СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Мираж (Fata Morgana). 2 часть.»

"Мираж (Fata Morgana). 2 часть."

- Дайте уж ему повеселиться сегодня! - вмешался Лейтольд. - Ведь в скором будущем ему придется ухаживать только за черными да за коричневыми красавицами, а они, пожалуй, окажутся ему не по вкусу. Воображаю, как вы недовольны тем, что мы покидаем Каир, господин Эрвальд!

- Я? - пылко возразил Рейнгард. - Если бы вы знали, как я благодарен вам за то, что вы уговорили господина Зоннека ехать в Луксор! Это избавляет нас от праздного ожидания, которое становится пыткой, и все-таки это - хоть шаг вперед по нашему пути.

- Шаг, который представляет целых пять дней езды, - улыбаясь сказал профессор, которому, очевидно, нравилась горячность юноши. - Ах, вот и доктор Вальтер! Мне надо сказать ему пару слов. Пойдемте, Зоннек!

Эрвальд собирался последовать за ними, но вдруг остановился. Любезничая направо и налево, он не замечал, что пара темных глаз неотступно следит за ним; теперь он увидел это, и его взгляд тоже остановился на хозяйке дома, которой только что удалось освободиться от окружавших ее поклонников.

Зинаида была вообще очаровательной девушкой, но сегодня, в вечернем туалете, она была очаровательнее, чем когда-либо. Она медленно шла через зал, переходя от одной группы к другой, здесь бросая несколько слов, там - улыбку; эта двадцатилетняя девушка была уже вполне сформировавшейся, уверенной в себе светской дамой. Только ее глаза говорили другое; эти темные глаза, в глубине которых таился какой-то отблеск тоски, говорили о стремлении к иному миру, чем эта пестрая, блестящая суета вокруг. Вездесущий лорд Марвуд был возле нее, а по другую сторону шел лейтенант Гартлей, красноречиво выражая свое огорчение по поводу ее предстоящего отъезда, о котором он только сейчас узнал.

- Итак, это бесповоротно? На следующей неделе? Неужели у вас хватит духа так надолго оставить Каир сиротой?

- Полагаю, что Каир сумеет утешиться, - сказала, рассеянно слушавшая его, Зинаида с мимолетной улыбкой.

- Напротив, мы все облачимся в глубочайший траур и не снимем его, пока вы не вернетесь. Правда, Френсис?

- По крайней мере, у меня нет основания облачаться в траур, - объявил Марвуд. - Господин фон Осмар был так любезен, что пригласил меня в Луксор. Вы знаете об этом, фрейлейн?

- Да, папа сказал мне вчера.

Зинаида произнесла это очень холодно и не поддержала приглашения отца, как этого требовала вежливость, но Марвуд как будто не заметил этого. Зато Гартлей воскликнул с комическим негодованием:

- Ну, конечно, тебе всегда предпочтение, счастливец! Здравствуйте, господин Эрвальд! Вы слышали, какая нам предстоит утрата? Вы ведь еще несколько недель пробудете в Каире.

- Наши планы уже изменились, - сказал Рейнгард. - Мы уезжаем послезавтра в Луксор; Зоннек вместе с профессором Лейтольдом хочет покопаться в царских гробницах.

Сверкающий гневом взгляд, какого никак нельзя было ожидать от тусклых глаз Марвуда, упал на молодого человека, а потом перешел на Зинаиду. Она и теперь ни словом не выразила одобрения, но ее глаза изменнически заблестели таким счастьем, что Марвуд прикусил губу.

Между тем Гартлей не то смеясь, не то сердясь воскликнул:

- Вы тоже? В таком случае мне остается только желать, чтобы на Египет напали нубийцы, и наш полк был спешно командирован на Нил, разумеется, с продолжительной остановкой в Луксоре.

Он вдруг замолчал и с поклоном отступил, потому что к ним направлялась, шурша шлейфом, жена его командира; она обратилась к нему и его товарищу, к великому неудовольствию последнего. Необычайная молчаливость Марвуда ничего не дала, потому что тем многоречивее была дама. Она приходилась ему дальней родственницей, интересовалась новостями, полученными им из дома, и безнадежно втянула его в разговор, который он не мог оборвать, не будучи невежей. Но он видел, что Зинаида с Эрвальдом направилась к двери и вслед за тем вышла на террасу.

Через широкую дверь посередине на мраморные плиты падала широкая полоса света, остальная же часть террасы была погружена в полумрак. В противоположность душным залам с их ярким светом и суетой здесь царили тишина и пустота. Зинаида и Рейнгард остановились. Внизу расстилался темный сад; из мрака ночи к молодым людям подымался сладкий аромат цветов, как таинственный привет издалека, а над ними сверкали и мерцали на черном небе звезды. Но на этот раз взор молодого человека не стремился в бесконечную даль, а остановился на стройной белой фигуре, прислонившейся к балюстраде; ведь и он видел, как заблестели глаза Зинаиды при известии, дававшем ей возможность надеяться на свидание. Они говорили о посторонних предметах, но голос девушки звучал сдержанно, глухо, а в тоне Эрвальда была какая-то особенная мягкость, вообще несвойственная ему.

- Лорд Марвуд едет с вами в Луксор? - спросил он.

- Отец пригласил его. Я же...

- Вы бы этого не сделали? - договорил он.

- Нет! - твердо сказала Зинаида.

- Боюсь, что он это подозревает, - насмешливо заметил молодой человек. - Но он обладает величайшей настойчивостью. Впрочем, вы можете и меня упрекнуть в том же, но я торжественно заявляю, что неповинен в принятии такого решения; вся ответственность за него ложится на профессора Лейтольда. Я узнал о поездке только вчера вечером.

- Вы буквально оправдываетесь, точно в каком-нибудь преступлении. Почему это?

- Потому что мне тоже очень не хотелось бы оказаться непрошенным гостем. Зоннек и Лейтольд, наверно, будут посещать вас.

- Наверно. Это само собой разумеется, так же как то, что мы будем им рады.

- А мне?

Зинаида молчала.

- А мне? - повторил Рейнгард. - Вы не сказали ни слова, когда я упомянул о нашей поездке. Я даже не знаю... можно ли мне навестить вас.

Девушка и теперь ничего не сказала, но подняла глаза; они ответили, и достаточно ясно.

Эрвальд подошел ближе и нагнулся к ней.

- Зинаида... можно мне прийти к вам?

Услышав свое имя, она слегка вздрогнула, но не остановила Рейнгарда, не бросила гневного взгляда на дерзкого, осмелившегося заговорить с ней в таком тоне; ему прощалась смелость, которая никогда не была бы разрешена Марвуду, и он почувствовал это.

"Счастье, в котором тебе будет завидовать весь Каир", - сказал Рейнгарду Зоннек. Да, это был драгоценный подарок! Красивая, окруженная поклонением девушка, с которой было связано княжеское богатство. И этот подарок мог достаться ему, стоило ему только захотеть!

Рейнгард не был бы мужчиной, если бы эта мысль не опьянила его, если бы его любовь к самостоятельности, его пылкое стремление к свободе устояли перед ней. Фантастические планы будущего отступили далеко назад, он видел перед собой только "прелестную действительность".

- Можно? - спросил он еще раз, но настойчивее, горячее.

- Приходите! - тихо слетело с губ Зинаиды и, как будто повинуясь внезапному порыву, она, вытащив из букета на своей груди розу, протянула ее молодому человеку.

Она не противилась также, когда он удержал руку, протянувшую ему этот душистый подарок, и поднес ее к губам.

В это мгновение на освещенные плиты легла тень; на пороге стоял лорд Марвуд. Он не мог видеть поцелуя из-за темноты, но видел, что они стоят очень близко друг к другу и поглощены тихим разговором, который при его приближении тотчас смолк. Он медленно подошел к Зинаиде; Эрвальда он как будто не замечал.

- Вы покинули нас, мисс! Ваши гости скучают без вас, и господин фон Осмар всюду вас ищет.

Зинаида быстро овладела собой; она была настолько светской дамой, что не выдала себя ни взглядом, ни движением, как ни неприятна была ей, эта неожиданная помеха. Она повернулась к Марвуду и ответила совершенно непринужденно:

- В комнатах душно и жарко. Папе следовало принять мое предложение и включить в программу сад, но он нашел, что это рискованно зимой. Однако я пойду к нему. - И она, слегка кивнув обоим, ушла.

Марвуд не пошел за ней. Он уже давно заметил розу в руке Рейнгарда, а взглянув на букет Зинаиды, понял, откуда она. Вид у него был, как всегда, холодный и высокомерный, но его лицо покрылось зеленоватой бледностью. Очевидно, существовала-таки причина, по которой его природная холодность изменяла ему, и это была его любовь к прекрасной дочери Осмара. Правда, он видел, что она не отвечает на его чувство, но стремился к обладанию ею со всем упорством своей натуры. Ревность бурно вспыхнула в его душе.

- Вы сказали, что едете в Луксор, господин Эрвальд, - заговорил он, - но, насколько я знаю, вы не получали туда приглашения.

Рейнгард прислонился к балюстраде в весьма небрежной позе и не менее небрежно ответил:

- Разве для того, чтобы ехать в Луксор, нужно ваше разрешение, лорд Марвуд? Я этого не знал, но не премину сообщить Зоннеку, что он должен просить у вас позволения.

- Господин Зоннек и профессор преследуют научные цели, - сказал Марвуд, считая, что заметить насмешку будет ниже его достоинства, - А какие цели преследуете вы?

- Вас это очень интересует? Это лестно для меня, но, как мне ни жаль, я не могу сообщить вам относительно этого никаких сведений.

Насмешливый тон противника раздражал молодого лорда, тем более что он не в силах был состязаться с ним. Вообще, он не имел намерения вступать в пререкания с "дерзким авантюристом" и потому сухо и резко заметил:

- Не у каждого хватит наглости быть непрошенным гостем.

- Вполне разделяю ваш взгляд, милорд! Я только что именно об этом говорил с фрейлейн фон Осмар.

Говоря это, Рейнгард стоял все в той же небрежной позе и вызывающе вертел в руках розу. Уже одну эту позу Марвуд считал оскорблением для себя и слишком хорошо понял, на что намекали последние слова его противника. Он выпрямился и самым оскорбительным, надменным тоном, которым так мастерски владел, проговорил:

- Позвольте заметить, что я считаю ваше присутствие в доме господина фон Осмара неприличным!

Рейнгард остался совершенно спокоен.

- Позвольте заметить, лорд Марвуд, что я считаю ваше заявление наглостью.

- Милостивый государь!

- Наглостью или дерзостью! Можете выбирать, какое из этих двух слов вам больше нравится.

С губ Марвуда слетело подавленное восклицание ярости. Он поднял кулак и сделал движение, собираясь броситься на оскорбителя. Но последний тоже выпрямился и стоял перед ним грозный, со сверкающими глазами.

- Кажется, вам угодно устроить здесь драку? Это было бы еще неприличнее, чем мое присутствие в доме господина фон Осмара, и я вообще не привык разрешать споры таким образом.

Марвуд покраснел до корней волос, когда противник напомнил ему о корректности, и медленно опустил кулак.

- Вы услышите обо мне! - хрипло проговорил он, повернулся к нему спиной и ушел с террасы.

Рейнгард посмотрел ему вслед и пожал плечами.

"Дуэль перед самым отъездом. Зоннек подымет скандал. Да! Ему и знать-то об этом незачем. Обойдусь и без него!"

С этой мыслью он в свою очередь направился в зал и присоединился к обществу так беззаботно, будто его разговор с Марвудом был самой невинной беседой; он появлялся то тут, то там, так что искавший его лейтенант Гартлей с трудом поймал его. Офицер нисколько не разделял антипатий товарища и обычно держался с Эрвальдом весело и непринужденно, но теперь подошел к нему с самым официальным видом.

- Я буду иметь честь посетить вас завтра утром, господин Эрвальд, по делу, не терпящему отлагательства, - тихо сказал он. - Я застану вас дома?

- Я к вашим услугам, - поклонился Рейнгард. - Что касается упомянутого вами дела, то покорнейше попрошу по возможности скорее покончить с ним. Наш пароход отходит послезавтра, и мне не хотелось бы пропускать его.

Гартлей посмотрел на него с некоторым удивлением; такая беззаботность по отношению к дуэли была для него новостью, но он ответил по-прежнему церемонно:

- Мы учтем ваше пожелание. До завтра!

Они обменялись поклонами и разошлись.

Эрвальд подошел к группе, в центре внимания которой была Зинаида, как всегда окруженная поклонниками. Ее глаза остановились на нем с вопросительным выражением. Она находила вполне естественным, что он не воткнул ее розу в петличку открыто перед всем обществом; кто-нибудь мог бы догадаться, откуда она, потому что такие пурпурные розы были сегодня только у нее одной. Она была благодарна ему за его деликатность. Бедная Зинаида! Если бы она знала, что человек, которого она любила, даже не заметил, как роза выпала у него из рук во время его ссоры с Марвудом. Она увядала теперь на мраморном полу террасы. Рейнгард просто забыл о ней.

8

Предрассветные сумерки начали редеть, уступая место дню, и белый туман, стлавшийся над Нилом, заколыхался. Дорога из Каира к пирамидам, обычно очень оживленная, в этот ранний час была еще пустынна; на ней виднелись лишь несколько египтянок, идущих в город, да открытый экипаж, ехавший в противоположную сторону. В нем сидело двое мужчин. Проехав около трех четвертей дороги, экипаж остановился, и мужчины вышли; один из них сказал что-то кучеру, а затем оба пошли через поле к небольшой пальмовой роще, находившейся в четверти часа ходьбы от дороги.

- Здесь бывает очень холодно перед восходом солнца, - сказал старший, плотнее запахивая пальто. - Вы выбрали чертовски ранний час, Эрвальд. Можно было бы отложить до восьми.

- Нет, позднее нам могли бы помешать, - возразил Эрвальд, у которого на плечи был наброшен только легкий плед. - Это место обычно переполнено туристами, как и все окрестности города. Кроме того, в девять часов я должен быть уже в Каире, потому что через час мы уезжаем, а мне не хотелось бы заставлять ждать Зоннека и профессора.

Спутник - это был доктор Бертрам - посмотрел на него и, покачав головой, произнес:

- Вы, кажется, вполне уверены в счастливом исходе. Завидное спокойствие!

- Почему же я должен относиться к делу трагически? В центральной Африке мы изо дня в день будем смотреть в лицо опасности и со стороны людей, и со стороны природы; в данном же случае речь идет не более как о безобидной дуэли.

- При которой противники служат друг для друга мишенью! Не нахожу, чтобы это было так уж безобидно.

- И с этим неудобством нам придется частенько встречаться, когда мы натолкнемся на дикарей, - засмеялся Рейнгард. - Дуэль будет для меня маленькой практикой. Лорду Марвуду угодно пострелять? Сделайте одолжение! Я готов доставить ему это удовольствие, но пусть не требует, чтобы я относился к этому серьезно.

- Лорд хорошо стреляет, - серьезно возразил Бертрам. - Я слышал это от его секунданта.

- Весьма возможно, но я стреляю наверняка еще лучше; и, кроме того, в таких случаях надо полагаться на счастье. Меня оно никогда еще не покидало, я - в своем роде счастливчик. В каких только передрягах я не бывал, а вот все еще цел и невредим.

- Но если лорд Марвуд будет убит или тяжело ранен, то вам тоже несдобровать; при его общественном положении...

- Он не будет убит, - перебил Рейнгард. - Его драгоценная жизнь будет сохранена для мира и человечества. Сделайте мне одолжение, доктор, оставьте эту похоронную мину! Она вам совсем не к лицу. Правда, она считается обязательной в таких случаях, но я освобождаю вас от нее, по крайней мере, до тех пор, пока вы не будете торжественно провожать меня в могилу.

- Вы неисправимый балагур, - сказал Бертрам, смеясь против воли. - Не ожидал я, что мне придется быть в Каире секундантом! Я думал, что вы попросите об этом Зоннека.

- Ни за что на свете! Мне пришлось бы выслушать длиннейшую проповедь, и в конце концов он стал бы хлопотать о примирении. Зоннек не должен и подозревать об этой истории. Вас послала мне моя счастливая звезда, доктор. Я буквально не знал, откуда взять секунданта; просить англичан не хотелось, а немца не оказалось рядом. В отчаянии я побежал, наконец, к Вальтеру, хотя знал, что и там мне станут читать нравоучения. И вдруг я встретил у него вас! Разумеется, я тотчас завладел вами.

- Да, это было преоригинальное знакомство. Нас ведь еле успели представить друг другу, как вы уже отвели меня в сторону, чтобы сообщить мне свой секрет. Я рад помочь соотечественнику, только мне бы хотелось, чтобы повод для этого был несколько иной.

- Отчего же? Повод отличный. Но вот мы и на месте.

Они дошли до рощи, достаточно удаленной от дороги, чтобы скрыть дуэль от любопытных глаз. Противной стороны еще не было. Но вот показался второй экипаж. Он тоже остановился на некотором отдалении.

Тем временем из-за горизонта выплывало солнце. Исполинские пирамиды окрасились пурпуром; туман, окутывавший Каир, начал таять; сначала из него выступили башни цитадели, потом купола и минареты, и мало-помалу город сбросил с себя покрывало и предстал в ослепительном сиянии утра.

Рейнгард так залюбовался зрелищем, что не заметил подходивших к ним людей и очнулся только от восклицания товарища:

- Вот и они!

- Кто? Ах, наш противник! Вы только посмотрите, как это красиво! Если бы у меня был талант Зоннека, я непременно нарисовал бы это. Это была бы дивная картина!

Бертрам в душе находил, что в эту минуту следовало бы подумать о других вещах, а не о картинах. Маленькое общество приближалось; его составляли лорд Марвуд со своим секундантом Гартлеем, английский посланник, который так решительно высказывался за победу Бернрида на скачках, и полковой врач.

- Англичане преобладают! - насмешливо проговорил вполголоса Рейнгард. - Сколько церемоний ради того, чтобы обменяться парой выстрелов! Но иначе эти господа не могут.

- Лорд Марвуд, кажется, сильно не в духе, - заметил Бертрам.

- Надо полагать, эта дуэль претит его самолюбию аристократа. Видите ли, он считает громадным снисхождением со своей стороны то, что дерется со мной, с человеком, у которого нет ни родословного дерева, ни миллионов. Короче говоря, я не имею никаких прав на честь быть убитым этим лордом и глубоко чувствую, что недостоин этого.

- Эрвальд, прошу вас, будьте серьезнее! - с досадой остановил его врач.

Рейнгард только пожал плечами. То, что он говорил в шутку, было совершенно справедливо; лорд Марвуд, действительно, раскаивался, что позволил себе до такой степени увлечься, потому что своим вызовом признавал за противником именно те права, в которых желал отказать ему. Он рассчитывал осадить его своим оскорбительным заявлением, но когда Эрвальд ответил на оскорбление еще большим, то ему оставалось только или проглотить его, или отомстить. Конечно, он выбрал второе, и его самолюбие возмущалось против того, что он некоторым образом равняет с собой авантюриста, соглашаясь с ним драться.

Он поздоровался с противником только спесивым кивком головы, тогда как другие обменялись с Рейнгардом и Бертрамом холодными, но вежливыми поклонами. Никто из свидетелей не знал истинной причины дуэли; известно было только, что Эрвальд употребил оскорбительные выражения в адрес лорда, но, очевидно, они были вызваны самим лордом; последний никогда не скрывал своей антипатии к молодому немцу.

Выбранное место находилось по другую сторону рощи, на опушке. Приготовления были скоро окончены, секунданты отсчитали шаги и зарядили пистолеты; противники заняли места.

- Посмотрите только на этого Эрвальда! - с досадой прошептал полковник Гартлею, - он точно на бал пришел!

- Как бы это не было его последним припадком веселья! - так же тихо ответил Гартлей. - Первый выстрел за Марвудом, а он страшно обозлен.

Рейнгард, действительно, стоял с таким видом, точно поединок его вовсе не касался. Он смотрел беззаботно, как человек, привыкший играть опасностью и любящий эту игру. Казалось, это особенно раздражало лорда. Когда он медленно поднял пистолет и прицелился, по его лицу было видно, что он твердо решил столкнуть с дороги соперника, которого презирал и в то же время боялся.

Полковник подал знак.

Вдруг на некотором расстоянии на землю упал ястреб, очевидно, наметивший себе какую-то добычу; в ту же минуту грянул выстрел, и пуля просвистела у самого плеча Рейнгарда; он остался невредим. Счастье не изменило ему; внезапное появление птицы, теперь уже опять поднявшейся в воздух с трепещущей добычей в когтях, заставило дрогнуть руку его противника, и он промахнулся.

Теперь очередь была за Эрвальдом, и в следующую минуту он выстрелил, но тоже промахнулся; лорд продолжал стоять. Вдруг Марвуд подозвал к себе Гартлея и с очевидным волнением сказал ему что-то; после коротких, тихих и взволнованных переговоров Гартлей направился к Рейнгарду, который стоял с насмешливой улыбкой на губах и разряженным пистолетом в руке.

- Лорд Марвуд просит вас объяснить, что означает этот выстрел, - резко проговорил офицер.

- Что означает? - повторил Рейнгард совершенно непринужденно. - Надеюсь, вы не притянете меня к суду за то, что я плохо стреляю, господа!

- Вы стреляли в воздух! - сказал полковник. - Мы все это видели и просим объяснения.

- К чему? Я принял вызов моего противника и подставил себя под его пулю - остальное никого не касается, кроме меня.

- Полагаю, что касается немножко и лорда Марвуда. Он относится к дуэли серьезно.

- Я это видел, - холодно ответил Рейнгард. - Лорд Марвуд желал попасть, я же желал промахнуться; мы оба по-своему правы.

- Если это великодушие, то я позволю себе заметить вам, что оно оскорбительно. Лорд Марвуд, разумеется, предполагал серьезное отношение с обеих сторон. Я не думаю, чтобы он мог считать себя удовлетворенным.

Рейнгард равнодушно пожал плечами.

- Если мой противник находит нужным вторично обменяться выстрелами, я готов, но буду стрелять точно так же, как и в первый раз.

Гартлей с минуту колебался, не зная, как поступить ввиду такого заявления, потом повернулся и пошел к товарищу.

- Вы - безумец! - тихо сказал Бертрам. - Вы в состоянии сдержать слово! Что, если лорд примет ваше сумасбродное предложение?

- Едва ли; Марвуд не пойдет на простое убийство. Впрочем, я в любом случае сдержу свое слово.

Через несколько минут Гартлей вернулся и коротко и церемонно заявил:

- Лорд Марвуд просит сообщить, что при таких условиях он отказывается от дуэли.

Рейнгард поклонился.

- Значит, дело кончено, и мне остается раскланяться. Пойдемте, доктор!

Он поклонился в сторону остальных - ему ответили только полковник и английский врач - и ушел с Бертрамом. Когда они отошли настолько, что их уже не могли слышать, Бертрам сказал, не скрывая своего неодобрения:

- Я разделяю мнение Гартлея: дуэль - серьезное дело, а вы сделали из нее комедию.

- В сущности, это и есть комедия, - возразил Рейнгард. - Неужели вы находите остроумным, когда двое людей становятся на определенном расстоянии и в присутствии нескольких свидетелей торжественнейшим образом палят друг в друга? Я нахожу, что это безнравственно.

- Но ведь вы приняли вызов!

- Что же мне еще оставалось? Оскорбление было нанесено с обеих сторон, не могли же мы драться врукопашную, и я вовсе не желал накликать на себя презрение всего каирского общества, как трус, отказавшийся от дуэли. Но я дал урок этому заносчивому господину; он, действительно, хотел сделать мне честь и собственноручно застрелить меня, а я... пощадил его. Он, конечно, не простит мне этого, но поостережется впредь проявлять нахальство, когда мы встретимся в Луксоре.

- Все же вы играли в опасную игру; Марвуд целился старательно. Если бы не счастливый случай в виде этого ястреба, вы лежали бы теперь на земле, и, может быть, умирали бы.

- Если бы!.. Если бы!.. - смеясь воскликнул Рейнгард. - Слова "если" и "но" давно выброшены из моего лексикона; без них гораздо легче живется. Благодарю вас, доктор, за дружескую услугу! Если вам когда-нибудь понадобится таковая, то я в вашем распоряжении.

- Только надеюсь, что мне не придется просить вас об услуге такого же рода, - сказал Бертрам, дружески пожимая его руку.

Они вышли из рощи. Широкая долина Нила была уже вся залита ярким солнцем. Рейнгард невольно остановился.

- Хорошо жить! - сказал он с глубоким вздохом, - а особенно это ощущается, когда только что избежал смерти. Вы правы, я обязан этим тому крылатому молодцу, что кружит вон там, в небе. Но неужели вы считаете это случаем? Это было мое счастье; оно слетело ко мне с заоблачных высот и спасло меня. А Зоннек все твердит мне, что счастье - обманчивый мираж, который расплывется, как только я попробую подойти к нему! Сегодня я опять, как уже много раз, чувствовал его веяние около себя и, как бы ни было оно высоко, как бы ни было далеко, я доберусь до него!

9

На террасе большой гостиницы в Луксоре сидело маленькое общество: Ульрика Мальнер с невесткой и господин в светлом костюме туриста. Они разговаривали, вернее сказать, говорила Ульрика, а двое других почтительно слушали; господин еще позволял себе иногда коротенькое замечание, Зельма же молчала.

Она была занята пришиванием голубой вуали к своей шляпе. Достаточно было бегло взглянуть на нее, чтобы согласиться с доктором Вальтером, что она очень поправилась. Худое, бледное лицо пополнело и порозовело, глаза утратили усталое выражение и она уже больше не горбилась; она на глазах расцветала. Прежней осталась только робость.

Золовка была постоянно при ней и очертила ее настоящим волшебным кругом, переступать который позволялось лишь избранным. Господин, сидевший с ними, принадлежал к числу избранных и был обязан этой чести прежде всего жгучей потребностью Ульрики Мальнер говорить по-немецки; к ее великому негодованию и здесь общество состояло преимущественно из англичан да американцев, и потому скромный соотечественник, чувствовавший себя так же одиноко, был принят весьма милостиво.

Это был маленький человечек лет сорока, крайне незначительное существо с добродушной физиономией и необыкновенно вежливыми манерами. Они познакомились всего неделю назад, но он был уже полностью под башмаком у своей энергичной соотечественницы, которая говорила ему в лицо самые бесцеремонные вещи и таскала его с собой на буксире на прогулки. Она только что прочла длинную лекцию и остановилась поневоле, чтобы перевести дух; он воспользовался паузой, чтобы сказать хоть одно слово.

- Наши знаменитые соотечественники сегодня отдыхают; вчерашние изыскания были очень утомительны; мы до позднего вечера оставались в Фивах.

Это "мы" он сказал не без некоторого самодовольства, что заставило Ульрику пожать плечами и грубо заметить:

- Вас там только не хватало! Вы до тех пор лебезили с ними, пока они не взяли вас, наконец, с собой.

Господину Эльриху не понравилось слово "лебезить". Он ответил немножко обидчиво:

- Не думаю, чтобы я заслуживал упрека за то, что отдаю должное великим людям и воспользовался случаем присоединиться к ним. Знаменитый Зоннек, который так же спокойно отправляется в экспедицию в центральную Африку, как мы - на прогулку за город, ученый профессор, который, так сказать, на "ты" с тысячелетними мумиями, и...

- И этот нахал Эрвальд, - перебила Ульрика, - который и не знаменит, и не учен, а держит себя так, точно ему принадлежит весь мир! Зоннека я еще признаю, да и профессора тоже, хотя у него настоящая мания копаться в языческом хламе.

- В языческом хламе! - с ужасом повторил Эльрих. - Но ведь это - находки неизмеримой важности! Это памятники великого прошлого, свидетели культуры минувшей эпохи...

- Да, да, все это написано в путеводителе, и вы, очевидно, выучили наизусть, - срезала его Ульрика. - Знаю я, что это такое; в Каире мы помчались в музей, чтобы видеть все эти прелести, и не нашли ничего, кроме хлама. А что касается древних мумий, то прямо-таки грех вытаскивать их из песков, в которых они лежат уже столько тысяч лет.

- Извините, они лежат в каменных гробницах в Фивах, - с полным знанием дела возразил новоиспеченный ученый.

- Ну, и пусть их! Я туда не полезу и никогда не допустила бы, чтобы меня после смерти вырыли и выставили на позорище публике. Это - бесстыдство! Слава Богу, в нашем Мартинсфельде не делают таких вещей. У нас тебя хоть похоронят прилично.

- Здравствуйте, мадам! - раздалось вдруг приветствие на немецком языке.

Оно произвело на дам престранное впечатление: старшая выпрямилась, как свечка, и уставилась на господина, появившегося в дверях столовой, как на привидение, а младшая густо покраснела и выронила шляпу; но это было очень кстати, так как, наклоняясь за ней, она могла хоть как-то скрыть свою растерянность. Однако господин, должно быть, все-таки кое-что заметил; его глаза блеснули, и он быстро подошел.

- Доехали благополучно, мадам? Очень рад! Как ваше здоровье, сударыня? Честь имею кланяться, фрейлейн! Мы ведь с вами - старые знакомые!

Он хотел дружески пожать руку старой знакомой, но та энергично отдернула ее и воскликнула, не трудясь скрывать свое возмущение:

- Доктор Бертрам! Вы опять здесь?

Такой прием не был поощрителен, но доктор улыбнулся так любезно, точно его встретили с распростертыми объятиями.

- "Опять здесь"! Я приехал вчера вечером. Удивительно, как судьба постоянно сводит нас вместе!.. Право, удивительно!

Бертрам мог бы объяснить это "удивительное" обстоятельство тем, что, не достав уже билета на пароход, на котором ехали дамы, поспешил приехать следующим; но он мудро умолчал об этом и обратился к Эльриху, сидевшему рядом с Зельмой:

- Кажется, мы соотечественники? Входя, я слышал, что вы говорили по-немецки. Позвольте представиться - доктор Бертрам.

- Эльрих, - представился и тот, вежливо вставая.

В ту же минуту в руках доктора очутился стул; он подставил его учтивому господину и ухватился за спинку освободившегося рядом с Зельмой стула, вежливо говоря:

- Не беспокойтесь, прошу вас! Вы уступаете мне место? Вы очень любезны! - и он уселся рядом с Зельмой с чрезвычайно довольной физиономией.

Эльрих опустился на подставленный стул с довольно озадаченным видом. Ульрика с яростью искоса посмотрела на нахала и злобно заметила:

- Я думала, что вы уже давно на своем пароходе. Удивительна ваша должность, раз она позволяет вам целые недели рыскать по Египту!

Бертрам с меланхолической миной вздохнул.

- Я вынужден был взять отпуск совершенно против воли; я болен.

Зельма испуганно взглянула на него. К счастью, вид доктора не внушал никаких опасений, так что Эльрих невольно выразил удивление.

- Однако на вид вы - само здоровье.

- У меня болезнь сердца. Об этом нельзя судить по виду, но все-таки это очень опасно, особенно если болезнь развивается так, как у меня. Но вы не ответили мне на вопрос о своем здоровье, сударыня? Позвольте мне воспользоваться привилегией врача.

Он взял руку молодой женщины и стал считать пульс.

- Наш врач - Вальтер, - резко запротестовала Ульрика, но Бертрам невозмутимо продолжал свои докторские наблюдения.

- Я знаю, но коллега Вальтер, когда узнал, что я еду в Луксор, поручил свою пациентку мне. Я обещал подробно написать ему. Не правда ли, вы мне доверяете? - спросил он Зельму, все еще добросовестно щупая пульс и при этом находя нужным внимательно вглядываться в глаза пациентки.

Зельма снова вспыхнула, но терпеливо разрешала манипуляции доктора, за что золовка наградила ее уничтожающим взглядом, после чего заметила Бертраму:

- Доверять вам! Вы не умеете вылечить собственное сердце, а беретесь лечить других? Впрочем, врачи все таковы. Все-то они знают и понимают, сыплют красноречивыми фразами, а вылечить никого не могут.

Однако грубость не помогла. Доктор приветливо кивнул головой и добродушно сказал:

- Что же делать, каковы есть! К сожалению, человечество нуждается в нас при всем нашем невежестве. Вы - оригиналка, и я с каждым днем все больше радуюсь, что познакомился с вами; встретить такое прямодушие в наш век церемоний и лицемерия так же приятно, как дохнуть свежим воздухом. Вы согласны со мной, господин Эльрих?

Последний чувствовал себя очень неловко. Он не понимал, в чем дело, но видел, что его почтенная соотечественница имеет некоторое сходство с пороховой бочкой, готовой взорваться. Стараясь по возможности предотвратить взрыв, он ответил:

- К сожалению, мы с фрейлейн Мальнер не сходимся во мнении относительно Египта. Я восхищаюсь богатым прошлым страны фараонов, величавым однообразием ее ландшафтов...

- Ваша страна фараонов величаво скучна и ничего больше! - отрезала Ульрика, буквально-таки набрасываясь на новую тему, чтобы дать исход своему бешенству. - Направо пустыня Аравийская, налево - Ливийская, а в середине - Нил, такой же скучный, как и они. На этом Ниле есть мели, на которых мы два раза сидели, пока доехали сюда, но нет мостов или каких-либо иных культурных нововведений. Вообще по части культуры здесь не очень важно, а мы сидим тут из-за какого-то кашля, которого давно уже нет и в помине. Зельма совершенно здорова, и если бы у доктора Вальтера было чуточку больше ума, он давно отпустил бы нас домой. Но когда я заикнулась об отъезде, он сделал такой вид, точно я совершила преступление, и стал стращать меня какими-то долями легких, которые еще будто бы не в порядке. Прекрасно!.. Я принесла и эту жертву, но это будет уже последняя! Пусть только попробует какой-нибудь "авторитет" переступить порог Мартинсфельда, когда мы вернемся, я его...

Она не договорила, но взгляд, брошенный ею на присутствовавшего тут же представителя ненавистной профессии, должен был заставить его провалиться сквозь землю.

Однако вместо этого Бертрам с самой любезной улыбкой поклонился говоря:

- Вы делаете мне слишком большую честь, фрейлейн! Какой я авторитет! Я не больше как скромный ученик Эскулапа. Но я бесконечно благодарен вам за лестное мнение.

Ульрика порывисто встала. Ее запас грубости истощился; этого человека невозможно было пронять. Она заявила, что на террасе слишком жарко. Зельма и Эльрих тотчас встали, но и Бертрам встал и вслед за прочими отправился в дом, как будто принадлежал к их обществу.

- В нашей гостинице нет свободных номеров, - сказала Ульрика с откровенным злорадством.

Бертрам узнал об этом печальном факте еще накануне вечером, когда примчался сюда прямо с парохода; поэтому она не захватила его врасплох, и он возразил весело и непринужденно:

- О, я как нельзя лучше устроился в другой гостинице! Мне нужно только дать о себе знать моему приятелю Эрвальду, который живет здесь. Его сейчас нет дома; я приду опять после полудня. Вообще я буду часто приходить; мне здесь очень нравится.

С таким утешительным заверением он простился и ушел, оставив чернокожему швейцару свою карточку для передачи Эрвальду.

Зельма после его ухода сразу отправилась наверх в свою комнату, чтобы отнести шляпу и рабочую корзинку. Ульрика остановилась посреди коридора, в котором никого не было, посмотрела на своего земляка и спросила глухим голосом:

- Что вы на это скажете?

Сначала Эльрих ничего не сказал; в его душе шевелилось смутное опасение, что пороховая бочка взорвется, если он не угодит ответом. Потом он осторожно заметил:

- Кажется, вам было не совсем приятно видеть доктора Бертрама.

- Этого человека! - воскликнула Ульрика с коротким, судорожным смехом. - Правда, вы видели его сегодня в первый раз и не знаете, что он уже несколько недель следует за нами по пятам: из Александрии в Каир, из Каира в Луксор. Я перепробовала все средства, чтобы отделаться от него, и главным образом пыталась подействовать грубостью, а я умею быть очень грубой, уверяю вас!

Она вызывающе посмотрела на маленького человека, как будто тот имел дерзость сомневаться в этом, но его робкий поклон достаточно ясно выразил, что он полностью признает и по достоинству ценит это выдающееся качество своей соотечественницы.

Удовлетворенная Ульрика продолжала:

- Но на него это не действует! С тех пор как мы встретились с ним на Муски, в Каире, он буквально не отстает от нас. Мы выходим из дома, чтобы купить чего-нибудь на дорогу, - он тут как тут, увязывается за нами и утверждает, будто и ему надо купить то же; мы идем к доктору Вальтеру прощаться - он является, говорит слуге, что ему необходимо немедленно видеть коллегу, и идет себе прямо в кабинет, где доктор занят в это время с Зельмой, а я сижу и жду; мы поднимаемся на палубу парохода - он уже там и объясняет, что пришел проститься с нами. Мы думали, что хоть здесь будем застрахованы от него, но он и сюда явился. Это ужасно!

- Но почему же он преследует вас? - спросил Эльрих, которого это описание привело в трепет.

Ульрика не сразу ответила, хотя прекрасно понимала, какой магнит притягивает Бертрама. Она долго отказывалась верить, чтобы кто-либо - будь это даже врач - мог осмелиться на такое кощунство и пожелал жениться на вдове ее покойного Мартина, но наконец должна была убедиться, что это "кощунство", действительно, затевается. С тех пор ее жизнь превратилась в непрерывную борьбу.

- Он метит на мою невестку, - промолвила она наконец, - и все ему помогают. Зоннек тоже не находит ничего ужасного в том, чтобы Зельма вышла замуж.

- Вот оно что! Молодой человек хочет жениться! - воскликнул Эльрих с облегчением. - И ничего больше?

- А вам этого мало? - воскликнула старая дева и так грозно двинулась к нему, что он попятился.

- Да... конечно... разумеется... Но если госпожа Мальнер согласна?

- Я ей дам соглашаться! Впрочем, я не считаю ее способной на такую возмутительную неблагодарность. Мы приютили ее бедной сиротой, а теперь она - богатая женщина, и именно ее богатство и соблазняет этого доктора. Я сто раз говорила это Зельме.

- А он знает, что она богата?

- Нет, но гонится за деньгами, - нелогично объявила Ульрика. - Однако я еще тут и позабочусь, чтобы этот подлый план не удался. Мой покойный Мартин перевернется в гробу и не будет знать покоя на том свете! Пусть-ка пожалует этот интриган, этот спекулянт, этот... - Ульрика искала слова для выражения высшей степени презрения, но, не найдя их, грозно повторила: - Я еще тут! И вы, господин Эльрих, поможете мне стеречь Зельму; мы ни на минуту не оставим ее одну.

Эльриху вовсе не улыбалась назначенная ему роль, и он попробовал отказаться:

- Но меня ведь не будет здесь эти дни; профессор и господин Зоннек так любезно приглашали меня ехать...

- Вы останетесь! - повелительно перебила его Ульрика. - Вы обязаны помочь нам, как наш соотечественник, как немец и, наконец, как мужчина, потому что мы - одинокие, беспомощные женщины.

Маленький человек с жалобной миной взглянул на "беспомощную" женщину, которая требовала, чтобы он защищал ее как мужчина и немец, и при этом смотрела на него с такой злостью, точно собиралась поколотить его в случае отказа. Оробев, он обещал ей все, что ей было угодно; она милостиво кивнула и пошла по лестнице наверх, чтобы хорошенько отчитать невестку. Эльрих, стоя внизу, смотрел ей вслед.

- Удивительная женщина! - прошептал он с боязливым восхищением. - Неужели доктор Бертрам справится с ней?

10

На крутом берегу Нила высилась группа финиковых пальм; в тени их могучих вершин можно было найти защиту от палящих лучей солнца. День был томительно жаркий, и европейцы проводили время в прохладных комнатах.

У подножья одной из пальм с альбомом на коленях сидел Зоннек, привыкший к африканскому климату и как будто не чувствовавший жары; он рисовал дачу Осмара, стоявшую на некотором отдалении на мыске среди пальм. Сзади послышались шаги, и в следующую минуту перед ним появился Рейнгард, протягивая ему телеграмму.

- Из Каира, вероятно, от нашего агента, - торопливо сказал он. - Может быть, это желанная весть, которую мы ждем со дня на день.

- А потому ты не мог дождаться моего возвращения и сломя голову прибежал сюда, - сказал Зоннек, неодобрительно взглядывая на пылающее, разгоряченное лицо молодого человека.

- После будете браниться, - перебил он его с нетерпением, - читайте, пожалуйста!

Зоннек пробежал телеграмму и протянул ее Эрвальду, напряженно следившему за выражением его лица.

- Ты прав, это ожидаемое известие. Мы можем выступить.

- Наконец-то! - радостно вскрикнул Рейнгард.

- Действительно, пора. Мы потеряли почти два месяца. Я телеграфирую, чтобы наши люди с багажом тотчас выезжали. Они могут быть здесь дня через три-четыре, и тогда...

- Тогда вперед! - договорил Эрвальд с сияющими глазами, - в царство фата-морганы!

- Ты радуешься, как ребенок рождественской елке. Неужели тебе в самом деле так легко расстаться с Луксором, то есть я хочу сказать... с тем? - и он кивнул в сторону дачи консула.

Молодой человек слегка улыбнулся.

- Ну, что же ведь нет надобности расставаться навсегда; можно сказать и "до свиданья".

- Конечно. Но мне кажется, что в последнее время ты скорее избегал дом Осмара, чем стремился в него. Это было кое-кем замечено и вызвало недовольство. Мне поручили сделать тебе выговор.

- Поручили? Кто? Надеюсь, не консул?

- Нет, Зинаида. Но почему ты спрашиваешь?

- Потому что обращение со мной Осмара сильно изменилось. Он достаточно вежлив, но прежней приветливости нет и в помине. По временам у меня появляется даже такое ощущение, как будто мои посещения ему в тягость и он терпит их только ради вас.

Зоннек давно заметил то же, но ответил совершенно спокойно:

- Должно быть, он открыл любовь Зинаиды к тебе. Неужели ты ожидал, что он примет с распростертыми объятиями жениха, который ничего не может положить на чашу весов, кроме будущего, тогда как на другой чаше такой претендент как лорд Марвуд? Ты должен быть готовым к борьбе за невесту; ты ведь так любишь борьбу вообще, неужели она пугает тебя здесь?

- Борьба с отцом - нет, - горячо сказал Рейнгард, - но меня пугает борьба с богачом, который, может быть, смотрит на меня как на авантюриста, и презирает в качестве такового. Эта мысль часто огнем обжигает мой мозг. Если бы мне когда-нибудь дали почувствовать это, я не переступил бы больше порога Осмара!

- То есть отказался бы от Зинаиды?

Вопрос был произнесен серьезно и укоризненно. Молодой человек ничего не ответил, но на его лице появилось выражение жесткого упорства.

- Если ты в состоянии сделать это, значит, ты не любишь Зинаиды, а в таком случае, конечно, лучше расстаться, не доводя дело до объяснения. Марвуд будет очень благодарен тебе за то, что ты уступишь ему место.

- Вы считаете возможным, что Зинаида отдаст руку такому человеку как этот Марвуд? - тихо спросил Рейнгард.

- Если ей придется похоронить свою девичью мечту, а отец будет настаивать, то это весьма вероятно. Но я не хочу влиять на тебя; неприятно брать на себя ответственность, вмешиваясь в судьбу человека, особенно, если он идет не обычной, избитой колеей. Я хочу отправить телеграмму, пойдем вместе?

- Нет, я не пойду, - коротко ответил Эрвальд.

Зоннек ушел, а Рейнгард лег на спину, глядя на вершины пальм.

Любил ли он Зинаиду? Правда, он не был равнодушен к этой красивой девушке, но в его чувстве немалую роль играла польщенная гордость, сознание, что его предпочли, тогда как никто иной не мог похвастать этим. Он только что вскрикнул от радости при известии о скором отъезде. Перед ним открылась желанная даль, и теперь он чувствовал, как его тяготит мысль о том, что он мог связать себя словом и обетом верности с какой-нибудь женщиной. Все-таки это были узы.

- Мне кажется, я не гожусь для любви, - сказал он вполголоса. - В ней нет того великого, сказочного счастья, которого я жажду. Но где же оно в таком случае?

Поблизости раздался звонкий детский смех. Из-за края берега, высокого и обрывистого в этом месте, появилась головка в широкополой соломенной шляпе, а за ней - маленькая фигурка. Она ловко карабкалась вверх и легким прыжком выскочила на ровное место, а вслед за тем радостный детский голос закричал:

- А я первая! Скорей, Гассан!

Рейнгард поднял голову и увидел Эльзу фон Бернрид, которая, стоя на краю, махала обеими ручками. Теперь показалась и вторая, такая же маленькая, но темная фигурка, поспешно вскарабкавшаяся вслед за первой. Разгоряченные, запыхавшиеся дети с радостными криками помчались к пальмам.

- Эльза, как ты сюда попала? - спросил молодой человек, удивленный тем, что девочка бегает за территорией сада без присмотра.

Эльза только теперь заметила лежащего на земле Эрвальда, но не особенно смутилась. Обычно она очень мило приседала "чужим дядям", но Рейнгард в ее глазах не относился к широко распространенному роду людей, именуемых дядями, и никакие силы не могли бы заставить ее назвать его этим словом.

- Мы удрали! - ответила она. - Нам велят играть только в саду и не позволяют ходить к Нилу. Это скучно! Как только Фатьма ушла в дом, я крикнула Гассану, и мы удрали!

- Это очень нехорошо, - укоризненно проговорил Рейнгард.

- Зато весело! - возразила девочка, явно наслаждаясь своей шалостью. - Мы так хорошо играли на берегу! Правда, Гассан?

Коричневое личико маленького египтянина с узкими черными глазами и толстыми губами было невыразимо забавно. По местному обычаю его миниатюрный коричневый череп был выбрит наголо, только над ушами были оставлены два пучка волос, одиноко торчавшие в разные стороны, придавая ему сходство с филином. Его одеяние состояло из синей шерстяной рубахи, такой длинной, что она волочилась по земле и мешала ему ходить.

Язык, на котором объяснялись дети, удивительная тарабарщина, представлял смесь арабских и коверканных немецких слов, но они превосходно понимали друг друга, а где не хватало слов, там на помощь приходила пантомима.

Эльза сняла шляпу и села на землю. Ее темнокожий товарищ присел на корточки рядом, глядя на нее, как верный пудель, не спускающий глаз с хозяина.

- Ты выискала себе настоящего африканского кавалера, - насмешливо сказал Эрвальд. - Кажется, я видел в вашем саду эту обезьянью мордочку.

- Гассан - не обезьяна! - с негодованием возразила девочка. - Он сын нашего садовника, и я играю с ним, потому что он делает все, что я хочу.

- А это для тебя главное. Итак, вы удрали? Тетя Зинаида будет бранить тебя.

- Тетя никогда не бранит меня, а вот на тебя она сердится, потому что ты не пришел вчера. Она даже плакала.

- Плакала? - Молодой человек приподнялся на локте. - Откуда ты знаешь это?

- Видела. Я думаю, тетя Зинаида любит тебя, а дядя-консул - нет.

- Ах ты, семилетняя мудрость! И ты это уже заметила? - засмеялся молодой человек. - А ты меня теперь любишь, крошка Эльза?

- Нет! - жестко слетело с губ малютки, и, повернувшись к Гассану, она заговорила с ним: - Я скоро уеду, далеко за море, к своему дедушке, в Германию, и тогда нам нельзя уже будет играть с тобой, Гассан, потому что ты не можешь ехать со мной, а должен оставаться в Африке. Понимаешь?

Гассан не понял, потому что в рассказе было слишком много немецких слов. Он слушал, разинув рот, и под конец весело оскалил зубы; его подруга почувствовала себя оскорбленной таким ответом. Она стала повторять: "Уеду, уеду далеко!" - уже по-арабски. Не скоро удалось ей объяснить Гассану, что им предстоит разлука, но зато, когда он понял, то громко заревел и принялся выкрикивать среди судорожных рыданий:

- Ла! Ла!

- Он говорит: "Нет"! - с торжеством пояснила Эльза, бросая взгляд на Эрвальда. - Но это бесполезно, Гассан! Я все равно уеду. А ты не должен так плакать, ведь ты мальчик. Стыдись!

Воззвание к мужской чести не нашло отклика в душе Гассана. Он продолжал реветь, вцепившись в подругу.

Эльза была в высшей степени довольна произведенным эффектом. Она сунула руку в карман, чтобы достать платок и вытереть слезы, струившиеся по щекам Гассана, и вдруг заметила, что платка нет.

- Платок! - вскрикнула она. - Где ты бросил его? Ведь я повязала тебе им голову, потому что солнце страшно печет, а тебе сбрили все волосы. Ты потерял его?

Так как на этот раз девочка сразу употребила пантомиму, то Гассан тотчас понял ее; он перестал реветь и испуганно схватился за голову, на которой не было платка.

- Значит, он остался у воды! - продолжала девочка. - Сейчас же ступай и принеси!

Гассану это пришлось не по вкусу; он хотел оставаться в тени и отказался спускаться вниз и взбираться обратно под палящими лучами солнца.

- Ступай и ищи платок! - крикнула маленькая тиранка, вскакивая и повелительно указывая на место, по которому они вскарабкались. - Ты потерял, ты и должен найти! Живо!

Гассан затрусил рысцой, как послушный пудель, шлепнулся на живот на краю обрыва и быстро сполз вниз.

- Ты мастерица командовать! - сказал Рейнгард, который не мог удержаться, чтобы не подразнить девочку. - Следовало бы серьезно запретить вам эти игры на берегу. С Гассаном ничего не случится, если он скатится в Нил, он выплывет, как собачонка; а вот ты утонешь, если меня не окажется поблизости, чтобы выудить тебя.

- Не смей выуживать меня! Я не позволю! - негодующе крикнула девочка, но ее гнев только поощрил молодого человека, и он рассмеялся.

- Ого! Неужели твоя вражда ко мне так велика, что ты предпочитаешь утонуть? Упрямица! Ты все еще не забыла мне того, что я тогда поцеловал тебя!

Эльза ничего не ответила и только посмотрела на него враждебно заблестевшими синими глазами.

Рейнгарду доставляло какое-то особенное удовольствие смотреть в эти негодующие детские глаза, и он, не отрываясь от них, снова заговорил:

- Итак, ты уезжаешь?

- Да, к дедушке, в Кронсберг.

- В Кронсберг! - повторил Эрвальд, причем его лицо омрачилось, а в тоне послышался гнев.

- Там очень хорошо, говорит дядя Зоннек, - продолжала Эльза. - Ты был там?

- Да! - сказал Рейнгард коротко и сухо.

- О! Так расскажи же мне! - Любопытство взяло верх над антипатией. Эльза подошла к Эрвальду и, так как он продолжал молчать, стала нетерпеливо приставать: - Рассказывай же! Там красиво? Так же, как здесь?

Рейнгард встал, медленно провел рукой по лбу и, окинув взором залитый солнцем ландшафт, произнес:

- Там иначе, Эльза, совсем иначе! Там высокие горы, гораздо выше здешних; они подымаются к самому небу, и на их вершинах лежат лед и снег. А вокруг большие леса, темные ели, которые качаются, шелестят и шепчутся. С гор, пенясь и шумя, бегут потоки, по скалам ползут облака; когда над снежными вершинами и над долинами проносится буря, тогда приходит весна.

Он говорил вполголоса, мечтательным тоном, скорее с самим собой, чем с девочкой, и от его слов веяло тоской.

Его описание, понятое лишь наполовину, пробудило фантазию Эльзы; быть может, в ее головке дремало смутное воспоминание о стране, в которой она родилась и о которой, вероятно, рассказывал ей отец. Она слушала с напряженным вниманием, а затем оживленно спросила:

- И там живет мой дедушка? Ты тоже туда поедешь?

- Нет... никогда! Я ненавижу те места! - вдруг бурно, гневно, сквозь зубы вырвалось у Рейнгарда, причем его лицо стало мрачнее тучи, а глаза вспыхнули грозным огнем.

Эта вспышка испугала бы всякого другого ребенка, но маленькая Эльза не походила на остальных детей. До сих пор она питала к молодому человеку полнейшую антипатию, теперь же как будто почувствовала к нему расположение. Она подошла совсем близко и с интересом спросила:

- Тебя там обидели?

- Да, очень обидели, - резко ответил Рейнгард. - Впрочем, и я их обидел!

- И ты плакал? - с состраданием спросил детский голосок.

Эрвальд громко расхохотался, но резко, саркастически.

- Плакал? Нет, крошка Эльза, в таких случаях не плачут, а стискивают зубы и бьют направо и налево, все равно, куда попало, прокладывают себе дорогу и уходят навсегда.

Рейнгард, со своей кипучей энергией и смелым задором казавшийся всем воплощением пылкой, жгучей жажды жизни, точно преобразился в эту минуту. Темная, грозная бездна, обычно скрытая от мира, даже от друга, относившегося к нему с отеческим участием, вдруг раскрылась перед непонимающим ребенком, который, наверно, уже через час забыл бы эту странную вспышку. Девочка смотрела на него робко и сострадательно; она не понимала, но инстинктивно чувствовала, что этот человек страдает.

Приближался полдень, и воздух становился все удушливее. Вдали над пустыней стояло точно облако раскаленного тумана, бесцветное и бесформенное, но мало-помалу оно начало окрашиваться в золотистый цвет. По временам казалось, будто туман собирается расступиться, и из него выглядывали странные образы, колеблющиеся, смутные, тотчас снова расплывающиеся.

Рейнгард стоял неподвижно, прислонившись к стволу пальмы, и неотрывно смотрел вдаль. Желтая дымка приобрела уже интенсивный золотой тон; в ней вздрагивали и вспыхивали какие-то лучи, и просвечивавшие сквозь нее очертания становились все определеннее. Казалось, будто над каким-то таинственным миром медленно поднимается занавес.

Вдруг обрисовались купола, башни, и из золотистого моря света выступил сказочный город. Исполинские пальмы поднялись в воздух, за ними высились горы с тонущими в снежном блеске вершинами; к их подножию прижималось сверкающее озеро. Вдруг все вспыхнуло розовым сиянием утренней зари.

- Ах, что это? - с изумлением и восторгом спросила крошка Эльза.

Рейнгард не шевелился; его глаза не отрывались от видения, и он только шепотом ответил, как будто одно громкое слово могло рассеять очарование:

- Это - мираж... фата-моргана!

- Фата-моргана? - повторила Эльза и тоже замолчала, нагнувшись вперед и глядя вдаль широко раскрытыми глазами.

Сколько прошло времени, они не знали. Видение начало таять так же медленно и таинственно, как выплыло из дымки. Горы погрузились в розовый туман, озеро растянулось, превратилось в безбрежное море и в нем потонули пальмы и сказочный город; розовое сияние побледнело, поглощенное потоком золотого света, но и этот свет начал тускнеть; наконец и он потух.

- Красивая земля пропала! - сказала Эльза.

Рейнгард вздрогнул и очнулся. Он посмотрел на девочку, потом оглянулся кругом, как будто припоминая, где он, и повторил с глубоким вздохом:

- Пропала! Но я все-таки видел ее... и сумею отыскать.

Эльза взглянула на него с сомнением; очевидно, она чувствовала, что блестящее, плавающее в облаках видение было неземного происхождения.

- Но ведь это очень-очень далеко! - заметила она. - Разве мы можем до нее дойти?

- Мы? Ты хочешь идти со мной, крошка Эльза? - спросил Рейнгард, к которому уже вернулось настроение. - В таком случае я возьму тебя с собой на коня, и мы полетим в пустыню, будем мчаться день и ночь все дальше, дальше, пока не доберемся до этой волшебной страны.

Глаза девочки заблестели. Она еще верила сказкам и только что заглянула в сказочный мир. Она радостно захлопала в ладоши и крикнула:

- Хорошо, я поеду с тобой!

- А я думал, что ты меня терпеть не можешь, - начал дразнить ее молодой человек. - Ты помирилась со мной? Боюсь только, что мне все-таки нельзя будет взять тебя с собой; ты ведь уезжаешь.

На лице девочки появилось выражение серьезного раздумья; очевидно, она соображала, не следует ли ей предпочесть путешествию за море обещанную поездку в пустыню. Наконец она нерешительно проговорила:

- Дядя Зоннек говорит, что я должна ехать домой, к дедушке.

- Домой... да! - повторил Рейнгард странным, беззвучным голосом, а затем нагнулся, глубоко заглянул в синие детские глаза и продолжал: - Когда ты приедешь домой, к высоким горам, темным лесам и шумящим потокам, то... передай им поклон. Слышишь, Эльза?

- От кого? - спросила малютка.

Эрвальд взял ее на руки и крепко прижал к себе; она почувствовала на своих губах горячие, вздрагивающие губы, и дрожащий, чуть слышный голос проговорил:

- От блудного сына!

На этот раз девочка не противилась его бурной, почти дикой ласке. Она не сводила взгляда больших глаз с лица молодого человека и серьезно проговорила:

- Видишь... теперь ты плачешь?

Рейнгард резко опустил девочку на землю и грубо сказал:

- Нет, я не плачу.

Эльза провела пальчиками по лбу, на котором осталась слеза, и опять взглянула на Эрвальда - она не поверила ему. В эту минуту в отдалении послышались голоса, из которых один бранился по-арабски, пересыпая брань жалобными воплями, а другой, детский, отвечал тоже по-арабски. Малютка прислушалась.

- Это - Фатьма. Она ищет меня и уже нашла Гассана.

В самом деле, показался Гассан с платком, которым он добросовестно повязал голову, а сзади него - старая негритянка; она тотчас бросилась к Эльзе и, бранясь и в то же время осыпая ее нежностями, сжала ее в своих объятиях; потом она крепко взяла девочку за руку, точно опасаясь, что та опять сбежит, и повела ее домой. Эльза пошла без сопротивления, но, сделав несколько шагов, обернулась, посмотрела на Рейнгарда и с торжеством проговорила:

- А все-таки ты плакал!

Эрвальд остался один и даже топнул ногой, сердясь на самого себя. Расчувствоваться до такой степени, чтобы потом приходилось стыдиться ребенка! Ну, да разве эта девчушка поняла что-нибудь! Он энергичным движением поднял голову и выпрямился.

"Долой прошлое! Я с ним покончил. Позади - ночь, впереди - день, и какой чудный, золотой день! Ты показала мне дорогу, светлая фата-моргана, и я пойду к тебе!"

11

Профессор Лейтольд серьезно увлекался изучением египетских древностей, и развалины древних Фив, "стовратного" города, доставляли ему неисчерпаемый материал. Он нашел себе верного товарища в лице Зоннека, и, само собой разумеется, Рейнгард был их постоянным спутником. Профессор сделал несколько открытий, и три недели, уже проведенные им в Луксоре, пролетели для него необыкновенно быстро.

Но далеко не чувствовал себя счастливым Эльрих, становившийся с каждым днем меланхоличнее. Сначала все шло чудесно: благожелательная судьба свела его со знаменитым профессором Лейтольдом и с еще более знаменитым Зоннеком. Оба крайне благосклонно отнеслись к его почтительному восторгу и позволили ему принимать участие в их экскурсиях. Но счастье Эльриха длилось всего неделю; потом явился этот доктор Бертрам. Не то чтобы он чем-нибудь досаждал Эльриху - напротив, доктор обращался с ним изысканно любезно, но Ульрика Мальнер, принудив своего соотечественника вступить с ней в оборонительный и наступательный союз, вовсе не оставляла ему времени для знаменитостей; он всегда должен был находиться рядом, когда ожидалось прибытие врага, а оно ожидалось постоянно.

Бертрам жить не мог без своего приятеля Эрвальда. Его потребность видеться с последним была до того сильна, что он приходил к Рейнгарду даже тогда, когда того не было дома ввиду отъезда в Фивы. В таких случаях доктор целыми часами находился в комнате Рейнгарда, который, конечно, был его поверенным, и пользовался его балкончиком как наблюдательным пунктом; стоило дамам показаться, и он был уже тут как тут, и никакой грубостью, никакой хитростью невозможно было от него отвязаться. Ульрика с озлоблением защищала вдову брата от кощунственного ухаживания. Доктору не удавалось ни на минуту остаться наедине с Зельмой, потому что, когда цербер, как он довольно непочтительно величал эту даму, отлучался, то этот завидный пост немедленно занимал Эльрих.

Было еще довольно раннее утро. Ульрика ходила со своим союзником по дорожке сада гостиницы. Зельмы не было; по поручению золовки она писала в своей комнате письмо к управляющему Мартинсфельда. Так как "неприятель" не являлся в такой ранний час, то можно было рискнуть на короткое время оставить ее одну. Впрочем, вход в гостиницу был под их бдительным наблюдением.

- Неужели вы действительно едете в Карнак? - спросил Эльрих. - Я подумал было, что это ошибка; вы обычно никуда не ездите.

- Зоннек просил нас поехать, а так как он через несколько дней уезжает, то мне не хотелось отказывать ему.

Физиономия Эльриха выражала огорчение; он надеялся хоть в течение нескольких часов быть свободным человеком, а теперь с этим надо было проститься.

- Наше общество будет довольно многочисленным, - снова заговорил он. - Лейтольд, Зоннек, Эрвальд, мы трое да два английских семейства из нашей гостиницы. Целая кавалькада!

- И он тоже, разумеется, - прибавила Ульрика, взявшая в последнее время привычку обозначать предмет своей ненависти местоимением "он".

- Не думаю, чтобы Бертрам поехал. Он даже не знает о поездке; о ней мы договорились только вчера вечером.

- Он все знает, - мрачно возразила Мальнер. - Если бы я осталась с Зельмой, то это ничего бы не дало: тогда он пристал бы к нам в саду. Вы знаете последнюю выдумку этого человека. Так как Эрвальд уезжает, то он берет себе его комнату, так что через несколько дней мы будем в его обществе уже с утра до ночи. Но мы примем свои меры и спасем Зельму. Я надеюсь на вас.

- Пожалуйста, не надейтесь, - сказал Эльрих тоном, по его мнению, очень энергичным, но на самом деле самым нерешительным. - Я... я... право, дольше не выдержу.

Старая дева остановилась.

- Чего вы не выдержите?

- Этих вечных наблюдений, подсматриваний! - Он набрался храбрости. - Наконец, я не для этого приехал в Африку! Я ничего не имею против доктора; он премилый человек, и госпожа Мальнер тоже это находит; и, я полагаю, она вовсе не желает, чтобы ее спасали.

Намек на возможность чувства со стороны Зельмы вывел Ульрику из себя, и ее гнев обрушился не только на нее и на доктора, но также и на неповинного Эльриха.

В эту минуту в сад вошли доктор и Эрвальд, ходивший за ним. Они поклонились с совершенно невинным видом, и "он" довел свое ехидство до того, что дружески направился к своему врагу, восклицая:

- Доброе утро, фрейлейн Мальнер! Уже готовы? Мы едем не раньше как через час; я тоже еду.

- Я так и думала, - сказала она, награждая его взглядом василиска.

- Разумеется, я с радостью принял приглашение Эрвальда. Как здоровье госпожи Мальнер? Надеюсь, хорошо? До свидания!

Ульрика не удостоила его ответом и стремительно двинулась к дому, бросив своему союзнику повелительное: "Пойдемте!". Но этого оказалось уже слишком даже для кроткого Эльриха; сначала его выругали, а теперь приказывали таким тоном да еще в присутствии противников, которые при этом насмешливо улыбались! Правда, он подошел, но дошел только до террасы; здесь он демонстративно уселся, заявив, что устал, и погрузился в мрачные размышления.

- Она думала пронзить меня своим взглядом, но, к счастью, я хорошо забронирован, - засмеялся доктор. - Я решил сразу же покончить с этой историей; я вижу, простой осадой крепости не возьмешь, нужен штурм.

- Ах вы, бедняга! Вам порядком затрудняют дело, - насмешливо заметил Эрвальд. - Вам приходится в поте лица зарабатывать свое будущее супружеское счастье. Другой давно потерял бы мужество.

- Я тоже представлял себе борьбу с драконом легче, но решил разыграть роль святого Георгия и освободить плененную принцессу.

- А вы уверены, что она хочет, чтобы вы освободили ее?

- Уверен? Нет, но есть язык взглядов и мимики, который я применял к делу и большей частью получал ответ. Я думаю, что могу отважиться на штурм.

- В таком случае госпожа Мальнер должна была бы доставить вам случай видеться с ней наедине; при желании она могла бы этого добиться.

- Конечно, но у Зельмы нет собственной воли, она до крайности запугана, так что еле решается отвечать, когда я заговариваю с ней при золовке.

- Не обижайтесь, доктор, но это будет немножко скучный брак. Жена, у которой нет собственной воли и которая на все соглашается! Я и месяца не выдержал бы.

- У каждого свой вкус! - сухо возразил врач. - Мне нравится, чтобы у моей будущей жены не было другой воли, кроме моей. Пока она находится под террором Мартинсфельда, а когда из чемодана выскакивает еще и призрак...

- Призрак из чемодана! О чем вы говорите?

- О покойном Мальнере, этом старом эгоисте, который подло женился на бедной сироте, даже не спросив ее согласия. Я с удовольствием свернул бы ему за это шею! Наверно, он походил на свою любезную сестрицу; потому-то она и возит с собой в чемодане его призрак и при каждом удобном случае вытаскивает его оттуда. Она до смерти мучает им бедную Зельму. Сколько уж раз этот покойничек переворачивался в своей могиле! И не пересчитаешь!

- Вы договорились до настоящего бешенства! - смеясь, сказал Рейнгард. - Так скорее же положите этому конец.

- Я и намерен сделать это, если удастся, сегодня же. Эрвальд, тогда, после дуэли, вы обещали мне отплатить услугой за услугу. Мне необходимо поговорить с Зельмой наедине и, может быть, во время поездки в Карнак представится удобный случай. Избавьте меня от этой лейб-гвардии на полчаса - больше мне не нужно.

- Нелегкая задача! - задумчиво сказал Эрвальд. - Я попытаюсь, но вы должны будете взять на себя кроткого Эльриха. Мне будет достаточно хлопот и с одной Ульрикой: с ней не так-то легко справиться.

- Согласен! Я приманю его каким-нибудь иероглифом, расскажу о поразительном открытии, которое вы будто бы сделали вчера в Фивах, - и он не отойдет от Зоннека и профессора. Вот он все еще сидит; я сейчас же займусь им.

Бертрам зашагал к террасе. Обиженный и огорченный Эльрих, действительно, еще сидел на прежнем месте. Он наконец-то сообразил, до какой степени позорно обращались с ним и какой неблагодарностью отплатили ему за его самопожертвование. Какое право имела эта женщина так тиранить его и зачем он допустил это?

- Что это вы сидите так одиноко и с таким меланхолическим видом? - обратился к нему Бертрам. - Что с вами?

- Нехорошо себя чувствую, - глухо проговорил Эльрих.

- Нездоровы? Дайте-ка пульс!

- Нет, не то. Я хочу сказать, что со мной дурно обращаются, - и Эльрих бросил обвиняющий взгляд на окна второго этажа.

- Фрейлейн Мальнер? Не может быть! Ведь вы - ее вернейший союзник.

- Был до сих пор, но если так обращаются...

Доктор придвинул стул и сел.

- Это интересно! Расскажите!

Эльрих был именно в таком настроении, когда человек чувствует потребность отвести душу, и принялся жаловаться.

Бертрам слушал с видом бесконечного участия.

- Да, вы порядком отравляли мне жизнь последние две недели, - сказал он, когда Эльрих кончил рассказ. - Но я никогда не сердился на вас; я знал, что вы действуете под давлением.

Эльрих нашел такой образ мыслей весьма благородным, но это заставило его еще больше рассердиться, и он геройски воскликнул:

- Я сброшу с себя это иго! Сброшу!

- Браво! Я давно ждал, что вы сделаете это; вы - более одаренная, высшая натура и не должны подчиняться ей.

Эльрих совсем растрогался от такого взгляда на его натуру. Он только теперь увидел, до какой степени несправедливо поступали с молодым человеком.

Между тем доктор продолжал:

- Полагаю, для вас не тайна, что привлекает меня сюда. Боже мой, разве преступление - любить и стремиться к обладанию предметом своей любви?

- Напротив, это в высшей степени разумно, - заявил Эльрих. - Вы и госпожа Мальнер молоды, а молодость имеет свои права. Я никогда не стал бы препятствовать вам, и теперь покажу ей, что думаю относительно этого; с сегодняшнего дня я буду сохранять нейтралитет. Объясняйтесь, доктор, делайте предложение, женитесь с Богом! Я вас благословляю.

- Покорнейше благодарю, - сказал врач и хотел дружески пожать руку благословляющего, но тот испуганно отшатнулся и опять посмотрел на окна.

- Тише! Тише! Что, если она увидит?

- Что же случилось? Ведь вы, кажется, хотели сбросить с себя иго?

- Да, но... не сейчас же! Надо сначала собраться с духом.

- А! Ну, собирайтесь. Если же наша почтенная соотечественница вздумает опять дурно обращаться с вами, скажите мне; уж я с ней справлюсь.

Бертрам встал и пошел к дверям. Эльрих смотрел ему вслед с восторгом. Что за человек! Он никого не боится!

Через полчаса компания начала собираться в путь. На дворе гостиницы стояли верховые ослы с проводниками; но понадобилось немало времени, чтобы привести все в порядок. Зоннек любезно помог своим соотечественницам сесть. Зельма легко и проворно вспрыгнула на своего серенького ослика, но ее золовке это удалось только после долгой борьбы со всевозможными затруднениями. Правда, ее крупный черный осел, носивший историческое имя Рамзес, стоял смирно как овца, а коричневый проводник-подросток был чрезвычайно услужлив, но нелегко было объяснить едущей в первый раз даме назначение стремени и уздечки. Наконец, Ульрика взгромоздилась на седло и торжественно раскрыла свой исполинский зонтик. Она никак не хотела понять, что, когда едешь верхом, лучше его не брать, и уверяла, что иначе получит солнечный удар.

Эрвальд и Бертрам, уже верхом, близко подъехав друг к другу, тихо переговаривались о чем-то. Зоннек подал знак к отъезду.

Довольно многочисленное общество тотчас разделилось на две части: Зоннек и англичане, все отличные ездоки, не выдержали езды шагом, весело отправились вперед и скоро были уже далеко; профессор же ехал медленно и осторожно, Эльрих и обе дамы - тоже. Эрвальд ехал рядом с Ульрикой Мальнер и расточал ей любезности, впрочем, без успеха; в качестве приятеля доктора Бертрама он был в опале и получал лишь самые недружелюбные ответы.

Зельма, напротив, была удивительно весела. Она, как всегда, была в черном, потому что носить летнее ей не позволялось из-за траура; светлой на ней была только шляпа с белой вуалью; из-под нее выглядывало милое розовое личико. Она совсем расцвела за последнее время.

Ульрика сторожила ее и доктора, как Аргус (Аргус - в древнегреческой мифологии - многоглазый великан - сторож.).

Спокойствие врага, который, разумеется, тоже был в числе отставших, ничуть не вводило ее в обман.

Правда, он даже не пытался помочь Зельме сесть на осла и теперь спокойно ехал рядом с профессором, беседуя с ним, но под этим, конечно, крылось какое-то новое коварство.

Сзади всех ехал Эльрих в довольно угнетенном состоянии духа. Совесть нисколько не мучила его, но он боялся, чтобы его измена не была открыта; он все еще "собирался с духом" для бунта.

- Чудное утро! - обратился Рейнгард к своей соседке. Только следовало выехать немножко раньше, а то солнце начинает уже припекать. А между тем сегодня двадцать третье декабря. Удивительный климат!

- Безобразный климат! - сердито крикнула Ульрика. - У нас, в Мартинсфельде, теперь пятнадцать градусов мороза и такие вьюги, что зги не видно. И это называется святки! В этой пустыне все навыворот, даже времена года и те перепутались. Здесь уже с самого раннего утра потеешь, да еще на осле! Нечего сказать, удовольствие!

Она с бесконечным презрением посмотрела на своего почтенного осла Рамзеса, который, нисколько не обижаясь, продолжал спокойно шагать дальше. Маленький темнокожий проводник трусил рядом, не сводя лукавых черных глаз с Рейнгарда, пока тот не сказал ему несколько слов по-арабски.

Рамзес вдруг остановился как вкопанный; понуканье, дерганье за повод - все было напрасно. Он решительно отказывался сдвинуться с места.

- Вот так история! Ибрагим, что с ним такое? - закричал Эрвальд и сам схватил осла за узду.

Следствием этого было то, что Рамзес повернулся головой в обратную сторону; в ту же минуту Ибрагим нанес ему сильный удар, и осел на этот раз пустился бежать, только в противоположном направлении. Мальчишка, вместо того чтобы удержать его, с громкими криками помчался за ним, что только придавало ослу прыти. Рейнгард в свою очередь повернул и загалопировал следом за Рамзесом; через несколько минут он нагнал беглеца, но тот принял это за приглашение тоже начать галопирование. Он приналег, и они во весь дух помчались назад в Луксор.

Компания, конечно, остановилась. Зельма вскрикнула в испуге:

- Боже мой!.. Ульрика!.. Осел сбросит ее!..

- Нет, он только немножко побегает, - успокоил ее доктор, моментально очутившийся рядом. - С ней Эрвальд. Ничего не случится, мы можем спокойно ехать дальше. Не правда ли, профессор?

- Конечно, - равнодушно ответил тот. - Не тревожьтесь, госпожа Мальнер! Раз там Эрвальд - опасности ни малейшей. Мы опоздаем в Карнак, если будем стоять. Я еду.

- И я, - отважно заявил Эльрих.

Они видели, что ослы остановились вдали, и Эрвальд спрыгнул с седла. Зельма все-таки непременно хотела подождать. Тогда доктор, перегнувшись к ней, сказал так тихо, чтобы только она могла слышать:

- Не затрудняйте же нам дела еще больше! Ведь Эрвальд жертвует собой ради меня... ради нас с вами.

Зельма вспыхнула; она только теперь поняла связь между событиями и в величайшем смущении проговорила:

- Если только... если ей не грозит опасность...

- Ни малейшая, даю вам слово! Эрвальд поручился за это. Едемте!

Зельма еще раз оглянулась. Она увидела, что Улърика с помощью молодого человека хочет сойти на землю, и перестала противиться; маленькая кавалькада двинулась дальше.

Рамзес галопировал что было сил. Справа мчался Ибрагим, крича во все горло: "Ялла! Ялла!"; слева Рейнгард, готовый каждую минуту в случае опасности схватить осла за узду. Но он был слишком плохого мнения об энергии почтенной старой девы - последняя вовсе не испугалась, а только еще разъярилась. Когда вдобавок у нее вырвался зонтик и, взлетев, точно воздушный шар, опустился раскрытым на землю, то она чуть было не создала настоящей опасности: ухватившись правой рукой за луку седла, она принялась левой колотить ни в чем неповинного Рамзеса. Последнему это не понравилось; он сделал такой прыжок, что Эрвальду оставалось только схватить его за повод.

Они остановились. Ульрика задыхалась. Эрвальд ругался по-арабски, Ибрагим принимал брань с сокрушенным видом. Но через несколько минут к старой деве вернулся дар речи, и забушевала гроза.

- В вашей пустыне безбожные порядки! Зонтики пропадают, ослы несут, а этот черномазый негодяй бежит себе и только орет, как бесноватый, вместо того чтобы остановить осла.

- Ибрагим совсем потерял голову, я уже отчитал его, - сказал Рейнгард.

Но тогда настала его очередь; вместо того, чтобы поблагодарить его за помощь, Ульрика накинулась на него:

- Вы вели себя немногим умнее! Сколько времени вы галопировали рядом со мной и даже руки не протянули! Почему вы не схватили осла за узду?

- К сожалению, никак не удавалось. Знаете что? Сойдите! С ослом что-то неладно; я осмотрю его.

Ульрика в виде исключения согласилась с Рейнгардом, сошла с его помощью с осла и только теперь оглянулась на остальных. Она с безграничным негодованием увидела, что они преспокойно едут дальше. Кто мог знать, что там делалось без нее! Улърикой овладело сильнейшее нетерпение, и так как осмотру Рамзеса не видно было конца, то она вмешалась:

- Скоро ли вы? Надо садиться; другие уже далеко уехали.

- Боюсь, что вам нельзя будет сесть на Рамзеса. Я ничего не нахожу, очевидно, он просто с норовом, а это опасно. Вот мы сейчас попробуем! - сказав это. Эрвальд боком сел на дамское седло и немножко проехался; но в его руках осел стал так брыкаться, бить и задними, и передними ногами, что ехать на нем казалось в высшей степени опасным. - Я так и думал, - сказал Рейнгард, спрыгивая с седла. - Вам придется отказаться от поездки. Кстати, вам ведь и не хотелось ехать.

Ульрика недоверчиво посмотрела на него; в ее душе зародилось смутное подозрение, что дело не чисто.

- Это было бы очень на руку вам с доктором, - иронически заметила она. - Я и не подумаю оставаться. Вы дадите мне своего осла; перемените седла и справляйтесь как знаете с этой злой скотиной.

- Мой осел не ходит под дамским седлом, - решительно заявил Рейнгард. - Если вы непременно хотите ехать, то надо послать Ибрагима в Луксор, чтобы он привел другого осла. Но ведь пройдет целый час, пока он вернется.

- Хотя бы и два! Я хочу ехать в Карнак. Я буду ждать.

Сделав это энергичное заявление, Ульрика села тут же на песок и знаком приказала Ибрагиму, чтобы он принес зонтик, лежавший неподалеку.

Эрвальд очутился в отчаянном положении; он не мог уехать, оставив жертву своей интриги одну в пустыне, а невинный Рамзес был признан капризным и опасным, и волей-неволей приходилось продолжать поддерживать это мнение. Рейнгард принялся уговаривать старую деву, но напрасно; она продолжала сидеть, и ему пришлось покориться неизбежному. Он отослал Ибрагима с ослом в Луксор, для формы еще раз выругав его, с рыцарски вежливым поклоном передал принесенный им зонтик его владелице и сел на песок сказав:

- Ну-с, у нас впереди целый час! Будем беседовать как добрые друзья,

Зоннек со своими спутниками уже давно был в Карнаке; остальная компания прибыла четверть часа спустя, и все двинулись на осмотр развалин храма. Но не прошло и нескольких минут, как доктор с Зельмой исчезли. Впрочем, это заметили только Зоннек и Эльрих; первый молча улыбнулся себе в бороду, а последний добросовестно сдержал обещание соблюдать нейтралитет.

Молодые люди сидели в дальнем краю храма, куда редко заходили посетители. Перед ними расстилался обширный, залитый солнцем ландшафт, над их головами высилось темно-голубое небо; среди древних развалин расцветало юное человеческое счастье. Они сидели рядом на упавшей колонне; доктор обвил талию Зельмы рукой, ее головка лежала на его плече, голубые глаза смотрели на него вверх, и в них блестели слезы.

- Да, я люблю тебя, - сказала она просто и искренне, - и крайне благодарна тебе за твою любовь! Меня никто не любил с самого детства, когда умерли мои родители. Я только и слышала, что вечные разговоры о милости, которую мне оказывают и которой я не заслуживаю. Я была так несчастна в мрачном Мартинсфельде, так безгранично несчастна!

Бертрам тихонько погладил молодую женщину по белокурым волосам и серьезно, но мягко произнес:

- Моя бедная детка! Я знаю, как одинока и безрадостна была твоя жизнь. Но тяжелые времена миновали, теперь для тебя взойдет солнышко. Я покажу моей Зельме, что в жизни есть и счастье.

Счастливая улыбка, с которой Зельма смотрела на него, показывала, что она безгранично верит ему. Прижимаясь к нему, она прошептала:

- Ты говоришь, что я здорова. Когда я заболела, мне хотелось умереть, теперь же... я хочу жить!

- Поздравляю от всего сердца! - вдруг раздался голос Эрвальда, появившегося из-за колонны. - Тысячу раз прошу извинения, но я должен предупредить вас о приближении опасности: она едет!

- Ей уже нечего делать; мы договорились, - воскликнул доктор, вскакивая с сияющим лицом. - Эрвальд, вот моя невеста!

Зельма встала и, краснея, приняла еще одно поздравление. Рейнгард стал торопить их.

- Скорее идите к остальной компании и объявите о помолвке! В вашем распоряжении еще десять минут.

Бертрам был совершенно согласен с ним. От него не ускользнуло, что Зельма испуганно вздрогнула при известии о прибытии Ульрики. Если они публично объявят о своей помолвке, то прекословить будет уже поздно. Они втроем пошли отыскивать остальных.

Между тем Ульрика торжественно въезжала в ворота храма. Путешествие обошлось уже без приключений, но рыцарь, любезно остававшийся при ней все время, покинул ее, чтобы подать сигнал о приближении опасности. Он предоставил Ибрагиму помочь старой деве сойти с седла.

Ей не пришлось отыскивать общество, потому что громкие, веселые голоса указали ей дорогу; но при входе в большой, обставленный колоннами, зал она остановилась, превратившись в соляной столб, подобно жене блаженной памяти Лота. Все теснились вокруг стоявших под руку доктора и Зельмы. Их поздравляли, жали им руки; изменник Эльрих был среди них! Ульрика с первого взгляда поняла, что сражение проиграно; враг победил!

Бертрам не замедлил воспользоваться победой; завидев свою противницу, он тотчас направился к ней с невестой под руку и убийственно учтиво проговорил:

- Перед вами жених и невеста. Зельма осчастливила меня своим согласием, и мы позволяем себе просить и вас пожелать нам счастья.

А Зельма, робкая, безвольная Зельма, чувствуя себя под защитой, вдруг стала храброй! Она не задрожала, не упала в обморок, встретив взгляд золовки; она подтвердила невероятный факт, проговорив тихим, но довольно уверенным голосом:

- Да, милая Ульрика, я только что дала ему слово.

По уверениям сестры, в последние месяцы покойный Мартин уже много раз переворачивался в своей могиле и каждый раз трижды, как было известно из того же источника. Теперь это не имело уже смысла, и потому он остался лежать спокойно; его роль призрака была окончена.

Профессор положил конец тягостной сцене, начав шутливо ворчать на молодую женщину за то, что она своей помолвкой присочинила совершенно современный конец для его лекции о древнем Египте, что ему очень не нравилось. Между тем доктор улучил удобный момент, чтобы украдкой пожать руку Эрвальду.

- Благодарю вас, - тихо сказал он. - Это была услуга из услуг!

- И самая трудная, какую только я когда-либо оказывал, - смеясь ответил Рейнгард. - Битый час сидеть на песке среди пустыни с этой любезной дамой и терпеть дурное обращение подобно Эльриху! Мой долг уплачен с процентами.

Между тем Ульрика до некоторой степени пришла в себя. Ее подмывало броситься между женихом и невестой, как ангелу-мстителю, но у нее хватило здравого смысла, чтобы сообразить что, если Зельма набралась храбрости вырваться из-под ее опеки, то она бессильна. Однако ей необходимо было хоть на кого-нибудь накинуться, и она, оттащив бедного Эльриха за одну из колонн, прошептала, понизив голос:

- Я положилась на вас, а вы так подло обманули мое доверие! Вы стояли и смотрели!

- Извините, я не смотрел! - объявил Эльрих, успевший наконец достаточно собраться с духом. - Молодые люди поладили с глазу на глаз. Но я их поздравил, и притом первый!

Ульрика перевела дух, собираясь дать волю своему гневу, но к ним подошел Зоннек.

- Покоритесь неизбежному, - сказал он примирительным тоном. - Посмотрите, как они счастливы, и не мешайте их счастью. Я всегда считал, что с вашей стороны несправедливо так упорно противиться.

Ульрика взглянула на него; этот взгляд ясно говорил: "И ты тоже? Ты, единственный, кого я считала человеком!". Этот последний удар заставил ее умолкнуть; она повернулась и пошла в дальний конец храма, но еще слышала, как отомстил ей Эльрих за свое долгое рабство. Он вошел в середину кружка и как только мог громко крикнул:

- Да здравствуют жених и невеста! Ура!

- "Ура!" - раздалось со всех сторон.

Кричали даже мальчишки-проводники, с любопытством заглядывавшие в храм. Они, конечно, не понимали, что случилось, но разобрали, что это было что-то очень веселое.

12

В доме Осмара праздновали Рождество, и, разумеется, трое немцев были приглашены на торжество. На следующий день из Каира Зоннек ожидал своих людей с поклажей и собирался немедленно выехать, поэтому консул никого больше не приглашал; надолго прощаясь с другом дома, он хотел провести этот день в тесном семейном кругу.

В течение последнего времени консул заметил, что к нелепой фантазии дочери надо относиться серьезнее, чем к простому капризу, но все же еще не верил в существование действительной опасности. Было несомненно, что Зинаида чувствовала тайную симпатию к Эрвальду, но он не хотел обижать друга, отказывая в приеме его фавориту. Кроме того, Осмар желал избежать насилия, потому что этим придал бы делу значение, которое оно не должно было иметь, а вследствие этого решил, что лучше всего просто обойти его молчанием. Консул не сомневался, что, в конце концов дочь подчинится его желанию и что роман сам собой закончится, как только его герой исчезнет со сцены. К счастью, молодой человек был настолько тактичен или самолюбив, что понял его без слов и держался по возможности на расстоянии.

Лорд Марвуд, уже месяц гостивший в Луксоре, ни на шаг не продвинулся вперед. Если в Каире Зинаида была к нему равнодушна, то здесь она решительно отталкивала его, так что он и не пробовал приступить к объяснению. И все-таки он не отказывался от своего намерения; он был из числа тех настойчивых натур, которые, хотя бы из одного упрямства, во что бы то ни стало добиваются того, что однажды засело у них в голове. К Эрвальду, с которым ему поневоле приходилось изредка встречаться, он проявлял ледяное, враждебное отношение, едва прикрытое вежливостью.

Маленькое общество только что встало из-за стола и перешло в зал, где стояла елка, привезенная с корнем с южного склона Альп. Завязался оживленный разговор. Только Зинаида не принимала в нем участия; она молча сидела в качалке несколько в стороне от других. Маленькая Эльза с веселыми криками бегала вокруг зажженной елки и любовалась огоньками; хотя на дворе было еще светло, но в высоком полутемном зале свечи горели ярко.

- Полюбуйся на елку, Рейнгард! - шутя сказал Зоннек. - Кто знает, когда ты опять увидишь ее.

- Вы рассчитываете долго отсутствовать? - спросил Марвуд своим обычным холодным тоном.

- Экспедиция рассчитана на два года, и это в том случае, если мы без всяких задержек достигнем цели и так же совершим обратный путь. Но этого невозможно ожидать; ведь нам придется бороться и со стихийными силами, и с враждой туземцев, и с ненадежностью наших людей. Поэтому очень может быть, что пройдет лишний год, прежде чем мы вернемся.

Марвуд остался чрезвычайно доволен ответом и, почти с веселым лицом подойдя к Зинаиде, попробовал завязать с ней разговор.

Консул сказал, качая головой:

- Какая изнуряющая жизнь, вся состоящая из борьбы с опасностями! Удивляюсь, как вы можете так долго выносить ее, Зоннек! Мне она была бы не по силам.

- К ней, как и ко всему, привыкаешь. А вот этот неугомонный малый не нарадуется такой перспективе, - и он указал на Эрнальда. - Он в восторге, что наконец-то едет и познакомится с чудесами и опасностями дальних краев. И того, и другого будет вдоволь.

- Надеюсь! - горячо отозвался Рейнгард. - Я заслужил это в награду за бесконечное ожидание. Слава Богу, мы, наконец, едем!

Радость, звучавшая в его словах, заставила слегка улыбнуться даже Осмара. Ему пришла в голову мысль, что, может быть, молодой человек раньше и питал дерзкие надежды, но понял, что они неосуществимы, и теперь на первый план у него опять выдвинулась страсть к приключениям. Консул был очень рад этому.

- Эх, юность, юность! - с досадой сказал профессор. - Ей дела нет до серьезных научных целей; у нее в голове одни приключения, и чем они безрассуднее, тем лучше.

Тем временем Марвуд старался овладеть вниманием Зинаиды, но безуспешно; она отвечала лаконично и рассеянно и едва слушала, что он говорит. Вообще она была сегодня поразительно бледна и молчалива, и ее глаза постоянно устремлялись в пустоту, точно ее мысли блуждали где-то далеко.

Вдруг к ней обратился Рейнгард с каким-то пустячным вопросом. При звуке его голоса Зинаида слегка вздрогнула, ее лицо порозовело, взгляд оживился, исчезла рассеянность, и на губах заиграла улыбка, делавшая ее прямо-таки очаровательной. Марвуд угрюмо сдвинул брови; ему были знакомы эти признаки; он не раз замечал их, и каждый раз они возбуждали в нем бешеную ревность.

За пальмами на противоположном берегу Нила заходило солнце, и земля, и небо представляли чарующую игру красок, которой обычно сопровождается закат в Египте.

- Странный сочельник! - сказал Рейнгард, засмотревшийся на эту картину. - Год тому назад мне и не снилось, что я буду проводить этот день здесь, на Ниле.

- Но родина посылает вам привет и сюда, - с улыбкой заметила Зинаида. - Наша елка из немецких Альп.

Эрвальд обернулся и посмотрел на сверкавшее огнями деревце.

- Бедная елка! Какой она кажется чужой в знойной Африке среди пальм и тропических растений! Она как будто тоскует по родному льду и снегу.

- Этого мы, конечно, не можем ей доставить, - шутливо заметила молодая девушка. - Но мне почти кажется, что и вы тоскуете по льду и снегу, а между тем у нас Рождество гораздо лучше, чем на холодном севере с его бурями и метелями. При одной мысли о них мне уже становится холодно.

- Потому что вы их не знаете. То, что вы празднуете под этим пламенным небом, вовсе не Рождество; это - просто праздник, такой же, как все другие. В наших горах Рождество приходит с трескучим морозом, со звездным небом, с ярким лунным сиянием; везде ослепительный снег - и на горах, и в долинах на темных елях; весь мир застыл и обледенел, напоминая сверкающее заколдованное царство. Но в полночь чары рушатся, над горами и долинами проносится звон колоколов; самая дальняя церковка, самая крошечная часовенка возвышает свой голос, приветствуя святую ночь, и в чащах угрюмых, занесенных снегом, лесов просыпаются волшебные святочные духи, которыми полно наше детство с его сказками и легендами. Это надо пережить, чтобы любить.

Зинаида не отрывала глаз от лица Эрвальда; его образная, страстная речь находила отклик в ее душе. Лорду Марвуду пришлось лишний раз убедиться, что он не существует для нее, когда возле нее другой. И все-таки он не двигался с места. К счастью, к Эрвальду обратился профессор, что заставило его отойти, так что поле битвы осталось за Марвудом. Маленькая Эльза подбежала с веткой, которую отломил ей от елки Зоннек, и спросила:

Элизабет Вернер - Мираж (Fata Morgana). 2 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Мираж (Fata Morgana). 3 часть.
- Тетя Зинаида, я хочу показать ее Гассану; можно? - Можно, Эльза! Пой...

Мираж (Fata Morgana). 4 часть.
Она, как дитя, просила прощения, Зоннек печально улыбнулся. - Обидеть?...