СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Два мира (Siegwart). 4 часть.»

"Два мира (Siegwart). 4 часть."

Гунтрамовские мальчики немного боялись важной тети и в настоящую минуту мирно сидели на ступеньках террасы, занятые привезенными лакомствами, а маленькая Алиса с довольным видом мурлыкала на руках матери, сидевшей рядом с гостьей.

Алиса, откинувшись в бамбуковом кресле, слушала веселую болтовню Траудль. Она была по-прежнему ослепительно хороша, но так же горда и холодна как в то время, когда согласилась стать женой Бертольда. И все-таки что-то в ней изменилось. Ей недоставало прежней свежести и гибкости, во всей ее фигуре чувствовалось утомление, а прежняя надменная самоуверенность уступила место равнодушию и безучастности, которая замечалась даже теперь, в разговоре с подругой.

- Я так рада повидаться с тобой! - говорила Траудль. - Теперь наши встречи скоро прекратятся. Твой отец собирается строить для тебя отдельный охотничий замок, где ты и будешь останавливаться, а к нам, пожалуй, и не заглянешь?

- А ты пожалела бы? - спросила Алиса.

- Как ты можешь спрашивать об этом? Мне было бы и скучно, и грустно. Конечно, здесь тебе многого недостает, и ты вынуждена разделять нашу скромную жизнь, а в своем охотничьем замке ты можешь окружить себя приличной обстановкой и целым штатом прислуги.

- Ты думаешь, я притащу за собой целую свиту и буду принимать гостей из Хейзлтона и устраивать охоты? Нет, из этого ничего не выйдет. Правда, у папы была эта мысль, но я упросила его бросить эту затею. Я хочу останавливаться у тебя, хочу жить и видеть около себя людей.

- А разве, живя в Хейзлтоне, ты не окружена людьми? Тебе там скучно? Вот с этим я незнакома. У меня совсем нет времени скучать, особенно теперь, когда у меня двое таких милых гостей - ты и Герман Зигварт! Ты ведь знаешь, что он приехал к нам?

- Да, Гунтрам сообщил мне об этом, когда ехал сюда, - холодно и равнодушно подтвердила Алиса.

- Как мы обрадовались, когда он приехал! - продолжала Траудль. - Мы многим обязаны ему!.. Если бы он тогда так энергично не вмешался и не обратился к твоему отцу, кто знает, где и как пришлось бы Адальберту начинать свою новую жизнь? Впрочем, все это ты знаешь.

- Приблизительно. Мне кажется, папа интересовался этим Зигвартом и его талантом. Что же, вышло из него что-нибудь?

- Да ведь Зигварт - автор национального музея в Берлине, один из первых знаменитостей, наша слава! Он получил первую премию, заткнув за пояс лучших архитекторов и в силу этого отказался от предложения твоего отца ехать в Хейзлтон. Разве ты это забыла? Мистер Морленд лучше осведомлен об этом.

- Возможно, у папы великолепная память, - небрежно ответила Алиса. - А меня он и тогда мало интересовал. К тому же с тех пор прошло столько лет. Можно ли все помнить?

Траудль стало обидно. Для нее в то время решалась ее судьба. Но в эту минуту мальчики внезапно вскочили и помчались по лугу, завидев шедших к дому дядю Германа и Гофштетера.

Последний вытянулся в струнку перед гостьей, зная, как надо здороваться с дочерью Вильяма Морленда, но после этой неприятной обязанности быстро скрылся в одной из хозяйственных пристроек, пока Зигварт поднимался по ступенькам террасы.

- А, это вы, Герман! - воскликнула Труда. - Мы только что говорили о вас. Но не гордитесь этим, Алиса вас почти не помнит.

Герман непринужденно поклонился.

- Я не так смел, чтобы претендовать на внимание и память графини, притом я главным образом имел дело с мистером Морлендом.

Алиса слегка приподнялась и протянула ему свою красивую холодную руку, но он едва к ней притронулся.

- Я все же рада видеть вас, мистер Зигварт. Вы побывали в Хейзлтоне, как говорил мне Гунтрам?

- Только проездом, потому что меня здесь ждали. Но я надеюсь впоследствии основательно ознакомиться с этим величественным произведением мистера Морленда.

- И тогда вы, конечно, навестите моего отца? Он всегда интересовался вами и будет рад случаю повидать вас.

- Не премину этого сделать, - вежливо согласился Герман, но, несмотря на это, чувствовалось, что вряд ли он последует приглашению.

Зигварт сел против дам, и между ними завязался разговор. Его поддерживали главным образом Траудль и Зигварт, Алиса же снова приняла свою спокойно-небрежную позу, изредка вставляя в разговор замечания и разглядывая "советника Зигварта" как незнакомца. За эти годы он, несомненно, сильно изменился к лучшему. В нем чувствовалась спокойная уверенность человека, который, не будучи о себе слишком высокого мнения, в то же время отлично знает, чего он стоит и какое положение ему подобает. Прежде в нем не замечалось этой свободы и уверенности в движениях, но зато исчезло то, что привлекало американку: пылкие порывы бурного, едва сдерживаемого темперамента, бессознательное проявление замкнутой, но глубоко страстной натуры. Теперь он сидел против нее и спокойно говорил о своих впечатлениях от путешествий и излагал свои планы относительно дальнейшей поездки в Южную Америку.

И это был человек, некогда стоявший перед ней и боровшийся с охватившей его страстью! Каждый нерв дрожал в нем, когда у него помимо воли вырвалось признание в любви. Но он не захотел быть рабом и расстался с ней. Неужели все это действительно было? Теперь он казался таким уравновешенным и корректным и стал для нее заурядным человеком. Он сделал карьеру, стал известностью, далее знаменитостью, но зато прежний Герман Зигварт, со своей резкой, но привлекательной индивидуальностью, исчез, к сожалению, навсегда.

На веранде появились Гунтрам и Залек. На бароне был новый спортивный костюм, который, казалось, преобразил его - в присутствии Алисы он стал прежним офицером одного из аристократических полков с безукоризненными манерами. Он сейчас занял место за ее стулом, и это было принято довольно благосклонно. Алиса, взглянув на него, небрежно проговорила:

- Удастся ли нам нынче поохотиться?

Его глаза загорелись. "Нам"! В этом слове заключалось разрешение сопровождать ее и на этот раз.

- Удастся сверх всякого ожидания, - оживленно ответил он. - Я обошел весь участок леса и наметил удобные места. На этот раз мы можем рассчитывать даже на медведей, я видел следы.

Усталое лицо молодой женщины оживилось.

- А, это было бы интересно! С тех пор как окрестности заселяются, медведи стали редкостью.

- Ты поедешь с нами, Герман? - спросил Гунтрам. - Это не то, что безопасная охота в наших немецких лесах.

- Разве господин Зигварт тоже охотник? - холодно спросил Залек.

- Да, я уже в четырнадцать лет научился обращаться с ружьем, - спокойно подтвердил Герман, - и, кажется, еще не настолько разучился, чтобы не принять участия в охоте.

- Во всяком случае, вы отличный ездок, - заметил Залек умышленно небрежным тоном, - вы прекрасно сидите на лошади, хотя постоянно живете в столице.

- У меня нет времени для прогулок пешком, но двигаться необходимо. Поэтому я завел верховую лошадь и каждый день катаюсь рано утром, барон.

- Как комично звучит, когда люди так торжественно величают друг друга! - громко засмеялась Траудль. - Здесь мы от этого совсем отвыкли.

- Да, мы-то отвыкли, - насмешливо проговорил Залек, - но европейцы придают титулам и званиям большое значение, и с этим приходится считаться.

- Европейцы, к которым принадлежите и вы, - вставил Зигварт.

- Принадлежал. Я уже давно выбросил из головы всю эту ерунду, но все же, безусловно, уважаю ваше звание, господин архитектур-советник.

- Я тоже не отношусь к нему с презрением, потому что оно заслужено. Оно свидетельствует об известной сумме знаний и труда. С наследственными титулами дело обстоит иначе, но и к ним я отношусь еще с большим уважением, чем вы, барон.

Залек бросил яростный взгляд на человека, так мастерски отпарировавшего его насмешку, графиня, видимо, забавлялась этой перестрелкой, но Гунтрам счел за лучшее вмешаться.

- Мне кажется, вам обоим следует держаться здешних обычаев, они здесь более уместны: просто фон Залек и Зигварт. Ты еще не видел, Герман, чудной лошади, которую привела с собой графиня? Пойдем, я тебе покажу.

Герман, поняв намерение Адальберта, согласился на его предложение. У него не было ни малейшей охоты препираться с незнакомым человеком. Они пошли к конюшням. Траудль тоже ушла с террасы, захватив с собой детей. Алиса осталась вдвоем с Залеком.

- Вам пришлось спасовать, барон, - насмешливо проговорила она, - мистер Зигварт умеет защищаться.

- Вернее, умеет нападать. Я убедился, что в этом он очень силен.

- И на этот раз противился в том, что был прав, дав вам урок?

Залек не ответил на это, а, резко меняя разговор, спросил:

- Вы верите в предчувствия, графиня, вернее сказать - в некоторый инстинкт человеческой души. Я вот совершенно не знал этого Зигварта, ни разу не видел его раньше, но, увидев впервые, сразу почувствовал, что с его стороны мне угрожает какая-то опасность. Тайный голос сказал мне: "Это твой враг, берегись!"

- Суеверие!

- Очень возможно. Однако когда в душе без всякой причины пробуждается такое безотчетное, но до жуткости ясное предчувствие, я верю ему и... буду остерегаться.

- Так и у вас есть романтические наклонности? - сострадательно пожала плечами Алиса. - Обычно вы разыгрываете из себя реалиста. Но вернемся к нашей охоте. Хотите и на этот раз быть моим кавалером?

- Хочу ли я? Вы оказываете мне незаслуженную милость.

- В таком случае, заслужите. Но нас зовут обедать.

Траудль действительно пришла сама за своей дорогой гостьей, и барон присоединился к дамам. В его сердце невольно пробудилась смелая, безумная надежда. "В таком случае, заслужите эту милость". До этой минуты он не слышал от этой красивой женщины такого тона, не видел такого взгляда. Обычно она обращалась с ним холодно и свысока, как и со всеми остальными.

Залек мечтал иногда о сказочном счастье, которое свалится к нему прямо с неба, но был действительно слишком большим реалистом, чтобы верить в осуществление подобных желаний. Ему ли мечтать об этом, нищему авантюристу, уже двенадцать лет борющемуся с нищетой и лишениями? Но ведь кто-нибудь выиграет же этот приз, это миллионное богатство вместе с рукой дочери Вильяма Морленда. Кто-нибудь? А ведь он, Дитрих Залек, все же потомок старинного дворянского рода. Это все, что оставалось у него от прошлого, но это могло быть принято в расчет, если бы графиня Равенсберг надумала вторично выйти замуж.

Глава 20

Под одним из лесных великанов, которых пощадили, чтобы сохранить тенистый уголок около дома, сидела Траудль и смотрела за своим потомством, резвившимся на лужайке. Маленькая Алиса делала первые попытки ходить при усердной помощи братьев. Непоседливые мальчики относились к ней со снисхождением, имевшим в себе что-то рыцарское. Они взяли сестренку за руки и учили ее ходить. Однако малютке это скоро надоело, она шлепнулась на землю и начала ползать с самым довольным видом. Братья немедленно составили ей компанию, изображая диких зверей, и все трое с визгом возились на траве.

Траудль разговаривала со стоявшим рядом с ней Гофштетером, читая ему нравоучение, не производившее, к сожалению, особенного впечатления. Маленькая златокудрая Труда превратилась в очень энергичную женщину, командовавшую всем домом, причем ферма и ее обитатели чувствовали себя под ее началом очень неплохо.

- Я прошу тебя быть повежливее, - закончила она свою речь, - графиня Алиса - наша гостья и дочь Морленда, которому мы многим обязаны. Ты это отлично знаешь.

- Но ведь я делаю все, что требуется, - проворчал Гофштетер, - я всегда здороваюсь с ней как следует.

- Но зато с каким угрюмым видом, совсем по-медвежьи! И при первом ее появлении ты немедленно исчезаешь. Неужели, по-твоему, она этого не замечает?

- Нет, не замечает, потому что для графини наш брат совершенно не существует, и, прослужив верой и правдой своим господам целых тридцать лет, все-таки останешься в ее глазах слугой и больше никем. Державный властелин, мистер Морленд, поступает точно так же, а еще называет себя свободным американцем и хвалится демократическими убеждениями. Черт бы побрал всю эту чванливую компанию!

Траудль смутилась, потому что в этих словах была большая доля правды. В доме Гунтрамов Гофштетер пользовался всеми правами семьянина, и с ним обращались как с дядюшкой, но для графини он оставался прежним лесником, и она не обращала на него внимания. Труда все же неодобрительно отнеслась к словам старика и сказала с укором:

- Это отвратительно! И не стыдно тебе, Гофштетер?

- Чего мне стыдиться. Я еще в "Совином гнезде" говорил вам, что графине нужен человек, который хорошенько прибрал бы ее к рукам. Бедный граф Бертольд не сумел сделать этого, да и Залек тоже вряд ли справится, хотя в настоящее время с ним обращаются поразительно милостиво. Слишком уж он покорный слуга, а этого графиня не выносит. Ей нужен человек, который бы ею командовал и не интересовался бы ее деньгами, одним словом такой, который вполне подчинил бы ее себе. Боже великий, если бы мне только дожить до этого! Мне кажется, я с радостью стал бы вверх ногами.

В этот момент в саду показались Гунтрам и Зигварт, и мальчики кинулись к ним.

- Где вы были все утро? - спросила их молодая хозяйка. - В лесу?

- Нет, мы осматривали маисовые (Маис - одно из названий кукурузы (Прим. ред.)) поля и другие посевы. Я проникаюсь все большим уважением к Адальберту и к вам, дядя Гофштетер, - сказал Герман. - Если будет так продолжаться, то к тому времени как дети подрастут, ваша ферма будет представлять целое состояние. Тогда вы передадите хозяйство им, а сами будете жить на проценты.

- Дай Бог, чтобы так было! - весело сказал Адальберт. - А пока надо усиленно работать. Я надеюсь, Герман, вскорости уплатить тебе остальную часть своего долга.

- Если тебе уж так не терпится, то пожалуй, хоть мне эти деньги не нужны.

- Вполне верю. Музей принес тебе изрядную сумму, да, кроме этого, сколько ты еще заработал проектами и планами. Но где же графиня? Все еще не вернулась с охоты?

- Они хотели вернуться к обеду, - ответила Траудль, - но Залек, наверное, опять начал разыскивать всевозможные следы. У него прирожденная страсть к охоте.

- Ну, тут дело, кажется, не в этой страсти, - шутливо заметил Адальберт. - Ему хочется подстрелить отличную дичь, но она нелегкая добыча. Впрочем, кажется, счастье наконец улыбнется ему.

- Я не понимаю Алисы, - задумчиво сказала Траудль. - Когда она была у нас в последний раз, Залек был уже здесь и часто провожал ее на охоту. Он хороший охотник, и ей было очень удобно иметь его своим компаньоном, но вообще она казалась равнодушной и недоступной, а теперь обращается с ним так, что у него поневоле рождаются разные смелые надежды.

- Я, право, не обратил на это особенного внимания, впрочем, не думаю, чтобы мистер Морленд одобрил подобную партию.

- Морленд прежде всего хочет, чтобы его дочь снова вышла замуж, желает этого давно, - заметил Гунтрам. - Что будет с его громадным состоянием, если Алиса останется вдовой и бездетной? Он, конечно, метит на первых европейских аристократов, но если Алиса серьезно захочет чего-нибудь, то он уступит ей. Она привыкла настаивать не только на своих желаниях, но и на своих капризах. В конце концов Залек тоже из старинного дворянского рода. Она поменяет графский титул на баронский, а Дитрих в качестве владельца равенсбергских поместий будет играть более выдающуюся роль, чем Бертольд. Во всей этой истории я не вижу ничего невероятного.

Зигварту, по-видимому, наскучил этот разговор. Он вдруг встал и коротко сказал:

- Пойдемте к детям, дядя Гофштетер!

Последний с готовностью согласился.

- Вам придется волей-неволей привыкнуть к этому, - насмешливо проговорил он, идя рядом с Зигвартом. - У нас все вращается около графини, когда она здесь, у них нет других интересов и других разговоров. Она здесь всем распоряжается.

- И кончит тем, что остановит свой выбор на счастливом рыцаре, который торопится ковать железо, пока горячо. Его спекуляция удастся ему.

- Может быть. Вот и вы, Герман, избегаете ее. Я это отлично заметил, и мне кажется, что она гневается на вас за это. Мы с вами не позволим собой командовать. Мы мужчины и не способны гнуть шею, но ведь нас только двое и есть.

Герман не ответил, потому что дети полностью завладели его вниманием.

Между тем по лесной дорожке, проложенной к ферме из участка, купленного Морлендом для охоты, ехали верхом графиня Алиса со своим спутником. Великолепные верховые лошади шли шагом, а на некотором расстоянии за ними следовали берейтор и негр с трофеями. Залек очень выигрывал на лошади. Он был смелым наездником и явно наслаждался, сидя на благородном животном, повиновавшемся малейшему движению повода. Он говорил о своих семейных обстоятельствах с такой откровенностью, которая казалась несколько удивительной при его обычной замкнутости.

- Да, моему брату тоже выпала нелегкая доля. Он не мог удержать за собой родовое имение и не имел права продать его, оно было майоратом и потому было отдано под опеку. Ему предоставили право жительства в Роткирхене и назначили небольшую пожизненную ренту, которой едва хватает ему и его семье на самое необходимое. Он сидит в имении, где был прежде полновластным господином, смотрит, как хозяйничает управляющий, ставленник его кредиторов, и молчит. Его сын получит когда-нибудь майорат, но сам он вряд ли доживет до того времени, когда долги будут погашены.

Казалось, Алиса слушала его с некоторым интересом и вдруг спросила:

- Это и вам стоило военной карьеры?

- Конечно! Я полностью зависел от брата, а когда он разорился, то и я вместе с ним вылетел в трубу. Гунтрам оказался счастливее меня, у него нашлись друзья и покровители, и он мог с честью и по своей воле уйти из полка, а меня на это вынудили. Я не мог больше оставаться на родине и отправился на чужбину, "на горе и нищету", как говаривалось в старину, и на себе испытал, что в этих словах есть большая доля правды.

Алиса окинула его пытливым взглядом. Ей, избалованной богатством, была непонятна подобная судьба, но ей нравилось, что Залек не пытался скрывать от нее свое положение, а непринужденно рассказывал о себе как о неудачнике, кем и был на самом деле.

- Вы останетесь у своего друга? - спросила она.

- Нет! Он предложил мне остаться у него под предлогом, что я могу быть ему полезен, но я вижу, что он и Гофштетер отлично справляются с фермой и что третий тут совершенно лишний, а мне не хочется быть этим лишним. Месяца два я еще мог пользоваться гостеприимством моего бывшего товарища, но дальнейшую милостыню не могу принимать от него. Недели через две я куда-нибудь уеду. Я всегда кое-как выпутывался, а если на этот раз не удастся, то, по крайней мере, будет конец. Кто, как я, привык играть ва-банк (Ва-банк - (в переносном знач.) идти на риск, рисковать всем. (Прим. ред.)), тому решительно все равно прожить несколькими годами больше или меньше.

- Обратитесь к моему отцу, - быстро прервала его Алиса, - я скажу ему про вас.

- Благодарю вас, графиня, но я прошу не упоминать ему моего имени.

- Я вас не понимаю.

Залек улыбнулся, но в этой улыбке было столько же горечи, сколько и в его словах.

- Вы, может быть, видите в этом глупую спесь нищего? Пусть так. Теперь я такой же гость у Гунтрамов, как и вы. Для вас я пока Дитрих фон Залек. "Милостивое отношение" ко мне мистера Морленда изменит это. Он отец вам, а в отношении вас я хочу чувствовать себя свободным. Моим постоянным девизом было: "Все или ничего". Нечего и говорить, что я всегда наталкивался на "ничего".

- А что значит здесь "все"? - спросила Алиса.

- Счастье... сказочное счастье, которого не ищешь и о котором смеешь только мечтать, которое неожиданно появляется перед нами, как ослепительное видение, как светлая мечта среди каменистой пустыни, где нельзя найти дорогу. Что сказали бы вы смельчаку, протягивающему руки к этому видению! "Ты глупец, безумец"! А если бы он все-таки попытался овладеть счастьем?

На губах Алисы появилась полупрезрительная улыбка, когда она ответила холодно и спокойно:

- Я сказала бы ему: "Не ты первый и, вероятно, не ты последний протягиваешь руки к этому счастью". Ведь это видение окружено золотым ореолом.

Залек слегка вздрогнул, потом наклонился к ней и страстно проговорил:

- А если бы он вам ответил: "Я люблю вас, графиня, вас самих, а не ваше золото" - вы не поверили бы ему?

- Нет! - последовал холодный ответ.

- Вы, значит, слишком низко цените себя! Разве вы не считаете возможным, чтобы за Алису Равенсберг сватались ради нее самой? Если вы не хотите и не можете верить этому, то это, действительно, проклятие, тяготеющее над вашим богатством.

- Это, действительно, проклятие.

Залек однако не сдался. Он видел, что его смелая речь, к которой совершенно не привыкла дочь Морленда, все-таки произвела на нее впечатление и что ее последние слова были произнесены непривычно мягким тоном. Это придало ему мужества.

- У меня больше доверия к людям, - снова начал он. - В отношении меня судьба никогда и ни в чем не держала своих обещаний, она бросила меня на чужбину, и все-таки я могу глубоко и сильно чувствовать. Неужели вы никогда не испытывали настоящего чувства?

- Нет, раз испытывала. Вы правы, подобные люди - идеалисты - существуют на свете, и они способны... Во всяком случае, это глупцы, над которыми все смеются, но беспредельному счастью которых завидуют.

- А где вы убедились в этом? - быстро спросил Залек. - Конечно, в Европе?

- Со мной поделился своим опытом мой отец, это не мое личное убеждение, - холодно ответила Алиса. - И притом это было исключение. Больше я этого не допущу, да будет вам это известно, барон Залек.

При таком беспощадном отказе он побледнел и стиснул зубы. Нелегко было сблизиться с этой красивой женщиной! В одно мгновение она снова стала неприступной.

Они продолжали молча ехать рядом. Залек был слишком оскорблен, чтобы снова начать разговор, она же, по-видимому, даже не заметила этого. Когда они подъехали к гунтрамовской ферме, на лужайке перед домом был только Зигварт, мирно игравший с мальчиками.

Охотники подъехали к дому, и Залек спрыгнул с седла, чтобы помочь сойти своей даме. Алиса на несколько секунд оперлась рукой на его плечо и, близко наклонясь к нему, сказала:

- Неужели вы так обидчивы? Вы должны отучиться от этого, если хотите и впредь быть моим кавалером. Или вы отказываетесь? Мне было бы жаль.

Залек взглянул на нее. Что это значит? Пожалела ли она о своем резком отказе или это был новый каприз? В ее словах было что-то, заставившее его вспыхнуть, и в его глазах зажглась та настоящая, неподдельная страсть, в существование которой не хотела верить дочь короля долларов. К сожалению, она этого не видела, повернувшись к детям, подходившим к ней вместе с Зигвартом.

- Хорошо поохотились, графиня? - спросил он.

- О, да, - небрежно ответила она, - но нам не попалась крупная дичь!

- Жаль! Но такая опытная охотница, как вы, справится с таким горем.

Графиня окинула Зигварта быстрым взглядом, желая узнать, уж не заметил ли он ее притворной близости с бароном? Но его лицо оставалось непроницаемым, он был совершенно спокоен и, казалось, произнес последние слова без всякого намерения.

Между тем Залек передал лошадей берейтору. С Зигвартом он обменялся лишь коротким, холодным поклоном, после чего Герман отошел, предоставляя барону проводить в дом свою даму.

Детям не надоело еще играть с Зигвартом, они захотели продолжать игру и снова уцепились за дядю, но он довольно резко отстранил их и ушел в конюшню.

Мальчуганы с удивлением посмотрели ему вслед, впервые дядя Зигварт обошелся с ними резко.

- Что с ним? - надувшись, спросил Герман.

- Он ласселдился на тетю Алису, - таинственно прошептал Адди.

- Что же она ему сделала?

- Я не знаю. Но когда она сходила с лосади, он сделал такие стласные глаза.

- Адди, ты дурак, - коротко и ясно возразил старший брат.

Младший не мог стерпеть этого и дал Герману сильного тумака, тот не замедлил ответить, и завязалась потасовка.

Глава 21

Вся жизнь на ферме вращалась вокруг Алисы. Она хотела вести здесь "совершенно простой" образ жизни, и ей он действительно казался простым и непритязательным. Но она привыкла, чтобы все окружающие были постоянно к ее услугам, и не замечала, какого труда это всем стоило. Теперь жили иначе, ели в неустановленное время и совсем по-другому распределяли свой день, считаясь с прихотями важной гостьи. В доме ощущался недостаток веселой непринужденности, царившей здесь со дня приезда Зигварта.

Гунтрам и Герман только что вышли из дома. На Зигварте был охотничий костюм, а за плечами - ружье.

- Извинись за меня перед женой, если я не вернусь вовремя, - сказал он. - Мне хотелось бы сегодня вволю поохотиться в ваших лесах.

- Почему же ты чаще не ходишь на охоту? - спросил Адальберт. - Алиса и Залек охотятся ежедневно. Почему ты ездишь с ними только тогда, когда еду я?

- Потому что мне не доставляет ни малейшего удовольствия разъезжать по лесам с графиней и ее кавалером, берейтором и всей остальной свитой. Мне хочется быть наедине с моим ружьем, охотиться, где мне вздумается, и брести куда глаза глядят. Я хочу заниматься охотой, а не флиртом, как господин Залек.

- Послушай, Герман, между тобой и Дитрихом установились весьма нежелательные отношения. Разговаривая, вы постоянно говорите друг другу колкости, и вечно приходится опасаться, чтобы вы не бросились друг на друга как два боевых петуха.

- С моей стороны тебе нечего бояться. Я умею чтить гостеприимство, но не жди от меня особого почтения к этому барону-авантюристу.

- Сама судьба толкнула его на эту жизнь. Из меня, пожалуй, вышло бы то же самое, если бы ты тогда не помог мне. Но у меня была работа и моя Траудль, две могучие опоры. Дитрих одинок, лишен родины, ожесточен и бесприютно скитается по чужбине.

- А почему он поехал на чужбину? Потому что жил расточительно и наделал кучу долгов. Нет, Адальберт, с тобой все было по-другому. Ты думал, что твой отец очень богат, когда же выяснилось настоящее положение дел, ты так серьезно отнесся к этому, что тебя пришлось насильно спасать. На новый путь ты вступил твердо и сам устроил свою жизнь, как настоящий мужчина. Залек, вероятно, никогда не помышлял о револьвере. Теперь он охотится за миллионами, это, конечно, намного приятнее и выгоднее, чем трудиться. Очень возможно, что на этом поприще он сделает более блестящую карьеру, чем та, которую мог бы когда-либо сделать на родине. Итак, до свидания, и не ждите меня к обеду.

Зигварт направился к лесу, а Гунтрам вернулся домой, досадуя на явную несправедливость своего друга, хотя и вынужден был сознаться, что его антипатия не безосновательна и что Залек иногда вел себя с ним крайне вызывающе.

Зигварт пошел по проезжей дороге в Берклей, так как идти прямиком через лесную чащу, окружавшую ферму, было трудно.

День только еще начинался. В девственном лесу стояла глубокая прохлада, но даже и в самый полдень солнечные лучи редко проникали сквозь густые ветки гигантских деревьев, переплетавшихся наверху непроницаемым лиственным сводом. Могучие стволы деревьев были опутаны вьющимися растениями, густой кустарник, скрывая даль, пестрел массой ярких и причудливых цветов. Но в этом лесном уединении кипела жизнь: маленькие лесные зверьки перебегали дорогу или прыгали с ветки на ветку. Вспугнутые шумом человеческих шагов птицы с криком взлетали на деревья, блестя своим ярким оперением, вдалеке слышался порой рев зверя, прячущегося в недоступную чащу.

В этих лесах охота была легким, хотя не всегда безопасным делом, но Зигварт, по-видимому, не думал в эту минуту об охоте. Медленно шел он, погруженный в глубокое раздумье, и остановился, дойдя до поворота на узкую, проложенную среди кустарника, тропинку. Она вела к порубкам, где было несколько очень удобных для охотника засад. Через четверть часа он уже собирался выбрать себе подходящее место, как вдруг замедлил шаги и сделал движение, собираясь повернуть назад. Но было уже поздно. Дама, сидевшая под высоким кустом, услышала его шаги и обернулась. Он вынужден был подойти к ней.

- Простите, графиня! Я, кажется, помешал вам охотиться.

- Я не охочусь, я гуляю, - возразила Алиса. - Мне захотелось насладиться лесной тишиной. Наконец и вы надумали познакомиться с нашей местностью. Какое же впечатление она на вас производит?

- Безусловно, величественное. Все, что здесь видишь и переживаешь, колоссально, как в глуши, так и в городах.

- Да, здесь не то, что в мирных равенсбергских лесах, где каждое дерево помечено лесничим, где так оберегают всякое удобное для охоты место. Здесь и охота, и охотник вполне свободны. Если у него хорошее ружье и верная рука, то он всегда найдет добычу.

- В этих лесах действительно большое количество дичи, - согласился Зигварт. - Если бы только сами леса не были так мертвы.

- Да ведь тут кипит самая разнообразная жизнь!

- Но она все-таки остается немой. Эти отрывочные звуки лесной глуши ничего не говорят. Были ли вы когда-нибудь весной в равенсбергских лесах? Там вы слышите, как звенит и поет каждая ветка, и все сливается в один торжественный и радостный майский хор, просыпающийся с утренней зарей и прекращающийся с заходом солнца. А летом, когда смолкают брачные гимны птиц, начинается тихое щебетание на каждом дереве, в каждом кусте, в полях звенят жаворонки, а в душный и тихий полдень, когда все отдыхает, по всему лесу слышится жужжание и тихий шелест. Все маленькие крылатые существа, томящиеся в солнечных лучах, имеют свою собственную мелодию, свой тон. Это и есть душа леса, говорящая с нами, здесь же она нема. Мой глаз наслаждается окружающей меня красотой, но душа молчит, я не могу говорить с этой природой, да и она не ответила бы мне.

Это опять был душевный порыв, охвативший Германа помимо его воли. Всю эту неделю, проведенную ими обоими под общей крышей, Зигварт был холодным и спокойно-вежливым. Бывший жизнелюб стал, по-видимому, таким же сдержанным и корректным человеком, как и все остальные. И вдруг в минуту самозабвения в нем с быстротой молнии снова проснулась его прежняя страстная натура.

Взгляд, которым молодая женщина посмотрела в лицо Зигварту, принял странное выражение, когда она возразила:

- Вы совершенно не изменились. Старый идеалист постоянно дает себя чувствовать в вас.

- В ваших глазах, я знаю, это непростительный недостаток, но я боюсь, что эта неприятная особенность характера, от которой жизнь не отлучила меня до сих пор, у меня уже в крови.

Алиса не ответила и рассеянно срывала красные цветы с куста, в тени которого сидела. Зигварт стоял рядом, оба смотрели на просеку, убегавшую в лесную даль. Перед ними расстилалась поросшая густой травой поляна, озаренная ярким солнцем и окруженная темно-зеленой стеной леса. Кругом стояла торжественная тишина, нарушаемая лишь шумом и ропотом, то явственно доносимым ветром, то едва слышным, это шумела река, протекавшая по лесу. У истоков она еще сохраняла свою прежнюю нетронутую и непокоренную человеком мощь, там она пела на свободе свою могучую, однообразную песню, непонятную людям. Дальше, возле Берклея, у нее уже отняли ее силу и употребили на пользу людям, завоевавшим эту лесную глушь.

Несколько минут длилось молчание, потом Алиса обратилась к своему спутнику:

- Мистер Зигварт!

- Что прикажете, графиня?

- Когда мы виделись в последний раз в Европе на похоронах графа Равенсберга, для нас всех это был тяжелый день.

- Для его сына - разумеется, и, может быть, для меня, но вряд ли для вас, графиня, ведь вы всегда чуждались своего свекра.

- Но ведь это я была причиной его смерти. Неужели вы думаете, что подобные воспоминания легко забываются? Тогда вы сами безжалостно дали мне понять это и до сих пор не простили мне. Впрочем, я сама себе не простила.

Герман был так потрясен этой суровой откровенностью, что не сразу нашелся что ответить. Наконец он медленно произнес:

- В этом вопросе я не могу ни прощать, ни обвинять.

- Нет, именно вы можете, ведь вы потеряли отца. Ваши глаза, все черты вашего лица ясно говорят, чей вы сын.

Герман мрачно опустил глаза, а потом твердо и решительно ответил:

- Меня зовут Германом Зигвартом, я сам прославил это имя и прошу вас не касаться остального.

- Как хотите. Я только хочу спросить вас. Вы тогда отказались объяснить причину смерти графа, а между тем вы один были с ним в его последний час. Эта смерть не была случайной?

- Нет, он знал, что будет убит, и просил меня быть в решительный час в охотничьем доме. И я был там.

- И он... - Алиса, казалось, подыскивала выражения, - умер, ненавидя меня?

- Ненавидя? Видели ли вы когда-нибудь, графиня, как умирает человек? С приближением смерти человеческие страсти смолкают. А здесь смерть была безболезненной. Все, что умирающий думал и чувствовал, - была любовь ко мне, которую он не имел права доказать при жизни. В последнюю минуту он еще взглянул на меня открытым, светлым взглядом, положил голову мне на грудь и тихо уснул.

Зигварт замолчал. Алиса не шевелилась, а только машинально разжала руку, в которой держала цветы, и они медленно скатились ей на платье, а потом на землю.

- Благодарю вас, - еле слышно проговорила она. - Вы были в Равенсберге во время катастрофы, вы предчувствовали ее исход?

- Я боялся его, видя настроение графа. Он ведь уже стоял на пороге старости, а в эти годы трудно начинать новую жизнь, если старая рушится. Ему предлагали такую же участь, какая выпала на долю его старого друга, барона Гельфенштейна. На это он не хотел и не мог согласиться, я бы тоже не согласился.

- Он глубоко оскорбил моего отца, - прервала Алиса. - Во время их последнего свидания были произнесены слова, которые невозможно простить, отец, всем обязанный исключительно себе и своей энергии, не мог позволить этого человеку, вся заслуга которого в его происхождении.

- И потому он отомстил этому человеку, - докончил Зигварт. - Я ни минуты не сомневался в том, что мистер Морленд продиктовал свои условия, на него падает и вся ответственность.

- Нет, потому что я дала на это свое согласие, я могла помешать отцу, но не сделала этого. Не снимайте с меня вины, я знаю, что виновата.

Алиса говорила спокойно, казалось, без малейшего волнения. Герман долго и мрачно смотрел на ее бледное, неподвижное лицо. Когда-то ожесточение и горе заставили его произнести жестокие слова, что, если они были несправедливы? Ведь она до сих пор не могла примириться с трагедией, это было ясно.

- Все это старые, грустные воспоминания, - сказала она своим обычным тоном. - Трудно не касаться прошлого, хотя это совершенно излишне. Вам, мистер Зигварт, оно, бесспорно, дало многое, вы шли от успеха к успеху, всегда сознательно стремились к намеченной цели прямой и верной дорогой, которая привела вас к счастью.

- Это верно, если труд и успех вы называете счастьем. Мистер Морленд тоже достиг того, в чем видел цель жизни. Власть, дающаяся богатством, - в его руках. Во всяком случае, есть что-то величественное в возможности быть полновластным повелителем людей и событий на таком обширном поприще.

Алиса, пожав плечами, продолжала с легким оттенком презрения:

- Мой отец не особенно дорожит людьми и не нуждается в них. Он нуждается только в силах, которые может использовать, и в сотрудниках для выполнения своих замыслов. Это вполне его удовлетворяет. Он весь ушел в свое дело.

- А вы счастливы, графиня? - неожиданно произнес Зигварт.

- Я богата, а у нас это высшее счастье. Вы слышали старинное предание, о царе Мидасе. Все, к чему прикасается мои отец, тоже превращается в холодное золото, и все, что приближается ко мне, даже люди с их любовью и ненавистью - все также застывает, каменеет. Все ищут только моего богатства, только к нему простирают руки. Я часто чувствую на себе проклятие, связанное с богатством.

Опять наступило продолжительное молчание. Среди окружавшей их тишины снова раздался и стих шум потока. Наконец Зигварт тихо произнес:

- Алиса!

Отзвук прошлого, того прощального часа, когда это имя было произнесено им в первый и последний раз! Но теперь оно не нашло отклика.

- Алиса! Я любил вас.

Она улыбнулась, но ее лицо сохранило прежнее суровое выражение.

- Да, вы сказали мне это, расставаясь со мной, чтобы я не стала "несчастьем всей нашей жизни". Вы были правы, Герман. Мы с вами принадлежим к различным мирам и никогда не могли бы сойтись. Вы не хотели даже попытаться найти счастье с преуспевающей женщиной, которая не могла любить и чувствовать как все люди. Может быть, в то время я еще могла бы научиться этому, но вы спасли свою свободу, будущее и боялись рисковать ими, вступая в борьбу с женщиной, которую любили. Вначале нам, конечно, пришлось бы вступить в борьбу.

- Может быть, борьба продолжалась бы и до сих пор, - мрачно проговорил Зигварт.

- Очень возможно. Поэтому мы, вероятно, и не решились начать ее. Как вы тогда выразились: "Искупить короткий счастливый сон жизнью страданий и расстаться с ненавистью". Судьба уберегла нас от этого, и мы очень довольны, что все миновало.

Она встала и ушла, не прощаясь. Герман остался один. Все кончено!

Но действительно ли кончено? Сам он был убежден в этом, когда ехал сюда и когда так холодно и спокойно отнесся к первой встрече с Алисой. Юношеская страсть не могла иметь значения в его теперешней жизни, у которой были теперь другие задачи, другое содержание. Он часто говорил это себе во время неизбежных свиданий с Алисой и не хотел обращать внимание на то, что так бесполезно и мучительно шевелилось в его груди. То было жало ревности, пробуждавшейся всякий раз, когда он видел, что другой питал смелые надежды и, может быть, не без основания. Но теперь, после этого первого свидания наедине, уже нельзя было обманывать себя, теперь Герман знал, что чувство, которое он считал умершим, пробудилось снова, что былая страсть вспыхнула с новой, неудержимой силой.

То, что в минуту разрыва казалось ему мужеством, не было ли, в сущности, только трусостью? Может быть, у этой женщины была душа, которую можно было пробудить и привязать к себе? Он даже не попытался сделать этого, а бежал, бежал от своего большого, прекрасного счастья и без борьбы признал себя побежденным.

Глава 22

Охотники хотели вернуться после полудня, между тем наступил уже вечер, а их еще не было. Траудль начала беспокоиться, а Гофштетер был в отвратительном настроении, потому что не мог участвовать в охоте, а сегодня поднимали медведя.

Зверь, следы которого были найдены несколько недель тому назад, вдруг исчез, и как Залек ни старался, не мог его выследить, вероятно, медведь перешел на другое место. Но сегодня из леса пришли рабочие и объявили, что видели его снова. Его логово находилось, по-видимому, в лесном участке Морленда, в самой непроходимой чаще. Никому не хотелось упустить такую редкую возможность, поэтому решили не ждать Гофштетера, уехавшего рано утром в Берклей. Алиса и трое мужчин немедленно отправились в указанном направлении.

Траудль тоже охотно поехала бы с ними. Она часто делала это в начале своего замужества, да и теперь нередко сопровождала мужа со своим любимым ружьем. Но трое детей требовали внимания. У малютки Алисы шли зубы, и она прокричала половину ночи. Материнское чувство не позволило Труде оставить ребенка ради охоты на медведя.

Солнце уже склонялось за вершины деревьев, когда охотники наконец вернулись. Охота оказалась великолепной, медведь был убит, но Зигварт подвергся при этом смертельной опасности, преследуемый зверь пошел прямо на него, Герман упал, и если бы не меткий, удачный выстрел Залека, положивший зверя на месте, охота имела бы роковой и кровавый исход.

Все бросились смотреть медведя. Это был поразительно красивый и большой зверь. Дети ликовали. Траудль поздравляла охотников, а Гофштетер с любопытством и завистью рассматривал редкую добычу. К общему удивлению, сами охотники оказались далеко не в таком радостном настроении, как можно было ожидать, принимая во внимание удачную и счастливо завершившуюся охоту, что обычно придает ей еще больше прелести. После первых приветствий Алиса пожаловалась на сильную усталость и ушла в свою комнату. Зигварт и Залек были поразительно молчаливы, только один Гунтрам имел вполне довольный и веселый вид. Пока все толпились около убитого медведя, Герман подошел к стоявшему в стороне барону и сказал вполголоса:

- Я не успел как следует поблагодарить вас, господин фон Залек, а потому благодарю вас еще раз. Ведь я обязан вам жизнью, ваша меткая пуля спасла мне жизнь.

- Я не имею права на вашу благодарность, - холодно возразил Залек. - Я как охотник имел в виду только зверя. Это была чистая случайность, что вы в этот момент подверглись опасности. Я думал исключительно о медведе.

Эти слова были произнесены сурово, почти враждебно. Зигварт взглянул на барона твердым, загадочным взглядом и произнес:

- Тогда позвольте мне выразить свое восхищение вашим мастерским выстрелом. Пуля пролетела на волосок от моей головы и попала медведю в глаз. Я считал себя тоже хорошим стрелком, но с этого дня безоговорочно признаю ваше первенство.

- Мастерский выстрел! - насмешливо повторил Залек. - Что верно, то верно. Я думаю, господин Зигварт, вы можете быть им довольны.

Он круто повернулся и направился к дому. Герман молча смотрел ему вслед с задумчивым и мрачным лицом, а потом и сам отправился в свою комнату.

Между тем Траудль завладела своим мужем, и он должен был еще раз рассказать ей и Гофштетеру происшествие на охоте, что он и сделал с большим удовольствием.

- Да, мы чуть не лишились нашего Германа, - сказал он. - Мы оцепили чащу и заняли по возможности безопасные места. Алиса с Дитрихом стали с одной стороны, а я с Зигвартом - с другой, тогда подняли зверя. Он вышел с нашей стороны. Я выстрелил первый, но промахнулся, за мной выстрелил Герман и ранил медведя, но не смертельно. Разъяренный, тяжело раненный зверь пошел прямо на него. Отступая для второго выстрела, Зигварт запутался в кустарнике и упал. Это была страшная минута, даже Алиса громко вскрикнула. Я не решился стрелять, боясь, попасть в Германа, так как медведь уже навалился на него. Но Залек отважился на это. Его пуля угодила медведю прямо в глаз. Он свалился, точно сраженный молнией, вздрогнул несколько раз и издох.

- Слава Богу, что все так счастливо закончилось! - с глубоким, облегченным вздохом проговорила Траудль.

Гофштетер тоже одобрительно кивнул головой и произнес:

- Браво! Это называется попасть в цель. Я не особенно расположен к господину Залеку, но должен выразить свое уважение и охотнику, и его ружью.

Между тем Дитрих Залек не пошел в свою комнату, а поднялся на верхний этаж, где были расположены комнаты Алисы. На лестнице он встретил камеристку.

- Пожалуйста, миссис Броун, доложите обо мне графине.

- Графиня ушла в свою спальню и не желает, чтобы ее беспокоили.

-Я знаю, но для меня она сделает исключение. Она меня ждет. Доложите, пожалуйста.

Это было произнесено так убедительно, что камеристка решилась идти с докладом. Через несколько минут она вернулась и предложила барону войти.

Три комнаты, занимаемые Алисой во время ее охотничьих экскурсий, выходили окнами в сад. Они были сравнительно просто меблированы (в стиле охотничьего домика), но здесь было все, что необходимо для избалованной знатной дамы, если ей вздумается провести несколько недель "в глуши". Алиса сняла охотничий костюм и лежала на кушетке в белом капоте. Она казалась утомленной, но, по-видимому, действительно ожидала Залека, потому что не спросила его о цели прихода. Он заговорил первым:

- Зигварт только что выразил мне свою благодарность за "спасение". Как долго прикажете принимать эту благодарность, графиня?

- Оставьте! - усталым тоном проговорила графиня. - Вовсе неважно, к кому именно относится эта благодарность.

- Вы так думаете? Вам, разумеется, неинтересно знать, что я должен при этом чувствовать. Конечно, мне следовало бы немедленно запротестовать, как только Гунтрам закричал, что выстрелил я. Вы-то отлично знали, из чьего ружья вылетела эта пуля. Алиса! Зачем это скрывать!

Несколько дней тому назад Алиса позволила другому назвать ее этим именем, теперь же она оскорбленно выпрямилась и воскликнула:

- Барон Залек, вы забываетесь!

- Забываюсь? Да разве я не имею права спросить, ради кого вы играли со мной? Теперь я это понял. А я-то, дурак, увлекся безумными надеждами. Вы ведь только хотели уязвить и раздразнить другого, но он неуязвим. Конечно, я ничего не подозревал - вы оба держались так далеко друг от друга, точно между вами лежала целая пропасть, и я ни о чем не догадывался до той минуты, когда услышал около себя крик, полный ужаса, когда увидел, что вы готовы броситься между ним и зверем. Сообразив, что это уже слишком поздно, вы выстрелили. Неужели вы готовы отрицать то, что я видел собственными глазами?

Алиса встала с кушетки. Видно было, что она страдает, но она сохранила полное самообладание.

- Я ничего не буду ни доказывать, ни опровергать, - возразила она, - но почему вы в решительную минуту промолчали?

- Неужели я должен был сам указать ему дорогу к счастью? Если бы он знал истину, то находился бы в эту минуту здесь, на моем месте и нетрудно угадать, чем бы это закончилось. Эта мысль промелькнула в моей голове, когда я допустил эту ложь, но по пути домой многое вспомнилось. Сначала я думал, что он ничего не знает, - ведь есть такие люди, которые проходят мимо своего счастья, не замечая его, - но он просто не хочет его, как не хотел тогда, когда вы встретились в Европе. Вот этим-то он и покорил вас. По-видимому, существуют женщины, дорожащие тем, кто ими пренебрегает.

Алиса вздрогнула, потом выпрямилась, и ее глаза засверкали.

- Оставьте меня, я не хочу вас слушать. Уходите!

- Как прикажете! Я немедленно спущусь вниз и скажу ему всю правду. Хотите?

Графиня ничего не ответила и быстрым шагом отошла к окну.

Залек, не двигаясь, смотрел на нее. Инстинкт ревности заставил его наконец прозреть и все понять. После непродолжительного молчания Алиса снова обернулась к нему и сказала, с трудом выговаривая слова:

- Вы... будете молчать, я на вас рассчитываю, я не хочу, чтобы Зигварт узнал правду.

- Вы забываете одно, графиня. Я уже больше не покорный слуга, исполняющий все ваши желания. Я перестал быть им три часа тому назад. Я буду молчать до поры до времени, потому что не хочу доставить этому человеку такое торжество. Я слышал из ваших собственных уст, что кто-то некогда был близок вам. Значит, это был он. Он уже выиграл приз, хотя вы оба все еще разыгрываете комедию. А мне вы даете отставку потому, что я разглядел вашу игру и больше вам не нужен. Но неужели вы думаете, что я из тех, кого "отпускают" без дальнейших разговоров?

Алиса молчала, не обращая внимания на презрительный тон барона. Она понимала, что та тайна, о которой знали только они и которую Зигварт не должен был знать, в его руках. Пусть! Человек, отказавшийся от ее руки и добровольно расставшийся с ней, никогда не узнает, кем он для нее был. При одной мысли об этом вся ее гордость возмутилась.

И Залек сумел воспользоваться своей властью. Он видел, что мучит ее, и беспощадно мстил ей.

- Да, это был мастерский выстрел, - начал он. - Он сам признал это, когда обратился со своей благодарностью, но не по адресу. Выражаю вам, графиня, свое почтительное удивление по поводу поразительной меткости прицела в минуту такого сильного душевного волнения. Ведь пуля пролетела как раз около его виска. Один дюйм в сторону, и вы попали бы в него. Что было бы тогда?

- Что было бы тогда? - повторила Алиса с отчаянной решимостью. - В моем ружье было еще несколько зарядов, второй выстрел оставался дня меня.

Дитрих побледнел как полотно, и с его губ сорвалось восклицание подавленной ярости.

- Вы так сильно любите его?

- Да, так сильно.

Сверкающие глаза Алисы встретились с глазами барона. Это была уже не прежняя усталая, равнодушная Алиса Равенсберг, холодная, важная светская дама, это была женщина, охваченная горячей страстью и откровенно признававшаяся в ней. Однако в следующую же минуту она раскаялась в своей неосторожности. Он подошел к ней близко-близко, и его голос понизился до шепота, в котором было что-то страшное.

- Берегитесь! Вы выдали мне свое больное место, а это опасно.

Алиса невольно содрогнулась под его тяжелым взглядом.

- Барон Залек! Ваши глаза напоминают взгляд тигра, - тихо сказала она.

- Да, когда во мне разбудят этого тигра. Не отодвигайтесь от меня с таким страхом, вам не грозит ни малейшая опасность, но я умею попадать в цель, которую наметил себе, хоть бы это был и не хищный зверь?

- Вы посмели бы? - в ужасе воскликнула Алиса.

- Почему же не посметь? Мне больше нечего терять. Если до этой минуты я еще боролся за существование, то теперь жизнь для меня потеряла всякий смысл. Вы не хотели поверить моей любви, так поверьте моей ненависти. Может быть, она докажет вам, что я... не простой претендент на ваше золото! - и Залек вышел из комнаты, не дожидаясь ответа.

Алиса ни на минуту не усомнилась в серьезности его угрозы. Такой человек как Залек не отделывался пустыми фразами и без всяких угрызений совести убил бы того, в ком видел теперь своего смертельного врага. А Зигварт так часто бродит по лесу один со своим ружьем.

Алиса сжала руками виски, пытаясь побороть страх, лишавший ее способности рассуждать. Ей было ясно одно: барон и Зигварт не должны больше встречаться, их надо разлучить во что бы то ни стало. Однако Залек ни за что не уедет, значит, надо уехать Герману. Но как это устроить? Как предупредить его, скрыв от него, с какой стороны и почему ему угрожает опасность? С полчаса молодая женщина беспокойно ходила по комнате. В ее голове роились тысячи планов, но она отбрасывала их, так как все они оказывались неисполнимыми. Наконец у нее блеснула спасительная мысль. Она поспешно подошла к письменному столу и начала торопливо писать письмо. Оно было коротким, и на конверте стоял адрес ее отца. Потом она позвонила и велела горничной немедленно отослать письмо с нарочным в Берклей, чтобы оно на следующий же день могло быть в Хейзлтоне.

Письмо было отправлено. Алиса стояла у окна и смотрела вслед уехавшему посыльному, потом с глубоким вздохом облегчения прижала руки к груди. Теперь оставалось только ждать, как все обойдется.

Глава 23

Пребывание графини Равенсберг у Гунтрамов приближалось к концу. Все это время она незаметно устраивала так, что Гунтрам и Зигварт вдвоем постоянно сопровождали ее на охоту. Залек под каким-нибудь предлогом оставался дома. День отъезда был уже назначен, как вдруг пришло неожиданное известие, что Морленд лично явится за дочерью.

Причину его приезда было нетрудно объяснить: он намеревался приехать в Берклей, осмотреть электростанцию, работоспособность которой должна была увеличиться. Для этой цели он намеревался использовать один из притоков реки с сильным течением.

"Король Хейзлтона", как называли Морленда местные обыватели, всегда любил решать дела сам. Он умел сохранить за собой первенство как в деловом, так и в общественном отношении. Где бы ни появлялся, он был всегда центром всеобщего внимания, вокруг которого все вращалось. При этом он по-прежнему оставался недоступным даже для своих гостей.

То обстоятельство, что его дочь на время охоты постоянно останавливалась у Гунтрамов, считалось для них честью и объяснялось исключительно дружбой графини с миссис Гунтрам. Но то, что сам Морленд посетил ферму своего бывшего подчиненного, являлось событием, возбудившим почтительное изумление во всем Берклее.

- Ну, как ты находишь его? - спросил Адальберт, когда, после первых приветствий, Морленд с дочерью ушел в ее комнаты. - Ты не видел его целых восемь лет, изменился он на твой взгляд?

- Почти нет, - ответил Зигварт, стоявший с хозяином на веранде. - Он стал еще на несколько градусов холоднее, и в нем еще прибавилось самоуверенности и надменного чувства своего превосходства. В сущности, это вполне понятно в человеке, достигшем таких колоссальных успехов. Он вообще всегда был не способен на теплые чувства. Может быть, дочь составляет для него исключение, но и отцовских чувств он никогда не проявлял.

- Как бы то ни было, но это неожиданное посещение мне очень приятно, - весело сказал Гунтрам, - я теперь стану известной особой, с которой будут заискивать и в Берклее, и в Хейзлтоне. Все городские газеты постоянно сообщают о поездках и местопребывании "великого Вильяма", и его визит ко мне будет зарегистрирован. Меня нисколько не удивит, если сюда явятся несколько репортеров и начнут интервьюировать меня, за чем именно он сюда приехал, а затем в газетах появится описание моей фермы. Что же? Мне это не вредит.

- Неужели у вас так далеко заходит преклонение перед долларом? Это, пожалуй, еще хуже, чем заискивание при дворах наших царствующих особ. После этого нечего и удивляться, если такие тузы теряют над собой контроль и чувствуют себя абсолютными самодержцами.

Зигварт хотел войти в дом, но Адальберт остановил его.

- Герман, в последнее время тебе не бросилось в глаза поведение Дитриха?

- Он, кажется, стал большим нелюдимом, почти постоянно в лесу со своим ружьем.

- И всегда один. Алиса его, очевидно, отвергла. Она настояла, чтобы мы ездили с ней на охоту, а его не приглашает. Ты что-нибудь знаешь об этом?

- Нет, в таком деле господин фон Залек вряд ли взял бы меня в поверенные.

- Я надеялся, что тот случай на охоте положит конец вашим натянутым отношениям, - с упреком возразил Адальберт. - Ведь ты обязан ему жизнью.

- Я благодарил его, но он так резко отклонил мою благодарность, что мне пришлось замолчать. Вообще многое в этом деле осталось для меня загадкой. Выстрел, наверное, был сделан из его ружья?

- Разумеется! Я промахнулся, а ты упал, не успев выстрелить во второй раз. Кроме того, ведь Алиса закричала нам, что он мастерски попал в цель.

- Да, да, - ответил Зигварт. - Ну, что же, если он и не хочет принимать мою благодарность, я, во всяком случае, исполнил свой долг.

С этими словами он вошел в дом, явно не желая продолжать разговор.

Наверху в комнате Алисы у окна стоял Морленд. Внешне он мало изменился, хотя ему уже перевалило за шестьдесят, но в его лице ни одна черта не говорила об утомлении или упадке сил. Для этой железной натуры работа служила жизненным эликсиром. Пока он трудился, старость не решалась к нему приблизиться.

- Ну, я исполнил твое желание, хотя ты мне и не объяснила его причины, - сказал он, обращаясь к дочери, - но теперь мне хотелось бы узнать, что побудило тебя написать мне.

- Тебе было нетрудно исполнить мое желание, - уклончиво ответила Алиса, - ты был в Берклее, и вместо того, чтобы встретиться с тобой там, как это было условлено, мне хотелось, чтобы ты заехал за мной сюда. Ведь это всего час езды.

- Это не имеет значения, но ты знаешь, что значит мой личный приезд, если он не вызван деловыми соображениями, а выглядит как визит. Я неплохо отношусь к Гунтраму, он всегда прекрасно выполнял свои обязанности, но на подобное исключительное внимание не может претендовать.

В этих словах вылилось все надменное высокомерие "короля долларов". Человек, спасший когда-то его дело, имел для него значение исключительно как рабочая сила, ему соответственно заплатили за его труд, но на личное расположение он не имел права рассчитывать. Алиса подошла к отцу.

- Ты ведь никогда ничего не имел против моей дружбы с Траудль и моих приездов сюда. Теперь я сразу обращаюсь к тебе со второй просьбой. Послезавтра в Хейзлтоне состоится конгресс журналистов. Ты хотел устроить большой раут, и я сокращаю свое пребывание здесь, чтобы исполнить обязанности хозяйки дома. Я уже не раз пользовалась гостеприимством Гунтрамов, а они так редко уезжают из своей глуши. Не пригласишь ли ты их к нам на будущей неделе? Конечно, следует пригласить и Зигварта, который теперь гостит у друга.

- Но почему ты не сделаешь этого сама? - с удивлением спросил Морленд. - Ты знаешь, что в этом отношении я предоставляю тебе полную свободу, не было ни малейшей надобности вызывать меня сюда.

Алиса ничего не ответила. Траудль и ее муж охотно исполнили бы ее желание, но она отлично знала, что Зигварт не приедет по одному ее приглашению. А между тем теперь было чрезвычайно важно разлучить его с Залеком. Если Морленд лично пригласит Зигварта, тому будет неловко отказаться, потому что человек с таким положением и влиянием, каким пользовался Вильям Морленд, мог оскорбиться отказом.

Алиса боялась пытливого взгляда отца и потому предупредила дальнейшие расспросы.

- Неужели мне придется сознаться в моей маленькой интриге? - спросила она шутливым тоном. - Ну, так я признаюсь, что хотела, чтобы ты отличил Гунтрама своим личным посещением. Я ведь знаю своего папу, который так балует меня, что исполняет не только мои желания, но даже иногда и капризы.

- И притом слишком часто, - серьезно возразил Морленд. - но ты не платишь мне той же монетой, Алиса! Тебе известно мое самое заветное желание, но ты не хочешь считаться с ним.

- Разве это так к спеху?

- К спеху! Ведь ты уже третий год вдовеешь. Когда же ты решишься на второй брак, который дал бы мне наследников моей плоти и крови? Для кого же я работал? Для кого растет мое богатство? Оно, конечно, достанется тебе, но если ты останешься одинокой, в конце концов попадет в чужие руки. Разве ты не понимаешь, до какой степени эта мысль отравляет всю мою деятельность, мое существование?

- Я понимаю, но за это придется заплатить моей свободой.

- Разве тебе недоставало свободы, когда ты жила с Бертольдом? Ты и во втором браке сумеешь отстоять ее. Каждый преклонится перед тем, что ты держишь в руках. Восемь лет тому назад граф Равенсберг был для тебя сносной партией, теперь же ты можешь предъявлять более высокие требования, претендовать на все, чего пожелаешь. Но знатность, кажется, уже не привлекает тебя.

- Нет, - резко возразила молодая женщина. - Европейская аристократия - чуждая нам кровь, чуждая нам жизнь, и ни мы ее не поймем, ни она нас. Мне это стало ясно, когда скончался мой свекор.

- Тогда выбирай мужа здесь, в высших финансовых кругах. В Нью-Йорке ты сама могла убедиться, чего от тебя ждут и на что надеются. Мистер Торнтон ничего так не желает, как назвать тебя своей дочерью, он будет нашим гостем во время конгресса. Я предложил ему остановиться у нас.

- Он приедет с сыном?

- Нет, пока один. До сих пор ты не особенно поощряла молодого человека, но от тебя зависит, чтобы через несколько дней он был здесь. Как собственник газеты "Герольд", Торнтон у нас - великая сила. Его газета самая влиятельная в нашей прессе. Мне незачем объяснять тебе, как важно иметь это влияние в своем распоряжении. В браке с Равенсбергом тебе казалось тяжелым быть объектом расчета, но Торнтоны почти так же богаты, как и мы, ты это знаешь.

- И, несмотря на это. Торнтон-отец все-таки ищет большего. Неужели ты думаешь, что он позволил бы сыну жениться на богатой девушке? В сущности, торг все-таки остается торгом.

- Мы в нашем положении не можем выбирать как первый встречный. Богатство налагает на нас обязанности, как на европейцев их дворянский герб. А с моей точки зрения, обязанностям необходимо покоряться. Один только раз в жизни я отступил от этого правила в угоду тебе, но того человека защищало его будущее. Он теперь снова и совсем неожиданно очутился в одном с тобой обществе. Это Герман Зигварт... Ну что же?

Алиса ожидала этого вопроса и подготовилась к нему.

- Что, папа? - равнодушно спросила она. - С тех пор прошло почти десять лет, подобные вещи с годами забываются. Во всяком случае, Зигварт завоевал положение, дающее ему право быть приглашенным на наш раут. Он оправдал надежды, которые подавал.

- Я это знал, иначе и не стал бы возиться с ним, - возразил Морленд. - Я до сих пор жалею, что нам не удалось заполучить его и что все созданное им принадлежит не Хейзлтону. Если бы он тогда предоставил себя и свое будущее в мое распоряжение, то был бы теперь богачом. У себя же на родине он достиг лишь того, что там, за морем, называется блестящим положением. Однако я исполню твое желание, Алиса, но рассчитываю, что и ты постараешься считаться с моей волей. Присутствие Торнтонов даст тебе полную возможность сделать это.

Он вышел, Алиса не возражала, ее план явно удался. Теперь все заключалось в том, чтобы удержать Зигварта в Хейзлтоне, а это нетрудно. Он и без того рассчитывал пробыть некоторое время в городе, а когда вернется, то Залека здесь не будет. Молодая женщина уже составила дальнейший план, которому приезд Торнтонов мог только содействовать.

Морленд сдержал данное дочери слово. В тот же вечер он пригласил всех к себе, а так как Гунтрам с женой немедленно приняли приглашение, то и Зигварту нельзя было отказаться от него без всякой уважительной причины. Все это казалось так естественно и понятно ввиду гостеприимства, которым Алиса всегда пользовалась на ферме, что даже Залек не мог заподозрить какую-то интригу. Он был представлен гостю как друг и бывший полковой товарищ хозяина дома, и Морленд, не знакомый с положением дел, вообразил себе, что немецкий барон остановился здесь на время, совершая увеселительную прогулку по Америке. С Зигвартом Морленд обошелся особенно вежливо как с прежним знакомым, но с оттенком уважения, приличествующим его настоящему положению. Он никогда не отказывал в уважении человеку, сумевшему доказать свои способности.

Они сидели на веранде и сначала говорили о Германии, и Зигварт, к своему удивлению, заметил, что Морленд был прекрасно осведомлен о его архитектурных работах. Национальный музей, положивший начало его известности, пользовался большой славой, и его снимки появлялись в иностранных журналах, но Морленд знал даже о планах и проектах Германа, по которым воздвигались здания в других городах. Вскоре он перешел на другую тему, спросив:

- Вы видели Хейзлтон?

- Да, по пути сюда. Но я там пробыл всего одну неделю и ознакомился с городом поверхностно.

- Этого достаточно. Каково ваше мнение о нем?

- Вы хотите и от меня услышать выражение удивления и восхищения? - улыбнулся Зигварт. - Для вас это, конечно, не ново. Только вы один могли за каких-нибудь десять лет создать такое колоссальное дело. Только ваша страна способна на подобные изумительные проявления своих сил. У нас это было бы невозможно, и нам приходится только преклониться.

- И вы не пожалели, что не вы стояли во главе этого предприятия?

Это был первый намек на прошлое, и Зигварт отнесся к нему просто и непринужденно.

- Конечно, - возразил он, - но ведь вы знаете, что удержало меня на родине. Вы предлагали мне место в бюро ваших архитекторов...

- Только для начала и ненадолго, потому что я не сомневался в вашем таланте. Через несколько лет вы были бы первым в этом бюро. Теперешний начальник строительного управления - акционер нашего общества и, разумеется, получает долю, соответствующую его деятельности. Он уже миллионер.

Это замечание было, очевидно, сделано намеренно. Зигварт понял это, но намек не смутил его.

- Я в этом нисколько не сомневаюсь. Он, вероятно, также составил план города и следил за его строительством?

- Под моим руководством. Я обычно лично слежу за всем. Но почему вы спрашиваете об этом? Я вижу, что у вас есть какая-то задняя мысль. Что вы хотели сказать?

- Я ведь здесь чужой, - уклончиво ответил Зигварт, - а потому мне не хотелось бы высказывать свои суждения.

- Но я хочу знать ваше откровенное мнение. Я привык к откровенности с вашей стороны.

- В таком случае, не задавали ли вы себе вопроса, что будет с вашим Хейзлтоном, если его постигнет какая-нибудь крупная катастрофа?

- Нет, - с холодным высокомерием возразил американец. - Мы основываем наши города для их дальнейшего процветания и роста. Мы не привыкли считаться с невероятными возможностями. О какой катастрофе вы говорите?

- О каком-нибудь стихийном бедствии: пожаре или наводнении, которому нельзя будет препятствовать собственными силами. В таком случае внутренняя часть города погибнет, да и предместья, несомненно, сильно пострадают. Очевидно, не было составлено предварительного общего плана. Строили дома, удовлетворяя требования момента и сообразуясь с невероятно быстрым ростом города, строили, не заботясь о безопасности. Все эти улицы, гостиницы и дворцы возникли как по мановению волшебной палочки за несколько месяцев, между тем как нам понадобились бы на это целые годы. Но построили все так, что город не может противостоять внешней стихийной силе.

Это была такая же бесцеремонная откровенность, какую в Равенсберге некогда высказал молодой архитектор Морленду, уже тогда не выносившему противоречий, а теперь окончательно привыкшему к безоговорочному подчинению. "Король долларов" не возражал, мрачно сдвинув брови.

После короткого молчания Герман снова заговорил.

- Вы тогда предлагали мне первое место в бюро своих архитекторов. Но мне не пришлось бы оставаться на этом месте: в самом начале работ я высказал бы вам то мнение, которое вы только что слышали, и защищал бы его всеми силами. А вы, разумеется, не перенесли бы противоречия от своего подчиненного?

- Нет!

- И я уехал бы... вынужден был бы уехать. Я не взял бы на себя ответственность за такой Хейзлтон.

Морленд встал, видно, едва сдерживая свой гнев.

- Вы сердитесь на мою откровенность?

- Нет, потому что сам потребовал ее от вас. Да, восемь лет тому назад вы действительно сделали надлежащий выбор. Мы не подходим друг другу, и вы не годитесь для Америки. Если бы я считался с вашей основательностью и медлительностью, то Хейзлтон был бы теперь не больше Берклея. Позвольте сказать вам, что здесь мы работаем для настоящего, для того, чего требуют сегодняшний день и час, и у нас нет времени для мечтаний о далеком будущем. Для нас существует лишь то, что есть и будет, а не то, что могло бы быть.

- Преклоняюсь перед вашими суждениями и знаниями, но вы не поколебали моего убеждения.

Морленд повернулся к двери.

- Итак, я жду вас завтра и рассчитываю, что вы пробудете у меня подольше. Вы лишь наскоро осмотрели Хейзлтон: ознакомьтесь теперь с ним основательно, присмотритесь к его вспомогательным средствам, к его кипучей жизни - и тогда поймете, что создать нечто подобное можно, только прямо идя вперед к своей цели, не оглядываясь ни направо, ни налево. В таких случаях это первая и, пожалуй, единственная заповедь.

Он ушел с веранды. Они опять окончательно разошлись во мнениях, но - странное дело! - прежнее пристрастие американца к этому человеку снова пробудилось в нем, он снова подпал под влияние незаурядности Зигварта. Герман осмеливался говорить ему вещи, которые ему не посмел бы сказать никто, и Морленд даже не сердился на него.

Миллиардер всей душой презирал людей, толпившихся вокруг него, преклонявшихся перед ним и добивавшихся его расположения. Он не дорожил даже равными себе и ценил окружающих лишь по их работоспособности. Зигварт был единственным из встреченных им в Европе человеком, который произвел на него неизгладимое впечатление своим властным характером. Он ничего не хотел от него, не преклонялся перед ним, когда же ему предложили высший приз, то отказался от него и ушел.

Вильям Морленд не забыл этого. Он вообще никогда ничего не забывал. Но на его жизненном пути встретился единственный человек, которого ему хотелось завербовать во что бы то ни стало, и именно этот человек был для него потерян навсегда.

Глава 24

В Хейзлтоне впервые собирался конгресс. Союз американских журналистов был одним из самых больших и влиятельных в стране, где власть печати безгранична. Выбрав этот город местом своего съезда, журналисты этим самым как бы признали его столицей штата. Все эти сотни людей, отовсюду съехавшиеся сюда, посылали тысячи докладов и статей в газеты, представителями которых они являлись, в продолжение целой недели нельзя было взять в руки ни одной газеты, чтобы не встретить названия нового города. Морленд знал, что делал, прилагая все усилия, чтобы выбор для съезда пал именно на Хейзлтон.

Город оказался вполне на высоте своего положения. Прием гостей превзошел все подобные приемы. Богатейшие жители соперничали друг с другом в гостеприимстве. Все гостиницы были заняты, сам город играл роль хозяина в приеме приезжих. За каждым заседанием следовало какое-нибудь торжество, а неделя завершалась назначенным у Морленда раутом.

Дом председателя общества, которому Хейзлтон был обязан своим возникновением, походил скорее на дворец и находился в той части города, где жила знать. К каждому дому примыкал сад или парк. Жившее здесь высшее общество выбрало это место вдали от центра города с его шумной жизнью. На холмах, окружавших обширную долину, возникла целая колония вилл, маленьких нарядных дачных домиков, служивших лишь для временного местопребывания. На более высокие холмы, откуда открывался великолепный вид на город и долину, устраивались поездки. У Морленда тоже был такой коттедж, и в хорошие вечера он иногда отправлялся туда с дочерью, чтобы там пообедать и отдохнуть.

В его городском доме был целый ряд комнат для гостей, на этот раз все они были заняты. Один мистер Торнтон занимал три или четыре комнаты, а с ним приехало несколько сотрудников "Герольда", тоже требовавших особенно внимательного отношения. Морленд не предвидел приглашения, сделанного его дочерью почти в последнюю минуту, а потому было решено поместить этих гостей в загородной вилле.

Когда Гунтрам с женой и Зигварт приехали на виллу, Траудль была просто в восторге от такого распоряжения. Небольшие комнаты, обставленные с большим комфортом, были ей гораздо больше по вкусу, чем огромный дворец Морленда. Гораздо приятнее было жить на этой возвышенности с живописным видом и всегда готовым к услугам автомобилем, в котором можно было через несколько минут очутиться в городе.

Раут у Морленда превзошел все до сих пор виденное Хейзлтоном. Залитые ярким светом и роскошно убранные экзотическими растениями приемные восхищали даже этих гостей, большей частью избалованных роскошью. Убранство залов и комнат для гостей, сервировка столов и вообще вся обстановка раута затмили своим блеском и великолепием все остальные торжества. Нечто подобное мог позволить себе только человек, который не считался с деньгами и которому ничего не стоило истратить в один вечер целое состояние. Этим человеком был Вильям Морленд.

Гостей принимала графиня Алиса в великолепном туалете, сверкавшем драгоценностями. Стоя рядом с отцом, она была окружена тесной толпой, которая восхищалась ею, курила ей фимиам, а она принимала поклонения с видом царицы, привыкшей к подобной дани ее красоте. Она действительно походила на царицу, и Морленд смотрел на нее с чувством удовлетворенной гордости. Он понимал, чем обладал в лице этой красавицы-дочери. В конце концов будет, пожалуй, лучше, если она выберет себе второго мужа здесь, в Америке. Став миссис Торнтон, она будет жить в Нью-Йорке, куда он сам часто ездил, и может подолгу гостить в Хейзлтоне. Таким образом, ему не придется с ней расставаться.

Алиса, по-видимому, подчинилась его желаниям: она была все время любезна и внимательна к мистеру Торнтону, который был от нее в восторге.

Зигварт, принимавший участие в одной общей экскурсии, немного запоздал. Когда он вернулся на виллу, Гунтрам с женой уже уехали. Он встретился с ними на рауте, и Адальберт воспользовался первым удобным случаем, чтобы отвести его в сторону.

- Я должен сообщить тебе удивительную новость, - начал он. - Сегодня я получил письмо от Дитриха. Представь себе, он поехал в Нью-Йорк!

- Дитрих Залек? - спросил удивленный Зигварт. - Он ни словом не намекал на подобное намерение.

- Он, вероятно, и сам не имел его и не думал о нем до получения приглашения из "Герольда". Газета снаряжает экспедицию к северному полюсу. Помнишь, мы еще недавно обсуждали с тобой этот вопрос, когда он был затронут в печати?

- Да, помню, но разве Залек имеет какое-нибудь отношение к газете и ее сотрудникам?

- Ни малейшего. По-видимому, и для него это явилось полной неожиданностью.

- Тогда в это дело замешана графиня Алиса, - решительно произнес Зигварт. - Ведь мистер Торнтон - гость ее отца.

- Мне тоже это пришло в голову. Очень возможно, что Дитрих питал слишком смелые надежды, пожалуй, даже сделал предложение, но, очевидно, получил отказ. Об этом можно судить по тому, что в последнее время он отвергнут Алисой, хотя прежде она как будто поощряла его. Потом ей, вероятно, стало жаль его, и она захотела похлопотать за него,

- Или просто хотела удалить его отсюда, - задумчиво проговорил Герман. - Но для чего?

- Может быть, Траудль узнает что-нибудь, но пока она так же удивлена, как и я сам. Во всяком случае, здесь какая-то загадка. Участники экспедиции давно уже подобраны, так как она отправляется через три недели. Тут действовало чье-то сильное влияние.

- Вероятно, - рассеянно ответил Зигварт, все еще занятый своими мыслями.

- Как бы то ни было, но это приглашение совершенно меняет всю его жизнь. На два или на три года, как и все участники экспедиции, он совершенно избавлен от материальных забот, а если счастливо вернется, то перед ним окажутся открытыми многие пути. Он, вероятно, и сам понял это, потому что согласился, ни минуты не колеблясь.

В это время к оконной нише подошла Траудль. Она была прелестна в воздушном розовом платье, правда, слишком простом по сравнению с туалетами знатных городских дам, соперничавших друг с другом в роскоши нарядов и блеске драгоценностей, но благодаря своей ослепительной свежести и девичьей стройности фигуры нисколько не теряла от такого соседства.

- До Алисы сегодня не доберешься, - весело сказала она. - Мне едва удалось перекинуться с ней несколькими словами. Ну, Герман, что вы скажете об этом торжестве? На нашей милой старой родине не знают ничего подобного.

- Нет, да и слава Богу. Мы еще не знакомы с такими пирами Мамона (Мамон - бог богатства и наживы у древних сирийцев. (Прим. ред.)), который собирает вокруг себя всех своих подчиненных, чтобы они льстили ему. В этом свободная Америка перегнала нас.

- И не стыдно вам так говорить? Мы ведь все здесь в гостях.

- Приглашены, чтобы исполнять свою обязанность, то есть выражать восхищение. Я, к сожалению, не расположен к этому и считаю достойным порицания равнодушие к этим выставкам своего богатства, которые на меня не производят никакого впечатления.

- Как серьезно вы смотрите на вещи! - рассмеялась Траудль. - А мы без всяких размышлений наслаждаемся этим праздником. Он так прекрасен!

- Берегись. Адальберт! Твоя жена начинает портиться в Хейзлтоне. Тебе потом придется повозиться с ней, и она отравит тебе жизнь.

- Нет, я лучше знаю свою Траудль, - возразил Адальберт. - ей не повредит побывать раз-другой в таком роскошном обществе.

- Разумеется, когда мы завтра вернемся домой, я точно так же буду радоваться детям, и дяде Гофштетеру, и нашему милому, залитому солнцем домику. Мой Адя хорошо знает меня! - и Траудль улыбнулась мужу.

Он украдкой сжал ее руку в своей и тихо, с глубокой нежностью, проговорил:

- Моя маленькая златокудрая Труда!

Зигварт молча смотрел на эту счастливую пару. Эта женщина еще девочкой готова была умереть с любимым человеком, а потом так мужественно и преданно делила с ним его судьбу и не покинет его до конца жизни ни в радости, ни в горе. Это был его идеал женщины. Именно такой должна быть та женщина, которую он введет когда-нибудь в свой дом: только такой брак может быть залогом счастья.

В зале произошло какое-то оживление - под руку с Торнтоном вошла Алиса. Взгляды всех устремились на нее, послышались замечания о предположительном родстве Морлендов с Торнтонами. Этот слух никем не оспаривался, напротив, как будто получил подтверждение. Он дошел и до ушей Зигварта. и он тоже не усомнился в его достоверности. Это была, пожалуй, самая подходящая партия, потому что они были из одного круга. Красавица, позволявшая поклоняться себе как царице, никогда не забудет, что на ней корона, корона Мамона. Равенсбергам пришлось тяжело испытать это.

Алиса медленно шла по залу со своим спутником. Иногда она останавливалась, чтобы перекинуться несколькими словами с тем или другим из приглашенных. Она рассеянно оглядывала окружавшее ее общество, вдруг ее взгляд встретился с глазами, смотревшими на нее не с восхищением и приветливой любезностью, а мрачно, почти враждебно. И несмотря на это, она, как очарованная, не могла не смотреть в эти глаза. Одно мгновение продолжался этот немой, но красноречивый разговор, потом Зигварт отвернулся. Однако он в тот же миг понял, что никогда не женится, что мирное, тихое семейное счастье его друга для него самого не существует. Он никогда не заключит в свои объятия другой женщины, так как в его душе кипит горячая страсть к Алисе, ставшая для него роковой.

Торнтон провел свою даму в одну из боковых комнат, предназначенных для отдыха и беседы. Это был маленький, уютный кабинетик, слабо освещенный и пропитанный ароматом цветов. Торнтон сел рядом с Алисой и заговорил:

- Простите, графиня, если я на четверть часа отниму вас у общества. Я хотел лично сообщить вам, что ваше желание исполнено, ваш протеже будет сегодня вечером в Нью-Йорке.

- В самом деле? - с оживлением сказала Алиса. - Значит, его приняли в экспедицию?

- Разве вы могли сомневаться в этом? Он с радостью ухватился за предложение. Да это и вполне понятно.

- Нет, не совсем понятно, нам приходилось считаться с гордостью и самолюбием человека, который до сих пор не может забыть свое прошлое. Я уже говорила вам, что барон Залек принадлежал к высшему обществу, пока разорение его семьи не заставило его уехать на чужбину. Поэтому-то я и поставила условием, чтобы он не знал, кто именно хлопотал о нем. От меня он не принял бы никакой милости.

- Не беспокойтесь, ваше инкогнито было и будет сохранено. Надо надеяться, что мистер Залек оправдает вашу рекомендацию.

- В этом я уверена. Он прекрасный стрелок, выносливый, привыкший к физическим нагрузкам человек и при этом смел до безумия. В жизни, полной опасностей и забот, он будет в своей стихии. Вы не раскаетесь в своем выборе.

Торнтон улыбнулся.

- Ни о каком выборе с нашей стороны тут не было и речи. Все заключалось в вашем желании, графиня, о котором вы заявили почему-то в самую последнюю минуту. Подобные дела готовятся заранее. Уже в начале года были подобраны все участники. Было много желающих, достаточно известных, и нам оставалось только выбрать. Немецкий барон, как иностранец и человек неизвестный, не мог претендовать на участие, но за него ходатайствовали вы, и я немедленно сообщил об этом своему Гарри. Я сказал ему, что это ваше настоятельное желание и что он может этим заслужить вашу благодарность. Разумеется, место для барона сразу нашлось.

Торнтон недаром подчеркивал трудность исполнения желания Алисы, и она отлично поняла его намек, но обошла этот вопрос и, протянув ему руку, произнесла:

- Благодарю вас, мистер Торнтон, вы сделали мне большое одолжение. Но неужели вы уже завтра покидаете нас?

- Я должен ехать: конгресс завершился, и меня ждут в Нью-Йорке неотложные дела. Но не благодарите меня, я тут ни при чем, все это сделал Гарри, и он всегда готов сам явиться за благодарностью.

Молодая женщина с минуту помолчала, потом ответила полушутя:

- Через две недели мы уже увидимся на морском пляже. Ведь уже решено, что вы с сыном навестите нас там. Я думаю, что мы пока на этом и остановимся.

- Если вы настаиваете, нам остается только покориться. Вы позволите отвести вас в зал?

- Я бы хотела остаться здесь еще несколько минут. В зале душно, а мне хотелось бы немного отдохнуть.

Торнтон нашел, что его будущая невестка имела действительно усталый вид. И в этом не было ничего удивительного. Вся последняя неделя была для нее очень утомительной, она должна была везде бывать и играть видную роль, а сегодняшний вечер возлагал на хозяйку дома массу обязанностей. Торнтон видел, что ей хотелось остаться одной, и любезно уступил ее желанию.

Алиса с глубоким вздохом прислонилась к спинке дивана. Все эти дни она преследовала одну цель - удалить Залека, чтобы оградить от опасности жизнь того, за кого она переживала. Она достигла желаемого, но теперь у нее требовали уплаты за услугу. Она дала Торнтону-старшему более или менее определенную надежду, что предложение его сына будет принято, как отказать ему теперь, когда он явится? Это было бы оскорблением Торнтонам, на которое не могла бы отважиться даже дочь Вильяма Морленда.

Нет, выбора уже не оставалось, решение было, в сущности, уже принято, и короткая отсрочка ни в чем не меняла хода событий. Да и не все ли равно, кому в конце концов отдать свою руку? Гарри Торнтону или кому-нибудь другому - совершенно безразлично! Но Алиса не могла забыть взгляд, встреченный ею в шумной, блестящей толпе, и хваталась за отсрочку как за якорь спасения. Она больше не обманывала себя - она снова была всецело во власти человека, научившего ее любить.

Глава 25

Неделя торжеств кончилась, и Хейзлтон снова зажил своей будничной жизнью. Уже на следующее утро после морлендовского раута экспрессы стали уносить из города участников конгресса. Торнтон со своим "штабом" вернулся в Нью-Йорк. Гунтрам с женой отправились на свою ферму, только Зигварт остался еще на несколько дней. После гостеприимства, оказанного Морлендом ему и его друзьям, он не мог отказаться от предложения погостить еще немного. Он, конечно, не остался бы здесь добровольно, так как знал, чего ему стоило переносить близость любимой женщины.

Было уже за полдень. Зигварт стоял у окна виллы и ждал машину, которая должна была отвезти его в город. Погода резко изменилась, после жары и засухи, стоявших целые месяцы, задул сильный норд-ост, которого всегда боялись в Хейзлтоне. Он дул обычно иногда несколько дней подряд и причинял разные бедствия. Красивый пейзаж потерял сегодня всю свою привлекательность. Город расстилался под тяжелым свинцовым небом, весь укутанный громадными столбами пыли, а ветер, превратившийся к полудню в бурю, гнал перед собой все новые тучи. Он выл и ревел вокруг маленьких нарядных домиков с такой силой, точно хотел совсем снести их с земли, деревья и кустарники гнулись до самой земли под его свирепым дыханием.

Герман смотрел в окно, почти ничего не видя, так как мысли его были далеко, но вдруг он заметил, что облако пыли над центральной частью города стало удивительно густым и плотным. Оно колебалось из стороны в сторону, снова сгущалось в большой клуб и принимало все большие размеры. Зигварт стал приглядываться внимательнее, вот он взял подзорную трубу и тогда увидел, что внизу происходит что-то необычайное: по улицам неслись экипажи, прохожие собирались толпами. В душе Зигварта мгновенно зародилось ужасное предчувствие: это не пыль.

Это дым. Вдруг сильный порыв ветра разогнал облако в разные стороны, мелькнули красные языки пламени. Город горел.

Зигварт выбежал на улицу и стал торопить шофера. Они помчались в город, прежде всего к дому Морленда. Там, конечно, уже знали о пожаре, но не были им особенно озабочены. Пожары случались и раньше, а в городе была отличная пожарная команда, которая уже энергично принялась за работу. Морленд все-таки собирался отправиться на пожар и зашел на несколько минут к дочери. Это сообщил Зигварту один из секретарей, знавший его как гостя в доме миллиардера. Они стояли в одной из приемных, когда дверь открылась, и в комнату вошел Морленд с дочерью.

- А, и вы здесь, мистер Зигварт? - сказал он. - Вы, наверно, заметили пожар? Мы надеемся локализовать его, чтобы устранить дальнейшую опасность. Я попросил бы вас оказать мне услугу: проводите, пожалуйста, мою дочь на виллу. Мне не хотелось бы, чтобы ее тревожил этот шум в городе.

Морленд говорил со свойственным ему хладнокровием, но Герман видел, что он был далеко не спокоен.

Взгляды обоих мужчин встретились, и в них можно было прочесть одну и ту же мысль: предостережение, недавно высказанное и принятое презрительным пожатием плеч, было теперь перед "королем долларов" грозной явью.

- Я к вашим услугам, - сказал Зигварт. - Если графиня желает...

- Нет, мне хотелось бы остаться здесь, - прервала Алиса с напускным спокойствием. - Ведь здесь нам не грозит никакая опасность.

- Разумеется, но в таких случаях люди легче теряют голову. Тебя могут напугать, преувеличив опасность. Я хотел бы, чтобы ты уехала.

Морленд повернулся к лакею, ожидавшему его с пальто и шляпой.

Пока он одевался, Алиса подошла к Зигварту и спросила его быстрым шепотом:

- Есть опасность?

- Я боюсь этого, - также тихо ответил он.

- Чего вы боитесь?

- При этой буре - всего.

Молодая женщина поняла его и решительно выпрямилась.

- Я остаюсь здесь, папа. Я не ребенок, которого надо оберегать от всего страшного. Мистер Зигварт, поезжайте с отцом и не отходите от него.

Морленд сделал нетерпеливое движение и, по-видимому, собрался возражать, но Герман уже оказался около него.

- Позвольте мне ехать с вами, - тоном горячей просьбы проговорил он. - Я здесь не останусь.

- В таком случае, едем, - коротко сказал Морленд, пожав плечами. - До свиданья, Алиса. К вечеру всякая опасность будет устранена, можешь быть в этом уверена.

Он сделал знак секретарю остаться дома и вышел вместе с Зигвартом. Через минуту оба уже сидели в автомобиле, мчавшем их к месту пожара.

Никто не знал причины пожара. В полдень пламя неожиданно показалось на верхнем этаже дома, расположенного в одной из узких улиц. Когда обитатели дома выбежали на улицу, загорелась уже крыша, а через час вся улица была объята пламенем.

Пожарная часть в Хейзлтоне была организована прекрасно и отлично выполняла свои обязанности. Пожарные энергично боролись с огнем и, несомненно, быстро справились бы с ним при тихой погоде, но усилившаяся буря превозмогла человеческие усилия. Ветер гнал пламя с крыши на крышу, из одной улицы на другую и разносил по всем направлениям, вплоть до самого предместья, пылавшие головни. В то время как все усилия были направлены на то, чтобы спасти центр города, уже занялась окраина. Обезумевшие от страха люди или бежали без оглядки, или с отчаянием пытались спасти что-нибудь из своего имущества. Всюду царил хаос, но хладнокровие и мужество американцев проявилось теперь в полную силу. С той же энергией, с которой они создали город, теперь они боролись за него с разъяренной стихией. Горожане немедленно создали отряд добровольцев, который, не теряя ни минуты, начал помогать пожарным. Морленд вызвал всех инженеров из своей конторы и поручил им руководить тушением. Начали разрушать мосты, чтобы прервать сообщение между различными частями города и прекратить доступ огню. Бесконечные струи воды направлялись на этот огромный костер, но все было напрасно, пожар все усиливался, дома загорались один за другим, улица занималась за улицей.

Алиса переживала мучительные часы. Сначала отец время от времени присылал ей известия, но потом они прекратились: у Морленда для этого не было ни времени, ни людей. К вечеру пришел строгий приказ немедленно покинуть дом и перебраться со всем штатом на виллу, так как предместью грозила опасность. Начались поспешные сборы, приказ был достаточно ясен.

И действительно, с наступлением ночи пришлось уступить огню и эту часть города: не было никакой возможности проникнуть в море пламени и дыма. Надо было спасать окраины, куда залетали искры и уже повсюду показывался дым и огонь: "городу садов", гордости Хейзлтона, где обосновались богачи, грозила серьезная опасность - ветер гнал пламя туда. Здесь не было узких улиц, но зато все эти великолепные дома были окружены парками, ставшими теперь для них роковыми, многомесячная засуха лишила деревья возможности бороться с огнем и они загорались как факелы. Скоро все дворы были окружены огненным кольцом, через которое невозможно было пробраться. Пожарные тщетно боролись с бедствием, распространявшимся с поразительной быстротой и поглощавшим одну жертву за другой. Не уцелел и дом Вильяма Морленда. Около полуночи огонь добрался и до него. Страшным, зловещим пламенем вспыхнул волшебный замок, в котором еще вчера царь Мамон давал один из своих сказочных пиров. Когда на востоке занялась заря, участь города была решена. Угасла всякая надежда, спасать было нечего.

Алиса провела на вилле мучительную ночь. Она ничего не знала об отце, но видела собственными глазами, как пожар все разрастался, охватывая одну часть города за другой, и как ее собственный дом исчез в дыму и пламени. А отец все еще оставался в городе. Алиса утешалась только одной мыслью, что Зигварт с ним и не отойдет от него, - он обещал ей это. Но и он не подавал о себе никаких известий, телефонная связь давно прервалась.

Наконец они вернулись. Было уже совсем светло, когда вдали показался автомобиль Морленда. Алиса выбежала на крыльцо и вздохнула с облегчением, увидев отца живым и невредимым. Но когда он медленно и с трудом вышел из машины, опираясь на Зигварта, она смертельно испугалась. Неужели этот усталый, сгорбленный, постаревший на несколько лет человек, был действительно ее отец. Он не ответил ни на ее объятия, ни на ее робкие расспросы, а машинально направился к дому. Она помогла ему подняться по ступенькам лестницы, но когда подвела его к дивану, он молча сделал отрицательный жест и подошел к окну. Он стоял, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на дело почти всей своей жизни, которое теперь было совершенно уничтожено. Зигварт вошел в комнату вслед за ним. Алиса спросила его вполголоса:

- Все потеряно?

- Все, - медленно проговорил он. - Хейзлтона больше не существует.

Алиса громко зарыдала. Вдруг она почувствовала нежное прикосновение к своим рукам и услышала произнесенное с невыразимой любовью: "Алиса". Она покачала головой и высвободила свои руки.

- Нет, Герман, теперь я принадлежу своему отцу, исключительно ему: он нуждается во мне.

Зигварт все понял и выпустил ее руки.

Она подошла к отцу, который все еще продолжал стоять у окна, не видя и не слыша ничего происходившего в комнате. Алиса крепко обняла его. В этот самый тяжелый час их жизни выплеснулась наружу вся ее любовь к отцу, и она сказала нежным тоном, которого раньше он никогда не слышал:

- Папа, я здесь и все перенесу с тобой.

Морленд ничего не ответил, но крепко прижался головой к ее плечу. Внизу под ними расстилалось густое облако дыма, скрывавшее долину. Еще вчера там стоял город с шумной жизнью тысяч людей, боровшихся за существование, город, на почве которого сотни людей воздвигали свое благосостояние. А сегодня! Когда ветер разгонял дым, можно было видеть картину полного разрушения. Центральная часть города представляла кучу догорающих развалин, в предместьях пожар еще продолжался, но и там горели уже одни обломки и было бы безумием спасать их. Хейзлтона не существовало.

Зигварт оставил отца с дочерью одних и вышел из комнаты. Около полудня он послал спросить графиню, не может ли она принять его. Он нашел ее очень бледной и серьезной, но спокойнее, чем ожидал.

- Как чувствует себя мистер Морленд? - спросил он.

- Он наконец уснул. Я упросила его лечь. Когда я уходила из комнаты, он уже спал.

- Слава Богу! Он двадцать часов провел на ногах в ужасном волнении, в этой моральной пытке, когда видел, что кругом разрушалось все то, что он создал. Это не по силам шестидесятилетнему человеку.

Оба помолчали. Молодая женщина опустила голову на руки, Герман стоял около нее.

Наконец он тихо произнес:

- Алиса, недавно ты не хотела слушать меня и была права. Тогда ты принадлежала исключительно отцу, но теперь мы одни, и ты должна выслушать тот вопрос или, скорее, просьбу, с которой я пришел к тебе.

Этот тон, это "ты" позволяли угадать вопрос. Алиса медленно подняла глаза.

- Ты пришел ко мне теперь, - с трудом проговорила она, - теперь, когда все пропало?

- Пропало богатство твоего отца, но мы создадим свое счастье на его обломках. Мы не можем расстаться, мы оба прекрасно знаем, что не в силах сделать это. Теперь я знаю, что мне нужно делать. Когда ты согласилась стать моей женой, мне следовало сейчас же обнять тебя без промедления и колебания, верить в тебя и в твою любовь, и мы были бы счастливы. Теперь между прошлым и настоящим лежат годы разлуки и отчуждения. Не позволяй своей гордости снова заговорить, то обстоятельство, что я тогда не совладал со своей гордостью, стоило нам нескольких тяжелых лет. Я пришел за своей Алисой. Согласна ли ты быть моей?

Это было снова признание, горячее, бурное, как в то время, когда любовь была предложена Герману Алисой как милость, как снисхождение, тогда он боролся со своим чувством, теперь же оно пробудилось в нем с прежней силой.

Вместо ответа Алиса с безудержным рыданием прижалась к груди Зигварта. Они иначе представляли себе этот счастливый миг, но все же это было счастье, которое некогда выпорхнуло из вершины столетней липы, невидимое, неосязаемое, но всецело завладевшее ими. Они снова почувствовали его близость и дыхание.

Через два часа они пошли к Морленду. Он сидел за письменным столом и делал карандашом пометки на большом листе бумаги. Зигварт остановился в изумлении, и на мгновение им овладел страх. Уж не помешался ли Морленд? Он делал какие-то подсчеты в тот день, когда судьба отняла у него решительно все. Действительно, можно было в таком положении не только постареть, но и помешаться. Морленд медленно повернулся и сразу понял в чем дело.

Когда Герман обнял свою невесту и подвел ее к отцу, Морленд нисколько не удивился, а только вполголоса произнес:

- Все-таки?

- Да, мы все-таки пришли к вам, - сказал Герман, - Алиса и я просим благословить нас.

Морленд встал, тяжело опираясь на кресло, и сказал разбитым, упавшим голосом:

- Вы выбрали не совсем удобное время для своей помолвки. Почему именно сегодня?

- То время, когда мы с Алисой наконец объяснились, не может быть неудачным, - серьезно возразил Зигварт. - Для нас это счастливое время. Или, может быть, я для вас нежеланный зять?

Морленд внимательно посмотрел на своего прежнего любимца, но остался безучастен. Его лицо точно застыло, но он вполне владел собой.

- Алиса вольна распоряжаться собой, то, что было нами задумано, теперь не может исполниться. Гарри Торнтон не повторит своего предложения, оно относилось к тому, чего теперь уже нет.

И Алиса, и Зигварт знали это. Вчера вместе с городом погиб и предположительный союз семей Морленда и Торнтона. В этом не могло быть ни малейшего сомнения.

- Алиса уже дала мне свое согласие, - снова заговорил Зигварт, - вы также когда-то соглашались признать меня своим зятем, причем лишь ввиду ожидавшего меня будущего. Теперь это будущее превратилось в настоящее. Женщина, которую я введу в мой дом, не будет лишена того, что делает жизнь прекрасной и свободной. Ей только придется отказаться от той сказочной роскоши, которая окружала ее здесь. Но я знаю, что моя Алиса сделает это охотно и с радостью.

Морленд сохранил спокойствие и только с удивлением покачал головой.

- Нет! Моя дочь не войдет в ваш дом бедной женщиной. Она владелица Равенсберга, принадлежащего ей всецело, и ее приданое, внесенное в германский банк, осталось нетронутым. Она пользовалась только процентами с капитала. Все это не имеет ни малейшего отношения к моим потерям.

- Неужели? - воскликнул Герман. - Об этом мы и не подумали. Ну, тем лучше. Эти деньги, конечно, принадлежат тому, кто их заработал. Они ваши, мистер Морленд.

- Разумеется, папа, - убедительно проговорила молодая женщина. - Капитал принадлежит тебе, и распоряжаться им будешь, конечно, ты.

Морленд медленно выпрямился. На его застывшем лице промелькнуло выражение недовольства.

- Разве я настолько обеднел, чтобы принимать милостыню от своей собственной дочери? Что я тебе раз дал, то тебе и останется. А теперь не будем говорить об этом.

Зигварт промолчал, спокойно подошел к письменному столу и взял лежавший на нем лист бумаги.

- Здесь стоят числа и пометки. Вы подводили какой-то итог?

- Итог тому, что мне остается. У меня есть еще паи в Нью-Йорке и акции Берклея, принадлежащие большей частью мне. Но с гибелью города они обесценились.

- Они снова приобретут ценность, как только Хейзлтон будет восстановлен.

Ответом на эти слова был только мрачный отрицательный жест.

- Отец, не отрицай, что эта мысль и тебе пришла в голову. Ты хочешь собрать все, что у тебя осталось. Это видно по этим цифрам. А кто способен на это после такой катастрофы как вчерашняя, у того хватит сил исполнить свое намерение. К чему нам с Алисой в Германии твои капиталы? Ты часто упрекал меня в том, что я не умею обращаться с деньгами, для нас этот капитал остается мертвым, в твоих же руках он пойдет в оборот. Так заставь эти деньги работать для твоих детей, а если Бог пошлет, - голос Зигварта понизился и зазвучал особенно мягкими и нежными нотами, - то и для твоих внуков, для твоей плоти и крови.

Он нашел волшебное слово, коснулся той струны, которая была особенно чувствительна в Морленде, этом уже стареющем человеке, долго страдавшем от мысли, что все его богатства могут попасть в чужие руки. Он посмотрел на дочь, потом на человека, стоявшего рядом с ней и воплощавшего в себе здоровье и жизнь, и, быстро встав с кресла, повторил:

- Для моих внуков? Ты прав, Герман! Для вас и вашего потомства, которое будет и моим, Хейзлтон должен возродиться из пепла, была бы только почва, и я снова создам его.

В этом сильном человеке вспыхнула прежняя энергия, усталость и подавленность бесследно исчезла, и при взгляде на него в эту минуту действительно верилось, что он это сделает. Это был прежний Вильям Морленд с железной волей, с непоколебимой силой. Он вновь обрел самого себя.

Глава 26

Пожар в Хейзлтоне произвел всеобщую сенсацию. Даже американцы поражались быстрому росту города, его обогащению, необычайно быстро достигнутым влиянием и тем, что этот новый город так скоро стал центром своего штата, соединив в себе все отрасли торговли и промышленности. И все это было мгновенно уничтожено страшной катастрофой.

Восточная часть предместья, занимаемая самой бедной частью населения, пострадала меньше всего, так как находилась с подветренной стороны, зато центральная часть была совершенно уничтожена. Западная часть города тоже сильно пострадала. Большинство домов и дворцов стали жертвой пламени, как и дом Морленда. Уцелели только дома, расположенные значительно дальше, куда не долетали искры.

Все жалели несчастный город, везде составлялись комитеты для оказания помощи пострадавшим, но тут внезапно распространилось поразительное известие: общество, основавшее город, снова собиралось под председательством своего основателя Морленда и решило строить новый город, несмотря на полное разрушение и миллионные потери. Смелость этого решения поразила даже американцев и многие отнеслись к известию с недоверием. Но оно длилось недолго. Уже через неделю общество под руководством Морленда приступило к работам и притом так энергично и неутомимо, что удивление и недоверие сменилось восхищением. Были пущены в ход все вспомогательные источники, использованы все влиятельные связи, что могло оказаться полезным, было привлечено к делу. Был немедленно составлен план для нового города.

На ферме Гунтрама все принимали горячее участие в случившемся. Особенно переживала Траудль. Она немедленно написала Алисе, но ответ чрезвычайно удивил ее, он был ласков, но поразительно спокоен, очевидно, Алиса не была глубоко потрясена несчастьем, унесшим с собой все богатство Морленда. Адальберт в свою очередь удивлялся, что его друг, намеревавшийся возвратиться на ферму вслед за ними, до сих пор оставался у Морлендов. Зигварт сообщил ему в нескольких словах, что надеется быть при сложившихся обстоятельствах полезным Морленду и, согласно его желанию, остается пока у него. Он довольно часто присылал о себе короткие вести, не вдаваясь ни в какие подробности.

В конце месяца Адальберт потерял терпение. Пожар не коснулся железнодорожного сообщения между Берклеем и Хейзлтоном, и Гунтрам отправился разыскивать своего пропавшего друга. Он не привез его с собой, но зато с ним приехала Алиса. Ее отец настоял на том, чтобы она отдохнула в лесной тиши от волнений последнего времени.

Близился вечер. Алиса пошла гулять по дороге в Берклей, а Гунтрам, только что вернувшийся с объезда полей, сидел с женой на веранде. На лужайке старший мальчик возился с маленькой Алисой, в последние недели почти научившейся ходить. Адди носился по опушке леса, гоняясь за какой-то птицей.

- Итак, завтра приедет Зигварт, - сказала Траудль. - Давно пора.

- Да, если его отпустят, - ответил Гунтрам. - Он, кажется, стал крайне необходимым в Хейзлтоне. Вообще ты не можешь себе представить, Траудль, что там происходит. Я знал, что поговаривали о новой отстройке, но все-таки ожидал найти всех в подавленном настроении, чуть не в отчаянии. Однако на это там, кажется, нет времени. Вилла Морленда, где теперь устроена главная контора, напоминает пчелиный улей. Там устраивают заседания, составляют и чертят планы, рассылают во все концы телеграммы, а внизу, в долине, разбирают и вывозят развалины бывшего города. Американцы поразительны. Нам за ними не угнаться.

- Но что же там, собственно, делает Зигварт? - спросила Траудль. - Что ему за дело до всего этого?

- Бог знает, но он там в своей стихии и имеет предовольный вид. Он стал форменным адъютантом Морленда и почти не отходит от него. Ума не приложу, откуда между ними такая дружба.

- А Морленд? Неужели он действительно оправился от этого ужасного удара?

- Ну, по его внешности все-таки очень заметно, что ему пришлось вынести. Он постарел на несколько лет за эту несчастную ночь, но не утратил энергии, как будто создан из железа и стали. Он командует, распоряжается, издает постановления так же энергично, как и прежде, и все акционеры цепляются за него и подчиняются ему. Они чувствуют, что от него и от его личной деятельности зависит все будущее их общество. Герман только наскоро объяснил мне, в чем дело, но мне кажется, что он осилит это препятствие. Черт возьми, вот это энергия!

- Я не могу понять Алису, - задумчиво ответила Траудль. - Она тиха и молчалива, но совсем не угнетена, как я этого боялась. Напротив, в ней иногда вспыхивает какое-то радостное оживление, которого я никогда не замечала в ней раньше, и вообще она гораздо милее, чем прежде. Но что это с Адди? - внезапно прервала она свою речь. - Он несется сюда сломя голову.

Маленький Адди действительно несся по лужайке так быстро, как только позволяли его коротенькие ножки. Он весь раскраснелся от волнения и, едва добежав до веранды, закричал:

- Папа, мама, он поцеловал ее, я сам это видел!

- Кто и кого поцеловал? - спросил Гунтрам.

- Дядя Гелман и тетя Алиса.

Громкий смех родителей был ему ответом.

- Ты, кажется, бредишь, мальчик! - воскликнул Адальберт. - Дядя Герман до этого не охотник, и ты отлично знаешь, что его даже нет здесь. Он в Хейзлтоне и приедет только завтра утром.

- Он здесь, - упрямо настаивал Адди, - и поцеловал тетю несколько лаз подляд, и не хотел пелестать.

Это известие было встречено с большим недоверием. Гунтрам чуть не задохнулся от смеха, а мать проговорила коротко и ясно:

- Адди, ты маленький дурачок!

- Да, мама, - подтвердил подбежавший Герман, слышавший весь разговор, - Адди действительно дурачок!

Бедный мальчик очень огорчился всеобщим издевательством, а бесцеремонно выраженное о нем мнение окончательно расстроило его, и он громко заплакал. Однако Траудль не обратила на это особенного внимания. Когда ее дети капризничали, она позволяла им кричать сколько угодно. Она взяла на руки маленькую Алису и последовала за мужем, который ушел с Германом в дом. Адди уселся на ступеньки веранды и действительно раскапризничался.

Он громко вопил о своей обиде. В таком безутешном состоянии нашел его Гофштетер, вернувшийся с лесничества.

- Что случилось с моим мальчиком? Опять Герман побил? - спросил он. - Я уже сколько раз говорил тебе, что в таких случаях не ревут, а дают сдачи.

- Он все-таки целовал ее, - упрямо повторил Адди, подняв заплаканное личико, - и несколько лаз. А они не хотят велить мне, и мама говолит, сто я маленький дулачок, а Гелман говолит, сто я всегда был дулачок.

Адди снова заплакал.

Гофштетер покачал головой. Было вполне в порядке вещей, что мальчики дрались, но при чем здесь поцелуи? Он ничего не понял из слов ребенка и начал расспрашивать его, как вдруг Адди подпрыгнул как мячик и закричал:

- Вот они, вот они!

Гофштетер оглянулся и вытаращил от изумления глаза: по лужайке шли Зигварт с Алисой, да еще под руку. Адди побежал им навстречу и заявил с торжествующим видом:

- Ты целовал тетю, дядя, там, в лесу. Я сам это видел, и я не маленький дулачок.

И тут случилось нечто, окончательно превратившее Гофштетера в статую. Графиня, эта важная светская дама, покраснела, как молоденькая девушка, вспыхнула до корней волос, а Герман Зигварт сказал смеясь:

- Ты настоящий маленький шпион. Зачем же ты подсматривал за нами? Дядя Гофштетер. не смотрите так, как будто на вас обрушилось небо. Мы жених и невеста и собираемся об этом всем объявить.

Он вошел в дом со своей невестой, Адди немедленно отправился за ними, а лесничий продолжал стоять, опустив руки и разинув рот, и старался постичь непостижимое.

В комнатах при неожиданном известии разразилась целая буря. Траудль точно с неба упала, муж ее был сильно огорчен таким коварным молчанием. Они оба даже не предвидели случившегося.

- Ты даже ни на что не намекнул мне, когда я был в Хейзлтоне, - с упреком воскликнул Адальберт, - а ведь в то время, наверное, все уже было решено.

- Да, мы тогда уже обо всем договорились, - сказал Герман, - но мы решили с моим тестем при существующих обстоятельствах не говорить о нашей помолвке, а сразу объявить о бракосочетании, которое состоится на будущей неделе.

- На будущей неделе? - с удивлением повторила Траудль. - Но, Алиса, разве у тебя все уже приготовлено?

Алиса беззаботно и весело улыбнулась.

- Герман говорит, что это лишнее, и он прав, мы хотим как можно скорее стать мужем и женой, скромно повенчаемся в Берклее. Папа приедет из Хейзлтона, а потом мы вернемся с ним и поселимся на верхнем этаже нашей виллы.

Гунтрам был удивлен не меньше жены, он поспешил отвести своего друга в сторону и вполголоса спросил:

- Вы хотите жить на вилле? Да разве ты насовсем остаешься здесь?

- Пока да. Теперь я не могу увезти Алису от отца. Бывают часы, когда от воспоминаний о том, что он потерял, он впадает в уныние и потому особенно нуждается в нас. У меня еще целых восемь месяцев свободных, и это время я пробуду с ним.

- У вас будет очень беспокойный медовый месяц, - сказал Адальберт, - я ведь видел, какая там сутолока, точно в голубятне. У вас не будет ни минуты спокойной.

- О, нет! Морленд нашел необходимым перенести свою контору в город. Здание клуба, к счастью, не пострадало от огня, на верхнем этаже он поселился сам, а остальные комнаты будут отведены для заседаний и работы общества. Я ежедневно буду ездить туда, и мы с Алисой преспокойно заживем на вилле.

- А твоя поездка по Америке с научной целью?

- От нее, разумеется, придется отказаться. Но я об этом не жалею. Мое сотрудничество по возрождению города принесет мне больше пользы, чем любая поездка, а как зять Морленда я буду иметь на строительстве первый голос. Мы уже усердно принялись за дело, составляя пока лишь планы и проекты, которые очень скоро будут пущены в ход.

Гофштетер, оставшись один на веранде, постиг наконец совершившийся поразительный факт, так как в открытые окна слышал весь разговор.

Значит, все-таки мужем графини будет Герман? О нем-то он и не подумал. Нечего и говорить, что он был как будто специально создан для этой надменной золотой принцессы, потому что он-то никогда ничего от нее не возьмет. Он сумеет основательно подчинить ее себе и распоряжаться ею. Еще никогда в жизни лесничий не чувствовал такого глубокого удовлетворения, как в эту минуту.

Между тем обе молодые женщины подошли к окну, не замечая подслушивавшего их человека. Траудль все еще не могла освоиться с мыслью о такой скорой свадьбе. Она слышала с каким блеском и великолепием было отпраздновано в Нью-Йорке венчание Алисы Морленд с Бертольдом Равенсбергом, и потому нерешительно спросила:

- Значит, вы хотите венчаться в маленькой церкви в Берклее? И на свадьбе будут только твой отец и мы как свидетели? Это будет, пожалуй, такая же тихая и скромная свадьба, как наша в Равенсберге?

Алиса улыбалась сияющей, счастливой улыбкой, потом наклонилась к своей приятельнице и сказала голосом, какого Траудль еще ни разу от нее не слышала.

- Да, Траудль, такая же скромная и такая же счастливая.

Гофштетер, услышав этот тон, сложил руки и прошептал с глубоким вздохом облегчения:

- Он справился с ней, это несомненно. Браво, Герман!

Глава 27

Большой океанский пароход быстро приближался к берегам Европы. Было раннее утро, и туман еще окутывал море, но большая часть пассажиров уже вышла на палубу.

В стороне от других стояли высокий мужчина с белокурыми волосами и бородой и молодая женщина в дорожном плаще. Она вздрагивала от утреннего холода, а он заботливо наклонился к ней.

- Не лучше ли нам спуститься в каюту? Тебе не следует зябнуть, Алиса.

- О, нет! - запротестовала она. - Мне хотелось бы видеть, когда покажется берег.

Зигварт снял с плеч свой плед и укрыл ее.

- Почти год прошел с тех пор, как этот берег исчез из моих глаз, - сказал он, указывая рукой туда, где в туманной дали находилась Германия. - И чего только не случилось за это время? Мне, очевидно, уже было суждено работать в Хейзлтоне. Когда-то я воспротивился этому, но мне все-таки пришлось приложить руки к строительству нового города. Теперь уже все планы одобрены и, благодаря Богу, приводятся в исполнение.

- Но какой упорной борьбы это тебе стоило! - возразила Алиса. - Папе пришлось пустить в ход весь свой авторитет.

- Да, все стремились повторить прежнюю ошибку - начать строить как можно скорее и как можно небрежнее, не думая о возможности новой катастрофы. К счастью, папа "надавил" своим авторитетом. Кстати, тебе не жаль, что пришлось так быстро реализовать немецкие капиталы?

Алиса покачала головой.

- Нет, Герман, я никогда не любила Равенсберга. Я провела в нем всего один счастливый час - тот, когда мы поняли, что любим друг друга. Все, что было дальше - одно горькое воспоминание. Теперь Равенсберг в чужих руках, и мне кажется, что мы можем наконец сбросить с себя тяготевшее над нами бремя.

Зигварт нахмурился. Он подумал о катастрофе, стоившей жизни графу Равенсбергу, и о прощании с ним в ночь перед его смертью, потом решительно выпрямился и произнес:

- Да, забудем это прошлое, оно миновало навсегда. Нам обоим пришлось много вынести, чтобы сквозь мрачные тучи увидеть наконец безоблачное небо. И я везу тебя на родину как победную награду. Теперь мы будем думать только о нашем будущем, о его целях и задачах.

- Неужели ты уже думаешь о новой работе? - с легким упреком в голосе спросила Алиса. - Ты так много работал в последнее время, тебе следовало бы хоть немного отдохнуть.

- Отдохнуть? Я не нуждаюсь в отдыхе и не хочу отдыхать. Работа - счастье, жизнь, и я буду работать, пока хватит сил.

Даль посветлела, туман под солнечными лучами рассеивался.

- Со стороны Берндтов было, конечно, очень мило предложить нам остановиться у них, - снова заговорил Зигварт, - но я все-таки очень благодарен тебе, что ты отклонила это предложение. Будем пока довольствоваться моей холостяцкой квартирой. У меня довольно со вкусом обставленный уголок. К осени устроим себе квартиру и переедем туда... втроем.

Молодая женщина слегка покраснела и прислонилась головой к плечу мужа.

- Папа очень, очень счастлив, что появилась эта надежда, - тихо сказала она, - это облегчило ему разлуку. Ведь иметь внука всегда было его заветным желанием.

- И это поможет ему трудиться. Я уверен, что он не нуждается в подобном поощрении, но при прощании он все-таки снова повторил мне: "Для вас и вашего потомства". И он выполнит то, что задумал, работа у них так и кипит. Посмотри, Алиса, там уже показалась земля, наша родина!

Элизабет Вернер - Два мира (Siegwart). 4 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Дорогой ценой (Um hohen Preis). 1 часть.
ГЛАВА I Под ярким летним солнцем широко распростерлась зеркальная глад...

Дорогой ценой (Um hohen Preis). 2 часть.
- В былое время это имя часто упоминалось, сперва во время революции, ...