СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Заклятое золото (Hexengold). 1 часть.»

"Заклятое золото (Hexengold). 1 часть."

1

- Итак, это - твоя родина, и ты действительно провел целых десять лет жизни в этом забытом Богом захолустье? Я даже и представить себе не мог, что дело обстоит так скверно!

- Богом забытое захолустье! Если бы это слышали наши гейльсбергцы, которые так гордятся своим городом и его "историческим прошлым", то осудили бы тебя на изгнание!

Двое мужчин, между которыми происходил этот разговор, сидели в маленьком садике, вокруг которого теснились высокие дома с островерхими крышами. Один из говоривших был высокий, стройный мужчина с темными волосами и бородой и серьезными темными глазами. Другой был немного меньше ростом, но обладал красивой, сильной фигурой. Его густые белокурые волосы очень шли к его загорелому лицу. Он со смехом пожал плечами.

- Все милые гейльсбергцы - порядочные филистеры, а достопочтенный и глубокоуважаемый нотариус Раймар, к сожалению, также уподобился им.

Раймар усмехнулся. Во всей его фигуре чувствовалось утомление, да и в самом тоне слышалась усталость, когда он возразил:

- Ты имеешь полное право шутить, Арнольд. Положение гейльсбергского нотариуса, разумеется, не из завидных. А как тебе нравится местоположение нашего городка?

- Очень красиво и очень идиллично, но, мне кажется, я сошел бы с ума, если бы мне пришлось в продолжение многих лет наслаждаться этой идиллией, любоваться тихими, залитыми солнцем улицами и ограничиваться обществом милых гейльсбергцев.

- Вначале и я так думал, - спокойно ответил Раймар, - но, в конце концов, ко всему привыкаешь.

- Вот именно в том-то и несчастье, что ты привык! Что из тебя вышло, Эрнст? Подумать только, каким ты был прежде, когда мы с тобой только познакомились, и когда ты на всех парусах выходил в море жизни... чтобы причалить здесь к берегу.

- Или, вернее, потерпеть здесь крушение, - добавил Эрнст. - Но ведь не всякому суждено сделать такую карьеру, какую сделал майор Гартмут, читающий мне здесь нравоучения.

- Но, черт возьми, у тебя было все, что нужно для карьеры, - перебил его майор. - Я присутствовал на твоем первом испытании, когда ты, совсем еще юный, защищал свою диссертацию, и понял, что уже тогда в тебе сказывался прирожденный оратор. И каким успехом увенчалось тогда твое первое официальное выступление!

- Оно оказалось и последним, - с грустью заключил Раймар. - Вскоре разразилась катастрофа. Ты ведь знаешь, что помешало моей карьере.

- Да, знаю, - банкротство твоего отца. Это была пренеприятная история, однако тебе не следовало так скоро складывать оружие. Ты должен был остаться на своем посту. Это было бы нелегко, но на карту было поставлено будущее.

- Мое будущее все равно навсегда было разбито. Можно бороться с изменившимися материальными обстоятельствами, но не с позором.

- При чем тут позор? Все отлично знали, что ты решительно ни в чем не виноват. Ты не имел никакого отношения к делам отца.

- Но я носил его имя, а это имя с тех пор было опозорено. Неужели ты думаешь, что у меня хватило бы смелости защищать честь и права других, в то время когда каждый имел право заявить мне прямо в лицо, что моя собственная честь запятнана, что мой отец - вор? Этому раз и навсегда надо было положить конец.

- Да, главная беда заключалась в том, что была обнаружена недостача доверенных ему денег, - вполголоса проговорил майор. - Банкротство - не позор, а вот злоупотребление доверием... Но ведь ты никогда не верил в виновность своего отца.

- Нет! - последовал мрачный, но твердый ответ. - У него была крупная растрата, а в таких случаях человек быстро теряется, - продолжал Гартмут.- Он твердо верил, что успеет вернуть взятое, но катастрофа разразилась так внезапно.

- Да нет же! - перебил Эрнст. - Уходя из этого мира, он оставил мне несколько строк, а в такой путь не уходят с ложью на устах. Человек, обремененный долгами, не обращается к сыну с последней, отчаянной просьбой: "Спаси мою честь и память, если можешь!". А я не мог! - Раймар глубоко вздохнул и встал с места. - Оставим этот разговор. Но теперь ты видишь, Арнольд, что мне подрезало крылья. Я никому не смел тогда смотреть в глаза, да и теперь не смею, и мне во что бы то ни стало, надо было уехать из Берлина.

- Но почему же именно в Гейльсберг? На твоем месте я уехал бы куда глаза глядят - в африканские степи, в австра-лийские девственные леса или в другую, нуждающуюся в культуре страну, но только не в гейльсбергскую канцелярию!

- А моя мать? - серьезно возразил Раймар,- а Макс, который был тогда почти ребенком? Разве я мог заставить их терпеть нужду и вести непривычный им образ жизни, что непременно случилось бы, если бы я не остался с ними? Для меня не оставалось выбора, и я должен был еще радоваться, что устроился здесь.

- Но твои милые родные даже не были благодарны тебе за это. Ведь твоя мамаша постоянно мучила тебя, оплакивая свою роскошную прежнюю жизнь. Она всегда предпочитала тебе своего любимчика Макса. Из него, во что бы то ни стало, надо было сделать великого художника, и ты должен был выделять на это средства. Она находила совершенно в порядке вещей, чтобы ты надрывался над работой ради нее, и ее возлюбленного Макса. Ну, да Бог с ней! Теперь ее уже нет на свете, а твой брат, благодаря Богу, окончил, наконец, курс. Надеюсь, что теперь ты навсегда развяжешься со всей этой глупой историей.

- С какой это историей? - с удивлением спросил Эрнст.

- Ну, с твоей достойной высшей похвалы канцелярщиной, со всеми ее писарями и актами. Или ты всю жизнь просидишь здесь, удостоверяя, что Гинце или Кунце продал десятину земли и тому подобные сногсшибательные факты? Теперь ты свободен; сбрось же с себя всю эту гейльсбергскую мертвечину и вперед, к новой жизни!

Раймар устало, безнадежно улыбнулся и спросил:

- Теперь? В мои-то годы? Слишком поздно!

- Глупости! - резко перебил его майор. - В твои годы! Разве ты уже старик в тридцать семь лет? Да посмотри на меня! Я на целых три года старше тебя, а кто посмеет назвать меня стариком?

Он встал и вытянулся перед своим другом. В его статной фигуре, действительно, не было и намека на старость, а в густых белокурых волосах не видно было ни одной серебряной нити. Раймар посмотрел на него долгим, мрачным взглядом.

- Да, ты - совсем другое дело. Ты и душой, и телом всегда отдавался своему призванию, жил полной жизнью. А я целых десять лет должен был тратить все свои силы на удовлетворение будничных потребностей; в таких случаях для жизни уже ничего не остается.

- Эрнст, пожалуйста, не смотри на меня с таким самоотречением! - возмутился Гартмут. - Уж лучше злись на судьбу, сыгравшую с тобой такую скверную шутку! Я просто не могу выносить такую грустную мину и готов применить против нее силу.

К счастью, это обещание осталось не выполненным, так как в эту самую минуту из дома вышел молодой человек и, подойдя к собеседникам, с довольно сонным видом пожелал им доброго утра.

- Здравствуй, Макс, - обернулся к нему Раймар. - Наконец-то ты явился!

- Да, уже одиннадцать часов, - подтвердил майор. - Неужели молодой человек до сих пор валялся на перинах?

Макс пододвинул себе стул. Он был значительно моложе своего брата и поразительно хорош собой, что он, по-видимому, прекрасно и осознавал. Во внешности Макса, как и в его изысканном костюме, проглядывало что-то величавое, с оттенком театральности, но это шло ему. Во всяком случае, молодой человек был тем, что в гостиных принято называть "интересным мужчиной".

- Я так устал от вчерашнего путешествия! - произнес он. - Пришлось так долго ехать из Берлина по железной дороге, потом еще три часа в экипаже. Это до смерти утомительно, и мои нервы не выдержали.

- Ты привез с собой и свои нервы, Максль? - спросил Гартмут. - По-видимому, ты стал вполне современным человеком. Дай-ка посмотреть на тебя! Ты, действительно, малость поосунулся.

- Господин майор! - негодующим тоном остановил его молодой человек.

- Ты сердишься? Может быть, господина художника и восходящего Рафаэля уже нельзя называть по имени?

- Пожалуйста! - Макс слегка поклонился, - старому другу моего брата я охотно позволяю подобную фамильярность.

- Ты позволяешь? Сердечно рад этому и немедленно воспользуюсь столь милостивым разрешением. Но ты свалился к нам как снег на голову; чему же мы обязаны честью видеть тебя? Что-нибудь случилось?

- О, нет, решительно ничего особенного! Я только чувствую потребность в отдыхе. Ты, конечно, не поймешь этого, Эрнст. Благодари Бога, что ты можешь спокойно сидеть в своем тихом Гейльсберге, не зная столичной сутолоки. Эта ежедневная мучительная борьба за существование, эта вечная травля!

- Неужели и тебе от нее достается? - насмешливо спросил майор. - А я-то думал, что это - удел твоего брата!

- Я скоро перестану обременять собой Эрнста, - с оскорбленным видом произнес молодой человек. - Я надеюсь, что очень скоро сам стану на ноги.

- Давно бы пора, Макс! - серьезно, но без малейшего упрека в тоне заметил старший брат. - Шесть лет я оплачивал все твои расходы в Берлине, что мне порой было очень нелегко, - ты ведь тратил очень много. Но я хотел дать тебе возможность совершенствоваться на свободе. Теперь дорога перед тобой открыта. Покажи, на что ты способен.

- Если бы только не было такой массы специалистов по этой части! - самым прозаичным тоном возразил Макс. - Теперь все стремятся к искусству, и для отдельных талантов совсем не остается места. Притом эта вечная зависть при малейшем успехе, а главное - критика с вечными придирками. Вообще, жалкое существование!

- Так вот как ты восторгаешься своим искусством! - сказал Эрнст, сдвинув брови.

- Восторгаешься! - Макс принял трагичный вид.- О, как скоро разучиваешься восторгаться! Искусство, слава - это, в сущности, химера. Осознавать это страшно, но, несомненно, это так. У меня вообще нет больше идеалов - их поглотила жизнь. Мне иногда кажется, что я - потухший кратер.

- Очень красиво сказано! - иронически произнес майор. - "Потухший кратер"... Красивое выражение, но, спрашивается, было ли там чему выгорать? А ты, Эрнст, что скажешь о своем брате с душой вулкана?

- Мы с Максом уже давно перестали понимать друг друга, - холодно ответил Раймар. - Мне только хотелось бы знать, как он думает добиться самостоятельности с подобными взглядами.

- Это выяснится с течением времени. Я еще сам не вполне уяснил свои планы, но надеюсь скоро добиться этого. Ты ничего не имеешь против того, чтобы я провел здесь несколько недель?

- Родной дом всегда для тебя открыт, ты это прекрасно знаешь; но что ты будешь так долго делать в Гейльсберге? До сих пор ты каждый свой приезд сюда считал жертвой и по возможности сокращал его.

- На этот раз я ищу отдохновения, - пояснил молодой художник. - Кроме того, я надеюсь встретить здесь знакомых. Ты ведь бываешь в Гернсбахе у госпожи Мейендорф?

- Изредка и почти исключительно по делам, - последовал холодный ответ. - Я - ее поверенный.

- Это безразлично, мы должны на днях съездить туда. Я познакомился с этой дамой в Берлине, в доме ее родственников, которых она теперь ждет к себе в гости. Это Марлов с дочерью.

Эта новость, по-видимому, нисколько не интересовала нотариуса, а Гартмут задумчиво повторил:

- Марлов! Это глава банкирского дома в Берлине?

- Да, и при этом миллионер. Это старая, очень солидная фирма, пользующаяся большой известностью в финансовых кругах. Я часто бывал в доме Марловых. Несколько лет тому назад скончался их сын, и теперь осталась одна единственная дочь, очень красивая девушка, за которой все сильно ухаживают как за единственной наследницей. Это - блестящая партия!

Раймар окинул брата удивленным, испытующим взглядом.

- Ты, по-видимому, собрал очень точные сведения, - начал он, но майор перебил его громким смехом и словами:

- Да помилуй, Эрнст! Неужели ты не понимаешь, что задумал гениальный Максль? Он хочет жениться на наследнице и продолжать борьбу за существование уже миллионером. Поэтому-то он и свалился сюда как снег на голову. И это-то он называет "становиться на ноги"!

- Я не понимаю, что вы находите во всем этом удивительного! - с оскорбленным видом заговорил Макс. - Я часто бывал в доме Марлова и вскоре по настоятельной просьбе его дочери начну писать ее портрет. Мне кажется, она ко мне неравнодушна, но в Берлине у них бывает столько титулованного и знатного народа, что трудно выделиться. Здесь же, в Гернсбахе, это гораздо легче; здесь можно очутиться на первом плане.

- Как ты ни красив, Максль, но ты вовсе не в моем вкусе, - сухо заметил майор. - Впрочем, о вкусах не спорят, и даже миллионерша может оказаться очень нетребовательной в некоторых отношениях.

Макс счел ниже своего достоинства отвечать на этот выпад и обратился к молчавшему до сих пор брату.

- Разумеется, мне нет ни малейшей надобности, скрывать от тебя свои желания и надежды, но это, конечно, останется между нами. Еще ничего не решено, но я думаю, что имею основание надеяться. Тогда мне больше не придется утруждать тебя - ты и так достаточно многим пожертвовал для меня.

- Я приносил тебе жертвы как будущему художнику, - остановил его Раймар, - но, судя по твоим словам, ты отвернешься от искусства, едва только женишься на миллионерше.

Молодой человек на мгновение смутился от этих резких слов, но тотчас же небрежно пожал плечами.

- Ты, кажется, упрекаешь меня в том, что я везде умею быть счастливым. Не обижайся на меня, Эрнст, но ты уже десять лет сидишь в Гейльсберге, а что могут знать в этом захолустье о свете и его требованиях? Ты знаешь свет по прошлым воспоминаниям, когда он еще сохранял романтический оттенок, а мы, дети настоящего, не тешимся больше иллюзиями. Мы видим жизнь такой, какова она есть на самом деле, и считаемся с этим; поэтому будущее принадлежит нам, а ты со своим будущим уже покончил.

С этими словами он встал, подошел к клумбе и, сорвав цветок, воткнул его в петлицу.

- Послушай, Эрнст, - вполголоса проговорил майор, не в силах скрыть свое раздражение, - если ты позволишь этому глупому мальчишке читать тебе нравоучения и обращаться с тобой как с прадедушкой, то я сам скажу ему всю правду.

Раймар сделал отрицательный жест и также встал.

- Макс!

Молодой человек с удивлением оглянулся. Лицо брата было спокойным, но в его голосе слышались глубокая горечь и презрение.

- Желаю тебе осуществления всех твоих планов, но прошу оставить меня в покое и избавить от твоих мудрых поучений. Ты в первый раз позволил себе со мной такой тон, но я желаю, чтобы это был и последний; у себя в доме я его не потерплю. Ты, очевидно, совершенно позабыл, что именно удерживало меня в Гейльсберге. Я хотел избавить тебя и мать от нужды, старался открыть перед тобой широкую дорогу, навсегда закрытую для меня; теперь же, когда ты уже стоишь на этой дороге, ты начинаешь охотиться за богатой женой, к которой, по-видимому, не питаешь никаких чувств. Ты готов выбросить за борт и талант, и искусство, и все свое будущее, чтобы на деньги этой женщины купить то, что ты называешь наслаждением жизнью, - жизнь без труда, без цели и смысла, ленивое прозябание среди богатства, заработанного другими. Скажу тебе прямо, что все твои мудрые расчеты я нахожу жалкими и достойными презрения, да и тебя таким же!

- Аминь! И да будет тебе стыдно, Максль! - заключил майор, следуя за своим другом, направившимся в дом.

Макс с удивлением смотрел им вслед, абсолютно не понимая, чего ему надо стыдиться. Однако мало-помалу он начал осознавать, что с ним, не признающим никаких авторитетов, поступили как со школьником, да вдобавок еще выбранили. Хотя он и был возмущен до глубины души, но и не думал об отъезде из Гейльсберга. Ему надо было, во что бы то ни стало остаться здесь, чтобы сблизиться с молодой миллионершей; следовательно, необходимость требовала подчиниться брату. Да, давно пора было освободиться от этой зависимости!

Между тем майор Гартмут, войдя в дом, дал полную волю своему гневу:

- Недурненький субъект вышел из Максля! Вот тебе и награда за все твои жертвы! Этот молодец до тонкости изучил современную манеру общения и трещит, как сорока, конечно, не понимая ни бельмеса. Кажется, сегодня ты впервые увидел его во всем великолепии.

Эрнст пожал плечами. Лицо его все еще сохраняло горькое и презрительное выражение.

- Макс лишь изредка и ненадолго приезжал сюда, - сказал он, - и всегда бывал настолько умен, что до известной степени церемонился со мной, пока нуждался во мне; теперь же он, по-видимому, находит это совершенно лишним.

- Да, миллион, которого он еще не получил, совсем затуманил ему голову, - насмешливо произнес Гартмут. - Жаль, что этот болван так поразительно красив! Но миллионерши обычно не отличаются духовным богатством, и его глупость при совершении сделки, пожалуй, не будет принята в расчет. Во всяком случае, ты был еще слишком мягок; я бы совершенно иначе говорил с ним. Если он еще раз посмеет при мне упомянуть об "уже законченной карьере", то да хранит его Господь!

Раймар собирался что-то возразить, но в эту минуту открылась входная дверь, и в комнату влетел пожилой господин, второпях едва успевший поздороваться.

- Что же это значит, Эрнст? - с упреком воскликнул он. - Добрая половина города уже знает, что Макс здесь, а я только что узнал об этом от бургомистра; он слышал это от докторши, а той сказал аптекарь, видевший, как Макс проезжал по улице. Почему ты сразу же не послал его ко мне?

- Макс совсем неожиданно приехал вчера поздно вечером, - ответил Эрнст, - и, наверное, побывал бы сегодня у тебя, дядя Трейман.

Нотариус Трейман был маленьким подвижным старичком лет за шестьдесят, но еще живым и крепким, с седыми волосами и острыми серыми глазами.

- Мое почтение, господин майор! - обратился он к Гартмуту, с которым уже познакомился. - Ну, как вам нравится наш Гейльсберг? Интересен, не правда ли? Но вы еще не осмотрели важнейших достопримечательностей. Вы должны побывать в ратуше, где у нас целая коллекция исторических документов, оружия, орудий пыток, относящихся к процессам о ведьмах. Мы восстановили целую камеру пыток, и вы непременно должны ее посмотреть.

- Благодарю, меня не тянет в камеру пыток, - сухо ответил майор. - Вот если бы вы нашли старинный монастырский подвал, конечно, не пустой - это было бы интересно.

- К сожалению, у нас такого нет. Но вы найдете недурное винцо в "Золотом льве"; там мы собираемся по вечерам на заседания исторического кружка. Приведи к нам своего друга, Эрнст!

- Извини меня, дядя,- отозвался Эрнст, - Арнольд приехал только третьего дня, и нам хотелось бы...

- Как, ты опять не придешь на заседание? Но ты уже два раза не был и потому сегодня мы непременно ждали тебя. Впрочем, ты не интересуешься ни историей, ни Гейльсбергом; Макс всегда больше тебя любил свою родину. Представьте себе, - с торжествующим видом обратился старик к майору, - он выставил в Берлине свои гейльсбергские этюды, и об этом писали газеты. Да, наш Макс большой талант и сделает честь своему имени. Но где же он?

- Ваш семейный гений сидит пока в саду, - ответил майор.

- Тогда я сейчас же пойду к нему. Итак, в семь часов в "Золотом льве"! Сперва доклады, а потом непринужденная беседа. Мы устроим Максу овацию за его гейльсбергские этюды; я уже обо всем условился с бургомистром.

С этими словами Трейман торопливо направился в сад. Гартмут с досадой посмотрел ему вслед.

- По-видимому, почтеннейший дядюшка продолжает дело, начатое твоей матушкой, - заметил он. - Та ведь вся предавалась обожанию своего гениального сына.

- Да, Макс пользуется расположением дядюшки, - ответил Эрнст.

- Что случилось?

Последние слова относились к появившемуся из канцелярии писарю. Тот монотонным голосом стал докладывать:

- Господин нотариус, пришли Антон Лехнер и Иоганн Обермайер и хотят заключить договор относительно участка земли. А в двенадцать часов придет аптекарь относительно наследства...

- Хорошо, я знаю, - устало проговорил Эрнст. - До свиданья, Арнольд!

- И он выдерживает такую жизнь изо дня в день! - сердито проворчал майор, поднимаясь по лестнице. - Земляные участки, наследство аптекаря... Удивительно, как Эрнст не помешался!

2

Гейльсберг был настолько старым городком, что мог даже похвалиться некоторым историческим прошлым. В средние века он играл значительную роль в междоусобицах аристократических родов. Уцелевшие городские укрепления, ратуша и несколько частных домов относились к давно прошедшим временам, а на ближайшем холме виднелись развалины древнего графского замка. Все это было забыто неблагодарными современниками, так как Гейльсберг лежал в стороне от всех путей сообщения. Красивая местность не привлекала приезжих, и городок наслаждался идиллическим покоем и уединением, очень редкими в наши дни. Однако с этим уединением гейльсбергцы никак не могли примириться; оно казалось им тем более обидным, что Нейштадт, где была железнодорожная станция, давно опередил Гейльсберг. Там в непосредственной близости находились Штейнфельдские шахты, которые приносили городу огромные выгоды.

Это крупное коммерческое предприятие за несколько лет достигло таких размеров и такого значения, каких другому не добиться и за десятки лет. К услугам владельца предприятия были и средства, и влияние, обеспечивавшие результаты его трудов. Феликс Рональд играл видную роль в финансовых кругах и считался одним из крайне смелых, но и гениальных спекулянтов. Десять лет тому назад он занимал незначительное место в банкирской конторе, потом, благодаря удачной игре на бирже, приобрел небольшое состояние, а затем организовал предприятия, очень быстро достигшие огромных размеров. Его успехи оправдали пословицу: не рискуя - не выиграешь. По-видимому, Рональд обладал секретом притягивать к себе счастье и успех. Они никогда не изменяли ему, хотя он иногда отчаянно рисковал. Теперь с его влиянием считались не только биржа и пресса, но даже и правительство. Он умел все использовать для своих целей и с изумительной энергией лично руководил своими предприятиями.

На Штейнфельдском заводе дело велось на широкую ногу. Нейштадт вскоре стал предместьем Штейнфельдской колонии, но некоторые служащие и рабочие, которых было огромное множество, жили в городе, другие - постоянно в нем бывали. Находясь на железнодорожной линии, Нейштадт играл важную роль в провинции. Об этом все говорили, и все это знали, а про Гейльсберг знали только, что он существует, и то лишь его ближайшие соседи, а между тем это ведь был исторический город!

Вокруг него можно было встретить в основном крестьянские фермы. Единственным настоящим господским поместьем был Гернсбах, находившийся на расстоянии часа езды от города. Это имение принадлежало вдове фон Мейендорф, жившей там со своей маленькой дочерью в огромном, несколько старомодном, уютном доме, к которому прилегал большой тенистый парк, вся же земля была отдана в аренду.

В одно солнечное майское утро на террасе помещичьего дома за завтраком сидели две дамы, а девочка лет семи играла тут же в мячик, прыгая по каменным ступеням лестницы.

- А я уже боялась, что ты не приедешь сюда, - сказала старшая из дам. - Ведь, в сущности, что я могу предложить тебе, избалованной принцессе, в тиши и уединении деревенской жизни?

- Ты не можешь представить себе, Вильма, как благотворно действует на меня эта тишина! - возразила младшая. - Если бы ты знала, чего мы только не проделали в этот сезон! Это просто выше человеческих сил!

- Да, я не выдержала бы этой вечной сутолоки, - заявила Вильма. - Ты-то, конечно, уже привыкла к этому, Эдита. После смерти матери ты взяла на себя обязанности хозяйки и с шестнадцати лет отлично справлялась с такой тяжелой задачей.

- Этому можно научиться, но все-таки это очень утомительно. Лица все новые, а люди одни и те же, одни и те же разговоры, одни и те же комплименты! Редко встретишь человека, с которым стоит поговорить, да и то интерес быстро пропадает, потому что и он оказывается похожим на остальных.

Этот суровый приговор был произнесен устами красивой двадцатилетней девушки с правильными, немного холодными чертами лица и умными карими глазами. Выдающейся чертой ее внешности было холодное, немного надменное спокойствие с оттенком снисходительности ко всему, что она считала недостойным ее. На ней был светлый пеньюар, темные волосы были причесаны просто, но даже и в этой непринужденной обстановке Эдита Марлов сохраняла вид настоящей светской дамы.

Вильме фон Мейендорф было уже около тридцати лет, но выглядела она очень моложаво. Ее фигурка с белокурыми волосами не отличалась красотой, но в мягких чертах и ясных глазках была какая-то особенная прелесть.

- Ты здесь очень удобно устроилась, - сказала Эдита. - Гернсбах - хорошенькое летнее местечко; но как ты можешь выдержать здесь целый год?

- Я ведь каждый год бываю в Берлине, - возразила Вильма.

- Всего на полтора-два месяца, а потом сидишь здесь в снегу и одиночестве. Для чего это? Твои средства позволяют тебе проводить каждую зиму в Берлине. Папа думает, что тебе следовало бы снова выйти замуж. Ты ведь уже пять лет как вдова, и за тобой многие ухаживали, только ты никогда не допускаешь никаких признаний и предложений.

- Потому что я всегда сомневаюсь в том, делают ли предложение мне лично или же Гернсбаху.

- Вероятно, обоим! В наше время нельзя поступать иначе. Да и твои родители также руководствовались расчетом, выбрав тебе в супруги Мейендорфа. Сам он не был расчетливым, так как состояние принадлежало ему, но разве ты была особенно счастлива с ним, женившимся на тебе ради тебя самой?

Вильма ничего не ответила. Действительно, ее короткий брак был не из счастливых. Грубый помещик оказался деспотичным супругом. Он проводил время за вином и картами и, когда прошел влюбленный пыл, совершенно не заботился о жене и ребенке. Молодая женщина переносила все молча, без жалоб, но это не осталось тайной для ее родных, и воспоминание о супружеской жизни всегда заставляло ее страдать.

Эдита заметила это и переменила разговор:

- Прости, я не хотела огорчать тебя, но ведь тебе всего двадцать восемь лет, и ты имеешь право на жизнь и счастье.

- Разве я могу дать моей Лизбете отчима, который не будет любить ее и которому она, может быть, встанет поперек дороги со своими правами на Гернсбах? - взволнованно проговорила Вильма. - Да ни за что на свете! Но я знаю, что твой отец желает мне добра. Значит, он приедет послезавтра?

- Да, а пока он поехал с Рональдом в Штейнфельд, разумеется, по делам. Предприятие Рональда должно превратиться в акционерное общество, и папа берет на себя финансовую сторону. Рональд, может быть, тоже заедет в Гернсбах; по крайней мере, он так говорил перед отъездом. Он нанесет тебе визит.

- Мне? - улыбнулась молодая женщина. - Нет, Эдита, я не настолько тщеславна, чтобы поверить, что человек, занимающий такое видное положение и не имеющий свободной минуты, захочет навестить меня в моем скромном уголке. Зато ты здесь, и это меняет дело.

- Папа уже намекнул тебе? - спросила Эдита.

- Нет, но я сама видела, как Рональд относится к тебе, да и дядя, по-видимому, влюблен в него.

- Он ценит его энергию и трудоспособность и считает его гениальным человеком с блестящим будущим. До сих пор Рональд был только смелым и счастливым спекулянтом, но, может быть, его можно побудить добиться больших успехов.

- И этим рычагом будешь ты? - поддразнила ее Вильма. - Я думаю, дядя очень желает этого брака.

- Но тут главное дело в моем желании. В этом отношении я не позволю ничего себе предписывать, и отец знает это. Впрочем, Рональд еще не объяснялся, по крайней мере, со мной.

- А он действительно такой "Крез"? - спросила Вильма. - Говорят, у него невесть сколько миллионов?

- Неужели ты думаешь, что это может повлиять на мое решение? Я вовсе не хочу быть женой только богатого человека. Тот, имя которого я буду носить, должен быть выше толпы и меня вознести на ту же высоту. Рональд стал величиной, перед которой преклоняются; пожалуй, стоит разделить его судьбу.

- А любишь ли ты его? - наивно спросила Вильма.

- Мы до сих пор не были знакомы, - спокойно ответила Эдита. - У такого человека, как Рональд, нет времени для ухаживанья, но вместе с общностью интересов появится и привязанность; это часто бывает в супружестве.

- Нет, этого может и не случиться, - тихо проговорила Вильма. - Люди могут остаться чужими друг другу, и эта отчужденность может все возрастать. Если бы у меня не было моей девочки... Лизбета, поди ко мне!

На ее зов прибежала веселая розовая малютка с такими же светлыми глазами, как у матери, и бросилась в ее объятия.

- Видишь, Эдита, у меня не было недостатка в любви: моя ненаглядная шалунья заменила мне решительно все!

Девочка отвечала матери бурными ласками.

- Ты портишь ребенка чрезмерной нежностью, - сказала Эдита с упреком. - Я только здесь познакомилась с этой резвушкой; в Берлине она всегда казалась робкой и застенчивой. Это происходит от воспитания в уединении. Лизбета никого не видит, кроме тебя. Что будет с ней, когда она вступит в жизнь? Ну, а теперь я переоденусь и пойду погулять в лес. До свиданья!

Она встала, холодно-приветливо поцеловала ребенка и вышла из комнаты. Маленькая Лизбета с благоговением прослушала прочтенную ее матери нотацию. Красивой важной тети она серьезно побаивалась и самым почтительным тоном спросила:

- Мама, тетя Эдита очень умная?

Вильма рассмеялась свежим, почти детским смехом и, обняв белокурую головку, крепко поцеловала ее.

- Да, Лизбета,- ответила она,- тетя гораздо умнее нас с тобой, но от этого ума становится холодно. Тебе незачем быть такой холодно-умной, да и мама у тебя не такая.

3

Окрестности Гейльсберга не могли похвалиться живописностью, но зато лес в этой местности поражал своей редкой красотой. Этот великолепный старый сосновый бор тянулся на много верст, и в его тихой глуши легко можно было заблудиться.

Был ясный майский день; под большими елями царили прохлада и тишина, а на густом мшистом ковре еще блестела утренняя роса, когда Эдита Марлов шла по узкой тропинке. Для нее было совсем новым ощущением идти одной по пустынному лесу. Лето она обычно проводила на море или на курортах, где ее всегда окружала целая толпа, и теперь эта лесная тишь приятно удивила ее прелестью новизны и влекла все дальше и дальше.

Тропинка вдруг окончилась у низкой, полуразрушенной каменной ограды, за которой опять расстилалась зеленая глушь. Молодая девушка остановилась в изумлении; за оградой не было видно ни дома, ни какой-либо постройки; небольшой участок земли был со всех сторон обнесен оградой с железными воротами, едва державшимися на проржавленных петлях. Слегка толкнув калитку, Эдита проникла внутрь ограды и очутилась на маленьком заброшенном кладбище. Густая трава покрывала низкие могильные холмики, а над ними возвышались могучие темные ели, и разросся целый лес сирени и бузины. Простые деревянные кресты давно упали и сгнили, железные покрылись ржавчиной, и лишь каменные плиты смеялись над временем и бренностью всего земного. Дальше под елями виднелась обвалившаяся каменная стена, прежде принадлежавшая, очевидно, часовне.

Подойдя к ней, Эдита вдруг поняла, что на кладбище она не одна. У стены стоял высокий мужчина, внимательно разглядывавший какую-то надпись и теперь обернувшийся на звук шагов. Он казался сильно удивленным, но, увидев девушку, слегка приподнял шляпу и отошел в сторону, чтобы дать ей дорогу. Поблагодарив его легким поклоном, Эдита хотела пройти мимо, но ее платье зацепилось за колючий куст ежевики, а сделанное нею при этом нетерпеливое движение еще больше запутало юбку. Незнакомец вежливо предложил свои услуги, но прошло несколько минут, прежде чем ему удалось справиться с ежевикой.

- Благодарю вас, - сказала девушка своим обычным холодным и снисходительным тоном, но все-таки сочла необходимым прибавить несколько слов. - Какое странное место это уединенное кладбище в самой глубине леса!

- Да, но красивое место! Сюда не долетает ни один звук повседневной жизни, ничто не нарушает святого покоя усопших.

Эдита с удивлением взглянула на говорившего. Ее поразили и сами слова, и грустный голос незнакомца, и она внимательно пригляделась к нему. Он был средних лет, благородной внешности, высокий и стройный, с серьезными темными глазами и грустным взглядом. Его поклон и манера, с какой он оказал ей маленькую услугу, свидетельствовали о его принадлежности к высшему обществу. В душе девушки невольно шевельнулось легкое любопытство.

- Я совсем нечаянно забрела сюда, гуляя, - сказала она, - вероятно, и вы также?

- Нет, я направляюсь в Штейнфельд, но хотел избежать езды по пыльному шоссе, и послал экипаж вперед. Эта лесная тропинка так красива, что соблазнила меня, - просто ответил он.

Присутствие незнакомца объясняло близость Штейнфельда. Тамошние заводы повсюду имели связи и поддерживали постоянные отношения с Берлином.

Однако если Эдита и была в недоумении относительно личности своего собеседника, то Эрнст Раймар давно понял, с кем свел его случай. Хотя на молодой девушке и были совсем простое летнее платье и скромная соломенная шляпа, тем не менее, вся ее внешность ясно указывала, к какому обществу она принадлежала. В окрестностях Гейльсберга не встречались подобные личности; это могла быть только гостья Мейендорф.

При других обстоятельствах молчаливый и сдержанный Эрнст, наверное, прекратил бы разговор и удалился бы; на этот раз он остался. Ему хотелось поближе познакомиться с девушкой, представляющей цель смелых планов его брата. Бесспорно, она была красива, но действительно ли он имел основание надеяться? Надо было непременно выяснить этот вопрос.

- Это очень старое кладбище, - начал он. - Но кое-где на надгробных камнях можно еще различить даты. Это остаток исторического прошлого, которым гордится Гейльсберг.

- Гейльсберг? Но ведь вы родом не из этого провинциального городка?

В вопросе слышались недоверие и удивление.

- Нет, я - уроженец Берлина.

- Ну, конечно! - Полученный ответ, по-видимому, удовлетворил молодую девушку, и она продолжала слегка насмешливым тоном:

- Гейльсберг - давно забытая достопримечательность, но теперь в Берлине, по крайней мере, хоть знают о его существовании. Несколько месяцев тому назад на одной выставке появились прелестные акварели: ратуша в Гейльсберге, древние городские ворота и несколько других сюжетов.

- Работы Макса Раймара?

- Да! А вы его знаете?

- Он в настоящее время в Гейльсберге, а я еду оттуда. Кажется, на будущее этого молодого человека возлагают большие надежды - в нем признают талант.

- У него несомненный талант, и надо надеяться, что с его помощью Раймар завоюет себе будущее. Но когда молодому художнику в течение многих лет самому приходится пробивать себе дорогу, трудиться, не покладая рук, чтобы заплатить за свою учебу, бороться с неприязненным отношением семьи, с несправедливостью и угнетением, - то это, разумеется, сильно тормозит развитие его таланта.

- Угнетение? Неприязненное отношение? - переспросил Раймар. - Но ведь этому молодому человеку были предоставлены средства для поддержания и поощрения его таланта. По крайней мере, я так слышал.

- До вас дошли ложные слухи, - уверенно возразила Эдита. - Я лично слышала от самого Раймара, чего ему стоило вырваться из семьи, не имевшей ни малейшего понятия об искусстве и призвании художника, и желавшей во что бы то ни стало удержать его в своем мещанском кругу. Твердость его характера доказывается уже тем, что он имел мужество разорвать эти оковы и вступить в борьбу со всеми неприятностями жизни, чтобы, встав на ноги, всецело отдаться своему призванию.

На губах Эрнста промелькнула горькая усмешка - он, наконец, понял, каким способом его брат "заинтересовывал" берлинское общество. Борющийся с жизнью гений, разбивающий недостойные оковы, чтобы собственным трудом завоевать себе будущее, возбуждает общий интерес и даже восхищение. Очевидно, Макс понял даму своего сердца, и его маневр удался как нельзя лучше; это доказывала ее горячая защита.

- Этого я, действительно, не знал, - медленно проговорил Раймар. - Я слышал только, что у молодого художника есть брат, отчасти и воспитавший его. Вероятно, этот-то брат и был "преградой" на его пути?

- Вероятно! Это старый, сухой холостяк, совершенно не понимающий жизни, живущий в Гейльсберге и собирающийся там же умереть; если не ошибаюсь, он работает там нотариусом. От него нельзя и ожидать, чтобы он понял высокие побуждения. Действительно, в таком местечке можно почувствовать себя заживо погребенным!

- Заживо погребенным? Совершенно верно! Там человек умирает для жизни и света!

Девушка снова окинула говорившего удивленным взглядом. Его слова подтверждали только что сказанное нею, но в них чувствовалось глухое раздражение, а в темных глазах вспыхнуло что-то, похожее на угрозу. Всякая другая девушка нашла бы это неприятным, но Эдите это показалось заманчивым. Этот человек интересовал ее. В его манере держаться и во всем его облике было что-то, придававшее самому обычному разговору характер чего-то из ряда вон выходящего. Или, может быть, окружающая обстановка отнимала у разговора всякий будничный оттенок?

Старый лес молчал; высокие ели сплошной, стеной окружали кладбище, словно хотели скрыть эту всеми забытую Божью ниву; но на высокой траве и на могильных холмиках играли веселые лучи солнца. В воздухе носились пестрые бабочки; около цветов и кустарников жужжали дикие пчелы, и все кладбище казалось одним цветущим садом. От прежней часовенки остались лишь наружные стены; древний каменный памятник, вделанный в стену и уцелевший от разрушения, весь оброс мхом и потрескался, но на нем еще можно было различить крест и надпись. По некоторым уцелевшим буквам можно было понять, что здесь было высечено какое-то библейское изречение. На темно-сером камне было ясно видно только одно слово: "Пробуждение".

Среди царившей тишины вдруг раздалась громкая песня дрозда. В ней слышались радостное ликование, наслаждение ясным майским днем. Эдита не двигалась с места, внимая никогда не слышанным ею звукам. Песня дрозда звучала в тишине и уединении, а ни того, ни другого никогда не было в ее блестящей, шумной жизни. Настоящее казалось ей какой-то сказкой.

Наступила короткая пауза. Эдита чувствовала, что незнакомец не отрывал от нее взгляда, и поспешила прервать тяжелое молчание небрежно брошенным вопросом:

- Вы и раньше знали о существовании этого кладбища?

- Разумеется, - спокойно ответил он. - Я пытался разобрать вот ту старую надпись, но это оказалось невозможным. Я смог прочесть только одно слово.

Эдита невольно посмотрела в указанном направлении.

- "Пробуждение", - вполголоса прочла она. - Это многозначащее слово.

- Для мертвых - разумеется! - мрачно добавил Раймар.

- Не только для мертвых! Ведь тот, кто жив, должен постоянно бодрствовать.

- Но есть много людей, стоящих вне жизни, как например те, кого судьба забросила в такое "забытое Богом" место, как Гейльсберг.

- Я говорю о людях, которые хотят оставить след и быть кем-нибудь в жизни, - перебила его Эдита, - остальные в счет не идут.

- Совершенно верно, они не идут в счет. Но воля не всегда всемогуща, и не каждый достигает намеченной цели. Вы, может быть, стоите на высоте и видите оттуда лишь победителей, а не побежденных в борьбе. Мрак поглощает их, и они гибнут.

- Пусть, кто хочет, мирится с подобной судьбой, - гордо подняв красивую голову, произнесла Эдита. - Я ведь говорю о тех, которые умеют или победить в жизненной борьбе, или пасть в ней. Но кто робко покидает поле битвы до выяснения окончательного результата, тот - трус!

Раймар слегка вздрогнул, как будто позорное слово относилось именно к нему, и взглянул на девушку с упреком.

- Вы судите слишком сурово, - вполголоса произнес он.

- Я сужу по своему собственному чувству, а оно говорит мне, как бы я поступила, если бы была мужчиной. Энергичная воля всегда сумеет проложить себе путь в жизни. Вы идете в Штейнфельд; вот там вы увидите пример того, на что способна подобная воля.

- Вы говорите о Феликсе Рональде?

- Разумеется! Теперь это имя у всех на языке, благодаря его головокружительному обогащению и таким невероятным успехам.

- Да, о таком безграничном счастье у нас действительно никто не слышал.

- Здесь дело не только в поразительном счастье, - возразила Эдита, раздраженная тоном собеседника, в котором сквозило презрение. - Рональд был беден, не имел никаких связей и своим успехом обязан исключительно своей неустанной энергии. Разумеется, для этого надо быть не только энергичным, но и гениально одаренным человеком.

- Или же... - начал Раймар, но вдруг круто оборвал свою речь и плотно сжал губы, словно испугавшись, что и без того сказал слишком много.

- Что "или"? Почему вы не продолжаете?

- Извините меня, но мы уже перешли на личные интересы. Вы лучше меня знаете господина Рональда, восхищаетесь им и его успехами, и у меня нет ни права, ни желания навязывать вам свои суждения, да они и не могут интересовать вас, так как мы совершенно не знаем друг друга.

Теперь Эрнст снова говорил с той же вежливой и холодной сдержанностью, как и в начале их встречи, и это рассердило Эдиту; под его недомолвками она почувствовала что-то оскорбительное.

Слова незнакомца о человеке, искавшем ее руки, оскорбили ее, но в то же время имели какую-то особенную прелесть.

- Вы - противник Рональда? - спросила она. - Может быть, даже... враг?

Эрнст заметил презрительную усмешку на губах девушки и прочел на ее лице убеждение в том, что он не посмеет объявить себя врагом человека, которого многие считали всесильным. Это положило конец его колебаниям. Он выпрямился, и твердо и решительно произнес:

- Да!

Эдита с удивлением взглянула на человека, с каждой минутой становившегося для нее все более загадочным. Теперь он уже казался ей совсем другим; но это "да" относилось к человеку, имя которого она собиралась носить, и потому она почувствовала себя задетой.

- Очень откровенное признание! - сказала она холодно с тем высокомерием, которым всегда пользовалась, когда хотела поставить кого-либо в рамки приличия. - Но у человека, занимающего такое положение, как Рональд, всегда найдутся враги и противники, и против открытой, честной вражды нельзя и протестовать; однако большей частью вражда возникает по другим причинам: человеку не могут простить, что он вышел победителем из борьбы, в которой гибнут другие, исчезая во мраке неизвестности. Конечно, зависть...

- Эти слова должны относиться ко мне? - с негодованием спросил Раймар. - В таком случае заявляю, что они несправедливы. Вы не имеете ни малейшего права обвинять в низости и подлости незнакомого человека, побудительных причин которого вы не знаете, обвинять только за то, что он назвал себя врагом другого! У меня есть основание так говорить. И что знаете вы о борьбе за существование? Вы всегда были далеки от нее. Кто счастлив и свободен, тому легко судить других, которые не смогли бороться потому, что у них были связаны руки. Сперва научитесь понимать, что значит "судьба", выпадающая на долю человека и делающая его бессильным против врагов, а потом уж судите!

Эдита словно окаменела от этого резкого отпора. Кто же был этот незнакомец, говоривший о жизни так мрачно, словно его личная жизнь уже давно была прожита? Теперь в его усталых глазах засверкали молнии, и он заговорил языком, какого избалованная девушка никогда не слышала от своих поклонников. И странно: несмотря на испытываемое нею негодование, она не могла заглушить в душе что-то, похожее на восхищение. Однако гнев быстро взял верх над прочими чувствами.

- Я нахожу, что нам лучше прекратить этот разговор - он завел нас слишком далеко, - ледяным тоном произнесла она, уничтожающим взглядом окидывая своего собеседника, но его темные глаза спокойно выдержали этот взгляд и продолжали по-прежнему сверкать.

После минутного молчания Эдита едва заметно кивнула головой и с видом разгневанной королевы направилась к выходу.

Раймар не тронулся с места. Когда она исчезла в лесу, он глубоко вздохнул и провел рукой по лбу. Только теперь он опомнился и понял, что зашел слишком далеко.

Так вот какова была благодарность брата, для которого он принес столько жертв! Вот каким он был в глазах девушки, к богатству которой стремился Макс! "Старый, сухой холостяк, которому недоступны высшие побуждения и который желал, во что бы то ни стало, удержать молодого художника в мещанском кругу!" Еще вчера Эрнст отнесся бы к подобному известию с горькой усмешкой, теперь же он крепко стиснул зубы и глядел вслед молодой девушке, грозно нахмурившись.

- Между ней и Рональдом что-то есть! - пробормотал он. - За посторонних так горячо не заступаются. Впрочем, какое мне до этого дело? Если я осмелюсь сделать то, что должен сделать всякий человек, дорожащий незапятнанным именем, на меня накинутся со всех сторон. Кто-нибудь должен заговорить первым, и так как на это нет охотников, - он выпрямился, словно сбрасывая с плеч давнишний груз, - то я покажу, что я - не трус, который "гибнет во мраке". Вопрос решен, а там - будь, что будет!

В ту минуту как Раймар собирался уходить, снова прозвучал веселый призыв дрозда, вылетевшего из развалин и понесшегося в тенистый лес. На маленьком кладбище снова воцарилась тишина, и солнечные лучи по-прежнему обливали горячим золотом старую, выветрившуюся от непогоды плиту с многозначительной надписью: "Пробуждение".

4

Нотариус Трейман в Гейльсберге был самой популярной личностью. Уже давно сложив с себя свои обязанности, он все еще продолжал играть видную роль в городе. Старик скопил себе небольшое состояние и, будучи холостяком, жил теперь в свое удовольствие на попечении старой экономки.

Добродушие Треймана и готовность услужить всем и каждому снискали ему всеобщую любовь. Но эти похвальные качества мгновенно изменяли ему, как только кому-либо приходило в голову недостаточно почтительно отозваться о Гейльсберге. Нотариус любил свой родной город и скорее готов был простить личную обиду, чем дурной отзыв о нем.

Когда в семью его сестры пришло горе, Трейман сделал все, что было в его силах. Он сразу увез сестру из Берлина в Гейльсберг вместе с ее младшим сыном Максом, а старшего племянника Эрнста оставил там закончить необходимые дела, связанные с их разорением. Это была очень трудная задача для молодого человека, и он, примирившись с мыслью о полном крахе отца, приложил все усилия к тому, чтобы спасти его честное имя. Не меньше труда представляла для него и другая задача - создание более или менее сносного существования для матери и брата.

В последнем Эрнсту пришел на помощь дядя Трейман. Он передал ему должность нотариуса в Гейльсберге, посвятив его при этом во все тонкости своих обязанностей. Старый нотариус и не подумал о том, что молодой юрист, мечтавший о блестящей карьере адвоката, смотрел на свое новое положение как на умственную смерть. Поэтому, заметив пренебрежительное отношение Эрнста к своему новому образу жизни в Гейльсберге и постоянно видя его мрачным и необщительным, Трейман счел его неблагодарным и недостойным его любви. Эрнсту ведь доставили спокойное и обеспеченное положение, чего же ему еще надо было?

Тогда Трейман перенес свою любовь на младшего племянника, балуя его при этом не меньше своей сестры. Он возлагал на него огромные надежды и считал его будущей знаменитостью.

Максу, конечно, это было весьма по душе, и в качестве "наследника" он все чаще и чаще злоупотреблял щедростью дядюшки. Ввиду этого он старался, во что бы то ни стало сохранить благорасположение старика.

Эрнст уехал на два дня в Нейштадт, и Трейман счел своим долгом показать его другу Гартмуту все достопримечательности Гейльсберга. Он таскал майора по всему городу и как председатель исторического общества повсюду давал необходимые объяснения. Поднялись они и на крепостной курган, где находились развалины замка. Трейман до мелочей знал всю родословную графского семейства и, рассказывая ее, так углубился в средние века, что не знал, как и выпутаться из них. Тогда он закончил, сделав торжественный жест рукой:

- Да, мы стоим здесь на историческом месте! Каждый камень, каждый клочок земли в Гейльсберге повествуют о великом прошлом! Вот именно это и возвышает его над другими городами провинции. У нас история...

- А в Нейштадте - железная дорога, - словно поддразнивая Треймана, перебил его майор, - и к тому же штейнфельдские заводы дают ему немалые преимущества над Гейльсбергом. Хорошенький город!

- Вы такого мнения о Нейштадте? - раздраженно заметил старик. - Ну, а восемь лет тому назад там было лишь жалкое местечко, вовсе и не заслуживающее названия города. Но тут всемогущему Рональду пришло в голову построить там свои заводы и провести железную дорогу. Да и теперь там одни рабочие, везде угольная пыль, постоянный шум машин и вечно серые будни. Вот что представляет собой Нейштадт!

Гартмут улыбнулся. Он знал, что жители Нейштадта высмеивали "исторических гейльсбергцев", а те презирали "современный Вавилон", как они прозвали соседний город за его быстрый рост. Между тем нотариус продолжал:

- Эрнст опять уехал туда "по делам"! Хотелось бы мне знать, что это за дела! У них ведь там свои нотариусы и свои судебные власти. Скоро у этих господ нейштадтцев будут и свои законы. Но от Эрнста не добьешься ни одного слова.

- Вероятно, это частные дела, а, может быть, и служебная тайна. Он ведь сегодня вернется. А вы читали в газетах, что Рональда со дня на день ожидают на заводах?

- Разумеется, читал. Газеты сообщают об этом, словно речь идет о приезде какого-то знатного князя. Да и он сам ведет себя здесь как настоящий набоб.* Неделями приходится, например, добиваться у него всемилостивейшей аудиенции и по целым часам высиживать в его приемной, чтобы затем быть попросту выгнанным вон. Меня он тоже раз выгнал!

- Да как же он мог сделать это? - изумленно спросил майор.

- Это случилось в прошлом году и произошло из-за Гейльсберга. Видите ли, в нашей земле, несомненно, находится много исторических сокровищ. Следовало бы произвести раскопки, а у нас нет денег. Тогда у меня появилась мысль обратиться к Рональду, для которого необходимая нам сумма ничего не составляет. Я попытался, было убедить его, что этим он мог бы принести много пользы обществу и науке, но он не дал мне и слова выговорить.

*Набоб - титул индийской знати; богач, жизнь которого отличается восточной пышностью. (Прим. ред.)

- Могу себе представить! - сухо заметил Гартмут.

- Он коротко заявил мне, что у него попросту нет денег для подобных глупостей. Для него любая торфяная яма стоит выше всей исторической почвы Гейльсберга, и через десять лет Нейштадт будет большим промышленным городом, а Гейльсберг останется все тем же жалким городишкой. Да, да, он посмел сказать мне это! - Старик чуть не задыхался от сильного волнения. - А ведь десять лет тому назад он был лишь простым конторщиком у Раймара. Вы знаете это?

- Да, знаю, - равнодушно ответил майор. - Ведь там я и познакомился с ним, но с тех пор не видел его ни разу. Покойный Раймар очень высоко ценил коммерческий талант Рональда, хотя, конечно, никогда не ожидал, что тот сделает такую карьеру.

- Мошенническую карьеру, - презрительно поддакнул Трейман. - Честным путем не добудешь из земли миллионов и не создашь в течение нескольких лет десятка предприятий, каждому из которых необходимо посвятить целую жизнь. Ах, чего только не шепчут о нем повсюду! Вся эта история добром не кончится. Я уже не раз предупреждал об этом Эрнста, но это его нисколько не интересует. Да, впрочем, Эрнста и вообще ничего больше не интересует.

Майор вдруг вздрогнул и перегнулся через перила, возле которых они стояли. Снизу послышался детский крик. Гартмут шагнул через перила и скрылся в кустах обрыва.

- Держись крепче! Я сейчас приду, - раздался оттуда его голос, а через несколько минут он снова появился с маленькой девочкой на руках. Донеся ее до развалин, он поставил ее на ноги и проговорил: - А ведь это могло скверно окончиться! Ты ушиблась?

Малютка была бледной от испуга, но не плакала, а только внимательно осматривала руку, на которой виднелась большая царапина. Она взглянула на майора и храбро проговорила:

- Мне вовсе не больно.

- Молодец, девочка! - похвалил майор. - Ну, покажи-ка! Да, это - простая царапина, о которой и говорить не стоит.

Он вынул носовой платок и вытер им несколько капель крови, выступивших на руке малютки. В это время к ним подошел Трейман и удивленно воскликнул:

- Да это Лизочка из Гернсбаха! Как ты туда попала?

- Я хотела взобраться вот сюда, - ответила девочка, указывая рукой на крутой обрыв, - а камни упали, и я вместе с ними...

- И повисла на кусте сирени, за который, к счастью, и удержалась, - добавил Гартмут, все еще возясь с ее рукой.

Однако девочка вырвалась от него и с громким криком: "Мама, мама!" побежала навстречу даме, показавшейся на горе. Дама задыхалась и едва держалась на ногах от волнения; она порывисто прижала девочку к своей груди.

- Успокойтесь, пожалуйста, ничего не случилось, - старался утешить ее нотариус.

Следовавшая за ней дама тоже вполголоса уговаривала ее:

- Успокойся, Вильма! Мы ведь еще снизу видели, как вот этот господин подхватил Лизбету...

- Майор Гартмут, - представил майора Трейман. - К счастью, он был поблизости, когда малютка сорвалась и упала.

Молодая женщина молча протянула руку спасителю ребенка.

- Что вы, об этом не стоит и говорить! - отклонил Гартмут ее немую благодарность. - Да и сама малютка проявила столько мужества, не выпустив из рук куста, на котором повисла.

Это заявление заметно успокоило Вильму; она познакомила обоих мужчин со своей кузиной Эдитой Марлов и пояснила, что шла сюда с ней, чтобы показать крепостной курган.

При слове "Марлов" майор насторожился, а Трейман почтительно раскланялся; услышав, что она желает познакомиться с историей старого замка, он быстро вернулся к своей любимой теме средневековья и повел Эдиту осматривать развалины.

Между тем Вильма устало опустилась на каменную скамью; майор предпочел присоединиться к ее обществу и вступил в милую беседу, так что, когда Эдита со своим гидом снова вернулась к ним, они уже успели стать добрыми друзьями.

Дамы стали прощаться. Гартмут, разумеется, получил приглашение побывать в Гернсбахе. Такое же приглашение в качестве старого друга дома получил и Трейман.

Кузины с девочкой направились тропинкой в лес, где оставили свой экипаж, а мужчины возвратились в город.

- Так, значит, это - молодая миллионерша? - спросил Трейман, весьма довольный этой встречей. - У Марлова тоже миллионы, но под ними уже более солидная почва, чем под Рональдом. Старинный банкирский дом Марловых основан еще его прадедом. Макс отлично знает об их состоянии. Какого вы мнения об Эдите Марлов? Не правда ли, красавица?

- Да, красивая девушка, - довольно равнодушно согласился майор. - Госпожа Мейендорф не может поспорить в отношении внешности со своей кузиной, но зато гораздо симпатичнее.

- Да, это верно, - подтвердил Трейман. - Но с Эрнстом ничего не поделаешь... Хоть бы вы как-нибудь уговорили его!

- Я? Почему? - удивленно спросил Гартмут.

Нотариус уже давно собирался излить душу другу своего племянника и решил воспользоваться удобным случаем,

- Я уже сделал все, что мог, передав Эрнсту свою нотариальную контору и практику, но не получил от него за это никакой благодарности. У него ведь в голове было совсем другое - блистать ораторским талантом в качестве защитника, стать знаменитостью, попасть в рейхстаг, добиться министерского портфеля... Увы! Не всякому это доступно...

- У Эрнста были для этого все данные, - сухо произнес майор. - Для него было несчастьем, что его оторвали от его любимого дела и... "забросили в эту нору", - хотел добавить он, но вовремя спохватился, подумав о том, что старый нотариус сделал это только по доброте своей души.

Последний решил, что Гартмут хотел намекнуть на банкротство, и поспешил выразить свое согласие:

- Да, это было, действительно, несчастьем, но ведь против этого ничего нельзя было предпринять. Единственным якорем спасения для семьи Эрнста была моя нотариальная контора. Мне отлично известно, что это занятие Эрнсту не по душе, но пусть он тогда откажется от него и разыгрывает роль важного барина. Счастье у него, можно сказать, под носом, а он не хочет воспользоваться им. Видите вот там крышу среди деревьев? Ведь это - Гернсбах, великолепное, доходное имение. Эрнст - поверенный молодой вдовы, отлично знает все ее дела и, по-моему, пользуется ее благосклонностью. Другой на его месте уже давно сделал бы ей предложение, но ему, конечно, не до того. Я попробовал, было, намекнуть ему на это, но совершенно напрасно. "Я не продаю себя, дядя! Я не хочу жить на иждивении богатой жены. Это недостойно!" - ответил он мне. А когда я после этого побывал с ним в Гернсбахе, то он представлял собой статую командора и еле-еле раскрывал рот.

- И он прав! - воскликнул Гартмут.

- Как? Неужели вы станете упрекать свою жену за ее богатство?

- Упрекать? Нет, не стану! Во-первых, за богатство нельзя упрекать, а во-вторых, оно вовсе и не несчастье. Но жертвовать призванием ради богатства жены и играть в браке жалкую роль прихлебателя, на это ни Эрнст, ни я не способны... разве вот Макс...

- Ого! - воскликнул нотариус. - Макс - большой талант! Он принесет в приданое своей жене славу художника, которой добьется в недалеком будущем. Впрочем, он предпочитает бывать у Марловых, и уже сообщил мне по секрету, что юная миллионерша к нему весьма благосклонна. Черт возьми! Макс ведь хорош, как картинка, и имеет ошеломляющий успех у женщин!

- Весьма возможно, - сухо возразил Гартмут, - но миллионов ему не видать. Ведь он слишком глуп! Эдита Марлов более требовательна и не станет довольствоваться тем, что ее муж напишет несколько картин и выставит их в художественных салонах. Что же касается гениальности Макса, то этого качества в одном мизинце Эрнста больше, чем во всей красивой, но глупой голове его брата. Но вот мы уже у городских ворот. Честь имею кланяться, господин нотариус!

Гартмут свернул в сторону, оставив старика в совершенном недоумении. Последний до сих пор был очень хорошего мнения о друге своего старшего племянника, но теперь, оскорбленный его суждением о Максе, присоединился к мнению последнего, при первом же его визите заявившего, что майор просто несносен.

5

На террасе господского дома в Гернсбахе стояли банкир Марлов и его дочь. Он только что прибыл из Штейнфельда и теперь просил принять его друга, Феликса Рональда, который должен был сегодня приехать сюда, а завтра вечером уехать. Хорошо зная, что означает этот визит, Вильма Мейендорф с удовольствием согласилась на прием гостя и занялась хозяйственными хлопотами.

Воспользовавшись свободным временем перед обедом, Марлов пригласил дочь на террасу и завел с ней деловую беседу:

- Рональд хотел ехать вместе со мной, но перед самым отъездом получил несколько телеграмм, потребовавших его личных указаний и задержавших его. Однако он в любом случае приедет сегодня вечером, а для тебя, Эдита, уже не является тайной, что он собирается сказать тебе.

- Нет, папа, - спокойно ответила девушка, - я уже давно подготовлена к его предложению. Он уже объяснился с тобой?

- Только вчера, и я выразил ему свое согласие, при том условии, конечно, что и ты не будешь против этого, на что я очень надеюсь. Ты ведь знаешь, что Рональд может дать тебе?

- Да, знаю, и еще перед отъездом обдумала свое решение. Я приму его предложение.

Тон этих слов ясно показал, что молодая девушка пользовалась полной самостоятельностью, и что отец никогда не навязывал ей своей воли; своим согласием она доставила ему большое удовольствие, и это ясно было видно по его лицу, когда он ответил:

- Я нисколько не сомневался в этом, так как ты всегда отличалась благоразумием. Более блестящей партии и не сыскать. Однако и ты придешь к своему будущему мужу не с пустыми руками. Если план, который мы задумали с Рональдом, осуществится, то мое состояние, а в будущем и твое - удвоится.

- Ты собираешься акционировать штейнфельдские заводы?

- Да. Осенью мы предполагаем осуществить свой замысел. Тогда, вероятно, состоится и ваша помолвка.

- Только осенью? Почему? - удивленно спросила Эдита.

- Рональд сам ответит тебе на это, - улыбнулся Марлов. - Я не хочу вмешиваться в его дела; но и ты будешь согласна с ним, как и я, когда узнаешь причины. Разумеется, мы предоставляем решить этот вопрос тебе и в тесном семейном кругу отпразднуем помолвку сегодня же.

Банкир и его дочь были неспособны к чувствительным сценам даже при подобных обстоятельствах. Марлов любил свою дочь и гордился ею, но теплота и сердечность были не в его характере, и он не воспитал этих качеств и в своей единственной дочери. Эдита была прекрасной светской девушкой, и потому их разговор закончился только холодным официальным поцелуем.

Да к тому же их внимание было привлечено стуком экипажа, проехавшего мимо ограды парка. Увидев нескольких мужчин, сидевших в нем, Марлов нахмурил брови.

- Гости? И как раз сегодня! Как жаль, что нельзя даже отказать. Во всяком случае, я не выйду к ним. Откровенно говоря, мне вовсе не хочется знакомиться с этими гейльсбергцами, - и, простившись с дочерью, он ушел к себе в комнату.

Эдита тоже находила скучным беседовать с гейльсбергскими знакомыми своей кузины и решила не выходить к ним.

Такое решение было принято ею вовсе не потому, что она волновалась в ожидании жениха или в столь торжественный момент была обуреваема девичьими грезами. Ни о грезах, ни о стремлениях и надеждах, обычно связанных с подобными обстоятельствами, у нее не было даже понятия, и предстоявшая помолвка лишь тешила ее тщеславие. Ведь не шутка - обратить на себя внимание Рональда, перед несметным богатством которого все преклонялись!

Все ли? Нет! Эдита знала человека, который не только не преклонялся перед этим всемогущим миллионером, но открыто и смело объявил себя его врагом; этот человек осмеливался даже угрожать ему, ведь во взгляде и осанке того незнакомца - Эрнста Раймара - была ясно видна угроза, хотя он и не высказал ее вслух.

Странно! Эдита не могла отделаться от воспоминания об этой встрече, и оно было мучительным для нее. Вот и теперь оно медленно подкралось к ней и наложило на ее холодное, красивое лицо выражение задумчивости, обычно чуждое ей. Перед ее мысленным взором всплыли заброшенное в лесу кладбище и мужская фигура с мрачным, молниеносным взглядом. Это произошло всего несколько дней тому назад, но казалось далеким сном, не имевшим ничего общего с действительностью.

За стеклянной дверью террасы раздались голоса, и Эдита очнулась. Она забыла о приезде гостей и, невольно обернувшись на звук их голосов, вздрогнула. Вместе с Вильмой на террасе появились майор Гартмут, Макс Раймар и... тот незнакомец, которого она видела на кладбище.

Макс поспешил навстречу девушке и, здороваясь с ней, "благословлял случай", именно теперь приведший его в Гейльсберг. Майор "рад был возобновить знакомство", завязанное на крепостном кургане. Вслед за ними подошла Вильма с незнакомцем, непринужденно говоря ему:

- Вы ведь еще незнакомы с моей кузиной. Милая Эдита, позволь представить тебе... нотариус Раймар из Гейльсберга. Эдита Марлов.

Один лишь Эрнст заметил, как смутилась молодая девушка, когда назвали его имя. Он вежливо, но холодно поклонился и произнес:

- Позвольте выразить вам свою благодарность за радушный прием, оказанный моему брату в вашем доме. Он много рассказывал мне о нем.

- Да, очень много! - подхватил Макс. - Эрнст знает, как я счастлив, имея возможность бывать у вас.

Эдита уже овладела собой и холодно промолвила несколько слов, окинув гневным взглядом человека, осмелившегося на такую игру с ней. Он же еле заметно улыбнулся, так как отлично помнил каждое слово, сказанное в адрес "закоренелого холостяка".

Разговор сделался общим. Майор занялся маленькой Лизбетой, восторженно выбежавшей к нему навстречу и теперь не отходившей от него. Макс рассыпался в любезностях. Эрнст тоже казался оживленнее обычного, но продолжал не подавать вида, что уже встречался с Эдитой раньше.

Между тем в беседке был подан чай, и Вильма пригласила туда своих гостей. Гартмут и Макс последовали за ней; Эрнст намеревался сделать то же, как вдруг услышал у себя за спиной приглушенное восклицание:

- Господин Раймар!

- К вашим услугам. - Он обернулся к Эдите.

- На минуту, прошу вас! Вы, видимо, забыли, что мы уже знакомы.

- Этим, как мне казалось, я только шел навстречу вашему желанию, - ответил Эрнст с легким поклоном, - да к тому же я не был уверен, что вы не забыли о той встрече.

Полунасмешливая улыбка, мелькнувшая при этом на его лице, рассердила Эдиту; впрочем, последнее обстоятельство не помешало ей заметить, что эта улыбка очень украшала его лицо.

- Вы преднамеренно оставили меня тогда в заблуждении относительно своей личности, - довольно резко сказала она. - Ведь вы отлично знали, что ваше инкогнито очень скоро обнаружится. Право, я не знаю, как назвать подобную игру...

- Позвольте! Я и не думал играть с вами; ведь не я начал тот разговор, и притом не знал, какой оборот он примет. Вполне простительно и то, что я не представился вам, как только вы упомянули обо мне. Этим я хотел избавить нас обоих от неловкости.

- Нас обоих? - Эдита закусила губы, поняв, конечно, кому из них двоих было "неловко", но тотчас же справилась со своим смущением и отпарировала удар: - Я говорила о постороннем человеке...

- Которого вам так мило описал мой брат! Согласен с вами, но я не настолько смел, чтобы думать, что при личном знакомстве ваше мнение изменится к лучшему. Я преклоняюсь перед вашим тогдашним приговором и... перед тем, как мой брат знает людей.

Беспощадная насмешка совершенно уничтожила горделивую сдержанность Эдиты. Этот гейльсбергский нотариус держался с ней как равный и с таким достоинством выдержал словесный турнир, как будто всю свою жизнь провел в лучших столичных салонах. Этот провинциал обходится с ней, светской девушкой, с таким ироническим превосходством, какое она не могла вынести, и она решила отплатить ему тем же.

- Ваш брат, по-видимому, вообще мало знает вас, - заметила она. - Быть может, я сужу о вас вернее, чем он, и очень удивляюсь вашей любви к родине. Что вас приковывает к столь идиллическому захолустью как Гейльсберг?

- Гейльсберг - не моя родина; я уже говорил вам, что родом из Берлина.

- Тем более! Нужно обладать весьма... созерцательным характером, чтобы избрать для себя на всю жизнь подобное местожительство.

Улыбка исчезла с лица Раймара, и он с горечью спросил:

- По-вашему, в ссылку можно идти добровольно? Но, как мне кажется, мы снова возвращаемся к спорному вопросу, который уже раз поссорил нас. Оставим его лучше в покое!

И он замолчал, к крайнему недовольству молодой девушки, находившей в этом разговоре какую-то странную прелесть. Этот человек, несмотря на то, что она знала теперь его имя и условия жизни, стал для нее еще загадочнее.

В эту минуту на террасе появился Марлов. Увидев молодого человека, разговаривавшего с его дочерью, он невольно остановился и потом медленно направился к ним.

Эрнст обернулся. Он нисколько не сомневался в том, что встретится в Гернсбахе с дядей Вильмы Мейендорф, но все же эта встреча была для него мучительно тяжелой. Марлов окинул его долгим, удивленным взглядом и произнес:

- Если не ошибаюсь... нотариус Раймар?

Последний молча поклонился. Банкир с минуту как бы колебался, затем протянул ему руку.

- Мне уже известно через вашего брата о том, что вы обосновались в Гейльсберге. Мы уже давно не виделись с вами; вы, кажется, почти не бываете в Берлине?

Яркий румянец, мгновенно заливший лицо Раймара, быстро исчез, и он, потупившись, ответил:

- Мои обязанности отнимают слишком много времени, и мне приходится отказываться от долгих путешествий.

- Ты знаком с господином Раймаром, папа? - с величайшим изумлением спросила Эдита.

- Конечно, дитя мое, но наше знакомство относится к далекому прошлому, - ответил Марлов и тотчас же поспешил замять этот вопрос. - У вас очень талантливый брат, господин Раймар; он - частый гость в нашем доме, - и банкир с необычайным рвением занялся личностью и дарованиями Макса.

Эдита недоумевала. Она отлично понимала, что ее отец, всегда мало обращавший внимания на Макса, нарочно хвалит художника, чтобы не касаться какой-то другой темы. Раймар тоже вдруг изменился. Его самоуверенной осанки как не бывало, и он откровенно с облегчением вздохнул, когда прибежала Лизбета, чтобы позвать их пить чай.

Между тем за чайным столом царил оживленный разговор. Центром внимания был майор Гартмут, красочно и впечатляюще рассказывавший о своих переживаниях. Даже Марлов стал слушать его с заметным вниманием, и был явно доволен новым знакомством.

Когда общество вышло из-за стола, Вильма предложила гостям пройти в оранжерею, где обещала показать им редкой красоты орхидею. Однако Марлов с дочерью отделились от остальных и направились по одной из аллей парка.

- Гости не помешают нам, - сказал банкир, находившийся в хорошем расположении духа. - Они собираются уехать в шесть часов, а до тех пор Рональд едва ли приедет. А какой интересный человек этот майор Гартмут!

- Папа... что с этим Раймаром? - спросила Эдита.

- О ком ты спрашиваешь? О старшем брате, нотариусе?

- Да! Между тобой и им что-то произошло... я сразу это заметила. Раньше он жил в Берлине?

- Да, лет десять тому назад; с тех пор как я его не видел, он очень изменился, и я едва узнал его. Куда девалась его жизнерадостность? Над ним ведь разразилась катастрофа. Но ты была тогда еще ребенком и не могла знать его, и он едва ли может интересовать тебя.

- Даже очень интересует, - быстро возразила молодая девушка. - Ты говоришь о какой-то катастрофе? А между тем, когда наш дом стал посещать младший Раймар, ты ни словом не намекнул на нее.

- Я просто не хотел воскрешать забытую всеми историю и уронить этим положение молодого человека в обществе. Я считаю несправедливым винить детей в грехах их отцов. И без того эта история стоила карьеры его старшему брату. Ведь не мог же он защищать перед судом права других, когда его отец был уличен в обмане!

- В обмане? - повторила изумленная Эдита.

- К сожалению, да. В свое время это наделало очень много шума, так как банкирский дом Раймаров пользовался солидной репутацией. Ему не удалась какая-то большая спекуляция; это бывает весьма нередко, но солидные фирмы преодолевают подобные кризисы. Раймар разорился и покончил с собой, а его многочисленные клиенты не получили ни гроша. - Банкир произнес все это очень равнодушным тоном. Эдита же с напряжением следила за каждым его словом. А он между тем продолжал:

- Я и то постоянно удивлялся непринужденности Макса, хотя это можно было объяснить его молодостью; ведь ему тогда было всего семнадцать лет. Старший брат, по-видимому, является полной противоположностью ему. С тех пор он ни разу не был в Берлине, да и вообще старательно избегает встречаться с кем бы то ни было из своих прежних знакомых. Жаль его! Он очень талантлив; его первая речь в суде имела колоссальный успех, а вот теперь ему приходится прозябать в жалкой роли нотариуса.

Эдита собиралась что-то возразить отцу, но в эту минуту к ним подошла Вильма с гостями.

Прогулка по парку продолжалась. Марлов в обществе племянницы и майора отделился от остальных и пошел вперед. Эдита и братья Раймар следовали за ними. Макс, умышленно устроивший так, чтобы они с молодой девушкой отстали от ее отца и кузины, своим красноречием старался затмить предшествовавший успех майора. Он уже считал себя победителем, видя, что Эрнст снова ушел в свое созерцательное состояние и говорил лишь постольку, поскольку этого требовало приличие, и тем усерднее рассыпал перлы своего красноречия, не обращая внимания на то, что "дама его сердца" вовсе его не слушала.

У Эдиты было совершенно другое в голове, и, в то время как ее ухо механически ловило два-три слова из речи художника, и она так же механически отвечала на них, ее вопросительный взгляд останавливался на ее спутнике с правой стороны. Теперь ей стало ясным противоречие между Эрнстом и его окружением; ведь она видела, как густо он покраснел при встрече с ее отцом, знавшим о его позоре. Макс, по-видимому, гораздо легче мирился с этим и, как ни в чем не бывало, продолжал наслаждаться жизнью.

Как ни старался Макс быть интересным, молодая девушка, наконец, нашла его скучным и решила отделаться от него. Вдруг сказав, что в парке слишком свежо, она выразила сожаление, что позабыла на террасе платок. Макс, разумеется, поспешил за ним, и Эдита осталась с глазу на глаз с Эрнстом.

- Позвольте задать вам один вопрос, - обратилась она к нему. - Неужели вы и в самом деле противились художественной карьере Макса?

- Нисколько, - холодно ответил Эрнст.

- Он уверял меня, что буквально завоевал себе это поприще и своими собственными силами вынужден был бороться за существование. В Берлине он, по-видимому, вел довольно приятный образ жизни, а до сих пор поместил на выставках всего несколько этюдов. Откуда он добывает средства к жизни? Неужели он пользуется вашим кошельком?

- Прошу вас, оставим этот разговор, - ответил Эрнст, окидывая девушку мрачным взглядом.

- Вы не хотите ронять его в моих глазах? Ведь он нисколько не стесняется делать это в отношении вас.

- Чтобы заинтересовать вас своей особой за мой счет. Конечно, это не по-братски, но это - еще далеко не смертный грех.

- Нет... но низость! - с презрением сказала Эдита. Раймар был вполне согласен с высказанным мнением, но все же попытался защитить брата:

- Вы не должны быть столь строги по отношению к нему. Макс еще молод, к тому же у него легкомысленный артистичный характер, непривычный долго обдумывать слова и поступки. Он не хотел причинить мне зло.

- Как? Вы не считаете злом клевету на брата, которому он всем обязан? Ради него и своей семьи вы жертвуете всем своим будущим, а он...

- Откуда вам известно все это? - прервал ее Эрнст. Эдита спохватилась, но неосторожные слова были уже произнесены, и их нельзя было вернуть. Она смущенно молчала.

- Понимаю,- с горечью продолжал Эрнст. - Ваш отец уже все вам рассказал. Я мог предвидеть это.

- Мой отец отозвался о вас с большим уважением, - возразила Эдита, - он говорил мне...

- Что я заслуживаю сожаления и пощады... не правда ли? В самом деле господин Марлов выказал по отношению ко мне и то, и другое, и только у меня уж такая неуравновешенная натура, что я не питаю ни капли благодарности за такое великодушие. Пожалуй, вам не понять того, что порой гораздо легче перенести от посторонних оскорбление, чем сострадание. Я и тогда сбежал от этого сострадания, да и теперь оно для меня невыносимо.

Последние слова ясно показывали, как страдал Эрнст, несмотря на свое внешнее спокойствие, при встрече с ее отцом. Эдита отлично понимала его, чувствуя, что и сама, вероятно, переживала бы это точно так же. Невзгоды и горе были чужды молодой девушке, тоже переживавшей весну жизни, но она знала, что тяготило душу ее собеседника.

Сын обманщика! Так вот что заставило его покинуть общество и бежать в эту глушь! Да, Раймар прав: есть обстоятельства, с которыми люди не в силах бороться, и вот такие обстоятельства его угнетали.

Эдита медленно подняла глаза и мягким, дрожащим голосом заговорила:

- Я причинила вам боль и поняла это теперь. Но я ведь и не подозревала тогда, к кому относились мои слова, и какой раны они коснулись. Мы так неприязненно и сухо расстались в тот день. Забудем об этом! Я... я прошу вас! - и она примиряюще протянула ему руку.

В глазах Эрнста снова сверкнуло пламя, но уже не гнева и не возмущения. В них ярко блеснуло счастье, солнечным светом озарившее его лицо. Он крепко сжал протянутую ему руку и взволнованно произнес:

- Благодарю вас, Эдита!

Эдита! Ее назвал по имени человек, всего во второй раз встретившийся с ней, но это, казалось, нисколько не удивило ее. Она вся была во власти незнакомого ей до сих пор чувства, наполнявшего все ее существо каким-то сладостным трепетом.

В эту минуту раздались шаги, и, едва Раймар успел отступить назад, из-за кустов появился Марлов.

- Я ищу тебя, Эдита, - торопливо начал он. - Приехал господин Рональд. Я встречу его, а ты придешь вместе с Вильмой. Простите, господин Раймар, приехал друг, которого мы сегодня ожидали. Пожалуйста, не беспокойтесь.

С этими словами Марлов торопливо удалился, и молодые люди снова остались вдвоем, но уже очнувшиеся от своего забытья. Охватившее их очарование рассеялось как туман под ярким лучом действительности, неожиданно ворвавшимся в него. Эрнст ничем не выдал своего волнения, но побледнел и словно оледенел - так холодно и неподвижно было его лицо, когда он спросил:

- Вы ожидаете господина Рональда... здесь, в Гернсбахе?

- Да, он хотел навестить нас здесь. Он познакомился у нас в доме с моей кузиной и уже тогда, во время своего пребывания в Штейнфельде, обещал приехать сюда с визитом.

Эдита и сама не знала, чего ради она вздумала объяснять, или - вернее - затемнять этот визит Рональда, но она видела, что это нисколько не обманывает Эрнста.

- В таком случае не стану мешать своим присутствием, - с вежливым поклоном произнес он. - Мы ведь и без того собирались уехать. Вы позволите мне удалиться?

- Вы нисколько не мешаете, - ответила Эдита, рассерженная внезапной переменой в его обращении.

- Но этот визит господина Рональда... относится к вам! - с заметным ударением произнес Эрнст. - Госпожа Мейендорф уже говорила мне, что она очень мало знакома с господином Рональдом, а ваш отец сам только что вернулся из Штейнфельда... по-моему, все очень ясно и не нуждается в объяснениях.

- Да я и не знаю, кому обязана давать их, - возразила Эдита, гордо выпрямляясь, - вам же менее, чем кому бы то ни было; мы ведь совершенно чужие друг другу.

Резкий тон этих слов словно указал Эрнсту на всю неуместность его намека. Однако он не был расположен сегодня выслушивать наставления и так же резко ответил:

- Конечно, и в качестве постороннего человека я не отважился бы на объяснение, если бы знал, что вы находитесь более чем в дружеских отношениях с господином Рональдом. Я откровенно назвался его врагом и не могу, да и не хочу брать обратно свои слова; однако я отлично понимаю, что тем самым теряю право когда-либо вновь приблизиться к вам. Самой судьбой нам предназначено быть врагами... так останемся же ими!..

Эрнст низко и холодно поклонился и ушел. Эдита неподвижно стояла, глядя ему вслед. Не было сомнения, он угадал значение этого визита, о котором в течение последнего получаса она уже забыла. Она совершенно забыла о том, что человек, которому она обещала через своего отца отдать свою руку, был уже на пути в Гернсбах. Ну, вот он и приехал, чтобы лично выслушать ее согласие. Да она ведь и не думала отказывать ему!.. Но почему он приехал как раз в эту минуту?

6

Между тем Феликс Рональд был встречен будущим тестем и проведен в зал, где они стали ожидать дам. Марлов уже предупредил его, что у них гости из Гейльсберга, которых нельзя было не принять.

- Почему нельзя? - спросил Рональд, которому присутствие посторонних показалось неприятным. - Кто станет церемониться с этими гейльсбергскими провинциалами? Им попросту отказывают.

- Но моя племянница поддерживает знакомство с городскими обывателями. С этим приходится считаться. Впрочем, эти господа через час уедут, и останутся только свои.

Но новый гость, по-видимому, не привык оказывать уважение другим и встретил это возражение недоуменным пожатием плеч.

Феликс Рональд был немолод - ему уже было за сорок лет; фигуру его нельзя было назвать статной. Тем не менее, его внешность казалась очень интересной и обращала на себя внимание той необыкновенной энергией, которой этот человек создал свою блестящую карьеру. Его резко очерченное лицо с высоким лбом, стальные глаза с пронизывающим взглядом и осанка, полная горделивого самолюбия, обнаруживали в нем человека неутомимого, не знающего, что такое отдых, непрестанно работающего над созиданием все новых и новых планов, все новых проектов.

- Эдита и моя племянница сейчас будут здесь, - снова заговорил Марлов. - Что касается гейльсбергских гостей, то они вам немного знакомы. Вы ведь встречали у меня молодого художника Макса Раймара.

Рональд стал рассеянно смотреть на террасу.

- Кажется, встречал, - небрежно произнес он. - Насколько мне помнится, это - красивый, но пустой юноша, протеже фрейлейн Эдиты.

- Совершенно верно; Эрнст Раймар тоже здесь.

- Кто?

- Его старший брат, гейльсбергский нотариус. Вы ведь и его тоже знали.

Услышав это имя, Рональд круто обернулся и с неприятным выражением на лице сказал:

- О, да! Этот молодой человек доставил мне немало хлопот, когда в доме его отца произошла неприятность. Он хотел во что бы то ни стало "выяснить дело" - так он сам говорил. Как будто оно и так недостаточно ясно! И когда я не поверил его глупой выдумке о краже вкладов, он чуть не оскорбил меня. Я этого еще до сих пор не забыл!

Марлов серьезно покачал головой.

- Ну, сыну-то простительно не верить в виновность отца; ведь удар был так неожидан. Во всяком случае, сегодня вы не сможете избежать встречи с ним.

- Ну, что ж, если он не станет избегать меня, - высокомерно проговорил Рональд.

В эту минуту в зал вошли дамы в сопровождении майора и Макса.

Произошла холодная, натянутая встреча. Гартмут ни словом не напомнил о былом знакомстве в доме Раймаров и сделал вид, что совершенно незнаком с Рональдом. Последний тоже, очевидно, не хотел напоминать о прежних встречах, но все же был учтиво вежлив по отношению к майору. Макса же он удостоил лишь небрежным кивком головы и, снисходительно бросив: "Ах, господин Раймар, как поживаете?", отвернулся, даже не ожидая ответа.

Эрнста, по-видимому, что-то задержало в парке, и, когда он вошел в зал, разговор уже завязался.

Эдита впилась взглядом в обоих мужчин, встреча которых должна была разрешить ей загадку: через минуту это отчасти уже прояснилось; она увидела, что вражда обоюдна.

Вильма представила нотариуса Раймара, и Рональду, сделавшему, было, вид, что он не заметил появления Эрнста, волей-неволей пришлось поздороваться. Он небрежно обернулся с явным намерением отнестись к старшему брату с тем же оскорбительным непочтением, как и к младшему, однако его попытка встретила отпор. Эрнст Раймар стоял пред ним с такой непоколебимой гордостью, что ему пришлось, по крайней мере, сохранить обычную форму вежливости. Он холодно-сдержанно поклонился и получил в ответ столь же официальный поклон; но их взгляды при этом встретились, словно два скрещенных меча, обнаружив нескрываемую ненависть с одной стороны и гневный, угрожающий вид - с другой. Это продолжалось лишь несколько секунд, и враги не обменялись ни единым словом; Раймар тотчас же обратился к хозяйке дома и сказал:

- Разрешите нам проститься. Арнольд, экипаж уже подан.

Майор удивился этой неожиданности, так как между ними было условлено уехать из Гернсбаха через час, но сразу же выразил свое согласие. Марлов облегченно вздохнул; после такой встречи дальнейшее пребывание гостей было бы невыносимо.

Прощание было непродолжительным, и через пять минут гейльсбергцы были уже в экипаже.

Первое время среди них царило мрачное молчание. Гартмут угрюмо забился в самый угол экипажа, Эрнст - в другой, Макс с вытянутым лицом сидел между ними. Первым нарушил молчание майор. Как только дом и парк остались позади них, он вдруг воскликнул:

- Какая неожиданность! Что, черт возьми, понадобилось этому Рональду в Гернсбахе? Так было мило, и вдруг явился этот "набоб" и, словно злой дух, разогнал нас? Что бы это могло значить?

- То, что я не желал оставаться в обществе Феликса Рональда! - коротко и резко заявил Эрнст.

- Согласен! Охотно понимаю, что тебе не могла быть приятна встреча с вашим бывшим конторщиком, а ныне миллиардером. Но чего ради было удирать сломя голову? Что подумает о нас госпожа Мейендорф! Макс, да что ты молчишь, словно набрал в рот воды? Какого ты мнения обо всем этом?

Макс не только был не в духе, но и чувствовал себя глубоко оскорбленным. Он тешил себя надеждой быть на первом плане, а между тем его повсюду оттирали, и это обстоятельство, конечно, очень его сердило.

- Этот визит мне кажется весьма странным! Рональд удостаивает своими визитами только избранных. Сюда четыре часа пути от Штейнфельда, и вдруг он приезжает на несколько дней. Я сам слышал, как госпожа Мейендорф приказала слуге отнести его чемодан в комнату для приезжих. Понятно, этот визит не относится к хозяйке Гернсбаха, потому что он едва знает ее... значит, здесь что-то другое.

- Ого! Уж не ревнуешь ли ты? - смеясь, воскликнул Гартмут. - Впрочем, ты прав, мне этот визит тоже кажется подозрительным. Но мужайся, Макс, и смело вперед! Обрати миллиардера в бегство и сам завоюй миллион! Ведь для тебя это ничего не стоит!

- Тут не до шуток! - сердито возразил Макс. - Когда выступает такой серьезный претендент, как Рональд, то остальным нечего тешить себя надеждой, потому что здесь играют роль не внешность и не внутренние качества, а торжествует презренный металл!

- Да, деньги всегда кажутся презренными тем, у кого их нет, - философски заметил майор. - Впрочем, у тебя взгляд на презренное богатство, видимо, совершенно изменился, так как прежде ты был о нем весьма высокого мнения. А ты, Эрнст, что думаешь относительно этих планов? Ведь Марлов и сам настолько богат, что его дочь не станет продавать себя за деньги!

- А почему бы и нет? - с горечью ответил Эрнст. - Может быть, ее прельщает не столько золото, сколько могущество, связанное с ним. Ведь перед этим Рональдом, как перед золотым тельцом, преклоняются все и вся. Почему же девушке не прельститься возможностью принимать это поклонение вместе с ним?

- Нечего сказать, сегодня вы оба в отличном расположении духа! - сердито прервал его Гартмут. - Что с тобой, Эрнст? Ты ведь не рассчитывал на миллион, а ведешь себя не лучше Макса. А мне в высшей степени безразлично, кого осчастливит своей рукой и миллионами этот набоб. Я был рад этой поездке в Гернсбах, и вот...

Он вдруг замолчал, словно сказав что-то лишнее, но ни Эрнст, ни Макс не обратили на это внимания. Они молча углубились в свои мысли, и майору не оставалось ничего иного, как присоединиться к их занятию.

После отъезда гостей в Гернсбахе облегченно вздохнули. Марлов решил не испытывать терпения своего будущего зятя. Поговорив с четверть часа, он взял маленькую Лизбету за руку и вышел с ней на террасу "покормить голубей". Вильма последовала за ними. Выпала удобная минута для объяснения.

Эдита и Рональд остались в гостиной одни, но всякий посторонний едва бы угадал в них жениха и невесту. Молодая девушка со своей обычной холодной сдержанностью сидела на диване и ожидала предложения, которое ее отец уже принял от ее имени, мужчина же, занимавший место против нее, знал, что получит согласие. Все происходило так чинно и корректно, как обычно делаются такие предложения в большом свете.

Еще несколько часов тому назад Эдита ожидала этого разговора спокойно и уверенно; впрочем, внешне она сохранила и свое спокойствие, и свою уверенность. Однако в ней зародился какой-то загадочный страх перед этим столь ожидаемым решительным моментом.

Они говорили о совершенно посторонних вещах.

- Лето вы проведете в Швейцарии? - спросил Рональд. - Ваш батюшка уже говорил мне, что намерен подольше пожить в Бернских Альпах. Ах, как хорошо хоть на время отрываться от труда и будничных забот!

- Неужели вы не отдыхаете летом? - спросила Эдита.

- Нет. Тот, кто руководит столькими предприятиями, как я, в конце концов, становится их рабом. Мне постоянно приходится быть на своем посту, и у меня нет времени для отдыха.

- У вас, по-видимому, есть время только для работы.

- До сих пор было так, - медленно произнес Рональд, - но теперь у меня, наконец, нашлось время и для другого... - Он остановился как бы в ожидании ответа, но его не последовало. Тогда он поднялся с места и подошел к Эдите. - Вы разрешили мне приехать в Гернсбах, и вот я здесь, чтобы задать вам вопрос, или - вернее - просить вас... вы догадываетесь, конечно, о чем. Ваш отец подал мне надежду, осуществление которой зависит только от вас, и мне хотелось бы услышать свой приговор из ваших уст. Я прошу вашей руки, Эдита. Могу я надеяться?

Рональд с тревожным беспокойством впился взглядом в хорошенькую девушку, медлившую с ответом. Загадочный страх, смутно ощущаемый ею до сих пор, вспыхнул в ней в эту решительную минуту и сомкнул ей уста; она не могла произнести ни слова.

- Эдита, я жду ответа! - умоляюще продолжал Рональд, человек, привыкший повелевать всем и всеми.

Со свойственной Эдите энергией она победила в себе страх и со слабой улыбкой ответила:

- Если мой отец подал вам надежду, то мне приходится только подкрепить ее. Вот вам моя рука!

Эдита хотела, было, протянуть ему руку, как вдруг почувствовала себя в объятиях Рональда, ощутила на своем лице, на губах его горячие поцелуи. Долго сдерживаемая страсть как бы разом хлынула из груди этого человека и обдала девушку своим горячим дыханием. Ошеломленная, она на миг подчинилась ей, но затем вдруг с силой вырвалась из объятий жениха и, словно оскорбленная его порывом, возмущенно воскликнула:

- Господин Рональд!

Феликс вздрогнул, и, отступив назад, резко спросил:

- Что это значит, Эдита? Мне кажется, вы только что дали мне свое согласие!

Эдита побледнела, ее губы дрожали. Она поддалась невольному порыву, вовсе не осознавая того, что выдает себя им. Глаза Рональда сверкали странным блеском.

- Так вот как вы отвечаете на первый поцелуй жениха? Однако, как мне кажется, я имею на него полное право. А ведь в этом вашем порыве чувствуется... отвращение!

- Вы испугали меня своим бурным объятьем! - тихо, словно извиняясь, произнесла Эдита.

- Испугал? Но ведь вы, кажется, не из робких! Каких же церемоний вы ожидали при нашей помолвке? Уж не должен ли я по всем правилам этикета поцеловать вашу руку и поблагодарить за милостивое согласие? Неужели я не могу обнять свою невесту?

Его упрек был справедлив; Эдита чувствовала это и пыталась смягчить впечатление своего поступка.

- Вы сами отчасти виноваты в моем испуге, - возразила она. - Я не считала вас способным на выражения страсти; до сих пор вы были совершенно другим.

- До сих пор! Но ведь мы встречались с вами при посторонних в гостиной, где нельзя показывать настоящее чувство. Впрочем, все считают меня чем-то вроде счетной машины, знающей только цифры. Вы, кажется, тоже разделяли это мнение? - В его словах слышалась горькая насмешка, и его голос страстно дрожал. - Но вы заблуждались. Вот ваш отец, тот только считает да взвешивает, я же - нет! Холодным расчетом за несколько лет не достигнешь успеха, на который другому приходится затратить целую жизнь. Вам вряд ли знакомы демонические натуры, не знающие препятствий и безрассудно стремящиеся вперед. Я чувствовал в себе эту способность еще тогда, когда был без гроша и без имени, и только благодаря ей достиг головокружительного успеха. Ваш отец не раз говорил мне: "У вас слишком смелые расчеты! Да это и не расчеты, а просто безумный риск!" Но они всегда завершаются удачей, когда смело и мужественно идешь к цели. Неужели это пугает вас? Я полагал, что вы поймете меня!

- Да, я понимаю вас, - Эдита жадно ловила его слова.

Рональд видел, что ее ответ вполне искренен, и его оскорбленная гордость снова отступила перед страстью. Он медленно подошел к девушке и страстным шепотом продолжал:

- Все называют это небывалым счастьем. Но я не был счастлив, да и не стремился к нему, потому что моим постоянным девизом было: "Вперед!". Я встретился с вами, Эдита, и все изменилось. Вы согласились быть моей, но я требую большего, чем это официальное и холодное "да". В беспокойной погоне за богатством у меня не было времени на личное счастье, но теперь оно тем властнее и неудержимее предъявляет свои права. Хочешь ли ты дать мне его? Ты можешь дать мне его, только ты одна!

Эдита была ослеплена, увлечена, и все противоречивые ощущения, с которыми она еще так недавно боролась, исчезли. Тяжело переводя дыхание, она выпрямилась и проговорила:

- Я не знала вас до сих пор, Рональд...

- Феликс! - прервал ее Рональд. - Позволь мне услышать мое имя из твоих уст!

- Феликс! - тихо повторила она. - Сперва мы должны научиться понимать друг друга!

Рональд снова обнял ее, но не так порывисто и страстно, как прежде; по-видимому, он боялся снова оскорбить Эдиту. И на этот раз она не уклонилась от его объятий.

7

Марлов между тем оставался на террасе один. Вильма ушла под предлогом хлопот по хозяйству, взяв с собой и Лизбету. Банкир медленно ходил взад и вперед, по-видимому, совершенно углубленный в свои размышления и занятый сигарой, но он то и дело бросал тревожный взгляд по направлению открытой стеклянной двери в гостиную, пока, наконец, не заметил, что все благополучно разрешилось.

Тогда он бросил сигару и вошел в гостиную. Рональд подвел к нему невесту, и последовали взаимные поздравления и неизбежные объятия. Но ни в ком из этих троих людей, переживавших первые минуты, по-видимому, горячо желанного счастья, не было и следа нежности и радостного волнения, и через несколько минут они уже говорили о совершенно реальных вещах.

- Прости, что я приехал так поздно, - сказал Феликс. - Я хотел приехать с твоим отцом, но в последнюю минуту меня задержали.

- Эдита уже знает причину, - заметил банкир. - Я сообщил ей, что депеша министра требовала немедленного ответа.

- Да, и притом очень обстоятельного, - подтвердил Рональд. - Мне пришлось продиктовать доклад и сделать некоторые дополнения, что заняло довольно много времени. Но ты простишь это опоздание, Эдита; отчасти оно касалось и тебя.

- Меня? - удивленно спросила Эдита, - не понимаю тебя...

- Ты ведь будешь носить мое имя, и это играло тут известную роль. Надеюсь, ты ничего не будешь иметь против того, чтобы оно звучало "барон Феликс фон Рональд"?

Молодая девушка оживилась и перевела свой изумленный взгляд с жениха на отца. Улыбка последнего ясно говорила, что это обстоятельство ему уже известно.

- Тебе хотят пожаловать дворянство? - воскликнула Эдита.

- Это еще не решено, но я предполагаю. В проведении нового займа встретились некоторые финансовые затруднения, а в моих руках все нити к этому, и я могу воздействовать на крупные банки и финансовые круги Берлина. Если я употреблю свое влияние в этом деле, то это приведет к благополучному решению вопроса о моем дворянстве.

Эдита слушала жениха с напряженным вниманием. В качестве дочери своего отца она понимала толк в подобного рода делах и потому теперь живо спросила:

- Ты сам потребовал его?

- Конечно, не прямо; в таких делах не ставят вопроса ребром и ничего не требуют, но все само собой понятно. Я довольно ясно выразил свое желание и получил такое же неофициальное согласие. Дело почти решено, но пока должно оставаться в тайне. И теперь, может быть, ты поймешь, почему наша помолвка тоже остается тайной до осени. Тогда я принесу моей невесте баронскую корону как свадебный подарок!

Глаза молодой невесты блеснули гордым удовлетворением. Она не была бы истинной дочерью большого света, если бы не ощутила чувства торжества.

- Как тебе угодно, Феликс, - с улыбкой ответила она. - Я вполне подчиняюсь твоим желаниям. Но почему ты сообщил мне об этом сегодня?

- Потому что ты проведешь целое лето вдали от меня, и кто знает, с чем судьба столкнет тебя? Я боялся, Эдита, и желал получить твое согласие до нашей разлуки. За эти три-четыре месяца уладятся все дела. Я хочу официально просить твоей руки уже Феликсом фон Рональдом!

- Ты должна гордиться этим, дитя мое, - с чувством удовлетворенной гордости вмешался отец. - Такое сословное отличие бывает у нас редко.

- Конечно, - согласился с ним Рональд. - Ведь при этом недостаточно успехов прошлого; необходимы также прочные гарантии и на будущее. О, если бы в официальных кругах не было такой необходимости во мне, тогда было бы иначе. Я отлично осознаю, что их заставляет идти на это...

- Как бы то ни было, высший свет признает вас своим, - спокойно произнес Марлов. - Но надо сходить за Вильмой. Пусть она тоже поздравит тебя, Эдита. Она, конечно, нисколько не будет этим удивлена, так как ей известна цель вашего посещения, Феликс.

Когда Марлов вышел, Эдита обратилась к жениху:

- Ты, по-видимому, не придаешь большого значения этому повышению?

- Напротив, даже очень большое, но оно радует меня только за тебя. Меня оно защитит от некоторых враждебных влияний... но это уже касается исключительно меня. Все заботы предоставь мне, пусть они не омрачают твоего блеска.

- Другими словами, ты предоставляешь мне роль великолепного украшения для твоего дома и намерен отдалить меня от серьезной стороны жизни? Феликс, ты, очевидно, совсем не знаешь меня, предлагая мне такого рода роль.

В этих словах слышался упрек, но это не было нежным упреком невесты, требовавшей участия в делах будущего мужа. Услышав эти холодные слова, луч счастья, снова вспыхнувший в глазах Рональда, сразу же потух.

- Я знаю, кем ты можешь быть, - сказал он с вынужденным спокойствием. - Но, в сущности, в том, что ты услышишь, нет ничего нового. Это - старая история зависти, злобы и ненависти к "выскочке", опередившему всех остальных. Открыто никто не посмеет выступить против меня, да я и не посоветовал бы никому делать этого, но скрытая вражда еще опаснее открытой борьбы. Чтобы внушить уважение завистникам, необходимо что-нибудь выдающееся. Дворянская грамота в наших кругах считается высшим знаком отличия; ее не дают всякому счастливому спекулянту, а мне она даст еще необходимую поддержку для дальнейших успехов. Если ветер подует в другом направлении, Феликса Рональда можно свергнуть, а барона фон Рональда - не свергнешь. Признание своим уже явится как бы обязательством для высших кругов стать на мою защиту.

Эдита внимала его словам уже с некоторым страхом. До сих пор она видела лишь блестящий путь метеора, при последних же словах жениха ей пришлось заглянуть и в темную бездну, где пресмыкались всякие враждебные силы.

- Я не знала, что под тобой такая шаткая почва, - тихо произнесла она, наконец.

- Пустое! - воскликнул Рональд. - В открытом море всякое судно подвержено качке. Это нисколько не пугает капитана, и он смело вступает в борьбу со стихией. Я знал, что делаю, требуя себе не простое дворянство, а баронский титул. Волей-неволей высшему свету придется согласиться с этим, и совершившийся факт заткнет глотки моим противникам.

Он говорил это тоном победителя, но невеста встретила его слова молчанием. От ее прежнего чувства радости не осталось и следа при мысли о том, каким путем достигается это "отличие" и каким целям оно должно послужить. Да и вообще это было весьма странной темой разговора для первых минут после помолвки. В нем речь шла лишь о ненависти и злобе, о борьбе и бурях, предстоявших впереди. При этом Эдита невольно вспомнила об угрожающих взглядах, которыми обменялись Рональд и Эрнст, и с ее губ сорвался вопрос:

- Феликс, скажи, что произошло между тобой и этим Раймаром?

При этом неожиданном вопросе по лицу Рональда пробежала молниеносная судорога, но уже в следующую минуту оно приняло холодное, презрительное выражение.

- Раймаром? - повторил он, как бы стараясь припомнить что-то. - Ах, да, ты говоришь о гейльсбергском нотариусе и хочешь знать, что произошло между нами? Я и сам не знаю. У меня нет ничего общего с такими ничтожными людьми. Но ты, по-видимому, готова поставить его на одну ступень со мной... право, это очень лестно для меня!

- Однако ты ведь знал его раньше, - настаивала Эдита, нисколько не смущаясь его пренебрежительного тона. - При встрече с тобой он держал себя как-то враждебно.

- Конечно, я знаю его, - и Рональд снисходительно пожал плечами. - Я начал свою коммерческую карьеру в банкирском доме его отца. Разве ты этого не знала? Да, впрочем, это и не заслуживает внимания. Он лишился состояния и общественного положения и вследствие этого, конечно, и очутился в этом благословенном Гейльсберге. Ну, а я возвысился... разумеется, это является достаточным поводом к тому, чтобы питать бессильную злобу и вражду к лицу, некогда бывшему у Раймаров в подчинении, а теперь занимающему несравнимо высокое положение. Я нахожу это вполне естественным, но не считаю эту истину достойной внимания.

- По-видимому, ты презираешь Раймара? - медленно произнесла Эдита. - Не слишком ли низко ты его ставишь? По крайней мере, в нем не видно было и следа страха перед тобой; напротив, его поведение было почти вызывающим; а ты... ты как будто считал это в порядке вещей?

Рональд быстрым взглядом окинул невесту, а затем громко рассмеялся, но каким-то нервным деланным смехом.

- У тебя пренеприятная наблюдательность! Неужели ты успела сделать такой исчерпывающий вывод в течение тех двух-трех минут, когда этот нотариус осчастливил нас своим присутствием?

- Они лишь подтвердили мне то, что я уже знала. Я слышала это из его собственных уст.

Последние слова произвели совершенно неожиданное действие. Рональд словно получил пощечину. Он вдруг схватил руку Эдиты и, почти до боли стиснув ее, крикнул:

- И он посмел сказать тебе это? И ты выслушала его? Скажи, что он говорил тебе еще? Отвечай, Эдита! На что он намекал?

Эдита энергичным движением высвободила свою руку и отошла.

- Ты не владеешь собой, Феликс! Опомнись! - воскликнула она, возмущенная его дикой выходкой.

- Ты права, я слишком раздражен. Это следствие переутомления, ведь в последнее время я вынужден был превращать ночь в день, и у меня едва было несколько часов для сна, вот теперь это и сказывается на мне. Но я хочу знать, что Раймар говорил тебе еще? Да вообще, где ты могла вести с ним подобный разговор? Ты ведь видела его здесь в первый раз?

Эти слова Рональд произнес уже спокойнее, но его глаза все еще лихорадочно блестели. Прошло несколько секунд, прежде чем Эдита ответила; какой-то внутренний голос советовал ей не говорить о встрече в лесу, и она уклонилась от прямого ответа.

- Он, конечно, не приехал бы в Гернсбах, если бы знал, что встретится с тобой, - заметила она. - Мы говорили о Штейнфельде, а в связи с этим и о владельце штейнфельдских заводов, и тут он невольно выразил свою неприязнь к тебе. Тогда он и не подозревал, в каких я с тобой отношениях.

Рональд тяжело оперся о спинку кресла, возле которого стоял, и не спускал напряженного взгляда с лица Эдиты, словно стараясь угадать ее мысли.

- Так? Следовательно, это был случайный, ничего не значащий разговор? - спросил он, наконец. - Тем не менее, прошу тебя, чтобы он не повторялся. Ты сама видишь, что тебе, как моей невесте, не следует встречаться с человеком, который откровенно сознается в своем враждебном чувстве ко мне.

- Я вижу лишь то, что ты боишься этого человека! - холодно возразила Эдита.

- Боюсь? Не я, а он должен меня бояться. Я не привык церемониться со своими врагами, а с этим Эрнстом Раймаром у меня еще старые счеты. Он тогда совершенно исчез, так что я даже не знал, где он; но теперь, если он вздумает встать у меня поперек дороги, то советую ему быть поосторожнее! Я сотру его с лица земли!

Эдиту покоробило от злобного, ледяного взгляда жениха; она почувствовала демоническую волю в человеке, которому согласилась отдать свою руку, увидела, что этот человек, действительно, безжалостно уничтожает все, что попадается ему на пути; теперь она знала его!

Молчание Эдиты напомнило Рональду, как далеко он зашел. Вынудив себя говорить обычным тоном, он спросил:

- Тебя это пугает, дитя? Конечно, ты еще не успела поглубже окунуться в жизнь и потому не знаешь о той ожесточенной борьбе, при помощи которой каждый старается завоевать себе место под солнцем, а я, я слишком хорошо ее знаю. Но теперь ты сама видишь, что не так-то легко, как ты думала, быть поверенной в моих делах.

- Да, теперь я вижу это! - еле слышно проговорила Эдита.

- Однако довольно говорить обо всех этих несносных вещах! - воскликнул Рональд.- Не понимаю, как это мы договорились сегодня до этого? Не будь такой серьезной и холодной, Эдита! Ты дала мне сегодня слово, свою руку и сердце, так позволь, наконец, хоть раз испытать истинное счастье!

Рональд в порыве страсти снова обнял невесту. Хотя Эдита молча и подчинилась его ласкам, но не ответила на них и облегченно вздохнула, когда на пороге комнаты появились ее отец и Вильма.

Наступил вечер. Помолвку решили отпраздновать в самом тесном семейном кругу, но торжественно, и Эдита под предлогом, что хочет переменить туалет, ушла к себе в комнату. Она остановилась у открытого окна и, по-видимому, вовсе не думала о туалете, а мечтательно смотрела в окутанный вечерней дымкой парк, казавшийся каким-то таинственным в тишине умирающего весеннего дня. Итак, жребий брошен, согласие дано, но на хорошеньком личике девушки не было и следа того счастья, которое, казалось, должно было сулить открывавшееся перед ней блестящее будущее. Хотя Марлов был тоже богат и занимал видное положение, но быть баронессой фон Рональд, женой человека, обладающего сказочным богатством, и играть видную роль в высшем обществе было все же слишком заманчиво! Честолюбивая мечта Эдиты Марлов осуществлялась. Она была так пламенно и страстно любима человеком, женой которого согласилась быть! Ей давалось высшее счастье... чего же еще нужно?

Вдруг в туманной дали парка сладкоголосый дрозд запел свою позднюю одинокую песнь. До Эдиты долетели тихие мелодичные звуки и вдруг стихли. После долгого майского дня маленький певец отправился на покой. А у окна на коленях стояла юная невеста и плакала так, как никогда не плакала даже в детстве. В этих горячих слезах отчаяния было ее... "пробуждение"!

8

Промчалось лето, и вместе с сентябрем в свои права начала вступать осень. Гейльсберг вел свою обычную сонливую жизнь, представляя собой полузабытый памятник исторического прошлого, но зато Нейштадт и Штейнфельд заняли во всей округе еще более видное место. Заводы и фабрики работали не переставая, а их владелец Феликс Рональд стремился образовать акционерное общество, которое должно было принять в свою собственность все движимое и недвижимое имущество Нейштадта и Штейнфельда. Планы миллионера начали осуществляться, и это событие произвело большую сенсацию в финансовом мире. Агенты Рональда сновали по всем городам и селам обширного района; газеты, поддерживаемые большими денежными субсидиями, писали впечатляющие статьи о том, как выгодно приобретать штейнфельдские акции. В столичных правительственных кругах также очень благосклонно смотрели на затею богатого Феликса Рональда, сумевшего завести солидные связи.

В это время в Гейльсберге снова появился Макс Раймар. Весной он очень недолго пробыл в родном городе, а затем внезапно уехал и вернулся только теперь; по-видимому, на этот раз он решил осчастливить Гейльсберг более длительным пребыванием. Молодой художник не страдал особенной обидчивостью; он резко поворачивался спиной только в ту сторону, откуда не мог ожидать для себя никакой выгоды. Несмотря на строгую нотацию, которую ему когда-то прочел Эрнст, обращавшийся с ним с тех пор очень холодно, Макс без всякой церемонии поселился в доме брата и был с ним особенно любезен, так как все еще полностью зависел от него материально.

Надежда молодого художника приобрести миллион женитьбой на богатой невесте рассеялась как дым; он вдруг попал к ней в немилость. В последний раз, когда он приехал в Гернсбах, его вовсе не приняли, а при встрече в Берлине Эдита так холодно отвечала на его вопросы, что у Макса не оставалось и тени сомнения в том, как ничтожны его шансы на успех. Он не имел представления о том разговоре, который произошел у Эдиты с его братом, и был убежден, что перемена в обращении с ним богатой невесты объясняется влиянием ненавистного набоба Рональда.

И действительно, с того дня, как Рональд появился в Гернсбахе, молодая девушка резко изменилась, хотя в дальнейшем поведение Марловых как будто не подтверждало предположения Макса. Большую часть лета Марлов и его дочь провели в Швейцарии, а Рональд оставался в Берлине; тем не менее, художник был убежден, что Феликс разрушил его счастье, и ненавидел "проклятого набоба" всей душой.

- Конечно, бездушную девушку ослепил блеск миллионов, и преданное сердце бедного художника втоптано в грязь! - трагически восклицал Макс, изливая свое горе перед дядей.

Последний находил, что его племянник совершенно прав, и был очень рад, что существует еще один человек, который ненавидит Рональда в такой же мере, как и он сам. Старик утешал "втоптанное в грязь сердце" тем, что ссужал его обладателя крупными суммами из своего кармана и угощал прекрасным вином в ресторане "Золотой лев". Там родственники громко бранили презренного "выскочку", закрепостившего своими миллионами Нейштадт и Штейнфельд, и старались настроить против Рональда и его предприятий все население Гейльсберга. Нотариус Трейман считал своим нравственным долгом идти против миллионера; он задался целью не допустить, чтобы хоть одна акция нового акционерного общества была приобретена кем-либо из жителей Гейльсберга. Высокомерным штейнфельдцам нужно было показать, что Гейльсберг обладает чувством собственного достоинства и не позволит поработить себя каким-то "выскочкам". Между старым и новым городами возникла страшная вражда. "Нейштадтский листок" и "Гейльсбергский вестник" изливали друг на друга потоки проклятий и предсказывали один другому самое мрачное будущее.

В саду нотариуса Раймара отцветали последние осенние розы. На скамье сидели Эрнст и майор Гартмут, который сильно загорел, но был все так же строен и элегантен, как всегда.

- Видишь, сегодня я поступил по примеру Макса и влетел в твой дом без всяких предупреждений, - смеясь, сказал он. - Но я очень доволен, что сделал тебе сюрприз; по крайней мере, по выражению твоего лица могу убедиться, что я здесь - желанный гость.

- Еще бы! - воскликнул Эрнст с сияющим лицом. - Я никак не ожидал, что ты уже вернулся с маневров.

- Да, они только что окончились. Я воспользовался своим правом на отпуск и явился к тебе в надежде, что ты меня не прогонишь.

- Я страшно рад твоему приезду. Надеюсь, ты захватил с собой парадный мундир? У нас тут будет большое торжество. Здешнее историческое общество празднует свой юбилей, и дядя Трейман вбил себе в голову, что Гейльсберг не должен ударить лицом в грязь. Будет устроен военный парад, и двинется шествие, состоящее из воинов, одетых в мундиры всех времен.

- Таким образом, я буду представителем современности! - смеясь, заметил Гартмут. - Да, кстати, парадный мундир со мной. Я захватил его на всякий случай. Однако скажи мне, Эрнст, что с тобой произошло? Ты улыбаешься, и вообще стал похож на человека.

- Вот это любезно! На кого же я был похож раньше, позволь тебя спросить? Разве не на человека?

- Конечно, нет! Ты постепенно превращался в своей конторе в мумию. Слава Богу, процесс, по-видимому, остановился, и мумия начинает оживать.

Майор был прав. Эрнст заметно изменился; его постоянная усталость исчезла, черты лица прояснились, в глазах появился блеск. От прежнего угрюмого равнодушия не осталось и следа.

- Ты очень помолодел, - продолжал Гартмут. - Что произошло? Может быть, ты избран вице-председателем исторического общества? Какие у вас вообще новости?

- Тебе прекрасно известно, что здесь, в Гейльсберге, не бывает новостей, - уклончиво ответил Эрнст. - Расскажи лучше что-нибудь про себя. Как прошли маневры?

- На этот раз мы изрядно поработали, так что я с удовольствием отдохну несколько недель, чтобы набраться сил и поправиться.

На губах Раймара появилась насмешливая улыбка.

- У тебя, действительно, такой болезненный вид, что тебе необходимо поправиться, - смеясь, заметил он, рассматривая своего друга. - По-видимому, наш Гейльсберг скоро станет настоящим курортом. Макс тоже приехал сюда подкрепить свои силы. Однако не беспокойся, мой брат тебе не помешает; он только сегодня в городе, а живет уже больше недели в Гернсбахе.

- Что же он там делает? Каким образом он попал в Гернсбах? - воскликнул майор.

- Он пишет портрет маленькой Лизбеты. Девочка слишком живого темперамента и не может долго сидеть на одном месте, а потому Вильма Мейендорф пригласила Макса погостить у нее, дабы он мог воспользоваться каждым удобным моментом для работы... Но что с тобой, Арнольд? Разве приглашение в Гернсбах представляет собой что-нибудь особенное?

- Для меня да! Послушай, Эрнст, прежде чем мы будем продолжать этот разговор, ответь мне откровенно на один вопрос. Твой дядя Трейман говорил мне весной о некоторых брачных планах, с которыми ты тогда не был согласен. Скажи мне искренне: имеешь ли ты виды на молодую вдову? Да или нет?

- Да откуда ты взял это? О моей симпатии к ней никогда не было и речи, а жениться только на деньгах я не способен. Я предпочитаю остаться на всю жизнь нотариусом в Гейльсберге, чем жить на средства богатой жены.

- Я такого же мнения, но если у моей будущей жены случайно окажется состояние, то это обстоятельство не заставит меня отказаться от брака. Я был и останусь солдатом, независимо от того, женился бы ли я на бедной или богатой. Следовательно, у тебя нет никаких видов на Вильму Мейендорф? Я чрезвычайно рад этому, так как сам хотел бы на ней жениться!

- Ты хочешь связать себя браком? - воскликнул Раймар. - Ведь ты всегда уверял, что являешься врагом семейной жизни и признаешь только холостяков.

- Ну, мало ли глупостей приходится иногда наговорить? - сердито возразил Гартмут.- Вступив в зрелый возраст, я немного поумнел. Маленькая белокурая женщина с большими детскими глазами изменила мой взгляд на брак. Я все лето не мог отделаться от мысли об этой женщине и теперь не в состоянии больше жить без нее. Как только окончились маневры, я примчался сюда. Вот тебе настоящая причина моего внезапного появления!

- От всей души желаю тебе счастья, Арнольд, - сердечно воскликнул Эрнст. - Я знаю, что молодая вдова отклонила много предложений, не желая выходить замуж из-за своей дочери, но, может быть, ты окажешься счастливее других претендентов.

- Лишь бы Макс не вздумал помешать мне! Я в любом случае вышвырну его оттуда, - задумчиво проговорил майор. - Наверное, этот "непризнанный гений" недаром гостит в Гернсбахе. По-видимому, "миллионерша" сорвалась, и он стал скромнее: согласен вместо миллионов получить хорошее поместье, приносящее крупный доход.

- Может быть, ты и прав, - заметил Эрнст. - Я до сих пор об этом не думал, но Максу нельзя доверять в этом отношении. Для него брак - прежде всего выгодное коммерческое дело.

- В таком случае нельзя терять времени, - воскликнул Арнольд. - Поедем завтра же в Гернсбах! Я прозондирую почву и если ваш "гений" действительно осмеливается ухаживать за хозяйкой дома, живо с ним расправлюсь... Решено и подписано!

В эту минуту дверь балкона открылась, и в ней показались Макс и Трейман.

- Эрнст, ты слышал новость? - еще издали закричал дядя, поспешно спускаясь с крыльца. - Нет, конечно, ты еще ничего не слышал, иначе не стоял бы так спокойно. Ах, здравствуйте, майор! Как вы очутились в Гейльсберге? Вы приехали из Берлина? Значит, вы-то знаете интересную новость; весь Берлин говорит о ней.

- Что случилось? - удивленно спросил Арнольд.

Эрнст стоял с отрешенным видом, не проявляя ни малейшего любопытства.

- Важное событие! - довольным тоном ответил Макс, который был чем-то так обрадован, что даже не выразил раздражения по поводу приезда ненавистного ему майора. - Я тоже ничего не знал и только от дяди услышал об этой интересной истории.

- Вот она, вот она! - закричал Трейман, потрясая в воздухе объемистой брошюрой. - Она называется "Заклятое золото". Теперь штейнфельдцы узнают, что за субъект их набоб, узнают, что в Гейльсберге живут порядочные люди, которые не позволят, чтобы их водил за нос какой-то бездельник. Они увидят, какую змею пригрели на своей груди.

Гартмут удивленно смотрел то на старика, то на его племянника и с недоумением качал головой.

- Уважаемый господин Трейман, скажите же, в чем дело, - обратился он к старому нотариусу, - о какой змее вы говорите? Я вижу и вы, и Макс вне себя. Объясните же нам, что случилось?

Трейман вплотную подошел к офицеру и поднес ему брошюру под самый нос.

- Вы умеете читать, майор?

- Немного умею! "Заклятое золото! Предостережение в последнюю минуту!" Кажется, я правильно прочел и все-таки ничего не понимаю.

- Дело касается Рональда! - воскликнул Макс. - В брошюре приводятся интересные факты об этом искателе приключений. Он изображен в настоящем свете. Штейнфельдцы узнают, чего стоят акции этого дутого миллионера. Эта брошюра подействует на них, как удар грома.

- Я давно предсказывал это в "Гейльсбергском вестнике", а "Нейштадтский листок" смеялся надо мной! Посмотрим теперь, до смеха ли будет господам писакам, существующим на деньги Рональда.

- Значит, эта брошюра написана против Рональда? - спросил майор. - Я ничего не знал о ней, да и понятно: я приехал сюда прямо из своего гарнизона. А ты, Эрнст, слышал что-нибудь об этом произведении?

- Нет, подождем, что будет дальше, - равнодушно пожимая плечами, ответил молодой человек и, подойдя к кусту роз, начал ощипывать пожелтевшие листья.

- Ты совсем пропащий человек! - с негодованием воскликнул Трейман. - Так равнодушно относиться к великому событию! Ведь это касается не только нас и Штейнфельда, а всего мира. Здесь затронут моральный вопрос, а ты стоишь как чурбан и спокойно цедишь сквозь зубы: "Посмотрим, что будет дальше!"

Эрнст не возразил ни слова.

Майор, перелистав брошюру, посмотрел на подпись.

- Автор неизвестен, - проговорил он, - статья подписана псевдонимом "Veritas".*

- Ну, мы-то узнаем, кто этот автор! - живо воскликнул нотариус. - Во всяком случае, это очень смелый человек, заслуживающий орден за храбрость! Он поражает дракона в самую пасть. Как точно подобраны слова: "Все падают ниц перед этим кумиром маммона".**

*Истина.

** Маммона, маммон - бог богатства и наживы у древних сирийцев. (Прим. ред.)

Услышав эту фразу, майор вздрогнул и быстрым взглядом окинул своего друга, между тем как тот продолжал стоять у роз, повернувшись спиной к собеседникам.

- Как горячо, искренне написана эта статья! - продолжал восхищаться Трейман. - Лучшие выдержки я прочел Максу, и он в полном восторге от брошюры.

- Великолепно написано! - подтвердил Макс, очень довольный тем, что изобличен "нарушитель его счастья".

- Оставьте мне на несколько часов эту книжку, - каким-то странным тоном попросил старика майор. - Я интересуюсь брошюрой больше, чем мой приятель Эрнст.

- С удовольствием, с большим удовольствием! У доктора есть еще один экземпляр, который передается из рук в руки по всему Гейльсбергу. Кроме того, я сейчас выписал из Берлина еще десяток экземпляров. Эту книгу нужно распространить среди народа, чтобы все познакомились с ее содержанием. Пойдем, Макс, и выпьем бутылочку самого лучшего вина за здоровье автора брошюры, этого смелого человека! Да здравствует автор на многие лета!

Старый нотариус сиял от счастья. Он взял под руку тоже чрезвычайно довольного Макса и направился с ним в ресторан.

В саду воцарилась полная тишина. Эрнст все еще стоял у куста роз, а майор не спускал с него пристального взгляда.

- Почему же ты не поблагодарил своего дядю? - наконец произнес он, подходя ближе к молодому человеку.

- За что? - удивленно спросил Эрнст.

- За то, что он называет тебя смельчаком, и пошел пить за твое здоровье!

- Что ты выдумываешь, Арнольд?..

- Ах, так ты и передо мной желаешь играть комедию? - перебил его майор. - "Все падают ниц перед этим кумиром маммона"! Разве это не твои собственные слова, которые ты произнес, когда мы возвращались из Гернсбаха? Так вот почему ты все время торчал то в Штейнфельде, то в Нейштадте! Ты собирал там материал для своей брошюры. А я-то оплакивал тебя, что ты превращаешься в мумию, выполняя изо дня в день неинтересную канцелярскую работу. Тебе не стыдно было скрывать от меня правду?

- Ты сегодня вечером узнал бы об этой истории, - спокойно ответил Эрнст. - Дело обстоит гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Мне придется вести борьбу с необычным противником. Я ставлю на карту вопрос жизни. Рональд пользуется громадным влиянием в тех кругах, которые здесь затронуты. Он не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить меня. Да иначе и не может быть. Если бы он пощадил мою особу, то погиб бы сам. Между нами идет борьба не на жизнь, а на смерть.

- Но ты, конечно, не начал бы этой игры, если бы в твоих руках не было всех козырей? Ведь правда на твоей стороне?

- Несомненно! Но вопрос в том, поверят ли моей правде? Рональд пустит в ход все средства, чтобы очернить меня в глазах общества. Все, что может быть для него опасно, заранее будет подкуплено или уничтожено. Если бы не безумные деньги, разве он в состоянии был бы приобрести такую власть в Штейнфельде? Там про него знают много весьма нелестных вещей, но никто не смеет громко высказать то, что ему известно.

- Да, и до меня доходили кое-какие слухи, но они скоро утихли! - подтвердил майор.

- Потому что Рональд сумел заставить молчать общественное мнение. Пока дело касалось его одного и его приятелей, - людей, таких же богатых, как и он сам, - можно было не вмешиваться, оставаться в стороне. Но теперь, когда несчастные бедняки вкладывают последние гроши в дутые предприятия Рональда, было бы преступлением не предостеречь их, дать им погибнуть! Еще весной, в то время, когда Рональд разрабатывал проект своего акционерного общества, я принялся за свою работу.

- "Заклятое золото", - прочел майор еще раз заглавие брошюры. - Уже одно это заглавие звучит обвинением. Но скажи, пожалуйста, почему ты не подписался под статьей своим именем? Ведь рано или поздно, а тебе придется открыть свой псевдоним.

- Я и не думаю скрываться! - твердо ответил Эрнст. - Неужели ты думаешь, что я способен исподтишка напасть на врага? Мне нужно было на время скрыть, кто именно автор брошюры, для того чтобы она произвела более сильное впечатление.

- Для чего же тебе понадобилась эта тайна?

- Потому что я - сын своего отца. Статья за моей подписью сразу бы потерпела поражение. Невольно возник бы вопрос: кто такой этот Эрнст Раймар? "Ах, это сын банкрота, похитившего чужие деньги и пустившего себе пулю в лоб для того, чтобы избежать правосудия! Как же он смеет проповедовать честность, как смеет обливать грязью Рональда, когда у самого имя запятнано?" Наверное, так сказала бы толпа, и никто не стал бы читать мою брошюру.

Голос Эрнста дрожал от волнения, и Арнольд не мог не согласиться, что его друг прав.

- Да, пожалуй, твое предположение верно, - тихо пробормотал он. - Ты уверен, что твоя тайна не раскроется?

- Безусловно, действие моей статьи превзошло все ожидания. Мой издатель писал мне из Берлина, что брошюра нарасхват. Ею заинтересовались и весь финансовый мир, и печать, и публика. Теперь уже ничто не может помешать ее распространению. Рональду придется защищаться, и как только он выступит открыто, я сейчас же назову себя.

- Опять на сцену всплывет несчастная история с твоим покойным отцом! - воскликнул майор. - Ты снова начнешь мучиться и волноваться. Будь уверен, что тебя не пощадят в этом отношении.

- Я знаю, - спокойно ответил Эрнст, - Рональд настроит против меня всю прессу. Память моего отца будет запятнана. Но что делать? Я все это взвесил, когда писал статью. Теперь жребий брошен - я стою на поле битвы.

Эрнст гордо выпрямился. Вся его фигура и лицо выражали непреклонную волю, безграничную энергию.

- Ну, вот, теперь ты опять стал прежним Эрнстом! - радостно заявил Гартмут, - Каким бы ни был исход борьбы, я все же благословляю ее, так как она вернула мне моего друга. Однако дай же мне твою брошюру, я горю нетерпением прочесть ее.

- Изволь, читай ее наедине, - улыбаясь, сказал Эрнст. - Я должен непременно сегодня же отправить письмо в Берлин, а потому оставляю тебя. Через час я вернусь и тогда услышу твое мнение о моей статье.

Прошло более часа, а Арнольд все еще сидел на одном месте, погруженный в чтение. Внимательно прочитав статью до последней строки, он закрыл, наконец, книгу и тихо произнес:

- Однако, черт побери! - Достав из кармана платок, он вытер влажный лоб. - Подумать только! Эрнст десять лет просидел в этом медвежьем углу и не только не уподобился всем здешним филистерам, а написал такую огненную статью, такую пламенную речь, что от Рональда и других грабителей только клочья полетят! Какие смелые обвинения бросает он в лицо этому миллионеру! Да, господа денежные тузы, придется вам выслушать горькую правду! Интересно, что вы скажете в свое оправдание! - Арнольд взволнованно вскочил с места и начал быстро ходить взад и вперед по дорожке. - Воображаю лица дяди Треймана и других гейльсбергцев, когда они узнают, кто автор чудесной брошюры! Да, Эрнст недолго проживет в этом историческом гнезде. Теперь перед ним открыта широкая дорога! О, он далеко пойдет, вспомните слова Арнольда Гартмута. Да здравствует Эрнст! - вдруг громко закричал майор.

- Ура, дядя Арнольд! - внезапно отозвался звонкий детский голос, и с крыльца балкона быстро сбежала маленькая Лизбета.

Она размахивала в воздухе соломенной шляпой и заразительно смеялась.

- Откуда ты взялась, шалунья? - радостно воскликнул майор, поднимая девочку на руки. - А твоя мама тоже здесь?

- Да, мама сидит в конторе у нота...ри...уса! - с трудом выговорила Лизбета. - Дядя Эрнст послал меня к тебе в сад, а потом придет сюда с мамой. Как я рада, что ты приехал!

- И я тоже очень рад! - с чувством ответил Арнольд и, опустившись на скамейку, посадил девочку к себе на колени.

- Ты знаешь, с меня пишут портрет, - с гордостью заявила Лизбета. - Это будет большая красивая картина. Я одета в белое платье и у меня в руках большой букет цветов.

- Да, я знаю об этом. Твой портрет пишет Макс Раймар. Ты любишь это "восходящее светило", Макса?

- Вовсе нет! - решительно ответила Лизбета, сердито надув губки. - Он все хочет быть с мамой; говорит только с ней. Со мной он никогда не играет. Ужасный дурак!

- Как ты хорошо понимаешь людей, моя крошка! - восторженно воскликнул майор.- Неужели Макс разговаривает с мамой даже в то время, когда пишет твой портрет?

- Да, постоянно, и притом делает такие страшные глаза! - Лизбета закатила глаза вверх, желая сделать их похожими на мечтательный взор художника.

- Подумай, какой урод! Но не беспокойся, я живо сверну голову этому дураку! - сердито проговорил Арнольд, совершенно позабыв в эту минуту о присутствии Лизбеты.

- Нет, нет, - серьезно остановила майора девочка, - не делай этого, а то он не окончит моего портрета.

- Я сам его окончу, - нисколько не смущаясь, заявил майор, - этот глупый Макс нам совершенно не нужен. Ты увидишь, как он вылетит из вашего дома.

Лизбета искоса взглянула сначала на Арнольда, как бы не доверяя его художественному таланту, но при словах майора, что Макс вылетит из их дома, звонко рассмеялась, так как живо представила себе эту картину.

Через десять минут Арнольд и Лизбета играли в очень интересную игру. Девочка, вооружившись палкой, маршировала перед майором, прекрасно выполняя его команды. Гартмут был восхищен успехами своей ученицы и все время повторял:

Элизабет Вернер - Заклятое золото (Hexengold). 1 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Заклятое золото (Hexengold). 2 часть.
- Молодец, Лизбета!.. Тебе непременно следовало бы быть дочерью военно...

Мираж (Fata Morgana). 1 часть.
1 С минуты на минуту должны были начаться скачки. И наездники, и публи...