Вам не следовало бы относиться так равнодушно к мнению света, миледи.

- Мнение света! - Зинаида жестко и презрительно рассмеялась. - Неужели вы еще питаете к нему почтение? Я давно покончила с ним. Я достаточно знакома с этой комедией из комедий, которую мы разыгрываем изо дня в день и которая представляет в сущности, мелочную и жалкую шутку. Кто умеет лицемерить и соблюдать так называемые правила приличия, тот может позволять себе все, что угодно, и его все-таки будут уважать и восхвалять; кто же посмеет не притворяться и казаться тем, кем он есть на деле, над тем насмехаются, того осуждают, травят, мучают. Остается одно: наступить ногой на это общество и показать ему, как глубоко презираешь его; тогда оно преклонится перед тобой.

Эрвальд понимал этот взрыв безграничной горечи; он знал, как относилось английское общество к леди Марвуд, которая была почти исключена из круга мужа. Что сталось с нежной, кроткой девушкой с большими мечтательными глазами! Это резануло его по сердцу, как упрек.

- И все-таки вы добровольно живете в этом обществе, которое так глубоко презираете, - сказал он наконец. - И вы губите себя этой жизнью! Бертрам говорил мне сегодня, как он боится за вас.

- Ах, этот доктор - мой тиран! Он успел уже и вам пожаловаться так же, как и Зоннеку! Да, этот милый, веселый человек умеет быть до отчаяния серьезным, когда входит в роль врача. Он безжалостно пугает меня своими мрачными пророчествами.

- И ничего не достигает этим; вы все-таки не следуете его советам.

- Я не могу.

- Миледи!

- Не могу! - взволнованно повторила Зинаида, вскакивая. - Он хочет заставить меня вести жизнь трапписта, а я не выдержу этого. Я ведь пробовала в течение нескольких недель и чуть не сошла с ума. Пойдемте на веранду, здесь удушливо жарко. Мне хочется подышать свежим воздухом.

Она направилась к двери на веранду, обвитую диким виноградом, и, выйдя туда, точно окунулась в чудный, мягкий, прохладный ночной воздух. Рейнгард тоже с наслаждением вздохнул полной грудью.

Перед ними лежал Кронсберг, безмолвный и темный; лишь кое-где в окнах мерцали огоньки. Над темной землей раскинулось великолепное звездное небо. Это было вовсе не то, что тогда, на террасе дома Осмара, когда до них доносились из сада одуряющие ароматы, а вдали слышался уличный шум Каира; здесь было удивительно тихо, серьезно и торжественно. Над долиной громоздились исполинские темные массы гор с белеющими при слабом свете звезд снежными вершинами. Это была северная летняя ночь, спокойная и прекрасная.

Леди Марвуд подошла к балюстраде; Эрвальд остановился в нескольких шагах от нее. В мягком свете, падавшем на веранду из двери, светлая фигура Зинаиды в атласном платье, в драгоценностях и кружевах казалась еще прекраснее, чем раньше, в ярком освещении люстры. Она стояла, полуотвернувшись от Рейнгарда; в течение нескольких минут не было произнесено ни слова. Наконец Эрвальд сказал вполголоса:

- Зинаида, зачем вы играли сегодня эту песню?

Ее имя, а может быть, и тон, которым он произнес его, заставили ее слегка вздрогнуть. Она медленно обернулась и ответила с горькой насмешкой:

- Вы еще помните эту мелодию? Я думала, вы давно забыли ее.

Он подошел и, заглядывая ей в глаза, продолжал, не обратив внимания на насмешку в ее словах:

- Зинаида, я причинил вам тогда горе?..

- Да! - сказала она с суровой прямотой.

- Разве я один был виноват? Вы ведь знаете, кто встал между нами. Ваш отец...

- Моего отца можно было переубедить, и я была готова к этому, но вы не захотели бороться за меня. Вас тянуло на свободу, вдаль, в погоню за счастьем. Что же, нашли вы это безграничное счастье, свою влекущую к себе фата-моргану?

- Нет! - ответил Эрвальд глухо и с усилием.

- Значит, его нет в пустынях и девственных лесах! Я искала его в свете, среди людей, но его нет и там. Утешьтесь, у нас с вами одна судьба.

- Вы сами выбрали свою судьбу, Зинаида... Как вы могли выйти за такого человека, как этот Марвуд?

Она только взглянула на него, но в ее больших, мрачных глазах был ответ - тяжелый упрек, и Рейнгард опустил голову, как виноватый.

Опять наступила долгая пауза. Леди Марвуд выпрямилась гневным, резким движением, точно отталкивая от себя что-то, и сказала с жестким смехом:

- Опять мы погрузились в воспоминания и ударились в сентиментальность! А пора бы, кажется, бросить их; мы оба постарели и стали благоразумны! Кстати, вы до сих пор не сказали, зачем требовали этого разговора. Вы хотите мне что-нибудь сказать?

- Нет, я хочу только просить вас, Зинаида... Господи, что это? Что с вами?

Зинаида обеими руками вцепилась в балюстраду, стараясь удержаться; она покачнулась и упала бы, если бы Рейнгард не подхватил ее. Она лежала на его руках почти в обмороке, с закрытыми глазами, ее лицо было мертвенно-бледно, грудь дышала тяжело и прерывисто, а сердце билось сильными, неправильными толчками, как будто было готово каждую минуту остановиться.

Припадок продолжался несколько минут. Когда Рейнгард донес ее до кресла и опустил в него, она уже снова открыла глаза, и ее взгляд встретился со взглядом Эрвальда, со страхом наклонившегося над ней.

- Я позову кого-нибудь, - торопливо сказал он.

Зинаида покачала головой и слабым движением руки попросила его не уходить.

- Нет... никого не надо... Сейчас пройдет, я знаю.

Действительно, припадок прошел так же скоро, как наступил.

Лицо порозовело, и дыхание выровнялось. Эрвальд стоял угрюмый, не говоря ни слова. Теперь он получил доказательство правоты слов доктора.

- Я испугала вас? - спросила Зинаида, к которой уже вернулось самообладание. - Это пустяки. У меня часто бывают такие припадки.

- И когда-нибудь такой припадок убьет вас! - взволнованно сказал он. - Вы губите себя жизнью, которую ведете изо дня в день. Вы не слушаетесь советов и предостережений и не даете врачу вылечить вас. Зинаида, неужели вы не можете поберечься?

- Для кого? - жестко спросила она. - Может быть, для лорда Марвуда? Я возненавидела человека, который называется моим мужем, потому что он только мучил меня. Моего ребенка у меня отняли, он уже не помнит матери; мой отец умер, людей, которые окружают меня, я с удовольствием оттолкнула бы от себя ногой; у меня есть еще друг, один-единственный, Зоннек, но теперь у него жена, новое счастье. На мою долю останется разве сострадание, а сострадания я не хочу. Не нужно мне и жизни, которая предстоит мне, пустой и бесконечной, как Сахара. Я знаю, что наконец свалюсь и умру, но разве стоит этого избегать?

- Так поберегите себя... ради меня.

По телу взволнованной женщины пробежала дрожь, ее глаза широко раскрылись и с выражением вопроса остановились на лице Эрвальда.

Он наклонился над ней и тихо повторил:

- Ради меня, Зинаида! Прошу вас!

Она выпрямилась в кресле, и из ее груди вырвался мучительный крик:

- Рейнгард, зачем ты бросил меня?

- Затем, что был глупцом, - сказал он глухо, - глупцом, который, гоняясь за призраком, не видел, что счастье находится рядом с ним. Я только теперь чувствую, какое зло причинил тебе, Зинаида. Но не оставляй у меня на душе такой тяжести! Обещай, что ты будешь слушаться доктора! Обещай, что бросишь ужасный морфий, который разрушает твое здоровье и вконец убьет тебя! Не умирай, Зинаида, живи!.. Я требую этого от тебя!

В его словах слышался мучительный страх.

Зинаида не отвечала и не шевелилась; две крупные слезы скатились по ее щекам, и слабая, счастливая улыбка осветила лицо.

- Обещай! - повторил Рейнгард, крепко сжимая ее руку. - Ты обещаешь?

- Да, - прошептала она едва слышно.

Он нагнулся и прижал ее руку к губам.

- Благодарю тебя! Я верю тебе. Спокойной ночи, Зинаида.

Он ушел; Зинаида осталась одна. Она прижалась лицом к спинке кресла и плакала; это были спасительные слезы, приносящие покой и сон, слезы, которыми она не плакала уже много-много лет.

29

Прошло почти два месяца. Близилось к концу лето. Кронсберг начинал затихать, хотя приезжих оставалось еще довольно много.

В один чудесный августовский день, после полудня, Ульрика Мальнер шла по улице курорта со своим неизменным спутником - большим зонтиком - в правой руке и с саквояжем, также почтенных размеров, в левой; рядом с ней шел небольшого роста господин в сером костюме туриста, с чрезвычайно добродушной и приветливой физиономией. Через плечо у него на ремне висел большой бинокль, на голове была шляпа с вуалью, производившая немного комичное впечатление в северных горах. Он внимательно прислушивался к словам своей спутницы.

- Кажется, нет человека, который не побывал бы в Кронсберге. Кого только у нас тут не было летом: и влиятельные особы, и министры, и миллионеры, и художники, и англичане, и африканцы, теперь вот и вы явились, господин Эльрих, надеюсь, не как пациент?

- Нет, я, слава Богу, совершенно здоров, - ответил Эльрих, вовсе не изменившийся за эти десять лет, а только поседевший. - Я ходил на экскурсию в горы, и мне вздумалось посмотреть на Кронсберг, о котором столько говорят, тем более что здесь практикует Бертрам. Я ни разу не видел его за эти годы, зато часто слышал о нем. Говорят, курорт обязан своим развитием прежде всего ему.

- Да, он играет здесь главную роль, - сухо заметила Ульрика. - Богачи и знать буквально бегают за ним, а при дворе в него совсем втюрились. Недавно он опять получил орден. Этому человеку всегда везло не по разуму.

- Я думаю, что Бертраму и везло, и разума у него было достаточно, - позволил себе возразить маленький человечек. - Он уже составил себе имя в науке и, наверно, станет со временем знаменитостью.

- Вы по-прежнему помешаны на знаменитостях? - спросила Мальнер, рассерженная похвалами ее старого врага. - Кронсберг кишит ими. Здесь Зоннек, здесь Эрвальд; на этих двух вы сегодня же можете полюбоваться, потому что Эрвальд живет у нас, а Зоннек хотел прийти с женой. Вы знаете, что шесть недель назад он женился?

- Знаю, об этом писали во всех газетах. Женился на хорошенькой, молоденькой... Счастливец!

- Да, он счастлив, - подтвердила Ульрика, - достаточно посмотреть на него, чтобы сразу увидеть это; он совсем преобразился и имеет такой вид, точно попал в рай. Что ж, я рада за него! Это - единственный человек во всем мире, который заслуживает счастья.

- Полагаю, вы не меньше рады за свою невестку, - возразил Эльрих. - Насколько я слышал, она очень счастлива замужем, и у нее трое прелестных деток.

- Трое прелестных деток? - иронически повторила Ульрика. - Да, у нее трое детей, трое самых безбожных, распущенных мальчишек, какие только могут быть. И не мудрено: они пошли в папеньку. Отец понятия не имеет о воспитании и предоставляет им расти, как дикарям; в доме только и знают, что хохочут, веселье с утра до вечера. Зельма то и дело расправляется с ними и так колотит своих мальчишек, что чудо!

- Колотит? - растерянно спросил Эльрих, так как в его памяти осталась бледная, худенькая женщина, едва решавшаяся поднять глаза от робости.

- Научилась! Да и нельзя без этого, - с убеждением сказала Ульрика. - Только и побои не помогают; эта шайка носится по дому и саду и галдит так, что одуреешь. Впрочем, теперь я держу их в ежовых рукавицах; уж я отлично знаю, чем заткнуть им глотки!

Она казалась страшно сердитой и с торжеством потрясала своим большим саквояжем. Маленький человечек испуганно покосился на него; наверно, там хранились орудия наказаний для бедных малюток, которые, может быть, действительно, были немножко шаловливы. Он не понимал, как мог Бертрам допустить, чтобы с его детьми так обращались; ведь раньше он выказывал удивительную энергию в столкновениях с властолюбивой дамой, теперь же она, по-видимому, держала в ежовых рукавицах весь дом. Во всяком случае Мальнер была в опасном расположении духа, а поэтому Эльрих попытался осторожно переменить тему разговора.

- А хорошее было время, когда мы с вами жили в Египте! - заговорил он. - Эти пальмы, храмы, пирамиды, этот народ в его поэтической первобытности...

- Этой поэтической первобытностью вы можете наслаждаться и здесь, - перебила его Ульрика. - У нас в доме вы увидите чернокожее чудище, Ахмета, а на вилле леди Марвуд несколько коричневых обезьяньих рож; она привезла с собой целую восточную свиту. Недостает только верблюдов, чтобы сделать из нашего Кронсберга Африку.

- О, это в высшей степени интересно! - воскликнул обрадованный Эльрих. - Пожалуй, я проживу здесь подольше, поспею еще вернуться в свой одинокий дом. Правда, у меня есть кое-какие планы насчет будущего...

- А! Опять поедете в Египет?

- Нет, я так много путешествовал, что начинаю мечтать об отдыхе. Но мне недостает домашнего очага и... - Эльрих вздохнул, смущенно потупился и тихо договорил: - Подруги жизни.

- Вы, кажется, с ума спятили! - воскликнула Ульрика. - У вас добрых пятьдесят лет за плечами и седые волосы, а вы собираетесь сделать такую глупость.

- Сделал же ее Зоннек, - обиженно возразил маленький человечек, - а он на два года старше меня.

- Зоннек - это Зоннек! - выразительно пояснила Ульрика. - Он может позволить себе это, а разве вы - знаменитый исследователь Африки? Разве вы открыли источники Нила?

- Нет, но я открыл одну надпись в Фивах, когда помогал покойному профессору Лейтольду. Я первый увидел ее, а профессор уж разобрал. Она дала нам очень ценные сведения о Рамзесе и Сете (Сет - в древнеегипетской религии - бог войны и пустыни.) и о династии.

Бедный Эльрих надеялся произвести впечатление на собеседницу ученостью, почерпнутой у профессора, но ошибся в расчете - Мальнер сердито перебила его:

- Отвяжитесь вы от меня со своими мудреными названиями! Вы знаете, что я терпеть не могу старых мумий! Так вы затеяли жениться на старости лет? Мой покойный Мартин, правда, сделал то же самое, зато ему еще в могиле пришлось увидеть, как его вдова вторично вышла замуж и приобрела троих мальчишек, которых целый день наказывает. И поделом ему! Уж если мужчина втемяшит себе в голову какую-нибудь глупость, то с ним ничего не поделаешь; толкуй, сколько хочешь, он все-таки ее сделает.

Эльрих молчал, глубоко обиженный. Опять эта бесцеремонная дама дурно обращалась с ним; за десять лет она ни на йоту не изменилась, напротив, пожалуй, даже стала еще грубее. И все-таки он призадумался: участь покойного Мартина, которому пришлось "в могиле увидеть" такую штуку, показалась ему не особенно завидной.

Между тем они дошли до виллы Бертрама; из сада неслись громкие, веселые крики. Мальчуганы, как всегда, играли в дикарей и потому были украшены соответствующими африканскими атрибутами; даже у маленького Ганса на голове торчал пучок петушиных перьев, и он изощрялся в самых странных гримасах, размахивая маленьким садовым шприцем, игравшим роль смертоносного оружия. Но, завидев тетю Мальнер, они бросили игру, с громким криком понеслись ей навстречу и принялись исполнять вокруг нее нечто вроде военного танца. Ульрика бранилась, грозила им зонтиком и старалась спрятать свой саквояж, но на него-то и метили дикари, очевидно, обладавшие уже некоторым опытом в этом отношении.

- Тетя - караван! - объявил старший. - Мы нападем и разграбим его. Раз, два, три, ура!

- Ура! - подхватили другие, а вслед за тем все разом набросились на караван и разграбили его по всем правилам.

Пришлось отдать кладь; впрочем, Мальнер защищала ее не особенно энергично, и победители, не теряя времени, накинулись на добычу.

Эльрих не верил глазам, когда из саквояжа, который казался ему до крайности опасным, стали появляться на свет Божий разные хорошие вещи: большая плитка шоколада, мешочек с пирожными, коробка засахаренных фруктов и, наконец, книжка с картинками. Каждый предмет был встречен громогласными выражениями радости, а Ульрика стояла и наблюдала за этим с сердитым удовольствием.

- Ну, разве не моя правда? - обратилась она к своему спутнику. - Разве это - не безбожные повесы?

- Кажется, дети не боятся вас, - сказал Эльрих в безмерном удивлении.

- Эта шайка никого не боится. Если бы даже сам черт предстал перед ней собственной персоной, они только рассмеялись бы ему в лицо, - сказала Ульрика с негодованием. - Ну, пирожные разделите между собой, а остальное спрячьте до завтра. Книжка - Гансу... Поняли?

Она зашагала к дому, сделав знак Эльриху следовать за ней. На веранде они нашли Бертрама и его жену, которые сидели за кофе и приветствовали старого знакомого с радостным удивлением.

- Господин Эльрих! - воскликнул доктор, протягивая гостю руку. - Вот это хорошо, что вы собрались к нам в Кронсберг! Ну, как же вы поживаете?

Эльрих не изменил своей утонченной вежливости; он в самых изысканных фразах выразил свою радость по поводу свидания, восхитился цветущим видом госпожи Бертрам, поздравил ее с тремя сыновьями, с которыми сейчас имел удовольствие познакомиться, и только тогда сел на предложенный стул.

- Я подцепила его по дороге из Биркенфельда, - сказала Ульрика. - Кстати, дело слажено; мы сторговались.

- Браво! Вы останетесь довольны покупкой! - воскликнул Бертрам и, обратившись к Эльриху, пояснил: - Фрейлейн Мальнер хочет купить здесь имение. Дело в том, что она не может жить без моих мальчиков и хочет быть поближе к ним.

- Я запрещаю вам такие шутки! - рассерженно крикнула Ульрика. - Вы прекрасно знаете, что я ухожу потому, что хочу покоя; ваши оглашенные мальчишки поднимают такой гвалт, что хоть святых выноси. В Биркенфельде я буду сама себе госпожа; пусть только попробуют сунуться ко мне, я им укажу дорогу!

Она грозно кивнула головой, но вдруг замолчала и стала прислушиваться; в саду опять поднялся шум. Многообещающие потомки доктора вцепились друг другу в волосы. Ганзель со свойственной ему скромностью захватил слишком много пирожных и, когда братья вздумали отнять их у него, стал обороняться и благим матом заорал:

- Тетя Ульрика! Тетя Ульрика!

Последняя не замедлила поспешить на помощь своему любимцу. Она бросила кофе и как хищная птица налетела на ссорящихся детей. Она давно усвоила прием, которым пользовалась Зельма для усмирения своих сыновей, а именно: схватила Адольфа правой рукой, Эрнста - левой и встряхнула так, что у них помутилось в глазах, а потом с торжеством взяла Ганса с его пирожными на руки и понесла на веранду.

- Кажется, фрейлейн Мальнер удивительно переменилась, - сказал Эльрих, который не мог прийти в себя от удивления.

Бертрам засмеялся.

- Она только притворяется еще сердитой, а на самом деле стала безобиднейшим существом. Она целый день воюет с моими детьми, но при этом невероятно балует их, а Ганзель просто превратил ее в свою рабу.

В самом деле, старшие мальчики, видимо, не слишком приняли к сердцу полученную встряску, потому что липли к тетке, как репейник, когда она с ярко-красным лицом взошла на веранду и объявила доктору, что он будет отвечать и перед Богом, и перед людьми за то, что растит таких безбожных шалопаев.

- На то они мои сыновья, это - закон наследственности, - ответил Бертрам, дружески кивая ей.

- Расскажи же нам, Ульрика, о Биркенфельде, - вмешалась Зельма. - Ты убежала, не договорив.

- Да рассказывать-то почти нечего. Дело слажено, - сказала Мальнер. - Твой муж был прав, посоветовав мне купить это имение; оно стоит денег; дом красивый и большой; хозяйство как раз таких размеров, чтобы не разучиться хозяйничать. Завтра подпишем купчую, а через месяц я переберусь. Да, да, мальчуганы, я уеду от вас и больше не вернусь.

При этом заявлении мальчики широко раскрыли глаза; старшие горячо запротестовали, но Ганзель, сидевший на коленях у тетки, отнесся к делу совершенно спокойно и решительно проговорил:

- Я поеду с тобой!

- Ну, это уж ты брось! - наставительно сказал отец. - Тетя оттого и уезжает, что не в силах выносить ваши шум и шалости. Если вы только нос покажете в Биркенфельде, она сейчас же вышвырнет вас за дверь.

- Ну, вас вовсе не касается, что я буду делать в Биркенфельде! - воскликнула Мальнер, бросая на доктора свирепый взгляд. - Вы рады запретить детям малейшее удовольствие. Напротив, они будут приходить ко мне, а Ганса я сразу же возьму к себе на неделю. Он получит тележку и двух козликов, о которых давно мечтает; только от вас, разумеется, он их не дождется, сколько бы ни просил.

Ганзель громко вскрикнул и от восторга забарабанил ногами, а другие поспешили воспользоваться случаем, чтобы и со своей стороны убедительно изложить тетке свои желания. Мальнер заткнула уши, а доктор сказал с самой серьезной миной:

- Тетя Ульрика, вы ответите и перед Богом, и перед людьми за то, что так балуете моих мальчишек. Как отец я категорически протестую!

30

Замужество Эльзы внешне не повлекло за собой особых перемен в Бурггейме. Только на верхнем этаже, который обычно стоял пустым, для новобрачных приготовили несколько комнат, так как речь шла лишь о временном помещении на лето, да для личных услуг профессору наняли опытную сиделку. Профессору последнее было далеко не по вкусу; в своем беспредельном эгоизме он воображал, что и теперь будет неограниченно распоряжаться внучкой и мучить ее воркотней, но Зоннек спокойно и решительно предъявил права мужа. Он отстранил Эльзу от ухода за больным, особенно тяжелым в настоящее время; она должна была проводить с дедом лишь несколько часов, но и то Лотарь, как правило, присутствовал при этом и удерживал Гельмрейха в рамках. Не раз случалось, что при обычных выходках последнего он брал Эльзу под руку и уводил из комнаты. Профессор был в высшей степени обижен и раздражен, целые дни ворчал, бранился и тиранил окружающих, но Зоннек оставался непреклонен, когда речь шла о его молодой жене, хотя вообще обращался с больным крайне бережно.

В Кронсберге находили понятной уединенную жизнь супругов ввиду положения Гельмрейха, дни которого были сочтены. Лотарь не мог окончательно порвать со всеми знакомыми, но все же сторонился их и более близкие отношения поддерживал только с леди Марвуд, с семьей Бертрама и, разумеется, с Эрвальдом, который еще жил в Кронсберге. Эрвальд решил не поступать на службу в колониях, а стать во главе новой экспедиции для исследования еще неизвестных областей центральной Африки; ее снаряжение требовало его присутствия в Германии.

Лучи солнца, близкого к закату, озаряли сад Бурггейма. Под высокой елью стоял стол, заваленный дневниками, записными книжками и рисунками; между ними лежала начатая рукопись; Зоннек уже приступил к задуманному им солидному труду.

Но в настоящую минуту работа была оставлена. Лотарь сидел, откинувшись на спинку садового кресла, с одним из дневников в руках, читал отрывки из него жене и пояснял их рассказами, рисуя картину за картиной ясными, твердыми штрихами. Рассказывая, он не сводил взгляда с жены, сидевшей рядом на низенькой скамеечке почти у его ног. Они представляли премилую картинку, но всякий посторонний подумал бы, что перед ним отец и дочь; едва ли кто-нибудь принял бы их за супругов.

Эльза в светлом платье вовсе не напоминала молчаливой, серьезной девушки, за которую Зоннек сватался. Как бутон, заключенный еще в зеленую оболочку, позволяет лишь предполагать будущую красоту цветка, а потом вдруг за одну ночь разворачивается в душистую розу, так расцвела за два-три месяца и Эльза фон Зоннек. В чертах ее лица появилась жизнь, глаза заискрились, точно солнечный луч пронизал все существо молодой женщины и пробудил ее от долгого сна. Когда она сидела так, охватив руками колени и с напряженным вниманием глядя вверх, на мужа, в ее лице было совершенно то же выражение, что и на портрете, когда-то нарисованном Зоннеком.

- Ну, будет на сегодня, - сказал он. - Неужели ты никогда не устанешь слушать? Прежде все это казалось тебе крайне далеким и чужим; я уже отчаивался когда-нибудь заинтересовать тебя, а теперь моя маленькая женушка оказывается моим первым и самым благодарным слушателем.

- Ах, ты так много видел, так страшно много! - сказала Эльза детски восторженным тоном. - Я могла бы слушать день и ночь, когда ты рассказываешь об этой далекой стране солнца.

- Ты ведь и сама там была, - шутливо заметил Зоннек. - Правда, ты смотрела на все это глазами ребенка, и за много лет все исчезло из твоей памяти, пока я не пробудил в тебе воспоминаний. Я почти раскаиваюсь, что сделал это; ты только и делаешь, что мечтаешь, и твои мысли, которые по праву должны принадлежать мне, стремятся все туда, вдаль.

- Вдаль! - тихо повторила Эльза, мечтательно глядя в пространство. - Как хорош должен быть огромный Божий мир! Когда ты говоришь о нем, мне хочется перелететь через эти горы, через море, лететь все дальше, дальше, в бесконечную даль, как будто я должна найти там что-то; что именно, я сама не знаю, но это что-то - несомненно, великое, чудесное.

- Как в сказке, - с улыбкой закончил Зоннек. - Точь-в-точь Рейнгард! Тот так же мечтал, когда в первый раз ехал со мной в Африку. Он собирался гнаться за великим, безграничным счастьем. Поймать его он не поймал, но, несмотря на все его фантазерство, из него вышел настоящий практический деятель. Нет, дитя мое, счастье не вдали, и я знаю одного человека, который нашел его здесь, на родине.

- Лотарь!

- Ты не хочешь слышать это? - Ты знаешь этого человека так же хорошо, как я. Когда я вернулся в Европу больным, одиноким, с гнетущим сознанием, что больше не гожусь для дела, я думал, что родина может дать мне только могилу, а она дала мне высшее счастье - тебя, моя Эльза! Да будет она благословенна за это!

От слов Зоннека веяло безграничной нежностью. Молодая женщина ничего не ответила; она наклонилась и поцеловала руку мужа, но он быстро, почти с недовольством отдернул ее.

- Что ты, Эльза!

- Разве нельзя? - простодушно спросила она. - Мне это нравится.

- А меня это конфузит. Руку целуют отцу, а не мужу. Ты делаешь мне больно своим детским почтением; оно постоянно напоминает мне о том, что я хотел бы забыть, а именно, что между нами почти сорок лет разницы, что ты отдала свою молодость человеку, стоящему у порога старости. Может ли он дать тебе счастье?

- Ты такой добрый, - сказала Эльза с горячей благодарностью, - такой добрый, любящий, а я не знала любви с тех пор, как умер мой бедный отец. Ты знаешь, дедушка... Однако мне пора идти к нему.

- Нет еще. Неужели ты не подаришь мне еще хоть полчаса?

- Но ведь мы уже два часа сидим здесь.

Зоннек вынул часы и бросил на них удивленный взгляд.

- В самом деле! Ну, так еще несколько минут.

- Боюсь только, что дедушка ждет, - нерешительно сказала Эльза. - Он сегодня еще раздражительнее, чем всегда. Нам обоим достанется, если я не буду аккуратна.

Лицо Лотаря омрачилось; он подавил вздох.

- Главное, достанется тебе, моя бедняжка! Иной раз кажется, будто он мстит тебе за то, что я вырываю тебя из-под его власти на большую часть дня. И то тяжело, что ты еще делаешь, но уж от этого я не могу тебя избавить. Зато, когда его усталые глаза сомкнутся навеки на облегчение и ему, и нам, я увезу тебя в свой собственный дом, и тогда моя любовь вознаградит тебя за все, что тебе еще придется здесь перенести, моя Эльза, моя любимая, дорогая жена!

Он притянул к себе молодую женщину и поцеловал в лоб. В его ласке было столько трогательной нежности, что она победила даже робкую сдержанность Эльзы, и последняя тихонько прислонилась головой к его груди. Но вдруг по ее телу пробежала дрожь, и она почти испуганным движением крепко прижалась к мужу. Он посмотрел на нее с удивлением.

- Что такое? Что с тобой?

- Ничего. Я только... Пора к дедушке.

- Это правда. Иди! - Лотарь выпустил жену из объятий и встал. Вслед за тем он поднял глаза, и у него вырвалось восклицание удивления. - Рейнгард, ты? Что же ты стоишь вдали и молчишь, точно чужой?

Действительно, из-за елей вышел Эрвальд; вероятно, он стоял там уже несколько минут. Теперь он медленно подошел говоря:

- Я не хотел мешать. Здравствуй, Лотарь! У меня к вам несколько строк от леди Марвуд, я сейчас от нее.

Он пожал руку другу и передал молодой женщине записку; она взяла ее, проговорив несколько слов благодарности, и торопливо прибавила:

- Извините меня, господин Эрвальд. Я только что собиралась идти к дедушке. Ему сегодня особенно нехорошо, я не должна заставлять его ждать.

Она пошла к дому; Зоннек проводил ее счастливым взглядом.

- Профессору хуже? - спросил Рейнгард вполголоса.

- Нет, в общем он все в том же состоянии, только силы покидают его и настроение делается все нестерпимее для окружающих. Что у тебя нового?

- Не особенно много. Получил письмо из Берлина; там желали бы возобновить со мной переговоры и теперь, когда уже поздно, потому что я связан с другими, признают за мной самостоятельность, которой я требовал.

- Значит, поняли, кого потеряли в твоем лице. Я советовал тебе подождать, но ты вспыхнул, как только герцог задумал снарядить экспедицию, намереваясь взять на себя все руководство.

- И нисколько не раскаиваюсь. Я не гожусь для службы в колониях, по крайней мере, пока. Я еще хочу насладиться свободой, почувствовать себя полновластным руководителем своего отряда; мне опять нужна борьба с опасностями, с враждебными силами, которые я уже столько раз побеждал. Ты не можешь себе представить, Лотарь, до какой степени это необходимо мне именно теперь.

- Все еще не перебесился? - спросил Зоннек, слегка качая головой. - Впрочем, служба в колониях от тебя не уйдет. Когда ты едешь?

- Через месяц, раньше нельзя. Но я с удовольствием поехал бы завтра же.

В его словах слышалось крайнее нетерпение. Он почти свалился на стул и окинул взглядом стол с бумагами.

- А! Начатая рукопись. Ты уже принялся за сочинение?

- Это только вступление; за само сочинение я примусь не раньше зимы; надо еще привести в порядок весь мой богатый материал, а на это потребуются месяцы.

- Кропотливая работа! У меня не хватило бы терпения.

- Для меня она не будет кропотливой, - сказал Лотарь улыбаясь. - Эльза вызвалась быть моим секретарем и выказывает такое рвение и интерес, каких я никак не ожидал. Да, Рейнгард, в данном случае ты оказался прозорливее меня; ты еще три месяца назад утверждал, что она должна проснуться. Ты был прав. И какое наслаждение видеть это пробуждение, освобождение от оков тиранического воспитания, расцвет новой жизни! Я часто удивляюсь этому как чуду.

Эрвальд взял со стола один из дневников и начал перелистывать его, потом медленно спросил, не подымая глаз:

- Ты очень счастлив, Лотарь?

- Ты серьезно спрашиваешь? Иной раз мне кажется, что я должен быть благодарен тени, которую бросают на нас болезнь и озлобленность Гельмрейха; я знаю древнюю поговорку и боюсь богов, когда они чересчур милостивы ко мне, а они дали мне слишком много, вернее сказать - все!

- Будь же им благодарен, - сказал Эрвальд почти жестко, а затем, бросив тетрадь на стол, встал и, скрестив руки, прислонился к дереву, и, даже не замечая, что наступило молчание и Зоннек пытливо наблюдает за ним, мрачно уставился в пространство.

- Рейнгард!

Эрвальд испуганно вздрогнул, точно очнувшись.

- Что ты сказал? Извини, я не слышал.

- Я ничего не говорил. Я думал сейчас о том, как эгоистично с моей стороны хвастать своим счастьем, в то время как ты... Бедный мальчик! Я давно знаю, что у тебя на душе.

- Знаешь? - вскрикнул Рейнгард с выражением ужаса во взгляде.

- Неужели ты думал, что скроешь это от меня, ведь я знаю тебя, как свои пять пальцев? Я видел, какая борьба идет в твоей душе. Не отрекайся, Рейнгард, ты стал совсем другим с тех пор как приехал в Кронсберг.

Эрвальд и не пытался отрекаться. Он был бледен как мертвец, и так судорожно стиснул руками спинку стула, точно хотел раздавить ее. Он стоял перед Зоннеком как виноватый.

- Я не хотел навязываться, но мне было больно, что ты отказываешь мне в доверии. Разве мы больше не старые друзья!

- Нет, мы по-прежнему друзья, - сказал Рейнгард беззвучно, но твердо.

- Так я по праву дружбы требую, будь, наконец, откровенен. В каких ты отношениях с Зинаидой?

- С... Зинаидой? - Из груди Эрвальда вырвался вздох облегчения. - Так... ты об этом?

- О чем же еще? Ты любил ее когда-то. Правда, в то время пылкое стремление к свободе и честолюбие были для тебя важнее любви; когда же в дело замешалась еще и гордость, ты отказался от Зинаиды. Теперь любовь снова вспыхнула, теперь ты весь во власти страсти, и она буквально пожирает тебя. Встреча здесь оказалась роковой для вас обоих. Ты думаешь, я не знаю, какую силу призвал себе на помощь Бертрам, чем он добился того, что Зинаида отказалась от общества и так трогательно и покорно исполняет его предписания? Ты все можешь сделать с ней, но что из этого выйдет?

- Не знаю. Не мучь меня, Лотарь! - вдруг с дикой горячностью вырвалось у Рейнгарда. - Оставим этот разговор... не спрашивай... Я не могу ничего сказать тебе!

- Выслушай, по крайней мере, то, что я скажу тебе; это одинаково близко касается и тебя, и Зинаиды. Ее муж здесь, в нескольких часах езды отсюда, и с сыном. Я узнал это сегодня утром, когда ко мне явился неожиданный гость. Ты помнишь лейтенанта Гартлея, бывавшего в доме Осмара?

- Ближайший друг Марвуда? Помню.

- Он вышел потом в отставку и женился. Его жена родом из Германии, и они обычно проводят лето в Мальсбурге, который миссис Гартлей получила от отца. В настоящее время у них гостит Марвуд. Гартлей явился ко мне, несомненно, по его поручению, хотя постарался придать этому вид визита; его прислали прозондировать почву.

- С какой целью? Может быть, он хочет примирения?

- Напротив, он хочет развода, который в данных обстоятельствах будет не более как судебной формальностью. Зинаида носит имя мужа, но они давно расстались, и ее богатство делает ее совершенно независимой. Для нее было бы счастьем, если бы цепи были окончательно разорваны, но Марвуд ставит жесткое условие: она должна навсегда отказаться от всяких прав на своего ребенка. Это - цена ее свободы.

- И он смеет требовать этого от матери? - воскликнул возмущенный Эрвальд.

- Он полагает, что может теперь предложить ей это. Боюсь, что в Мальсбург уже дошли здешние сплетни. Зинаида очень неосторожна. Когда она отказалась от общества, всем было известно, что это делается по строгому требованию доктора; Бертрам сам всем говорил это. Но тебя она продолжала принимать, тогда как для других двери были заперты, и, разумеется, это не прошло незамеченным: о тебе и о ней говорят. Я давно намекнул бы тебе об этом, если бы не... Эльза идет! Уже?

Зоннек удивлялся не без основания. Гельмрейх не имел привычки так скоро отпускать внучку, но на этот раз она пришла по его поручению. Он требовал к себе Лотаря; пришло письмо от его издателя, и надо было ответить на него. Это было совершенно в духе бесцеремонного Гельмрейха, который, не задумываясь, распоряжался и мужем внучки, хотя знал от Эльзы, что у Лотаря гость.

Но в Бурггейме привыкли уступать больному, и Зоннек тотчас встал.

- Речь идет о последнем труде Гельмрейха, который он только что окончил, - объяснил он Эрвальду. - Писать сам он уже не может, и я взял на себя переписку с издателем. Нет, Рейнгард, не уходи; Эльза посидит с тобой. Я, вероятно, скоро вернусь.

Эрвальд после некоторого колебания уступил и снова сел; Лотарь отправился к профессору. Эльза стала прибирать книги и тетради на столе; несколько минут длилось молчание.

Наконец она спросила:

- Вы скоро собираетесь уехать?

- Через месяц, - коротко ответил Эрвальд.

- Лотарь будет скучать без вас. Я уже теперь вижу, как тяжело ему расставаться с вами.

- Наверно, не так, как мне с ним; у Лотаря есть замена, а я... еду один. Но, по крайней мере, я увидел родину, - авось тоска по ней оставит меня в покое на некоторое время.

- Родина очень гордится своим знаменитым сыном, - заметила Эльза. - Вам постоянно это доказывают.

- О, да! - На губах Эрвальда выступила жесткая, презрительная усмешка. - Почтенные кронсбергцы каждый день дают мне почувствовать мою знаменитость. Они прислали ко мне делегацию, планируют поднести адрес; недостает только, чтобы они еще при жизни воздвигли мне памятник. А прежде я считался отъявленным негодяем во всем Божьем мире. Вот как меняются времена!

Эти слова должны были звучать шутливо, но в них сквозила глубокая горечь. Эльза мельком бросила вопросительный взгляд на его лицо.

- Вы так долго скрывали, что Бурггейм ваш родной дом, - сказала она. - Я не подозревала этого...

- Когда я залез к вам ночью, - докончил он, так как она запнулась. - Меня накрыли. Вотан принял меня очень немилостиво, а его хозяйка... О, пожалуйста, не извиняйтесь! Вы были правы. Кто пробирается в чужой сад ночью, как вор, через стену, не должен удивляться, если с ним обойдутся, как с подозрительной личностью. Но теперь вы знаете, что привлекло меня сюда. Все-таки это дом, в котором я родился, хоть я и бежал из него. Верно, Лотарь давно рассказал вам, как было дело.

- Только намекнул; он, конечно, считал себя обязанным молчать.

- Тут нечего скрывать, ведь об этом говорил весь город. Вы мало сталкивались с кронсбергцами, иначе раньше услышали бы всякие ужасы про "сумасброда Рейнгарда". Мои сограждане считали меня если не самим сатаной, то во всяком случае его ближайшим родичем и давали мне это чувствовать. Они до тех пор травили меня, пока я, наконец, не ушел. Но едва ли это может интересовать вас.

- Напротив, это меня интересует.

- В самом деле?

Глаза Рейнгарда вспыхнули, встретившись с ее взглядом; она потупилась и тихо прибавила:

- Ведь вы - ближайший друг Лотаря.

- Ах, да! Ради Лотаря! - Он опять говорил холодным, насмешливым тоном. - Ну-с, эту историю недолго рассказать. Ее героем был вспыльчивый, своевольный мальчик, не желавший признавать узду. Когда растешь на полной свободе, как рос я, у отца, обожающего единственного сына, и матери, слабой и нежной, то не вырастешь кротким, а у меня и расположения к кротости не было ни малейшего; зато как я был счастлив в то золотое время детства! Когда мне было двенадцать лет, мой отец умер, и я попал под ферулу (Ферула - строгое обращение) почтеннейшего опекуна, родственника, жившего в Кронсберге; скоро вслед за тем к правам опекуна он присоединил еще и другие: моя мать вышла за него замуж, и он стал моим отчимом. Он вбил себе в голову, что меня нужно "обуздать", и, разумеется, пошли распри без конца.

Эльза слушала, опустив голову на руки. Это так удивительно походило на ее собственное детство. И она выросла в атмосфере любви, а потом попала "под ферулу" старика, погубившего всю ее юность бездушной строгостью и суровостью. Значит, то же самое уже происходило однажды в Бурггейме, только исход был другой.

- Мы с отчимом с самого начала объявили друг другу открытую войну, - продолжал Эрвальд. - Перемирие наступало лишь тогда, когда меня не было дома, потому что я не поддавался обузданию. У моей матери никогда не было собственной воли, она была совершенно под влиянием второго мужа; она тоже считала меня испорченным, чуть не погибшим мальчишкой. Человек, занявший место моего отца, отнял у меня и ее любовь. Когда я вернулся из университета, произошла катастрофа. Я чувствовал, что не гожусь для карьеры юриста, копающегося в пыльных документах, и объявил, что хочу отправиться в море; меня тянуло на простор. Тут произошла ужасная сцена. Мне был двадцать один год, а со мной обращались, как с капризным мальчишкой; меня бранили, мне грозили, и, наконец, отчим забылся до такой степени, что поднял на меня руку. Этого я не снес и сбил его с ног. Как это случилось - не знаю; я опомнился лишь тогда, когда он уже лежал в крови на полу, а мать, кинувшаяся к нему, бросила мне в лицо, что я несчастье, зло ее жизни. С этим напутственным благословением я получил свободу отправиться на все четыре стороны, и, когда сходил с тех старых ступеней, я знал, каково бывает на душе убийцы.

- Он... умер? - спросила Эльза, тяжело дыша.

- Нет, от этого судьба милостиво избавила меня; отчим отделался тем, что пролежал несколько недель в постели. Я получал о нем известия окольными путями, и когда узнал, что он останется жив, то опять почувствовал себя в своем праве, и ко мне вернулись прежняя сила и мужество. Это было все, чем я мог теперь располагать, но этого было достаточно.

Эльза посмотрела на энергичное лицо рассказчика; каждая черта в нем говорила о железной силе воли.

- Года три после этого мне жилось очень плохо, - снова заговорил Рейнгард. - Я должен был бороться за существование и боролся, но чувствовал, что почва постепенно ускользает у меня из-под ног в этой беспорядочной жизни, что водоворот захватывает меня и грозит втянуть вглубь. Может быть, я и пошел бы на дно, если бы судьба не послала мне Лотаря; он протянул мне руку помощи, вырвал меня из этой жизни и поставил рядом с собой. В первые годы он был мне другом, отцом, учителем, был для меня всем. Если я стал человеком, если достиг чего-нибудь, то благодаря одному ему.

Эти слова дышали глубоким, правдивым чувством, но лицо Рейнгарда было мрачным, а взгляд, мельком брошенный им при этом на жену друга, странно угрюмым. Он встал и близко подошел к Эльзе.

- Теперь вы - его жена, - сказал он голосом, в котором слышалась дрожь, несмотря на старание овладеть им. - Сделайте же его счастливым; он стоит этого и любит вас больше всего на свете.

- Я знаю...

Эльза замолчала, не договорив; она опять встретилась с загадочным взглядом, который точно приковывал к себе ее взор таинственной, непреодолимой силой, тем взглядом, который впервые пробудил ее от долгого сна. Муж не знал, когда началось это пробуждение; это было на уединенном горном лугу, когда вокруг волновалось серое море тумана, из которого потом выступил светлый мир, сказочное царство фата-морганы, сулившее великое, беспредельное счастье.

- Эльза! - раздался вдруг резкий, сиплый голос.

Молодая женщина вздрогнула, а Рейнгард быстро выпрямился.

Это пронзительный оклик донесся из комнаты Гельмрейха. Его кресло подкатили к открытому окну, чтобы дать ему подышать теплым летним воздухом и посмотреть в сад; сидя у окна, он не сводил глаз с двух людей под елью.

- Эльза! - позвал он еще раз почти грозно.

- Извините, меня зовет дедушка. Я должна идти, - торопливо сказала Эльза сдавленным голосом и так же торопливо пошла к дому.

Рейнгард прижал стиснутую в кулак руку к виску, и что-то похожее на стон вырвалось из его груди.

- И я должен выносить это еще целый месяц, день за днем! - прошептал он. - Скоро у меня не хватит сил, а тут еще Лотарь со своей беззаботностью! С ума можно сойти!

Через несколько минут он тоже направился к дому, решив под каким-нибудь предлогом сейчас же проститься с Лотарем, чтобы хоть на сегодня избавиться от этой пытки. Он не особенно часто видел профессора, но все-таки был настолько знаком с ним, чтобы позволить себе войти в его комнату в присутствии Зоннека. Он быстро прошел через террасу в коридор и собирался уже взяться за ручку двери, которая была только притворена, как вдруг до его ушей донеслось его собственное имя, произнесенное резким саркастическим тоном; он остановился пораженный; Эльза была, по-видимому, одна с дедом, и последний говорил о нем. Хотя Рейнгард не имел намерения подслушивать, он услышал часть разговора, и то, что услышал, весьма близко касалось его.

Болезнь Гельмрейха в последние дни прогрессировала. Больной лежал без сил в кресле, обложенный подушками; его изнуренное лицо указывало на близость конца, только глаза сохраняли прежнюю живость; казалось, вся угасающая жизнь сосредоточилась в его взгляде.

- Ты один, дедушка? - с удивлением спросила Эльза, входя в комнату. - Я думала, что у тебя Лотарь. Где же он?

- Наверху, пишет ответ на письмо, потому что его надо отправить с сегодняшней почтой. Ты, конечно, и сама не вспомнишь обо мне, так углубившись в разговор с тем!

- Ты сам сказал мне, чтобы я ушла, а Лотарь просил меня посидеть с его другом.

- Другом! - повторил Гельмрейх с насмешкой и горечью. - В самом деле, Лотарь жить без него не может! Раз уж он пострадал из-за одного друга сердца, мог бы на этот раз быть поосмотрительнее.

- Из-за какого друга? О ком ты говоришь?

- О твоем отце, которому он доверял так же слепо и который надул его, изменив своему слову...

- Дедушка, оставь это! - взволнованно перебила Эльза. - Я вынесу от тебя всякую жестокость, только оставь моего отца спокойно спать в могиле. Не говори о нем в таком тоне! Я не могу и не хочу слышать это!

- Скажите, как энергично! - иронически заметил профессор. - Она не хочет! Ты стала что-то уж очень самостоятельна замужем. Прежде у тебя не было собственной воли. Но, конечно, когда на человека целый день молятся, он поневоле начнет привередничать! Я считал Лотаря умнее; я думал, что отдаю тебя за серьезного человека, который уже давно бросил все эти дурачества, а он влюбился в тебя и поклоняется тебе, как идолу... Смешно!

Эльза ничего не ответила, а спокойно наклонилась, чтобы поднять соскользнувшее на пол одеяло, и старательно укутала колени больного.

Однако ее молчание еще сильнее раздражило его, и он продолжал в том же тоне:

- Добрый Лотарь! Он не нарадуется на твое так называемое "пробуждение" и дивится ему, как чуду, а ему следовало бы бояться его! Он по целым дням рассказывает тебе о своих путешествиях, разворачивает перед тобой картину всего мира и будит старое, необузданное влечение к нему, которое наделало мне столько хлопот в твоем детстве. Ослеп он, что ли? Ту Эльзу, которую он получил из моих рук, он удержал бы при себе, потому что она знала, что такое долг и послушание, а свою "обожаемую жену", которую он поспешил освободить от оков моей "тирании", он потеряет, а, может быть, уже и потерял, только не замечает этого.

- Ты несправедлив ко мне и Лотарю, - спокойно возразила Эльза. - Ты болен, дедушка...

- И потому ты великодушно прощаешь мне, не правда ли? Берегись! У больных глаза острее, чем у здоровых; они видят больше, чем тебе хотелось бы. - Вдруг он грубо схватил руку внучки, поправлявшую одеяло. - О чем ты говорила сейчас с этим Эрвальдом, когда он подошел к тебе так близко? Отвечай! Я хочу знать!

- Мы говорили о Лотаре.

Профессор хрипло засмеялся.

- В самом деле? Он еще играет с тобой комедию? Я с первого взгляда не взлюбил этого молодца с огненными глазами, который смотрит на всех так гордо и повелительно, точно весь мир к его услугам; но тебе он, конечно, этим-то и нравится.

- Дедушка, пусти меня! - со стесненным сердцем просила Эльза, пытаясь высвободиться.

Однако влажная, холодная как лед рука деда крепко держала ее руку, и он грозно зашептал:

- Ты еще не поняла этого? Или не хочешь понимать? Он влюблен в тебя! В жену своего друга!

Эльза вздрогнула при этих словах, так грубо, безжалостно сорвавших покров с несчастья, приближение которого она смутно и со страхом чувствовала, но которого еще не осознавала. В ужасе, не будучи в силах произнести хоть слово, она смотрела на старика; его зловеще горящие глаза буквально впились в ее лицо.

- Чего же ты так побледнела? - спросил он. - Что тебе за дело до этого, если ты помнишь честь и долг? Ты думаешь, я не видел, как вы стояли сейчас рядом, точно весь мир вокруг вас провалился, и он целую минуту смотрел тебе в глаза, а тебе и в голову не пришло помешать ему. Впрочем, разве можно ждать верности, чести и долга от бернридовского отродья! Один раз Лотарь уже внес несчастье в мой дом, не подозревая, что делает; теперь он вносит его в собственный дом в лице этого возлюбленного друга. Тогда это был Людвиг Бернрид, этот негодяй, а теперь...

Старика остановило восклицание Эльзы. Она вырвала руку и резко отступила говоря:

- Не повторяй этого! Не называй так моего отца! Или я забуду, что ты болен, что я должна щадить тебя.... все забуду! Этого я не вынесу!

- Да неужели ты запретишь мне? - вскрикнул Гельмрейх, донельзя раздраженный противоречием. - Теперь ты знаешь почти все о своем отце; Лотарь рассказал тебе. Ты имеешь полное основание гордиться им! Ему мало было погубить жену и себя самого, он еще подкинул тебя мне, рассчитывая на мое милосердие! Я, человек, которого он смертельно оскорбил, должен был воспитывать его ребенка! Он ничего не оставил тебе в наследство, кроме своей горячей крови, которая бунтует против всего, что пахнет долгом и подчинением. Я хотел с корнем вырвать эту страстность у ребенка, но сумел только придавить ее; стоило мне выпустить тебя из рук, и она опять прорывается. Она будет несчастьем твоей жизни!

Ни старик, ни Эльза не заметили в своем возбуждении, что дверь открылась, и Эрвальд остановился на пороге, готовый защищать молодую женщину. Но она не нуждалась больше в защите; она выпрямилась, точно сбрасывая с себя иго, которое так долго носила, и вскрикнула вне себя:

- Несчастьем моей жизни был ты, да, ты, дедушка, со своей немилосердной жестокостью! Когда я приехала к тебе маленькой сироткой, у которой не было никого на свете, кроме тебя, всякий другой простил бы и полюбил ребенка, хотя и оттолкнул его родителей; ты же ненавидел меня за моего отца, да, да, ненавидел! Я почувствовала это с первой же минуты, хотя поняла гораздо позже. Тебе доставляло удовольствие мучить меня, коверкать все, что было во мне живого и сильного, ты был бы рад осудить меня на духовную смерть! Я убежала однажды ночью, в метель, на смерть, лишь бы уйти от тебя, а теперь я готова на коленях благодарить Лотаря за то, что он вырвал меня из твоей власти. Мой несчастный отец должен был тяжко искупать один-единственный грех молодости, на который его толкнула только любовь, а ты, согрешивший в десять раз тяжелее против него и против меня, ты, не знающий ни любви, ни прощенья, теперь, когда он умер, хочешь еще позорить его перед дочерью? Попробуй сделать это еще раз, и я уйду от тебя и оставлю одного в твой смертный час!

Она стояла перед стариком, полная страстного негодования, и швыряла ему в лицо эти обвинения. Старый тиран, не выносивший ни малейшего противоречия, замолчал перед таким взрывом гнева и растерянно опустился на подушки; внучка внушала ему страх, может быть, своим сходством с покойным отцом, которое проявилось в эту минуту особенно резко.

Это сходство бросилось в глаза и Эрвальду. Точно так горели глаза Людвига Бернрида во время скачки, когда он мерил взглядом противника, вырывавшего победу из его рук. Эрвальд хотел войти, но остановился на пороге как прикованный; его глаза с выражением страстного восторга не отрывались от молодой женщины. Итак, жестокое воспитание ничего не уничтожило! Ему удалось только сковать Эльзу, и теперь последние оковы были сброшены. Перед ним опять был прелестный, живой ребенок, умевший подкупающе ласкаться и необузданно, с гневом упрямиться и своим упорством пленивший молодого соотечественника до такой степени, что он поднял его на руки и насильно сорвал поцелуй, в котором ему отказывали.

Ужас и изумление Гельмрейха длились не более нескольких секунд; гнев возвратил ему дар речи. Он засмеялся хрипло и сардонически.

- И ты хочешь быть женой Лотаря? Тебя выбрал человек, который жаждет покоя и за которым ты должна ухаживать у тихого домашнего очага. Если бы он видел тебя в эту минуту, то понял бы, что сделал. Ты - пара тому, другому, у которого глаза горят таким же огнем, как у тебя теперь. Он одной породы с тобой и прикует тебя к себе демонической силой, которой обладал и твой отец, а ты... ты раньше или позже сделаешь то, что сделала твоя мать, бежав из моего дома. Но, прежде чем дойдет до этого, прежде чем я вторично буду вынужден переживать это, я тебя собственной рукой...

Старик не договорил; трясущейся рукой он схватил тяжелый шандал, стоявший рядом на столе, и, напрягая последние, лихорадочно вспыхнувшие, силы, швырнул им в молодую женщину; в то же мгновение Эрвальд очутился возле нее и потянул ее назад. Шандал с грохотом упал на пол, как раз на то место, где только что стояла молодая женщина.

- Вы с ума сошли, профессор! - сказал Рейнгард строгим, повелительным тоном, каким говорят с помешанными, желая усмирить их. - Не вмешайся я, вы убили бы свою внучку.

Это вмешательство взволновало больного до крайней степени. Его глаза загорелись беспредельной ненавистью, он выкрикнул, едва владея языком:

- Вы? Вы? Прочь! Что вам надо?

- Охранять госпожу фон Зоннек, пока здесь нет ее мужа, - ответил Эрвальд и обратился к Эльзе: - Пойдемте, вы видите, ваш дедушка невменяем.

Он хотел увести молодую женщину, но она высвободилась и с криком испуга бросилась к профессору. Последний вдруг откинулся на подушки, все его тело задергалось в судорогах, но он оттолкнул руку внучки, когда она дотронулась до него, и крикнул:

- Прочь! Позови Лотаря... Лотарь!

В эту минуту Зоннек явился сам, привлеченный громкими голосами. Он подбежал к Гельмрейху.

- Что случилось? Опять припадок и так неожиданно? Дай ему капель, Эльза, может быть, пройдет.

Но на этот раз не прошло. Через несколько минут больной успокоился и лежал почти без движения, но его грудь дышала тяжело и из нее вырывалось хрипение. Губы шевелились, как будто он что-то говорил. Зоннек нагнулся к нему и сказал успокаивая:

- Мы тут; это я, Лотарь... я и моя Эльза.

Глаза умирающего снова вспыхнули насмешкой и ненавистью. У него уже не было голоса; с его губ срывался лишь глухой, страшный шепот, который мог разобрать только Зоннек, подставивший ухо.

- Твоя Эльза? Жалкий глупец! Берегись того... вон того! И ее береги от него... если еще не поздно...

Трясущаяся рука поднялась, чтобы указать на Эрвальда, но бессильно упала. Это была последняя вспышка угасающего сознания.

- Что он тебе сказал? Ты понял? - со страхом спросила Эльза.

- Ничего... бред умирающего, - ответил Зоннек вполголоса, но побледнел так, что даже губы у него побелели.

Гельмрейх уже не видел и не слышал, как хлопотали вокруг него, стараясь привести в чувство. Еще короткая тяжелая борьба - и все застыло в ледяном покое смерти.

- Умер! Будем радоваться, что он успокоился, - сказал Лотарь выпрямляясь.

Его голос был беззвучен, и он посмотрел тяжелым, вопросительным взглядом на друга и на жену, которая молча, без слез стояла на коленях у тела деда. Наступила продолжительная пауза. Никто не говорил, в комнате стояло жуткое молчание смерти.

Наконец Рейнгард подошел к другу и протянул ему руку говоря:

- Лучше я оставлю тебя теперь одного с женой. До завтра, Лотарь.

Он молча поклонился Эльзе и вышел. Лотарь посмотрел ему вслед прежним, странным, вопросительным взглядом, потом обернулся к жене и поднял ее с колен.

- Иди сюда, бедняжка! Выплачься здесь, - серьезным голосом сказал он, привлекая ее к себе на грудь.

Молодая женщина громко зарыдала.

31

По другую сторону гор, со всех сторон замыкающих кронсбергскую долину, лежало огромное озеро. Туда было не больше четырех-пяти часов езды, но местность носила уже совсем другой характер. Блестящая поверхность озера уходила вдаль; противоположный берег едва был виден. Горы несколько отступали, и у их подножья всюду виднелись утопающие в зелени поселения. Мирная красота местности привлекала любителей природы, и большие гостиницы давали в летнее время приют многочисленным туристам.

На террасе одной из этих гостиниц сидел Зоннек; его глаза были устремлены на ландшафт, но, казалось, он ничего не видел, погруженный в мрачную задумчивость. Его лицо всегда было серьезным, но теперь на нем отражалась усиленная работа мысли, а глаза разучились блестеть, как еще недавно, когда они говорили о великом тайном счастье. Озлобленный старик, уже три недели покоившийся в могиле, сумел даже последним своим вздохом сделать несчастными трех людей.

Послышались легкие шаги; Лотарь взглянул и улыбнулся; подходившая к нему жена не должна была видеть его мрачного настроения. Эльза носила траур по деду, и черное платье еще выгоднее оттеняло ее свежее розовое лицо.

Она села против мужа и сказала с подавленным вздохом:

- Я пришла одна; Зинаида поехала-таки в Мальсбург. Она не слушает ни просьб, ни доводов и хочет добиться свидания с сыном.

- Будет страшная сцена, - озабоченно сказал Лотарь. - Зинаида не умеет действовать обдуманно и не знает меры, когда увлекается. От каких только безумных планов не пришлось мне отговаривать ее, с тех пор как она знает, что ее сын здесь! Да и то она сдавалась только на минуту, пока я доказывал ей их невыполнимость.

- Разве ты не мог хоть поехать с ней?

- Это ничего бы не дало. Марвуд счел бы это непрошенным вмешательством, да и Зинаида не желала этого.

- Он довел ее до крайности, - с волнением сказала Эльза. - Она два раза писала ему, прося, чтобы он прислал ей сына в Кронсберг на один только день, - он отказал. Боже мой, имеет же мать право видеть своего ребенка!

- Кто думает о правах, когда дело заходит так далеко, как у них. Впрочем, я понимаю отказ Марвуда; он боится, что если ребенок попадет в руки матери, то она уже не возвратит его добровольно, и придется прибегать к насильственным мерам. Я тоже боюсь этого и потому решился поехать сюда с тобой; я надеялся, что мне удастся через Гартлея устроить так, чтобы мальчика прислали к матери сюда, в гостиницу, если я поручусь, что он будет возвращен; я велел передать Марвуду, что Зинаида здесь, с нами, но он отказал. Гартлей лично принес мне ответ. Мы ничего не можем сделать, остается предоставить дело его естественному течению. Один Бог знает, чем это кончится.

Наступила пауза. Супруги молчали, глядя на освещенное солнцем озеро.

К пристани у гостиницы подошел пароход, поддерживавший сообщение с противоположным берегом, и часть пассажиров вышла. Подойдя к балюстраде, Эльза равнодушно смотрела на сутолоку у пристани; вдруг она побледнела, ее глаза расширились и взгляд остановился на одной точке. Через минуту она обернулась к мужу и сказала внешне спокойно:

- Я забыла предупредить, что мы хотим обедать одни; я пойду, распоряжусь.

До обеда оставался еще целый час, но Зоннек не пытался удержать жену, как бывало в Бурггейме, когда он считал минуты ее отсутствия; он проводил ее долгим мрачным взглядом, потом поспешно встал, точно желая уйти от собственных мыслей, и стал рассеянно смотреть на приехавших с пароходом туристов, которые шли теперь через сад. Вдруг у него вырвалось тихое восклицание удивления. Что это? Как попал сюда Рейнгард? Ведь он был в столице по делам своей экспедиции и хотел вернуться в Кронсберг только через неделю, чтобы проститься. Тем не менее, это была, несомненно, его высокая фигура, он шел к гостинице. Увидев на террасе друга, он взбежал на лестницу с явно удивленной физиономией.

- Это ты, Лотарь? Я думал, что ты в Бурггейме! Как ты попал сюда?

- Я могу задать тебе тот же вопрос. Что ты тут делаешь? Я думал, что ты в столице.

- Я выехал сегодня. Немалого труда стоило мне освободиться, но... - Эрвальд остановился и быстро прибавил: - Ты с Зинаидой?

- Так ты знаешь, что она здесь?

- Я приехал по ее просьбе; она написала мне.

- Какая неосторожность! - с испугом воскликнул Лотарь. - Неужели она хочет дать в руки Марвуду лишнее оружие против себя? Ты последний человек, к которому ей следовало обращаться, и ты ни в коем случае не должен был приезжать.

Вместо ответа Рейнгард вынул из бумажника письмо и протянул другу, говоря:

- Прочти, а потом скажи, мог ли я отказаться или как-нибудь уклониться.

Зоннек пробежал письмо и со вздохом возвратил его.

- Вот почему она ни за что не хотела, чтобы я ехал сюда! Я буквально навязался ей в спутники. Письмо, действительно, отчаянное. Зинаида зовет на помощь тебя, "своего единственного друга"! Значит, я больше не друг, с тех пор как стал восставать против ее невозможных планов. Ты знаешь, зачем она тебя зовет?

- Догадываюсь, потому что она уже раньше делала намеки. Она хочет во что бы то ни стало получить ребенка и готова, если понадобится, украсть его.

- В чем ты, разумеется, не станешь помогать ей? - взволнованно спросил Зоннек.

- Нет, потому что вся тяжесть последствий падет на нее же. Закон на стороне ее мужа, и он без всякой пощады пустит его в дело. Такой сумасбродный план мог зародиться только в голове женщины, почти доведенной до безумия, и это - дело рук Марвуда. Отказывать даже в свидании с ребенком! Это подлая жестокость!

- Боюсь, что это с его стороны расчет; он хочет довести ее до насильственного шага, который лишит ее всяких прав, чтобы затем продиктовать ей условия развода и оставить сына за собой. И он достигнет цели. Он использует и твое присутствие здесь; ведь ты знаешь, какие сплетни ходят про тебя и Зинаиду.

- Знаю, - коротко ответил Эрвальд.

Глаза Зоннека остановились на нем с тайным, боязливым вопросом. Он отдал бы все на свете за то, чтобы Рейнгард признался теперь в своей любви к Зинаиде и убедил его, что последние слова Гельмрейха были нелепой фантазией. Но черты Эрвальда оставались неподвижны; в них ничего нельзя было прочесть.

- Счастье еще, что тут я с Эльзой, - опять заговорил Лотарь, нарочно произнеся это имя совершенно неожиданно.

- Неужели! Ты с женой? - спокойно спросил Рейнгард.

- Да. По крайней мере, наше присутствие может служить объяснением твоего приезда; разумеется, ты приехал к нам. Впрочем, через несколько часов дело уже решится, потому что Зинаида, несмотря на наши увещания, поехала в Мальсбург, и не прогонят же ее с порога. Однако пойдем, Рейнгард! Надо забронировать для тебя комнату; гостиница переполнена.

Они направились к дому серьезно и молча; былой светлой радости, с которой они прежде встречались, не было и в помине. Эрвальд не знал о подозрении, закравшемся в душу его друга и продолжавшем мучить его, но между ними легло что-то холодное, темное...

Тем временем по дороге вдоль берега катился экипаж, и в нем сидела леди Марвуд. Уже наступил сентябрь, но погода стояла жаркая, точно в середине лета; солнце жгло и сверкало на обширной водной поверхности, а над горами вдали собирались облака; казалось, готовится гроза.

До Мальсбурга, виллы Гартлея, было полчаса езды. Зинаида передала слуге, выбежавшему навстречу экипажу, свою карточку и велела доложить хозяину дома. Через несколько минут появился бывший лейтенант Гартлей, теперь солидный, серьезный господин; он встретил посетительницу безукоризненно вежливо, но с едва скрываемым смущением.

- Ах, миледи, вы сами... Мы очень рады... но, к сожалению, миссис Гартлей не совсем здорова и не в состоянии...

- Очень жаль! - оборвала его речь Зинаида. - Я не намерена беспокоить вашу супругу. Мой визит относится только к моему сыну, который живет в вашем доме, и которого я хочу видеть.

- Я, право, не знаю, миледи...

- Которого я хочу видеть! - резко повторила Зинаида. - Будьте добры, проводите меня к нему.

Гартлей посмотрел в лицо красивой дамы, за которой тоже когда-то ухаживал. Она была еще ослепительно хороша, но стала совсем другой; в ее чертах выражалась решимость отчаяния, и он понял, что всякие увертки будут напрасны.

- Перси под присмотром отца, - ответил он, - а вам известна точка зрения Френсиса. Боюсь, что вы напрасно беспокоились, миледи. Я, к сожалению, не в состоянии...

- Не хотите ли вы сказать, что отказываетесь пустить меня в дом? - воскликнула Зинаида.

- Миледи! - В голосе хозяина дома слышалось мучительное смущение. - Как вы можете так истолковывать мои слова! Мне кажется, я доказал господину Зоннеку свою готовность служить вам, но не имею права действовать наперекор вашему супругу. Обратитесь к нему самому.

- Хорошо! Скажите ему, что я приехала. Я приготовилась к этой встрече.

Физиономия Гартлея показывала, что он боится этой встречи, но ему оставалось только повиноваться требованию, выраженному так решительно. Он поклонился и предложил Зинаиде руку, чтобы провести ее в дом. Он ввел ее в гостиную и тотчас пошел за Марвудом.

Зинаида села, но через минуту поднялась, подошла к окну и тотчас снова отошла; мирная, ясная красота ландшафта показалась ей насмешкой. Она начала в лихорадочном волнении быстро, безостановочно ходить по комнате; было ясно, что она решилась на все. Она знала, что ей придется выдержать борьбу, чтобы увидеться с сыном, и готова была бороться.

Дверь открылась, и на пороге появился лорд Марвуд. Он остался все тем же красивым, холодным, высокомерным аристократом, только холодность и высокомерие проявлялись еще резче; теперь вся его внешность выражала ледяную неприступность. Он поклонился жене церемонно и корректно, как совершенно посторонней. Зинаида не ответила на его поклон и молчала, мрачно глядя на человека, который еще назывался ее мужем и был отцом ее ребенка. Он заговорил первый:

- Гартлей сказал мне, что вам угодно говорить со мной. Смею спросить, чем я обязан неожиданной честью видеть вас?

- Не лучше ли будет, если мы избавим друг друга от этой комедии? - жестко спросила Зинаида. - Вы не оставили мне выбора, и я должна была явиться для свидания с сыном к вам; вы вынудили меня к встрече, от которой я надеялась навсегда быть избавленной. Вы должны понимать, чего мне это стоит, но все равно я здесь и хочу видеть Перси! Я требую своего права, права матери, в котором вы до сих пор столь неслыханным образом отказывали мне и которое ни один закон не может у меня оспаривать.

Элизабет Вернер - Мираж (Fata Morgana). 5 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Мираж (Fata Morgana). 6 часть.
- Это еще вопрос, - холодно возразил Марвуд. - Добровольно покинув Анг...

Отзвуки родины (Heimatklang). 1 часть.
ГЛАВА I Сверкая под золотистыми лучами солнца, темно-синее море забыло...