СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Два мира (Siegwart). 3 часть.»

"Два мира (Siegwart). 3 часть."

- Он чувствовал, что я понимаю его борьбу и стремления.

- Вот как! - Во взгляде Морленда сверкнула та острая проницательность, для которой, казалось, не было тайны в душе человека. - Прежде ты не особенно интересовалась людьми его круга. Зигварт теперь для нас потерян. Он может посвятить все свои силы и талант родине и с воодушевлением примется за работу. Ведь это всегда было его идеалом, и ради этого он жертвует и перспективой на будущее, и богатством. Настоящий Михель! До свидания, Алиса! - и он вышел из комнаты.

Алиса хорошо знала отца и видела, что, несмотря на все кажущееся спокойствие, он был сильно раздражен. Он сердился не только потому, что ошибся в расчете, он злился на непокорную "гранитную глыбу" с ее непонятным упорством.

Предполагаемое объяснение Морленда с Равенсбергом состоялось уже на следующий день и кончилось полным разрывом. Бертольд, за которым послал отец, с ужасом слушал его, предвидя возможные последствия, о которых граф в пылу раздражения, по-видимому, и не думал.

- Ради Бога, папа, - воскликнул он, - если вы так относитесь друг к другу, то моему тестю невозможно оставаться здесь.

- Разумеется, нет! Впрочем, он уже сам предупредил меня о своем отъезде. Тем лучше! Алиса избежит его влияния, и - надо надеяться - он немедленно вернется в Нью-Йорк. С меня довольно! Каково это в моем собственном доме, на моей собственной земле терпеть человека, который все контролирует, во все вмешивается и позволяет себе неслыханное своеволие? Пора положить этому конец! Он стал вмешиваться даже в мои политические дела, вздумал предписывать, что и как мне делать. Действительно, эти выскочки способны все себе позволить, зная, что у них деньги в кармане.

- Он, может быть, хотел только предупредить тебя, предостеречь от потерь, - вставил молодой граф, конечно, знавший планы отца, - ведь в финансовых делах он действительно авторитет.

- Я не желаю выслушивать никаких поучений от Морленда. Авторитет! Если речь идет о зарабатывании денег, то он действительно авторитет. Он начал доказывать мне, что от нашего замысла не будет никакой прибыли. Прибыли! - Равенсберг горько засмеялся. - Для него только одно это и имеет значение. Других точек зрения он не знает. Он торгаш, торгашом и останется, хотя бы ворочал миллионами. Я это высказал ему довольно откровенно, и при этом были произнесены слова, которых нельзя ни позабыть, ни взять обратно. Мы порвали раз и навсегда.

- И что же дальше? - тихо проговорил Бертольд, бледнея.

- А то, что тебе надо вступиться и образумить свою жену, как только уедет ее отец. Дело не обойдется без борьбы, но ведь должна же она понять, что теперь она графиня Равенсберг и принадлежит к нашей семье. Ты ее муж и имеешь право требовать, а в крайнем случае, и принудить ее к тому, что нельзя дольше откладывать. Ты знаешь, для чего мне нужна солидная сумма. Приданое твоей жены останется неприкосновенным, но Равенсберг должен снова всецело принадлежать нам. Он заложен, но ведь это только форма, так как Алиса владеет всеми закладными и может легко перевести их на твое имя.

- Но Алиса никогда не сделает такого шага без совета и согласия отца.

- Тогда вынуди ее к этому! Не для того же мы привили к нашему родословному дереву эту чужую кровь, чтобы я оставался только номинальным владельцем Равенсберга, а ты - лишь мужем своей жены! Довольно этой недостойной зависимости! Докажи же наконец Алисе, что ты господин, и она подчинится, как всякая женщина.

Граф ушел в библиотеку, громко хлопнув дверью. Он снова говорил как господин и повелитель, ожидающий беспрекословного повиновения, которое всегда находил в своем сыне. Он гордился энергией, с которой всегда шел напролом и благодаря которой не подчинялся судьбе. С этой же энергией он теперь отверг опеку, которую хотели ему навязать, и не сомневался, что после полного разрыва с американцем все будет кончено.

Граф не знал, что есть еще другая холодная, непреклонная натура, которая не станет считаться ни с горем, ни с радостью других и ни на минуту не задумается порвать ею самой созданные связи, если они станут тяготить ее. Таким был Вильям Морленд, а Алиса была в этом отношении настоящей дочерью своего отца.

Глава 14

Банкирская контора коммерции советника Берндта находилась на одной из самых оживленных улиц Берлина. Сам он бывал в конторе лишь в часы занятий, и в данный момент принимал у себя в кабинете архитектора Зигварта.

Узнав о смерти Гунтрама, Берндт вздохнул с облегчением. Это избавило его от тягостной необходимости изменить своему прежнему другу и даже, может быть, свидетельствовать против него. Берндт был настолько справедлив, что считал своей обязанностью загладить свою вину по отношению к Зигварту. Как раз в это время премия, полученная Зигвартом, неожиданно возвысила его в глазах общества. Теперь архитектор уже не нуждался ни в чьем покровительстве, сам стал восходящей знаменитостью, а фон Берндты очень любили принимать в своем салоне выдающихся деятелей и просили архитектора навестить их в Берлине.

- Так вы еще вчера приехали? - спросил коммерции советник. - И долго собираетесь здесь оставаться?

- Нет, пока только две недели, - ответил Зигварт. - Я должен представиться членам жюри и прочим власть имущим. Потом я вернусь в Эберсгофен, где останусь, пока явится мой заместитель.

- Ну, теперь этот милый городок расстанется с вами с большим сожалением. Местная еженедельная газета всячески принялась прославлять вас, как "знаменитого сына нашего города", и я впервые услышал, что вы родились в Эберсгофене. Вы не хотите у нас пообедать? Я как раз еду домой на виллу.

- Благодарю вас, но у меня сегодня вечером деловое свидание, а потом мне хотелось бы навестить Адальберта.

- Адальберта Гунтрама? Он был здесь на похоронах отца, но, кажется, давно вернулся в гарнизон.

- Нет, я узнал, что он еще в Берлине. Я не видел его с того несчастного инцидента в Графенау и считаю необходимым объясниться с ним начистоту.

- Значит, вы не собираетесь ворошить это дело? В данный момент это, пожалуй, и лучше, все же Гунтрам был вашим учителем, и, раз он умер, вам невозможно доказать его вину. Но совсем замолчать этот инцидент, конечно, невозможно. Вы тогда так энергично вступились за свои права, что ваши коллеги вряд ли забыли это.

- Мне кажется, что я нашел приемлемое решение, и мне хотелось бы поговорить об этом с Адальбертом, - произнес Зигварт. - Он должен, по крайней мере, знать, что я не предприму ничего такого, что могло бы отразиться на его будущем.

- Я боюсь, что его будущее пострадает не только от этого. С того дня мы с ним еще не виделись, передайте ему, пожалуйста, что я понимаю разницу между отцом и сыном и ни в чем его не упрекаю. Еще одно. Вы, наверное, навестите моего шурина, он теперь в Берлине вместе с дочерью.

- Знаю, но вряд ли я буду для него желанным гостем, из-за своего отказа я теперь в полной опале у мистера Морленда.

- Да, он неохотно расстается с вами, но ведь это, в сущности, должно вам льстить. Он уезжает уже в начале будущего месяца, и Алиса, разумеется, хочет провести с ним все оставшееся время. Граф и Бертольд остались в Равенсберге, так как не могут оторваться от охоты.

Зигварт вежливо согласился с этим и попрощался с Берндтом, но он отлично знал, что дело обстояло несколько иначе. В Равенсберге и Эберсгофене поговаривали о больших разногласиях в графской семье. Говорили, что графиня решительно встала на сторону отца и вскоре после его внезапного отъезда в Берлин последовала за ним. Бертольд остался с отцом, хотя, по-видимому, выдержал с ним тайную, но жестокую сцену. Одно было ясно: женитьба Бертольда на американке не принесла дому Равенсбергов счастья.

Начинало уже смеркаться, когда Зигварт вышел от Берндта. На улицах кипела обычная столичная жизнь, но Берлин не показался бы привлекательным иностранцу. Низкое серое небо с тяжелыми облаками и сырой, туманный воздух просто давили на человека. В магазинах уже светилось электричество, на тротуарах толпились пешеходы под мокрыми зонтиками, на перекрестках сталкивались экипажи, туман становился все гуще, все выглядело неуютно и уныло. Зигварту пришлось проходить мимо одной церкви, ярко освещенной изнутри. Вывешенное на церкви объявление гласило, что сегодня там состоится концерт духовной музыки в пользу какого-то благотворительного общества. Публика принадлежала, очевидно, к избранному кругу, так как к церкви один за другим подъезжали собственные экипажи. Один из них пересек Зигварту дорогу, и он узнал герб и ливрею Равенсбергов.

Герман хотел пройти мимо, но его ноги точно приросли к земле, и он страстным взглядом впился в остановившийся у церкви экипаж. Лакей открыл дверцу, из кареты вышла хрупкого сложения дама в трауре и стала подниматься по ступеням паперти. Это была баронесса Гельфенштейн. Герман вздохнул с облегчением, как будто избавившись от опасности, но безумная радость, охватившая его при одной возможности свидания, доказала ему то, чего он не хотел понимать, хотя уже давно осознавал - он был во власти

чувства, с которым невозможно бороться. Непродолжительные, мимолетные встречи с Алисой решили его судьбу.

Безумие! Кем была для него эта Алиса Равенсберг и кем мог быть для нее он? Только препровождением времени, если бы она для развлечения вздумала заняться искусством, тогда он оказался бы тем баловнем, которого сегодня приблизят, а завтра опять оттолкнут. У нее нет сердца, а есть только гордость и каприз, он понял это с первого взгляда и все-таки был порабощен страстью к ней, убивавшей в нем и волю, и силы. Но Герман Зигварт не был создан для оков. То, что теперь бушевало и боролось в его душе, походило скорее на ненависть, чем на любовь. Нет, он не любил этой женщины. Этот угар должен пройти, и тогда он снова образумится.

Между тем молодая баронесса Гельфенштейн сидела в церкви, где сегодня замещала графиню. Алиса принадлежала к числу дам-патронесс этого общества, но не захотела ехать на концерт и послала за себя Труду, которая теперь робко сидела среди важных дам. Взяв ее с собой в Берлин, Алиса не считалась с ее желаниями, опекун решил, что так надо, и возражений не последовало.

- Ты нуждаешься в развлечениях, дитя, - объяснил ей граф. - Ты чересчур переживаешь свое горе и когда Алиса уедет, почувствуешь себя слишком одинокой в Равенсберге, поэтому тебе лучше ехать вместе с ней.

Таким образом был решен отъезд Траудль.

Однако и в Берлине девушка чувствовала себя не менее одинокой, чем в Равенсбере, где все ей было чуждо. Ее не сочли нужным посвятить в семейные отношения графского дома, и на ее робкие вопросы Алиса отвечала так уклончиво и холодно, что глубоко обиженная Траудль замкнулась. Но она отлично видела, что в семье происходит что-то очень тяжелое. Внезапный отъезд Морленда и такое же внезапное решение Алисы сопровождать его не могли быть случайными. Граф в день отъезда невестки даже не попрощался с ней, уехав рано утром на охоту. Бертольд, сопровождавший обеих дам на станцию, казался крайне расстроенным и подавленным, очевидно, он оставался в замке не по собственной воле, видимо, отец не захотел отпустить его. Обо всем этом думала юная баронесса, пока вокруг нее раздавались торжественные звуки органа. Она чувствовала непреодолимую тоску по маленькому охотничьему домику, куда часто заглядывало солнце, по своему старому другу-лесничему и по безоблачному счастью тех дней, которые окончились так грустно и неожиданно. Адальберт по-прежнему ничего не давал о себе знать и, должно быть, совсем забыл свою маленькую златокудрую Труду.

Концерт окончился великолепно исполненным хоралом. Траудль почти не слышала его и вздрогнула, когда звуки органа стихли. Публика зашумела, направляясь к выходу. Дождь перестал, и на площади перед церковью было оживленное движение. Звонили, проносясь мимо, трамваи, экипажи тянулись бесконечными рядами. Девушка стояла изумленная непривычным ей уличным шумом, ожидая своего экипажа. Проходивший мимо мужчина второпях задел ее плечом и, наскоро извинившись, уже хотел пройти, как вдруг внезапно остановился и воскликнул:

- Траудль!

- Адальберт! - испуганно, но и радостно воскликнула она.

- Вы в Берлине? Как вы сюда попали?

- С графиней Алисой. Мы здесь уже две недели.

Они смогли обменяться лишь несколькими словами, потому что им мешали экипажи. Несколько мгновений Адальберт колебался, потом быстро схватил девушку за руку.

- Траудль, мы не можем так расстаться. Удели мне хоть несколько минут!

Он увлек ее в маленький палисадник около церкви, состоявший всего из небольшой лужайки с несколькими деревьями. Здесь можно было избежать уличного шума.

Какой поразительный контраст представляло их последнее свидание и эта встреча. Тогда маленькая златокудрая Труда, веселая и задорная, носилась по лугу, а Адальберт шептал ей на ухо свои признания. Кругом было столько света и солнца! Тогда к ним приблизилось обманчивое, сказочное счастье, которое они считали бесконечным, но оно на следующий же день оказалось разбитым, уничтоженным. Теперь их окружал сырой туман осеннего вечера, а кругом шумела столичная жизнь. Им казалось, что они видят кошмарный сон, от которого старались тщетно проснуться. Оба молчали, не решаясь заговорить, а в тот блаженный час они держали друг друга в объятьях.

Наконец Траудль подняла глаза и смертельно испугалась, взглянув на своего спутника. Неужели это Адальберт Гунтрам, веселый, пышущий здоровьем офицер? Перед ней стоял молодой человек в темном штатском платье, бледный и угрюмый, сразу постаревший на несколько лет, с осунувшимся, как после тяжелой болезни, лицом. Что с ним? Но и он увидел не прежнее розовое, смеющееся личико и, наклонившись к девушке, спросил:

- Ты сердишься на меня, Траудль, за то, что я простился с тобой письменно? Я не мог, не имел права увидеться с тобой. Между нами все должно быть кончено.

- Адальберт, что случилось? - Она испуганно ухватилась за его руку. - Почему ты не сказал мне всего? Почему ты оставил меня одну с этим ужасным страхом в сердце?

- Бедное дитя! - тихо проговорил Гунтрам. - Я знал, что тебе это будет больно, но не хотел класть на твои плечи лишнее бремя и потому уехал, не простившись. И вдруг я вижу тебя опять в последний день!

- В последний день? Что ты хочешь сказать?

- Разумеется, я говорю про свой отъезд, - спокойно ответил он. - Завтра меня уже здесь не будет.

- Ты возвращаешься в гарнизон?

- Конечно. Мне пришлось просить продления отпуска, чтобы привести в порядок дела.

- Ты потерял отца, Адальберт?

- Да, - коротко и мрачно ответил Гунтрам и не прибавил ни слова.

Его странное спокойствие пугало Траудль больше, чем испугало бы самое безнадежное отчаяние.

- Скажи же мне наконец правду! - воскликнула она. - Я могу все выслушать, все вынести, только не эту ужасную неизвестность. Слышишь, Адальберт? Я хочу, я должна знать, что случилось.

Гунтрам взглянул на нее, пораженный энергичным тоном, который он слышал от нее впервые, потом горько усмехнулся.

- Ты все узнаешь. Я сам хотел написать тебе сегодня. Завтра ты получишь мое письмо.

- Но почему же ты не хочешь сказать этого сейчас? Поедем со мной! - воскликнула с необычной решимостью девушка. - Ты знаком с графиней, следовательно, можешь нанести ей визит. Сегодня вечером она едет с отцом в театр, мы останемся одни, и ты можешь рассказать мне все.

- Нет, не могу. Мне необходимо ехать сегодня же ночью, так как мой отпуск кончается, а мне надо сделать еще несколько неотложных дел. Простимся, Траудль! Завтра ты все узнаешь, даю тебе слово, а теперь отпусти меня.

Траудль ничего не ответила, но еще крепче уцепилась за Адальберта. Она не понимала, почему и в этот раз он хотел уехать, ничего не объяснив ей, но чувствовала, что потеряет его навсегда, если он сейчас уйдет от нее. Между тем он произнес:

- Прощай, Траудль! Мы оба погнались за счастьем как глупые дети и думали, что его легко поймать. Судьба жестоко наказала нас за эту детскую веру. Но я любил тебя безгранично, не забывай этого никогда. Прощай, моя дорогая маленькая златокудрая Труда, и вспоминай меня... иногда.

Гунтрам привлек к себе девушку, крепко поцеловал в губы и ушел, прежде чем она успела опомниться.

Девушка, как окаменелая, смотрела ему вслед. Боже великий, ведь это было прощанье навеки! Тайный, необъяснимый страх, которого она не чувствовала за все время их разговора, превратился теперь в уверенность о приближающемся несчастье. Ее, как молнией, озарило сознание, что Адальберт подразумевал под "отъездом". В ужасе она хотела бежать за ним, но мимо нее пронесся вагон трамвая и заступил ей дорогу, а когда он промчался мимо, Адальберта уже не было видно, он пропал в толпе пешеходов и экипажей.

Траудль видела всю тщетность найти его, но это сознание вызвало в ней отчаянную решимость действовать. Она вернулась к своему экипажу и приказала ехать домой как можно скорее.

После пышных похорон Гунтрама, на которых присутствовала половина Берлина, его квартира опустела. Сын продолжал жить в ней, приводя в порядок дела покойного, но жил очень уединенно, не навещая никого из своих прежних друзей и знакомых. Вся прислуга была отпущена, для своих личных услуг Адальберт оставил себе лишь одного старого слугу.

В квартире было тихо и темно, только в комнатах Адальберта, выходивших окнами в сад, еще горел свет за спущенными занавесками. Адальберт за столом писал. Последние недели прошли для него крайне тяжело, он узнал то, чего не мог предположить, когда его позвали к смертному одру отца. Даже умирая, Гунтрам не нашел в себе мужества открыть сыну правду, он упоминал только о потерях, о временных затруднениях, и Адальберт не настаивал на более подробном объяснении. Для него на первом плане стояло грозное обвинение, как дамоклов меч, висевшее над их с отцом головами. Теперь отец умер, но это не меняло дела, Зигварт ради своей собственной чести должен будет настаивать на том, чтобы истина была доказана.

С тяжелым чувством приступил молодой человек к приведению в порядок дел отца и скоро убедился в другом несчастье - в своем полном разорении. Адальберт всегда считал отца богатым человеком и был уверен, что его ждет большое наследство. Теперь он понял, что отец все последние годы держался только помощью Берндта и различными займами, что после него не осталось решительно ничего, кроме долгов, уплатить которые сын был не в состоянии. Значит, ему предстояла мучительная борьба с безысходностью, которой он в конце концов неминуемо должен был покориться, признав себя позорным банкротом. Оставался единственный выход - смерть.

Нелегко умирать двадцатисемилетнему человеку, которому до сих пор жизнь так приветливо улыбалась, но смерть казалась ему неизбежной. Письмо к Траудль было только что окончено, теперь он подписывал свое имя под другим, адресованным Герману Зигварту. Потом его взгляд упал на револьвер, лежавший перед ним на столе.

Раздался тихий робкий звонок. Адальберт нахмурился и, чтобы оградить себя от случайного вторжения, встал, запер дверь на ключ и подошел к окну. На улице было тихо и безлюдно.

Вдруг он услышал легкий стук в дверь, чья-то рука старалась открыть ее, затем раздался задыхающийся шепот:

- Открой, Адальберт, это я!

Он вздрогнул, узнав голос Траудль. А она снова молила его, и в ее словах слышался смертельный ужас:

- Открой, ради Бога! Это я, Траудль!

Каким образом она могла узнать, что он задумал? Ведь он ни словом не обмолвился об этом. Он открыл дверь, и в ту же минуту она очутилась на его груди, дрожа всем телом, рыдая, смеясь и повторяя:

- Ты жив, слава Богу, ты жив!

- Траудль, откуда ты? И в такое время! Что случилось?

Адальберт ввел девушку в комнату и снова запер дверь. Он только теперь заметил, что его возлюбленная вся вымокла и с трудом переводила дыхание.

- Я не знала, где жил твой отец, - сказала она, запинаясь. - Прошло много времени, пока я это узнала, мы звонили Берндтам и от них узнали. Я не смела попросить экипаж и пришла пешком. Твой слуга не хотел впускать меня, но я сказала, что ты ждешь меня. Я должна была видеть тебя!

Адальберт старался овладеть собой, надо было выдержать характер, раз уж и это последнее испытание не миновало его. Но, несмотря на мучительные мысли, в его сердце вспыхнули радость и счастье любви, пока он держал в своих объятиях эту молодую, трепетавшую жизнь.

- Меня? - повторил он с напускным удивлением. - Ведь мы только что объяснились, и ты рисковала не застать меня дома. Мой отъезд...

- Да, ты говорил мне о нем, - перебила его Траудль, - но это неправда. Ты хочешь умереть, я знаю. Как только ты ушел, я поняла, что ты ушел, чтобы умереть.

Адальберт попробовал улыбнуться, но это ему не удалось.

- Дитя, ты бредишь! Что же я сказал тебе? Что я должен уехать еще этой ночью, потому что мой отпуск кончается. Завтра вечером я должен опять быть в Меце, а служба не ждет.

- Зачем ты заперся на ключ? Не лги, Адальберт, о, только не лги в этот страшный час! Вот прощальное письмо, о котором ты говорил мне, - она вздрогнула, - а вот и револьвер.

Адальберт молчал, он больше ничего не отрицал, понимая, что теперь ее нельзя обмануть, а когда она снова начала умолять его сообщить ей всю правду, он рассказал ей все. Он сознался в проступке своего отца, который не будет ни для кого тайной, как только Герман Зигварт заявит свои права, рассказал о своем полном разорении, о невозможности прибегнуть к чьей-либо помощи. Его слова дышали отчаянием человека, считающего себя погибшим. Он не смел никому довериться, и все эти долгие недели оставался один на один с тем страшным неизвестным, что надвигалось все ближе и ближе и что должно было кончиться смертью. Он почувствовал непреодолимую потребность сбросить со своей души эту тяжесть, свободно вздохнуть, сознавая, что есть хоть одно существо в мире, которое поплачет о нем. Это невыразимо облегчило его душу.

- Теперь ты все знаешь. Мое имя обесчещено, моя карьера и все мое будущее погибли. Я был бы вынужден уйти из полка, а в таком случае лучше смерть.

Траудль сидела застывшая, крепко стиснув руки. Это признание отняло и у нее всякую надежду. Воспитанная на понятиях о чести, свойственных ее кругу, она не знала других взглядов и других понятий. Для офицера, отец которого оказался обманщиком, имя которого было обесчещено, для офицера, не могущего даже заплатить долги своего отца и вынужденного объявить себя банкротом, разумеется, не оставалось другого выхода, кроме смерти.

- И нет никакого спасения? - с ужасом спросила она.

- Нет! Я хотел избавить и тебя, и себя от этого прощания, ты должна была узнать о нем только после моей смерти. Но ты вынудила меня к откровенности и теперь сама видишь, что я должен умереть. И ты не должна удерживать меня.

Она взглянула на него, две крупные слезы скатились по ее щекам, но ее голос не дрогнул, когда она ответила:

- Нет, но и я пойду за тобой.

- Ради Бога, что за мысль! - воскликнул он в ужасе. - Дитя, ты не знаешь, что значит смерть.

- Неужели и для тебя я такой же ребенок, как для других? Я уже давно поняла, что такое жизнь, еще в тот день, когда получила твое письмо в "Совином гнезде". Я не боюсь идти за тобой, право, не боюсь, возьми меня с собой!

- Никогда и ни за что! - горько воскликнул Адальберт. - Такое юное существо имеет право на жизнь и счастье...

- На счастье? Если тебя не будет со мной? - возмутилась она. - Что же тогда мне остается? Я и так бедная сирота, живущая в чужом доме и чужими милостями, и чувствую себя такой одинокой, такой несчастной! Не оставляй меня одну в этом холодном, суровом мире, возьми меня с собой, мой Адальберт!

Ее голос звучал трогательной, страстной мольбой, но молодой человек сохранил еще достаточно самообладания, чтобы не поддаться ему. Вдруг он вздрогнул и прислушался, в соседней комнате раздались три громких, коротких, размеренных удара. Этот стук показался им обоим каким-то призрачным и жутким. Охваченная суеверным страхом, Траудль еще крепче прижалась к Адальберту и спросила:

- Что это? Условный знак?

- Да, знак, известный всего лишь одному человеку... невозможно, чтобы Герман... Пусти меня, Траудль, я посмотрю, в чем дело.

Из спальни Адальберта прямо в сад вела маленькая боковая лестница, в былые времена, навещая своего друга, Зигварт постоянно пользовался ею, чтобы не проходить через всю квартиру Гунтрама. Троекратный стук в дверь был тогда для друзей условным знаком.

В спальне было темно, но из соседнего с ней кабинета в нее падал свет, и, открыв дверь, Адальберт сразу узнал стоявшую перед ним высокую фигуру.

- Не пугайся, это я. - Герман вошел и закрыл за собой дверь. - Я пришел в сад и увидел свет в твоей комнате. Тогда я воспользовался своей прежней дорогой и нашим масонским знаком.

- Герман, ты! Ты пришел ко мне? И в такое время?

-Да, немножко поздно, но я не мог освободиться раньше, а знал, что ты собираешься уезжать, поэтому я счел необходимым навестить тебя сегодня же.

С этими словами Зигварт спокойно направился в кабинет. Адальберт так растерялся, что даже не подумал удержать его, и только услышав восклицание Германа, внезапно остановившегося на пороге, понял, что допустил непростительную оплошность. Траудль стояла среди комнаты, боязливо прислушиваясь. Она была знакома с Зигвартом и не понимала, почему он остановился как вкопанный и смотрел на нее почти с ужасом. Но беда уже случилась, и Адальберт постарался овладеть собой.

- Ты пришел так неожиданно, - сказал он, с трудом переводя дыхание, - я не один...

- Я вижу и очень сожалею, что помешал. - В голосе Германа, за минуту перед тем звучавшем так тепло и ласково, слышалась теперь ледяная холодность. - Я хотел кое о чем переговорить с тобой, но это дело серьезное и требует серьезного настроения. В данную минуту у тебя, конечно, нет ни времени, ни настроения. Прощай!

- Герман, что за тон! - воскликнул раздраженный поручик. - Если ты осмелишься хоть одним словом или взглядом оскорбить эту девушку, то...

- То ты вызовешь меня на дуэль? В этом нет никакой надобности. Ты сам отвечаешь за то, что делаешь. - Вслед за тем Зигварт церемонно поклонился Траудль. - Простите меня за мое внезапное вторжение. Но я думал, что поручик Гунтрам дома один. Я немедленно удалюсь.

Траудль поняла и его взгляд, и его тон.

- Господин архитектор! - воскликнула она.

- Что прикажете, баронесса?

Траудль подошла к Зигварту. Ее нежная фигурка точно выросла, но в голосе слышались сдержанные слезы.

- Вам кажется неприличным, что я здесь одна в такой поздний час? Не правда ли?

Зигварт, смягчившись, ответил:

- Вы еще очень молоды, баронесса, и не понимаете значения того шага, к которому вас побудили, но Адальберт понимает это, и потому вся ответственность падает на него.

- Он ни к чему не побуждал меня, - воскликнула Траудль, - но я знала, что он хочет умереть, и потому пришла сюда. И если бы даже весь мир осудил меня, я все-таки пришла бы!

- Адальберт! - в ужасе воскликнул Зигварт.

Гунтрам молчал, опустив глаза, и его молчание лучше всяких слов подтвердило слова девушки.

- Простите меня, баронесса, - сказал Зигварт совсем другим тоном. - Мы до такой степени погрязли в этикете и предрассудках, что не можем сразу поверить в свободный и благородный порыв. Я оскорбил вас и могу только умолять простить меня. Вы хотели спасти Адальберта?

- Он говорил, что для него уже нет спасения, что он все равно должен умереть, вот и я хотела умереть вместе с ним.

Герман, очевидно, убедившись в искренности ее слов, почти с угрозой спросил Адальберта:

- И ты мог бы допустить это? Да ведь это было бы преступлением! Но скажи мне, ради Бога, почему ты решился на такой отчаянный шаг? Ведь не из-за той же злополучной истории между твоим отцом и мной? Я пришел именно для того, чтобы уладить с тобой это дело.

- Не только из-за этого. Я... нет, я не могу Признаться в этом второй раз! Прочти вот это письмо и ты все узнаешь.

Гунтрам бросился в кресло и закрыл лицо руками.

Зигварт подошел к письменному столу. Лежавшие на нем два письма и револьвер доказали ему, насколько серьезно все обстояло. Он вскрыл адресованное ему письмо и, пробежав первые строчки, прошептал, глубоко потрясенный:

- Бедный Адальберт!

Траудль снова подошла к Адальберту, но ее глаза с пробудившейся надеждой устремились на Зигварта, который, медленно складывая письмо, произнес:

- Да, пережить это очень трудно, но, как бы то ни было, ты должен все это вынести.

- Как! Этот позор? Нет, этого не могу. Сегодня вы мне помешали, но не можете же вы в другой раз помешать мне умереть.

- Ты не должен желать смерти. Побольше мужества, Адальберт! Здесь стоит твоя смелая невеста, не желающая расстаться с тобой даже в смерти. Для нее ты обязан жить!

- Не возвращай меня насильно к жизни! - горячо воскликнул Адальберт. - Для меня потеряно все и навсегда.

- Уговорите его, - обратился Зигварт к девушке, - он должен обещать вам отказаться от своего ужасного намерения, а мы попытаемся прийти ему на помощь.

- Адальберт, слышишь, твой друг хочет помочь нам! - В Траудль внезапно пробудилось доверие, и она тихо прибавила: - Мы оба еще так молоды и так хотели бы жить!

Мучительный вздох вырвался из груди Адальберта. Он не верил ни в спасение, ни в помощь, но этот призыв к жизни, звучавший горячей мольбой, нашел доступ к его сердцу.

- Я попытаюсь, - устало проговорил он.

Герман вздохнул свободно и немедленно стал распоряжаться:

- Прежде всего вам не следует дольше оставаться здесь, баронесса, вы должны ехать домой. Скоро десять часов, если вас здесь увидят, могут неправильно истолковать. Не бойтесь, я не оставлю Адальберта одного. Вас ждет экипаж?

- Нет, я пришла пешком.

- Тогда, Адальберт, проводи баронессу до ближайшего экипажа, и пусть она едет домой. Ты вернешься, и мы поговорим о будущем.

Ни Адальберт, ни Траудль не возразили ни слова. Им казалось просто избавлением, что кто-то с твердой волей думал и решал за них. Девушка подошла к Зигварту и молча, но с выражением горячей благодарности, протянула ему обе руки. Он наклонился и почтительно поцеловал их.

Оставшись один, Зигварт снова вынул письмо и медленно прочел его с начала до конца. Все обстояло хуже, чем он думал, Берндт, за помощью к которому он сначала хотел обратиться, оказался главным кредитором на ужасающую по своим размерам сумму. Поэтому ни о каком обращении к нему не могло быть и речи. Морленд? Но тот сердится на своего неуступчивого любимца. Таким образом оставалось одно - обратиться к Алисе Равенсберг. Зигварт мрачно нахмурился. Графиня, разумеется, могла помочь, что значила для нее эта сумма? Она тратила больше на свои капризы, и Герман знал, что не встретил бы отказа. Но тогда он снова окажется в этом заколдованном кругу, опасность которого слишком хорошо понимал. Нет, необходимо найти другой путь. В это время вернулся Адальберт и, сбросив пальто и шляпу, сел на стул.

- Траудль поехала домой, - сказал он. - Равенсбергский дворец недалеко отсюда, благодарю тебя, что ты успокоил ее. А теперь мы с тобой можем обсудить все более трезво.

Это был опять прежний тон мрачной безнадежности. Только теперь Зигварт увидел, что сделали из его друга эти последние ужасные дни. Лицо Адальберта осунулось от пережитых им душевных мук. Когда-то Зигварт желал, чтобы судьба хорошенько встряхнула этого человека и заставила его опомниться, но встряска оказалась слишком сильной, и молодой человек, избалованный жизнью, надломился под ее гнетом.

- Нам надо прежде всего объясниться начистоту, - сказал Зигварт, - ответь мне на один вопрос: сознался ли тебе отец в... том деле?

- Да. Я тогда не знал, что он тяжело болен, и был к нему безжалостен. На обратном пути из Берлина мы расстались. Мне необходимо было спешить на маневры, а после них меня вызвали к нему, уже умиравшему. В последние дни он сильно страдал, и ни о каких объяснениях не могло быть и речи. Самое худшее, что о положении его дел я узнал только после его смерти.

- И он ушел из мира, как "честный" человек, оставив тебе всю тяжесть позора и отчаяния? Но будь спокоен, никто и никогда не узнает, что сделал мне твой отец, и ты за это не поплатишься. Я не буду обвинять его, тем более что у меня нет доказательств. А теперь мы уничтожим этих свидетелей тяжелых минут. - Зигварт взял револьвер со взведенным курком и, разрядив его, положил в карман, а потом взялся за письма. - Письмо к баронессе Гельфенштейн уже не нужно, адресованное мне я прочел, а потому уничтожим оба.

Он подошел к камину, где по красным углям пробегало еще синеватое пламя, и бросил в него письма. Они ярко вспыхнули, и через минуту превратились в пепел.

- Что ты делаешь? - воскликнул Адальберт.

- Спасаю твою честь, ведь в обоих письмах заключалось признание.

- Это не спасет ни тебя, ни меня от необходимости отвечать на вопросы... особенно после твоего успеха.

- Ну, тогда я скажу, что это был спор художников, чему ты сам так долго верил. Твой отец воспользовался моим проектом, из-за этого мы разошлись, а под конец стали даже врагами. Теперь я смею утверждать это, и мне верят, так как доказательством служат мои работы. Я заявлю, что у могилы человека, бывшего моим учителем, не хочу вспоминать старое. Этого будет достаточно.

Глубокий вздох Адальберта свидетельствовал, насколько облегчили его слова товарища, несмотря на все, что еще угрожало ему впереди. Герман подошел к нему и обнял его.

- Начало выхода найдено, а продолжения мы завтра поищем вместе, теперь же ты должен лечь спать. Бедный мальчик! Видно, что ты не знал сна в эти последние дни. Поедем со мной в гостиницу. Утро вечера мудренее, и мы завтра серьезно примемся за дело. Пойдем, Адальберт!

Глава 15

Получив от Зигварта письмо с просьбой назначить ему свидание для важных переговоров, коммерции советник Берндт наметил встречу на утро, так как в одиннадцать он должен обязательно быть в своей конторе. При разговоре присутствовал совершенно случайно явившийся Морленд. Он сделал вид, что почти не заметил Зигварта, и ответил на его поклон коротким и небрежным кивком головы, но счел себя вправе остаться в комнате и, усевшись на маленький угловой диванчик, погрузился в чтение газеты.

Герман кратко обрисовал тяжелое положение Адальберта. Берндт слушал его молча, не выказывая удивления.

- Вы не сказали мне ничего нового, тот факт, что Гунтрам постоянно нуждается в деньгах, уже давно предполагал начало катастрофы, хотя он старался скрыть от меня истину и говорил лишь о временном затруднении. Но я все-таки не думал, что он так сильно запутался и занимал еще у других.

- К сожалению, он делал это. Однако главным его кредитором являетесь вы, и вы, разумеется, знаете, как значительна эта сумма, которую сын ни под каким видом...

- Об этом не может быть и речи, - перебил банкир, - это жертва, принесенная мной на алтарь старой дружбы, и я уже давно не рассчитывал на эти деньги. Скажите Адальберту, что я не имею к нему никаких претензий и уничтожу векселя.

- Об этом мы не смели даже мечтать, - Зигварт облегченно вздохнул. - Это очень облегчит положение. Остается еще около двадцати тысяч марок. Но больше половины уже уплачено.

- Кем это уплачено? - спросил американец.

- Это не может интересовать вас, мистер Морленд, довольно того, что уплата состоялась. Остальная часть долгов будет, вероятно, покрыта распродажей имущества. Там немало художественных и ценных вещей.

- Вы, по-видимому, опекун поручика Гунтрама? - саркастически проговорил Морленд. - Смею спросить, ради чего вы так хлопочете?

- Ради чего? Мы с Адальбертом друзья детства, и в его теперешнем положении необходимо, чтобы кто-нибудь за него решал и действовал. Вот это я и делаю.

- Вероятно, в награду за то, что его отец обманул вас, вы рыцарски стараетесь за сына? Очень благородно, но несколько напоминает Дон-Кихота Ламанчского.

- Если я в этом случае кажусь вам Дон-Кихотом, мистер Морленд, то всем сердцем жалею вас за подобные взгляды. Мы иначе смотрим на вещи и называем это просто долгом дружбы.

- Ого! - воскликнул взбешенный американец, - господин художник начинает чувствовать свою силу и не позволяет делать себе замечаний.

- А разве раньше я позволял это? Вспомните нашу первую встречу, мистер Морленд! - спокойно отпарировал Зигварт и продолжал: - Адальберт, конечно, уйдет из полка, он вообще хочет покинуть Европу, и в этом я с ним согласен. Он так долго играл здесь роль блестящего, богатого офицера, что ему трудно теперь найти какое-нибудь другое место, не рискуя унизиться. Он должен уехать подальше, где его прошлое не помешает ему встать на ноги. Все дело в том, чтобы он уехал отсюда с честью. Ваше великодушие, господин фон Берндт, дает нам возможность сделать это, а с остальным мы уже сами справимся.

Морленд отложил газету и, не давая шурину возможности ответить Зигварту, спросил тоном инквизитора:

- А кто же уплатит это "остальное"? Я и мой шурин желаем это знать.

Это было произнесено так властно, что Зигварт стушевался.

- Вы непременно требуете ответа? Извольте: полученная мной премия равняется пятнадцати тысячам марок.

- Так я и думал! - сердито воскликнул американец. - Вас следовало бы за это отдать под опеку.

- Вы заходите слишком далеко, - укоризненно проговорил Берндт. - Адальберт отчасти сам виноват в своем теперешнем положении. Отец часто жаловался на его долги. Он всегда был поразительно легкомыслен.

- А разве из него могло выйти что-нибудь другое? - защищал своего друга Зигварт. - Тщеславная, расточительная мать, слабохарактерный отец, вечно во всем уступавший ему и не имевший мужества сказать ему всю правду. Адальберт всегда считал себя сыном богатого отца, которому незачем было ограничивать свои прихоти, но теперь тяжело расплачивается за это. Ведь он готовился пустить себе пулю в лоб, чтобы искупить вину отца. Я почти насильно вернул его к жизни и теперь обязан позаботиться, чтобы он мог жить. Мне ведь, в сущности, не надо никакого капитала. Мне поручили строительство музея и этим обеспечили на несколько лет таким содержанием, которое кажется мне просто княжеским после моего эберсгофенского жалованья. Я знаю, мистер Морленд, что вы теперь думаете: "Слава тебе, Господи, что я отделался от этого человека. Он скомпрометировал бы меня и всю Америку своими глупыми выходками".

- Это уж мое дело, что я думаю, - ответил американец, очевидно, до крайности раздраженный и явно враждебно настроенный по отношению к своему любимцу.

Однако это, по-видимому, нисколько не пугало Зигварта, и он, подойдя к Морленду, произнес:

- Со времени моего отказа ехать с вами вы совершенно не хотите знать меня и довольно ясно даете мне это чувствовать. Несмотря на это, я все же хочу попытаться обратиться к вам с большой просьбой. Господин коммерции советник уже довольно многим пожертвовал, в деньгах Адальберт не будет нуждаться, если долги будут уплачены, но ему нужна работа, чтобы обеспечить себе будущее. Он хочет уехать в Америку, но, не имея средств и не зная страны и ее условий, он может там погибнуть, как гибнут многие. Мистер Морленд, вы возглавляете сеть предприятий, неужели у вас не найдется места для человека, который хочет начать новую жизнь? Вы хотели сделать для меня так много, сделайте теперь что-нибудь для того, кто очень дорог мне.

Слова Зигварта были проникнуты тем глубоким, теплым чувством, которое всегда находит доступ к человеческому сердцу. Но Морленд еще не хотел сдаваться. Он противился этому голосу и наконец прибегнул к резкой выходке:

- Не надоедайте мне со своими немецкими сентиментальностями! Мне хотелось бы дать вам хороший совет. Я сам устроил свою жизнь, и вы теперь собираетесь сделать то же самое. В таких случаях нечего церемониться, надо идти вперед, не обращая внимания на вопли и жалобы окружающих вас людей, иначе ничего не достигнете, абсолютно ничего! Но вам, конечно, этот совет не подходит?

- Нет, да и вам незачем представляться таким сердитым, я вас лучше знаю и уверен, что моя просьба уже исполнена. Я это уже давно прочел в ваших глазах. Вы позволите мне поблагодарить вас?

Морленд, внутренне бесясь, ничего не ответил, но не спускал глаз с молодого человека, а затем вдруг спросил:

- Почему вы не едете со мной?

- Потому что мое отечество призвало меня к делу, и я не имею права отказываться от него. Итак...

- Зайдите ко мне в четыре часа, мы поговорим.

Зигварт радостно вздохнул, он был уверен в победе.

- Позвольте мне проститься с вами, - обратился он к коммерции советнику, - меня ждут со страхом и надеждой, а в таком случае минуты кажутся часами.

- Идите к Адальберту, - серьезно проговорил банкир. - Он нашел в вас хорошего адвоката.

Зигварт подошел к американцу и с безмолвной благодарностью протянул ему руку.

После ухода Германа Морленд спросил вполголоса:

- Что ты скажешь об этом человеке?

- Скажу, что этот человек окончательно покорил тебя, а это нелегко сделать. Сознайся, Вильям, ты до сих пор не можешь примириться с тем, что должен отказаться от него?

- Кто тебе сказал, что я от него отказался? Я еще никогда в жизни не отказывался от того, чего хочу.

- Ну так это будет впервые. Теперь, когда Зигварт добился огромного успеха, попробуй-ка оторвать его от дела! Ты можешь предложить ему целое состояние, и он все-таки останется здесь.

- Да, деньгами его не возьмешь, не возьмешь, пожалуй, и честолюбием, потому что все его честолюбие сводится к тому, чтобы служить своей милой Германии. Но я знаю, против чего не устоит даже его упорство и перед чем он неминуемо сдастся. Очень возможно, что я скоро произведу над ним этот опыт. Ты не понимаешь? Впрочем, это еще не настолько вызрело, чтобы говорить о нем.

В тот же самый день Морленд зашел к своей дочери и рассказал ей о том, что произошло на вилле Берндта. Графиня не удивилась этим новостям, так как Траудль уже многое ей рассказала. Раз речь шла о спасении Адальберта, она не знала страха даже перед холодной и гордой Алисой и, все рассказав ей, попросила ее помощи. Морленд узнал об этом от дочери.

- Ишь ведь какова эта маленькая баронесса! Все думали, что она только и умеет, что играть в куклы, - насмешливо заметил он, - а она ночью бежит к своему поручику и проводит с ним столь романтическую встречу. Но ты, разумеется, не поверила в револьвер и трагический исход?

- Нет, я верю и тому и другому, - решительно ответила Алиса.

- Глупости! Он-то мог серьезно отнестись к этому делу, потому что у него не было другого выхода, но семнадцатилетняя девушка вряд ли может серьезно думать о смерти.

- В ней есть что-то такое, о чем мы и не подозревали. Я убеждена, что она пошла бы на смерть с любимым человеком и разделит с ним жизнь, какова бы она ни была. Я обещала от твоего имени помочь ей, а если ты не хочешь этого, то помогу сама. Они должны быть счастливы.

- Не собираешься ли ты играть роль ангела-хранителя этой нежной парочки? Но эту роль уже взял на себя Герман Зигварт. Невозможный человек! Впервые в жизни получил маленький капиталец и немедленно расшвыривает его ради сына человека, обманувшего его.

- Но ты не допустишь этого? Ты внесешь эти деньги?

- Нет, да и тебе не советую. Зигварт настоит на том, что однажды вбил себе в голову. Он ответит тебе, что это тебя не касается и что он сам хочет спасти своего друга. Но вот в чем он прав: он просит для него не денег, а работы. В этом Гунтрам нуждается больше всего. Пусть он узнает, что у нас, в Америке, не только весело живут, но умеют и работать. Со временем выяснится, что из него выйдет. Но довольно об этом. У тебя есть известия из Равенсберга?

- Бертольд писал мне третьего дня. Он снова пытался переубедить меня.

- Это совершенно напрасно. Он отлично знает, что мы никогда не отступим от своих желаний. Сегодня истекает назначенный срок. Он не приехал, следовательно, дело решено.

Алиса быстро, с недовольным видом подняла голову.

- Он не может приехать, не может принять твое условие. Отказаться от владения Равенсбергов, формально отречься от отца, выплачивать ему ежегодно пенсию, так позорно обойтись со стариком он не может.

- Но ты уже была согласна на эти условия, - возразил Морленд. - Я действовал только от твоего имени. Во всяком случае, я того мнения, что лучше как можно скорее окончательно разорвать то, что оказалось непрочным.

- Но ведь на самом деле ты наносишь тяжелое оскорбление моему свекру.

- А знаешь ли ты, что он сделал со мной? Знаешь ли ты, что я выслушал от него во время последнего разговора? Граф знал, что было поставлено на карту, и осмелился говорить, что мы только жалкие торговцы, годные лишь для того, чтобы позолотить своими деньгами обветшавшую графскую корону, и что мы должны были считать за величавшую честь возможность породниться с Равенсбергами. Когда мы дошли до этого пункта, я просто-напросто ушел от него. Но он раскается в этом!

Алиса не возражала. Ее самолюбие тоже было уязвлено этими словами.

После короткого молчания Морленд снова заговорил:

- Теперь главный вопрос в том, решилась ли ты на развод.

- Да, - холодно и решительно ответила молодая женщина.

- Хорошо. Тогда все останется как было решено. Мы устроим свой отъезд, и ты поедешь со мной в Нью-Йорк. Оттуда ты откажешься вернуться к мужу, и он начнет дело о разводе. Относительно твоего состояния не приходится делать распоряжений, так как, согласно брачному контракту, все права на него у тебя. Как только с разводом будет покончено, мы передадим кому-нибудь закладную на Равенсберг, чтобы застраховать себя от неприятностей. Мы не ответственны за поступки других людей, и они могут сами постоять за свои права.

- А Бертольд? - спросила она. - Я не хочу отягощать его дальнейшую судьбу.

- Бертольд получит отступную с тем условием, что он не только не будет задерживать развода, но, напротив, будет способствовать его скорейшему окончанию. Тогда через полгода все может быть закончено.

Они говорили о разводе таким же холодным, деловым тоном, каким говорили три года тому назад о браке. Ни отец, ни дочь не придавали значения разрушению семьи, имя которой носила графиня. Они пользовались правом сильного, считая его справедливым.

- Итак, ты согласна со мной. - Морленд встал. - Во всяком случае, ты ведь сохранишь имя и титул Равенсбергов, пока не вступишь в новый брак. Ничего невероятного в этом нет. Тебе всего двадцать два года. Но, впрочем, время покажет. А теперь мне пора, сейчас четыре часа, а я назначил это время Зигварту.

Молодая женщина молча смотрела в окно. Отец подошел к ней.

- Алиса, с каких это пор у тебя завелись от меня тайны? Прежде между нами была полная откровенность.

- Тайна? Я боюсь, что для тебя это уже не тайна.

- Нет! Вы оба выдали себя тогда, когда он принес тебе известие о своей победе. Тогда я понял, почему ты так скоро согласилась на развод. Но ясно ли ты осознаешь, какую жертву приносишь человеку, которого еще месяц тому назад никто не знал.

- Но которого скоро узнает весь мир! - горячо воскликнула Алиса. - Если бы я и сомневалась в этом, то ты сам доказал мне это своими словами, папа! Ты сам теперь не возражаешь и не противоречишь тому, что прежде считал невозможным.

- А ты сама считала это возможным три года назад? Я сам начал свою жизнь с нуля, как теперь это делает Зигварт, но он не умеет наживать проценты на своем таланте, его надо этому научить, и тогда он сумеет добывать золото. Во всяком случае, он человек с будущим, а это имеет для него решающее значение.

- И для меня тоже. Что касается настоящего, то пусть он на это время довольствуется дочерью Вильяма Морленда.

- А ты уверена в его любви?

- Да, - с торжествующей уверенностью ответила Алиса.

- Тогда надо дать ему понять это, до сих пор он видел в тебе только графиню Равенсберг и не мог думать, что ты скоро будешь свободной. Но знаешь, Алиса, он не будет покорным, податливым мужем. Это равенсбергская кровь.

- Что это значит, папа? Ты уже раз сделал мне такой же туманный намек. Мы говорим не о Бертольде.

- Нет, но о сыне давно уже умершего старого лесничего Зигварта. Герман не похож на старика-лесничего, но не бросилось ли тебе в глаза другое сходство? Вспомни его энергичный профиль, лоб и глаза. Они точь-в-точь напоминают чьи-то другие черты.

- Отца Бертольда! - воскликнула Алиса, - ты говоришь про него? Ты знаешь?..

- Я ничего не знаю, - прервал ее Морленд, - я только делал предположения и напал на верный след.

- Он это знает? - тихо спросила Алиса.

- Возможно, но ничем не показывает. Во всяком случае, для всех он есть и останется Германом Зигвартом, который, на свое счастье, родился и вырос в скромных условиях. Будь он на месте Бертольда, он походил бы на старика-графа и тоже был бы уверен, что все должны преклоняться перед ним. Теперь он научился работать, жизнь для него была тяжелой школой и сделала его способным постоять за себя. Но темперамент и характер он всецело унаследовал от отца. Вредит это ему в твоих глазах или нет?

- Нет, - с глубоким вздохом сказала Алиса.

В эту минуту им доложили о приходе Зигварта.

- Попросите его в мой кабинет, - сказал Морленд и снова обратился к дочери: - Ты позволишь ему проститься с тобой? Судьба еще в твоих руках. Ты приносишь в жертву графскую корону и старинное дворянское имя. Не будешь ли ты потом раскаиваться в этом?

- Никогда! - страстно воскликнула она. - Для меня уже нет выбора. Я хочу быть, наконец, счастливой.

- Тогда я пришлю его к тебе.

С этими словами Морленд вышел из комнаты и отправился к человеку, будущее которого было только что решено им и его дочерью.

Зигварт ждал американца в его кабинете, и Морленд немедленно приступил к делу.

- Вашему другу везет не по уму, - сказал он. - Теперь и моя дочь стала на его сторону. Баронесса Гельфенштейн посвятила ее в свою тайну. Вы ведь знаете, какую роль сыграла баронесса в этом деле?

- Да, - мягко ответил Зигварт, - она храбро пренебрегла приличиями и светскими правилами, чтобы спасти Адальберту жизнь. Без нее я, наверное, явился бы слишком поздно.

- Во всяком случае, Алиса на ее стороне и требует моей помощи. Ну, уж так и быть, мы дадим поручику Гунтраму возможность доказать, что он способен делать не одни только глупости. Сначала я намеревался дать ему место в одной из своих контор в Нью-Йорке или Хейзлтоне, но из офицера с его прошлым никогда не выйдет хорошего коммерсанта. Я пошлю его в девственные леса.

- Это, во всяком случае, будет для него полезнее, чем душный воздух конторы, - произнес Зигварт. - Но я и не знал, что у вас есть дела даже в девственных лесах.

- У меня дела всюду. Гидростанции в окрестностях Хейзлтона хватит для нынешних потребностей, но при быстром росте города ее мощности очень скоро окажется недостаточно. Сейчас мы строим большую электростанцию на Редривере и, чтобы обеспечить себя необходимым количеством электроэнергии, должны сделать исследование местности у самых истоков реки. Впоследствии туда будет проложена железная дорога, но пока главный инженер должен жить в глуши.

- Но у Адальберта нет никаких специальных знаний.

- Они тут вовсе не нужны. Там основывается колония, руководителем работ я назначил дельного и трудоспособного человека, но он один не в состоянии справиться со всеми возложенными на него обязанностями, и я назначаю Гунтрама его помощником. Для этой работы он не нуждается в специальных знаниях, нужны только энергия и личное мужество. Рабочие там разношерстные, их необходимо держать в ежовых рукавицах. Гунтраму, разумеется, придется считаться с кое-какими опасностями, свойственными этой глуши. Тогда мы и увидим, чего стоит ваш друг.

- Он оправдает ваше доверие, - радостно сказал Зигварт. - Он больше пригоден к этой жизни солдата в мирное время. Я знаю, это известие обрадует его. Вы мне позволите представить его вам, чтобы поблагодарить вас?

- Не нужно. Я ведь видел его в Графенау. Пусть он обратится к моему здешнему агенту, и тот его оформит. У меня нет времени, так как я уезжаю на будущей неделе в Нью-Йорк. Моя дочь тоже решила ехать со мной.

Зигварт был поражен. Это известие было так же странно, как и тон, которым оно было передано.

- Вероятно, на короткое время? - медленно произнес он.

- Нет, Алиса совсем возвращается ко мне.

"Это развод, - подумал Зигварт, побледнев. - Значит, графиня будет свободна. Но для чего и для кого ей понадобился развод?"

Вместе с этими мыслями, теснившимися в его голове, его охватило радостное предчувствие счастья.

Морленд внимательно наблюдал за ним. Он видел, что его слова вызвали в этом человеке целую бурю, которую он тщетно старался скрыть, но продолжал своим прежним спокойным деловым тоном:

- В браке с графом Равенсбергом моя дочь не нашла счастья, которого ожидала, а между мной и старым графом возник конфликт, окончившийся полным разрывом. Поэтому мы намереваемся расторгнуть этот союз. Вам я сообщаю это уже теперь, потому что мы с вами не чужие.

"Не чужие!". Этим было сказано многое, и Зигварт, очевидно, понял это, но не возразил ни слова.

- Но пока пусть это останется между нами, - заключил американец. - Если вы желаете проститься с моей дочерью перед ее отъездом, то она теперь дома.

Герман наконец овладел собой.

- Я охотно поговорил бы с графиней, еще раз, если бы она пожелала принять меня.

Морленд нажал кнопку звонка и приказал вошедшему слуге:

- Доложите графине о господине архитекторе. Мы еще поговорим с вами, мистер Зигварт, а пока - до свиданья!

Оставшись один, американец с чувством глубокого удовлетворения удобно расположился в кресле. Всем было известно, что Морленд никогда не выпускал из рук того, что хотел удержать, а этого человека он хотел удержать во что бы то ни стало, и шел к этой цели с чисто американским упорством. С этим упрямцем Зигвартом трудно было сладить, но Морленд был убежден, что при виде такого ценного приза, каким являлась Алиса, он сдастся: ведь при всем своем самолюбии и самоуверенности он вряд ли когда-нибудь надеялся достигнуть этого. Конечно, придется согласиться на три или четыре года его пребывания в Германии - вряд ли он откажется от личного руководства своей первой большой работой. Но это, в сущности, неважно, при сложившихся обстоятельствах несколько лет не имеют значения. Пожалуй, будет лучше ввести Зигберта в нью-йоркское общество уже как знаменитого строителя национального музея. Брак Алисы с графом Равенсбергом на ее родине приняли с одобрением, но на ее брак с Зигвартом многие посмотрят теперь с удивлением и даже с осуждением. В Америке, главным образом, ценится успех, на каком бы поприще он ни достигался, потому что рано или поздно этот успех оплачивается долларами. Ну, а он, Морленд, позаботится, чтобы в долларах не было недостатка.

Зигварт пошел за слугой в комнаты графини, и нескольких минут ему было вполне достаточно, чтобы прийти в себя.

Молодая женщина вышла к нему в светло-голубом шелковом платье, отделанном кружевами, удивительно шедшем ей. Перед Зигвартом стояла роскошная красавица и изящным жестом протягивала ему белую, точеную руку. Она, по-видимому, произвела желаемое впечатление, потому что он смотрел на нее, не спуская глаз. На минуту он задержал ее руку в своей, потом медленно выпустил ее.

- По какой-то странной случайности мы с вами стали сообщниками, - заговорила Алиса, когда они сели. - Вы просили моего отца помочь поручику Гунтраму, а его молодая невеста просила о том же меня. Нам придется вместе участвовать в этом деле.

- Помощь уже оказана, - возразил Зигварт, - я заручился согласием мистера Морленда, который со своей обычной проницательностью сразу нашел для Адальберта самое подходящее занятие. Мой друг, конечно, принял бы первое предложенное ему место, но конторская служба показалась бы ему очень тяжелой. А в лесах, да еще на ответственной должности, он скоро станет настоящим человеком. Я думаю, он создан именно для такой деятельности.

- Вероятно, он не долго будет занимать такое место, у нас подобные колонии растут страшно быстро. Тогда он может взять к себе свою Траудль, раз она ни за что не хочет расстаться с ним. Но, конечно, нечего и думать о ее романтической затее сразу же повенчаться со своим Адальбертом и ехать с ним в Америку.

- Почему же нет, если она решилась на это?

- Вы не знаете жизни в девственных лесах. Начальники колоний и инженеры живут в глуши, в грубо сколоченных бараках, вдали от всякой культуры. Им приходится подвергаться всевозможным лишениям и опасностям, преодолевать различные трудности. Мужчинам это под силу, но молоденькая девушка не сможет жить в подобных условиях.

- С этим мирится жена любого переселенца, следующая за своим мужем. Баронесса Гельфенштейн кажется очень юной и нежной, но она вполне здорова и душой, и телом и притом нисколько не избалована. Она выросла в маленьком заброшенном "Совином гнезде" одна, со своим старым дедом, который едва сводил концы с концами. Тогда лесничий Гофштетер взялся за ее воспитание. Ей было пятнадцать лет, когда он дал ей в руки ружье и научил стрелять. Может быть, ей скорее подойдет жизнь в лесах, чем берлинские салоны.

- Неужели вы считаете Гунтрама эгоистом, способным принять жертву? - воскликнула недовольным тоном графиня.

- Это не эгоизм и не жертва. Если двое людей любят друг друга всем сердцем, то один охотно и с радостью разделит судьбу другого. Я потребовал бы от своей жены того же самого, или... отказался бы от нее.

Молодая женщина почувствовала смутную тревогу. Что это значит? Этот разговор о Траудль и ее сердечных делах, несомненно, служил предисловием к совсем другим речам, которые она надеялась сегодня услышать. Намекнул ему отец или нет? Она решила это выяснить.

- Если Траудль действительно пожелает ехать с нами, то ей никто не помешает, - сказала она. - Я также намерена ехать с отцом в Нью-Йорк.

- Я знаю, мистер Морленд говорил мне об этом. Как я слышал, вы хотите развестись со своим мужем?

Алиса утвердительно кивнула головой.

- Меня удивляет, что граф Бертольд мог дать какой-либо повод к разводу. Я считал его очень мягким и податливым человеком, - заметил Зигварт.

- Он именно таков, но его отец - прямая противоположность ему, и отношения между ним и моим отцом стали настолько невыносимыми, что мы решили порвать родственные связи.

- Боюсь, что это решение тяжело скажется на другом человеке, - медленно проговорил Зигварт.

- Может быть, но расстаться все-таки придется.

Герман не сводил глаз с ее лица, но не ответил ни слова. Снова наступило короткое, но мучительное молчание. Наконец он встал и приблизился к ней.

- Алиса! - Он впервые назвал ее по имени. Молодая женщина улыбнулась. Наконец-то! - Алиса! Перестанем играть комедию! Мы оба понимаем, какое чувство пробудилось в нас тогда, на уединенном лесном холме, под старой липой с ее цветами и ароматом. Или я только один испытывал его?

- Нет, - тихо ответила Алиса.

- Тогда вы были для меня только женой графа Равенсберга и не могли быть никем другим. Теперь вы хотите расторгнуть этот союз... ради кого?

Она молча взглянула на него, но в ее глазах можно было прочесть ответ, обещающий счастье. Однако не счастье отразилось в глазах Зигварта, когда он вдруг выпрямился, очевидно, приняв твердое решение, и сказал:

- Я не могу быть только мужем принцессы! Граф Бертольд был таким мужем, но я для такой роли не гожусь, и богатство моей жены не сможет заставить меня согнуться перед ней. Она должна довольствоваться тем, что я отдаю ей себя и свое будущее. Если она хоть раз даст мне почувствовать, что, отдав мне свою руку, оказала мне незаслуженную честь, огромную милость, между нами все будет кончено. А это случится наверняка. Боюсь, что мы слишком дорого заплатим за кратковременное счастье.

- Герман! - воскликнула Алиса, пораженная и удивленная, так как почувствовала справедливость его слов.

Разумеется, она хотела быть счастливой и любимой, но, соглашаясь быть его женой, все-таки оказывала величайшее снисхождение человеку, которому почти нечего было положить на другую чашу весов. Она и без того очень поступилась своей гордостью и самолюбием, слишком открыто идя ему навстречу. Он должен бы быть благодарным ей за это, но вместо того, чтобы обезуметь от радости и умолять о счастье, которым его манили, он, угрюмо глядя в одну точку, задал ей более чем странный для такой минуты вопрос:

- Пока вы еще графиня Равенсберг. Уверены ли вы, что ваш муж согласится возвратить вам свободу?

- Отец и я сумеем заставить его сделать это.

- Конечно, с помощью отступного. Возможно, что молодой граф и пойдет на это, но старый - никогда.

- Тогда ему придется поплатиться за несогласие, в нашей, а не в его власти решение этого вопроса.

Алиса была раздражена и глубоко обижена поведением Зигварта. Что это ему вздумалось разыгрывать из себя адвоката Равенсбергов? Что ему за дело до них? Для нее и ее отца они уже больше не существовали.

Зигварт медленно отошел от нее. Каждый нерв дрожал в нем, когда он с глубокой горечью возразил:

- Решение дела, бесспорно, зависит от вас, потому что в ваших руках золото и связанная с ним власть. Вы и ваш отец были прекрасно осведомлены о делах Равенсбергов, когда заключили брачный союз, а теперь губите графа за то, что он не хочет подчиняться вашим условиям. Но он скорее погибнет, чем примет их.

Алиса совершенно растерялась, в эту минуту она ясно увидела то, что уже давно заметил ее отец, - чьи глаза и лоб были у Зигварта. Во всей его фигуре, даже в голосе, с поразительной очевидностью сказывалась равенсбергская кровь, пылкая и несдержанная, способная в минуты раздражения совершенно забывать даже о грозящей гибели.

- Вы словно обвиняете меня и моего отца, - с заметным раздражением сказала она. - Вы заходите слишком далеко, и с моей стороны, кажется, было заблуждением поверить вашим уверениям в любви.

- В моей любви? О да, я любил тебя, Алиса! Я боролся с этой страстью в продолжение многих месяцев, и когда твой отец рассказал мне, что вы задумали сделать, и показал мне, чего я могу добиться, внутренний голос сказал мне: "Не выпускай из рук своего счастья. Даже если оно будет кратковременным и окончится горем и страданием, ты все-таки будешь счастлив, хоть на время". Но ты сама показала мне, чего я могу ожидать от тебя, а именно такой же участи, какая выпала твоему мужу. Он исполнял каждое твое желание, подчинялся каждому капризу, графская корона больше не привлекает тебя, тебе скучно, захотелось чего-то нового. Но я не позволю отшвырнуть себя! Когда пройдет каприз царицы, ей придется расплачиваться со мной. Я не сторонник подобных опытов!

Все сказанное не оскорбило Алису, потому что доказало ей, как сильно она любима. Вот оно, наконец, это бурное признание в любви, которого она хотела добиться и добилась помимо воли Германа, она понимала, что эти безжалостные слова были подсказаны ему безумным отчаянием, она слышала муку, звучавшую в его голосе, и ее неудержимо влекло к этому упорному человеку, который даже в такую минуту не хотел покориться. Она знала, что если скажет хоть одно теплое, нежное слово, его упорство, его враждебность мгновенно будут сломлены, но все-таки, желая даже в любви остаться повелительницей, она не захотела сделать над собой усилие и ответила холодно и гордо:

- Если вы не можете поверить в меня, Герман, то, действительно, лучше не производить опыта.

- Да, я не верю в тебя, Алиса! Вы, дети золота, вообще не можете любить, у вас еще в колыбели вынимают из груди теплое человеческое сердце, вам с самого раннего детства внушают, что все на свете продажно: счастье, любовь, честь, достоинство. Так принято в вашем свете, а потому я возьму себе жену из другого мира. Она должна обладать мужеством и любовью, как маленькая Траудль, смело идущая за своим избранником в далекую чужую страну, навстречу опасностям и лишениям. Такую жену можно любить, молиться на нее и с радостью отдать за нее жизнь. Ты же ищешь в муже зависимую от жены и подчиненную ей личность, а я не хочу и не могу быть таким. Прощай!

Зигварт повернулся и направился к двери. Алисе хотелось удержать его - ведь в эту минуту решалась ее судьба, но она не произнесла ни слова. Дверь закрылась, и она осталась одна.

Когда через некоторое время Морленд вошел в комнату, Алиса все еще сидела на том же месте и, казалось, даже не заметила прихода отца.

- Что такое? - спросил он, с удивлением оглядываясь, - ты одна, где же Зигварт?

- Ушел, - холодно ответила Алиса, не поднимая глаз.

- Ушел? Разве он не говорил с тобой?

- Говорил. И даже удивительно откровенно! Он не хочет быть мужем своей жены.

Американец ошеломленно смотрел на дочь, ничего не понимая.

- Я говорю серьезно, - продолжала Алиса. - Он не хочет. Мне кажется, судьба избавила нас от величайшей глупости, которую вы собирались сделать. Мне не справиться с этим человеком, да и тебе тоже. В конце концов, так, может быть, и лучше. А теперь ни слова об этом, дело кончено.

Однако ее отец не считал вопроса решенным и его настроение вылилось в такой форме, которая совершенно противоречила его обычному спокойствию. Он был вне себя.

Алиса слушала его, не прерывая и не возражая ни слова, она словно очнулась лишь тогда, когда он вынул из кармана какую-то бумагу и произнес:

- Я только что получил телеграмму, которая поставила бы нас в большое затруднение. Бертольд опомнился-таки в последнюю минуту. На, прочти!

"Выезжаю немедленно. Завтра рано буду в Берлине. Согласен на все. Бертольд", - прочла телеграмму Алиса и, с громким презрительным смехом скомкав ее и бросив на ковер, воскликнула:

- Он полностью мне подчиняется, позорно предавая отца, между тем как тот, другой...

Она замолчала при воспоминании, как "тот, другой" только что стоял перед ней, вступаясь за честь Равенсбергов, в глазах окружающих вовсе не касавшуюся его.

Морленд между тем овладел собой и спокойно спросил:

- Что же ты думаешь делать теперь? Бертольд принял наши условия, и нам тоже придется держаться их.

- Само собой, папа! Ты поедешь в Нью-Йорк один, а я останусь здесь, со своим супругом и повелителем.

- Алиса! - он пристально посмотрел на нее и увидел в ней что-то такое, чего до сих пор не замечал.

- Прошу тебя, оставь меня одну, - прервала она. - Мое решение твердо. Я остаюсь графиней Равенсберг, но... Оставь меня одну, папа!

Морленд повиновался. Он привык переживать все один и не хотел отнимать у дочери это право.

Оставшись одна, Алиса быстро подошла к двери, заперла ее на ключ и безумно, судорожно разрыдалась. Она знала, что человек, которого она любила несмотря ни на что, был потерян для нее навсегда, и все-таки не позвала его обратно, но теперь, когда он ушел, в ней проснулось сердце женщины, жаждавшей любви и счастья.

Увы! Было слишком поздно!

Глава 16

После отъезда Бертольда в Равенсберге воцарилась невыносимая, жуткая атмосфера. Ни для кого не было тайной, что Бертольд скорее всего немедленно последовал бы за женой и что только авторитет отца удерживал его в имении. Столкновение между отцом и сыном было неизбежно, но последний предпочитал пока избегать его. Когда однажды граф вернулся с охоты, ему доложили, что молодой граф получил из Берлина неожиданные известия и внезапно уехал, оставив письмо с разъяснениями.

Равенсберг даже не вспылил, а промолчал и заперся в своей комнате. Целые сутки никто не видел старого графа, а потом он вдруг назначил на третий день большую охоту и разослал массу приглашений. Все было организовано с шиком.

Гости начали съезжаться вечером накануне назначенного дня. Граф был один в своем кабинете и медленно ходил по нему, поглядывая на висевший на стене старый портрет одного из своих предков.

В старинных рукописях часто упоминалось о Кунце фон Равенсберге, которого боялись на много верст вокруг. Горожане не раз пытались восстать против него, но он смеялся над их высказываниями о правах и законах. Для него существовал единственный закон - его собственная воля. Наконец горожане соединились с крестьянами и осадили замок. Кунц понял, что дело принимает серьезный оборот, он укрыл свою жену и детей в надежном месте, а сам остался в замке, решив защищаться до последней капли крови. Замок был взят приступом, но его владельцу с несколькими верными слугами удалось спастись. Они долго мчались по лесам, преследуемые по пятам, но когда достигли реки, на которой едва держался лед, никто из слуг не решился последовать за графом, а на другом берегу его ждало спасение. Он не успел переправиться, как начался ледоход. Тогда Равенсберг бросился в пучину ломающихся льдин и утонул. Бурная, свободная жизнь, гордая и свободная смерть!

Так поступил предок графа Бертольда Равенсберга. Времена стали спокойные, мирные, и люди тоже. Теперь уже не сражались насмерть, а вели друг с другом переговоры. Так поступали и Равенсберги, и в этом была их гибель. Если бы теперь граф покорился этим золотым мешкам, как это сделал его сын, ему, пожалуй, дали бы отступного и угол из милости, чтобы он мог спокойно дожить свои последние дни... Спокойно? Суровые и мрачные глаза грозно и вопросительно смотрели на потомка... Нет! Нет!

Это "нет" было полно непреклонной решимости, являлось ответом на немой вопрос, почти клятвой. Пока еще в Равенсберге он господин, господином и умрет.

Слуга доложил о приезде архитектора Зигварта, граф молча кивнул головой, давая понять, что гость может войти, а когда тот появился в комнате, холодно произнес:

- Ты еще не уехал? Я думал, что ты уже давно в Берлине.

- Я вчера вернулся оттуда на короткое время, чтобы привести в порядок кое-какие дела и побывать у вас.

- Ты мог избавить себя от этой формальности, был же ты в Равенсберге, когда привез американцу известие о своей победе - о получении премии, а я узнал об этом из газет.

Зигварт понял упрек, но не защищался. Он смотрел на графа, стоявшего перед ним со своей обычной гордой осанкой, но и со следами мучительной внутренней борьбы. Он опустил глаза и тихо проговорил:

- Я прошу у вас прощения. Теперь я здесь, располагайте мной, как хотите.

- Что это значит? - с удивлением спросил граф. - И почему ты вообще приехал ко мне после такого длительного отсутствия?

- Я только вчера узнал в Эберсгофене об отъезде графа Бертольда.

- Да, он в Берлине. Он скучал со мной и предпочел отправиться к жене. В сущности, это вполне понятно.

- Это отвратительно, позорно! - вне себя воскликнул Герман.

- Ты знаешь? Да? От кого же? Ах да, ты виделся в Берлине с Морлендом.

- Мне известно, что означает в данную минуту отъезд графа Бертольда.

- Он означает полное подчинение, - докончил дрожащим голосом граф. - Мой уважаемый сынок прекрасно выдрессирован, он повинуется малейшему знаку, а иногда и хлысту. У него недостало даже мужества признаться мне во всем откровенно. Он уехал тайком, оставив мне письмо, он, изволите ли видеть, не может расстаться со своей Алисой, она-де - его супруга, у него есть священные обязанности. Обязанности в таком браке! Он всецело покорился им и готов жить милостями Морлендов. Счастье его, что я не мог расправиться с ним, когда получил это жалкое письмо, иначе...

Он оборвал свою речь и стремительно подошел к окну.

Зигварт молчал, не решаясь заговорить, рана оказалась глубже, чем он предполагал.

После долгого молчания Равенсберг протянул ему руку.

- Так вот почему ты приехал! Благодарю тебя.

Зигварт крепко пожал руку отца. Они стояли рядом и смотрели в парк, пестревший нарядным осенним убором.

Герман прервал, наконец, томительное молчание спросив:

- Вы останетесь в Равенсберге?

- Я еще подумаю об этом. Но сегодня и завтра мне некогда будет об этом думать. На завтра назначена большая охота, и гости начнут съезжаться уже сегодня. Не хочешь ли ты остаться и также принять участие? Я был бы очень рад.

- Да я ведь никогда не вращался в вашем обществе и совершенно не знаю всех этих господ.

- Разве ты еще не чувствуешь себя будущей знаменитостью? Прежде ты был только молодым неизвестным архитектором, но теперь все газеты говорят о твоем успехе, и для всех наших соседей ты чрезвычайно интересная личность. Мне будут благодарны за подобное знакомство. Останься, прошу тебя!

При других обстоятельствах Зигварт отказался бы от приглашения, но какой-то неясный внутренний голос побуждал его не оставлять теперь графа одного. Он согласился.

Снова вошел слуга и доложил о приезде первого гостя, барона фон Лангенова, и граф, приветливо кивнув головой Зигварту, пошел встречать гостя.

Герман остался один. Он никак не мог побороть чувство неопределенного страха. Для чего было устраивать такое шумное сборище, когда владельцу замка было совершенно не до гостей? Тут замышлялось что-то недоброе, и Зигварт решил не отходить завтра от графа ни на шаг.

Вечером съехались остальные гости, и к ужину в столовой собралось многочисленное мужское общество. Все были в прекрасном настроении в ожидании великолепной охоты. За столом было очень весело, особенно поражал своей словоохотливостью и веселостью сам хозяин дома.

Предположение графа относительно Зигварта вполне оправдалось, молодой архитектор, блестяще оправдавший ожидания своего покровителя, привлек общее внимание. Всем хотелось познакомиться с ним и поздравить его с выдающимся успехом. И Герман вынужден был учтиво отвечать на все любезности, наблюдая в то же время за неестественно веселым графом. На душе Зигварта было очень тяжело.

Наконец ужин окончился, и гости разошлись по разным комнатам. Зигварт, выйдя в примыкавшую к столовой проходную комнату, подошел к окну, завешенному тяжелой шторой, и приложился горячим лбом к холодному стеклу.

Трое мужчин, направлявшихся в столовую, приостановились на минуту в комнате, увлекшись разговором.

- Сегодня Равенсберг такой веселый, - сказал пожилой седоватый господин, в фигуре которого чувствовалась военная выправка.

- Если только это не напускное, - заметил местный ландрат (Ландрат - главный правительственный чиновник округа в некоторых землях Германии в период монархии. (Прим. ред.)). - Ведь всем известно, что в его семье далеко не все благополучно.

Третий из гостей, грубоватый местный помещик, барон фон Лангенов, засмеялся.

- Да, с американцем у него что-то не сладилось, - сказал он, - тот сломя голову ускакал в Берлин, через несколько дней туда же отправилась и графиня, а теперь и Бертольд уехал, чтобы все уладить. Он всегда был козлом отпущения. Ему ведь приказали жениться на миллионе, и он всегда был только мужем своей жены, подчиняющимся любой прихоти ее величества королевы. В сущности, жалкая у него судьба.

Герман быстро вышел из своего невольного укрытия, потому что увидел то, чего не видели эти гости, стоявшие спиной к двери зала: там стоял только что подошедший Равенсберг. Услышав последние слова, граф в ту же минуту очутился около барона и воскликнул:

- Не угодно ли вам, господин фон Лангенов, повторить то, что вы только что сказали?

- Ну, я же ведь говорил без всякого плохого намерения, - пробормотал барон, пытаясь увильнуть, но граф продолжал громким и вызывающим тоном:

- Я желаю знать, кто осмелился поносить моего сына в моем собственном доме! Отвечайте!

Лангенов, сперва раскаявшийся в своей неосторожности и желавший загладить ее, в свою очередь вышел из себя.

- Ого, какой тон! На такие вопросы я не отвечаю.

- Тогда вы должны дать мне удовлетворение.

Подошедшие гости старались примирить их, говоря, что несколько произнесенных под влиянием выпивки слов могут всегда быть взяты обратно. Но Зигварт видел, что, несмотря на свое кажущееся раздражение, граф был совершенно спокоен и, очевидно, старался довести противника до последней степени раздражения.

- Я требую, чтобы вы взяли свои слова обратно и извинились при свидетелях, - проговорил он повелительным тоном. - Я считаю ваши слова подлостью.

- Теперь вы оскорбляете меня, - завопил Лангенов, потеряв всякое самообладание. - То, что я сказал, - правда, чистая правда, и если вы считаете мои слова подлостью, то эта подлость падает и на вас.

Дальше он не успел ничего сказать, потому что Равенсберг поднял руку и замахнулся. Гости бросились разнимать их, но удар был уже нанесен, и дуэль стала неизбежной.

Около полуночи Зигварт вошел в комнату графа, который послал за ним. Равенсберг снова стоял перед портретом предка.

- А, это ты? - он медленно повернулся. - Я не принял тебя, когда ты заходил ко мне, потому что мне было необходимо условиться со своими секундантами. Теперь все улажено, и у меня осталось для тебя свободное время.

Герман подошел к графу, их взгляды встретились, и они поняли друг друга без слов.

- Неужели это было необходимо? - тихо спросил Герман.

- Да, - последовал спокойный ответ. - Теперь Лангенов не будет щадить меня, его честь требует этого. Не гляди на меня с таким упреком, Герман. Неужели ты хотел, чтобы я разделил судьбу Гельфенштейна? Он часто говорил: "Все мы попали под неумолимое колесо нового времени, которое на своем пути раздавит все прошлое и... нас". Но я пойду своим собственным путем. Так будет лучше.

Он говорил с мрачным спокойствием и был лишь тем, чем сделали его рождение и воспитание. У него не было ни малейшего сомнения относительно исхода дуэли, он знал, что завтра пробьет его час.

- Господин граф, - начал Зигварт, но Равенсберг перебил его.

- Брось же наконец этот тон! Со дня нашего последнего свидания в Эберсгофене ты знаешь, в каких мы отношениях. Твое длительное отсутствие доказало мне, что ты не мог с этим примириться. Теперь, когда все вокруг меня рушиться, ты, наконец, пришел...

Он протянул руки, и Герман бросился ему на грудь.

- Мой милый, милый мальчик, - мягко проговорил граф, - наконец-то я обнял тебя! Ты не сердишься больше на меня из-за матери? Ты не знаешь власти вековых традиций, семейных законов и всего того, что мы несем на своих плечах как тяжелое бремя прошлого. Мы возмущаемся против этого, но в конце концов покоряемся. Я тоже вынужден был сделать это, мимолетная юношеская мечта была лучшим в моей жизни. Я принес в жертву и ее, и тебя, и взамен этого у меня остался сын, наследник, который носит мое имя, но у которого нет в жилах ни капли моей крови, который теперь трусливо бросил меня и перешел на сторону тех, кто хотел распоряжаться и им, и мной. Это возмездие.

- Ты позволишь мне остаться с тобой? - спросил Герман, - или, может быть, тебе еще надо...

- Привести что-нибудь в порядок? Нет.

- А Бертольду ты ничего не напишешь?

- С ним мне не о чем говорить. Пусть он кормится до самой смерти за счет Морлендов. Они заставят его дорого заплатить за это. Ты никогда не сдался бы так позорно.

- Нет, никогда!

- Я это знал, - с удовлетворением произнес граф. - Ты пошел в меня. Тебе нечего бояться этого нового времени, которое уничтожило нас. Ты своими собственными силами пробил себе дорогу, сидишь теперь на колеснице счастья и смело смотришь в будущее. Да благословит Бог тебя и твою судьбу! Я хочу попросить тебя еще об одном: будь завтра в восемь часов утра в охотничьем доме. Мы выбрали место для поединка недалеко от него, и очень возможно, что меня отнесут туда. Тогда я хотел бы хоть еще раз увидеть тебя.

- Я буду там, - с рыданием произнес Герман.

-Что это? Слезы? Будь мужчиной! Мы должны прямо смотреть в глаза неизбежному. А теперь пойдем. Мне хочется подышать свежим воздухом. В эти последние часы мы еще принадлежим друг другу. Мы так долго не могли позволить себе этого.

Обняв сына за плечи, граф вышел с ним на террасу.

Осенняя ночь была холодной, но тихой и прекрасной. Равенсберг всей грудью вдыхал чистый воздух, потом они спустились в парк. Их окутала ночная мгла, а над ними в бесконечной глубине сияли звезды, эта сверкающая вечная загадка вселенной.

Глава 17

Охота, назначенная на раннее утро, была перенесена на послеполуденное время. Только оба противника со своими секундантами рано утром отправились в лес, гости же оставались в замке, хотя все знали, что охота вообще не состоится, и понимали, что дело не окончится простым обменом выстрелами или легкой раной.

Через два часа вернулись секунданты с известиями, которых все ждали с величайшим нетерпением. Барон фон Лангенов остался невредим и немедленно уехал домой. Графа перенесли в охотничий дом, врач объявил, что полученная им рана в грудь, безусловно, смертельна. Он прожил еще полчаса, по его настоятельной просьбе около него оставались в это время только доктор и архитектор Зигварт. Теперь все было кончено. Равенсберга больше не существовало.

Днем тело покойного должны были перенести в замок. Надо было телеграфировать в Берлин графу Бертольду и его жене. Все это было немедленно сделано, а затем гости разъехались в разные стороны, чтобы снова собраться в Равенсберге на похороны графа.

Молодой граф с женой прибыли из Берлина на следующий же день, Вильям Морленд не приехал, очевидно, он уже не мог отклонить свой давно решенный отъезд. В этом сказалась вся его американская деловитость, несоотносимая с чувствами, когда речь шла о делах.

Погребение окончилось, гости разъехались, и молодая графская чета удалилась на свою половину. Зигварт, конечно, тоже был на похоронах, и Бертольд попросил его зайти к нему. Молодой граф сильно изменился и, по-видимому, с большим трудом исполнял в этот день свои обязанности нового владельца. Он сидел в кресле бледный, осунувшийся. Тут же была и графиня.

- Я хотел кое о чем спросить тебя, Герман, - начал граф. - Ты присутствовал при смерти моего отца. Он был в сознании?

- До последней минуты.

- И не оставил мне никакого поручения... даже прощального привета?

- Нет!

Ответ прозвучал резко и сурово. Бертольд вздрогнул.

- Это ужасное известие было для нас так неожиданно, - снова заговорил он. - Мы до сих пор не знаем подробностей этой несчастной дуэли. Ты был свидетелем происшедшей ссоры?

- Да, но прошу вас, господин граф, расспросить об этом кого-нибудь другого. Свидетелей стычки было достаточно.

- Господин граф? Что это значит, Герман? Мы с детства называли друг друга по имени. Мой отец даже требовал этого.

- То было прежде, а теперь вы владелец Равенсберга, и я называю вас принадлежащим вам титулом.

Бертольд почувствовал холодный отпор, но продолжал настаивать:

- От других мы ничего не узнали. Они, очевидно, дали друг другу слово молчать и смотреть на это, как на дело чести. Ты не связан обещанием и потому можешь говорить. Что было поводом к ссоре?

- Вопрос семейной чести, - холодно ответил Герман. - О подробностях прошу вас меня не спрашивать. Я также считаю себя обязанным молчать, хотя и не давал никому слова.

- Мы хотели бы знать только одно, - вмешалась молчаливая графиня, - до нас дошел слух, что ссора сама по себе была незначительной, но граф намеренно довел дело до дуэли.

- Да, он сделал это.

- Почему?

- Потому что граф Равенсберг хотел умереть. Ему предоставили выбор между жизнью и смертью, и он предпочел смерть.

Наступило короткое, тягостное молчание.

- Вы позволите мне откланяться, графиня? - проговорил Зигварт. - Прощайте, - и он вышел из комнаты, даже не взглянув на несчастного слабого человека, который, громко рыдая, закрыл себе лицо руками.

Алиса продолжала стоять неподвижно, но было видно, что она глубоко потрясена. Она услышала подтверждение того, что предчувствовала с первой минуты получения страшного известия - отец ее мужа добровольно пошел на смерть. А по чьей вине?..

Три месяца спустя в Равенсберге состоялось скромное торжество: бракосочетание баронессы фон Гельфенштейн с Адальбертом Гунтрамом. Перед свадьбой жених ездил в свой гарнизон, чтобы подать в отставку, и благодаря энергичной помощи своего друга мог уйти из полка с честью, не оставляя за собой долгов. Распродажа его имущества принесла неожиданно благоприятные результаты. Нашелся агент, который по чьему-то поручению приобрел все за цену, вдвое большую, чем надеялись получить. Зигварт подозревал участие фон Берндта, но предпочел молчать. Таким образом Гунтрам мог взять с собой в Америку еще маленький капитал, а там его ждало обеспеченное положение, требовавшее большого труда, но и хорошо оплачиваемого.

Гофштетер, конечно, ехал с молодыми. Он уже давно собирался "к дикарям", но теперь, на его счастье, случилось так, что он мог ехать именно с теми, с кем давно сроднился.

Несмотря на просьбы друга, Зигварт отказался присутствовать на свадьбе, будучи занят подготовкой к строительству, которое следовало начать уже весной. Он хотел встретить молодых в Берлине и проводить их в Гамбург на пароход. Граф и графиня Равенсберг никуда не выезжали по случаю семейного траура. После свадьбы Траудль они собирались в Италию.

Венчание происходило в замковой церкви Равенсберга в самом тесном кругу. Граф Бертольд казался бледным и больным, так что советы врача провести зиму на юге могли считаться вполне основательными. Графиня была по-прежнему горда и красива. Она, не отрываясь, смотрела на окутанную воздушными кружевами молоденькую невесту, склонившуюся перед алтарем и казавшуюся бесконечно счастливой, и в ее взгляде можно было прочесть жгучую зависть.

Позади графской четы стоял Гофштетер и смотрел, как его "баронессочка" превращалась в госпожу Гунтрам. Он стоял, благоговейно сложив руки, а слезы, блестевшие на его глазах, были вызваны воспоминанием о старом бароне.

Венчание окончилось, "молодые" поднялись с колен, и Адальберт крепко обнял свою молодую жену. На его лице можно было прочесть твердую, мужественную решимость отплатить своей Траудль за жертву, которую она ему принесла. После легкого завтрака новобрачные собрались уезжать, и "молодая", уже совсем одетая, вошла в комнату графини.

- Дай мне поблагодарить тебя, Алиса, - сказала она, крепко обнимая графиню, - тебе и твоему отцу я обязана тем, что могу теперь уехать с моим Адальбертом. И потом все это последнее время ты была для меня сестрой, ты позаботилась решительно обо всем... Благодарю тебя!

Алиса посмотрела на милое, почти детское личико, просветленное счастьем, потом наклонилась и крепко поцеловала "молодую".

- Прощай, Траудль! Может быть, мы увидимся в будущем году, мы хотим навестить отца в Нью-Йорке или в Хейзлтоне. Тогда я приеду к вам и посмотрю на вашу жизнь в глуши. Она тебя не пугает?

- Нисколько! Я ведь всегда была лесной дикаркой, как называл меня Гофштетер, и потому скоро освоюсь с вашими лесами. Кроме того, со мной Адальберт. Ты не знаешь, Алиса, что это значит, когда двое любят друг друга всей душой. Это такое счастье быть постоянно вместе и вместе переносить радость и горе.

Графиня молчала. Она, конечно, не знала этого, но это были те же самые слова, которые говорил ей другой. Неужели можно быть счастливой без блеска и роскоши, без всего, что дает богатство? Сверкающие счастьем глаза Траудль ответили на этот немой вопрос.

В эту минуту вошел Бертольд с новобрачным, который также горячо поблагодарил графиню за то, что она приютила осиротевшую Траудль до ее свадьбы.

Потом граф проводил новобрачных на крыльцо, а графиня подошла к окну, чтобы послать им свой прощальный привет. Адальберт посадил жену в открытые сани, еще несколько приветствий, лошади рванули, и экипаж тронулся.

Алиса продолжала неподвижно стоять у окна и смотреть вслед саням, пока они не скрылись в тумане, и звук колокольчика не замер вдали. Эта парочка ехала навстречу неизвестному, туманному будущему, но с ней ехало счастье. Оно однажды приблизилось к этой гордой Алисе, выпорхнув из вершины старой липы, откуда доносилось жужжание пчел, оно дышало ароматом множества распустившихся цветов. Тогда оно остановилось за ее плечами, невидимое, неосязаемое, но она чувствовала его близость, его дыхание, оно коснулось ее своим крылом, пролетело близко-близко и исчезло... навсегда.

Глава 18

Громадное предприятие, во главе которого стоял Вильям Морленд, превзошло все ожидания. В продолжение одного десятилетия Хейзлтон занял место среди очень крупных городов Америки, его положение на главном пункте вновь выстроенной железной дороги и исключительно благоприятные условия климата и почвы привлекли массу поселенцев, но, в сущности, все было делом неутомимой энергии одного человека, сумевшего верно оценить местные условия.

Деятельность общества, которым руководил и почти безгранично распоряжался Морленд, была очень успешна, дивиденды акционеров общества увеличивались с каждым годом. Морленду, разумеется, причиталась львиная доля. В Нью-Йорке его уже считали одним из крупнейших богачей. Однако его великолепная квартира в столице служила ему только на время остановок в этом городе, свое же постоянное местопребывание он перенес в Хейзлтон, где, конечно, играл первую роль.

Только одно его желание все не исполнялось. Брак его единственной дочери оставался бездетным. Прожив с мужем три года, после его смерти Алиса не высказывала желания снова выйти замуж. Она по-прежнему владела равенсбергскими имениями, но не жила в них с того дня, когда опустили в фамильный склеп Бертольда, последнего представителя рода, и вернулась в дом отца, считаясь первой дамой в городе.

Между тем и Берклей, бывший прежде только колонией инженеров и рабочих, строивших электростанцию для Хейзлтона, разросся в значительный поселок. Большое дело требовало много служащих и рабочих, которых нужно было снабдить всем необходимым. Берклей давно соединился с Хейзлтоном железной дорогой и перестал быть захолустьем. Всюду появились поселки, соединенные дорогами.

Лучи вечернего солнца еще заливали теплым, золотистым светом небольшую ферму в густом лесу. Вместительный деревянный дом имел очень привлекательный вид. Перед ним тянулась широкая веранда, обвитая вьющимися растениями, площадка перед ней заросла высокой травой. Невдалеке были расположены конюшня и другие хозяйственные постройки, а за ними тянулся большой фруктовый сад. Все здесь было ухожено, дышало порядком, благосостоянием и уютом.

На веранде стоял Гофштетер с газетой в руках, он поседел, но не постарел, и по его виду можно было заключить, что жизнь "у дикарей" пошла ему на пользу.

Возле него стояла колясочка, где спал годовалый ребенок, сон которого нисколько не нарушался шумом, поднявшимся на площадке, где два мальчугана "играли", то есть тузили друг друга и при этом кричали не своим голосом. Старший только что подмял под себя младшего и усердно колотил его. Малютка поднял отчаянный крик, но Гофштетер оставался невозмутимо спокоен, будучи того мнения, что надо с малых лет уметь защищаться и пускать в дело кулаки. Но помощь неожиданно явилась с другой стороны: работавший до этого у колодца негр подошел к детям и помирил их. Он высвободил младшего, выбранил старшего и подвел обоих к веранде.

- Герман снова начал первый, - доложил он.

- Он плибил меня по носу, - пожаловался маленький.

- Тогда и ты прибей его по носу, - коротко и вразумительно сказал Гофштетер. - Не вой так. Адди! Лучше дай ему сдачи.

- Но ведь я маленький, а он болсой, - закричал четырехлетний Альберт.

Это была уважительная причина, которую признал даже Гофштетер. Тогда он принялся за маленького проказника:

- Ты не должен обижать маленького, Герман, ты на целых три года старше его и гораздо сильнее. Стыдись!

- Но мне больше некого бить, дядя, - упрямо возразил мальчик.

В подобном деле нелегко разобраться, но тут вмешался негр. Он шел в сад за овощами и пригласил мальчиков с собой, обещая им новую интересную охотничью историю. Средство подействовало, братья немедленно примирились и уцепились за своего черного друга.

- Ты расскажешь об индейском предводителе, который скальпировал стольких врагов? - допытывался любопытный Герман.

- И о болсой-болсой змее, котолая плоглотила слазу сесть ягнят? - так же дотошно интересовался Адди.

- Шесть ягнят! - Гофштетер в ужасе всплеснул руками. - Томми, как тебе не стыдно рассказывать малюткам такую ерунду? Ты просто портишь их. Ну, впрочем, убирайтесь, а то разбудите ребенка.

Он намеревался вернуться к своей газете, но в эту минуту из леса показался охотник с ружьем за плечами и ягдташем. Он перешел лужайку и остановился перед домом.

- Вы опять разыгрываете дедушку, господин лесничий? - спросил он. - Наш храбрый охотник, неразлучный с ружьем, в роли няни! Трогательная картина!

- Барон Залек, у вас нет никакого чувства семьянина.

- Нет, ни малейшего, - согласился Залек. - Гунтрамовских мальчишек я еще воспринимаю - они, по крайней мере, уже шумят и дерутся, но такое крошечное существо, которое еще не умеет ни говорить, ни бегать, не может считаться человеком.

- Алиса начинает говорить, - ответил оскорбленный Гофштетер. - Она называет всех нас по именам, и уже начинает ходить.

- Да, на четвереньках. А в ее лепете вы только один угадываете имена! - и барон стал подниматься на террасу.

Маленькая Алиса проснулась и громко заплакала. Гофштетер выглядел довольно комично, когда наклонился и осторожно вынул ребенка из колясочки. Малютка вцепилась обеими ручонками в седую бороду и принялась теребить ее.

Между тем Залек снял ружье и ягдташ и удобно уселся в бамбуковое кресло. Ему было лет под сорок. Это был человек среднего роста, мускулистый, по-видимому, закаленный физическими упражнениями. Его смуглое лицо было красиво в молодости, но жизненные невзгоды оставили на нем глубокие морщины, придававшие ему суровое выражение.

- Я думал, что застану здесь и Гунтрама. и вашего нового гостя, - сказал он. - Поезд приходит ровно в четыре часа.

- Но со станции еще целый час езды верхом, - возразил Гофштетер, заботливо усаживая маленькую Алису в колясочку и подсовывая ей газету вместо бороды, - хотя они, видимо, приедут с минуты на минуту.

- Наконец-то я увижу его, этого кумира всей гунтрамовской семьи. С тех пор как Герман Зигварт предупредил о своем приезде, здесь ни о чем другом нет и речи.

- Да о нем и стоит говорить. Я всегда предсказывал, что он далеко пойдет. И вот что из него вышло! Когда он завершил свое строительство, все рты разинули и удивительно тепло чествовали его при освящении здания. Наш Герман стал настоящей знаменитостью!

- Да, он создал монументальное величественное произведение, - холодно подтвердил барон, - но здесь, в лесу, господину архитектору придется отказаться от торжественного приема. Мы не можем встретить его колокольным звоном и приветственной пальбой, следовало бы воздвигнуть здесь триумфальную арку.

- Перестаньте шутить! - с досадой воскликнул Гофштетер, - он вполне заслужил это. Мне только интересно знать, побывал ли он в Хейзлтоне, у мистера Морленда. Надо думать, что он уже перестал сердиться на Германа за то, что тот не поехал с ним в Америку.

- Кто? Зигварт? Разве они были знакомы раньше?

- Ну да! Ведь мистер Морленд первый открыл его, когда он жил, еще никому неизвестный, в Эберсгофене, и хотел зацапать его для своего города. Но Герман не согласился, и американцу пришлось отъехать со всеми золотыми горами, которые он сулил ему. Я думаю, впервые ему не удалось настоять на своем, и он вернулся в Нью-Йорк сильно разгневанный.

В эту минуту на веранде показалась молодая женщина, и барон подошел с ней поздороваться.

Маленькая златокудрая Труда, став женой и матерью, не выросла, хотя Гофштетер упрямо утверждал это, и сохранила по-девичьи стройную фигуру, это придавало двадцатипятилетней женщине совсем юный вид. Блестящие волосы обвивали ее голову двумя толстыми косами, а нежная розовая кожа сильно загорела под южным небом. От нее веяло цветущим здоровьем и молодой жизнью, бившей ключом.

- Где мальчики? - спросила она. - Опять неизвестно где?

- Они в саду, - ответил Гофштетер, - и, наверно, стоят там на страже, чтобы немедленно доложить, когда кто-нибудь появится на дороге.

Молодая женщина взяла на руки Алису и спустилась со ступенек террасы поглядеть, не видно ли где мальчиков.

- Так, так, изобразите со своим потомством настоящую семейную идиллию, - сказал Залек. - Необходимо импонировать европейцам. Но светлейший гость что-то заставляет себя ждать. Впрочем, так делают все высочайшие особы.

В этот момент из сада показались оба мальчика.

- Они плиехали, они плиехали, - кричал маленький Адди, торопясь за своим братом, который несся по лужайке с громким "ура".

Гофштетер тоже поднялся, и оба всадника, показавшиеся в эту минуту на опушке леса, были окружены со всех сторон, так что прошло несколько минут, прежде чем они могли сойти с лошадей и подняться на веранду.

Траудль стояла в стороне с ребенком на руках. Герман поспешно подошел к ней и протянул ей руку.

- Здравствуйте, - сказал он теплым, сердечным тоном. - Вот и я.

- Да, вот и он наконец, - повторил Адальберт, - и теперь мы его не скоро выпустим. Оставьте же дядю в покое, дети, дайте ему поговорить с мамой!

Трудно было узнать прежнего Адальберта Гунтрама. Стройный, красивый офицер превратился в широкоплечего, плотного мужчину, настоящего фермера с загорелыми руками и лицом, но в его глазах светилась прежняя заразительная веселость. Герман Зигварт, напротив, почти не изменился, только стал еще серьезнее и спокойнее, и во всей его осанке чувствовалась уверенность человека, быстро поднявшегося по иерархической лестнице.

- Поди сюда. Дитрих, надо и тебя представить, - воскликнул Гунтрам, обращаясь к Залеку, стоявшему в сторонке. - Барон Залек фон Роткирхен, мой бывший товарищ по полку, а теперь наш дорогой гость... Советник Зигварт.

Мужчины раскланялись. Темные глаза Залека окинули Германа пытливым взглядом, а Зигварт ответил на поклон барона очень сдержанно. Они виделись впервые, но казалось, что с первой минуты между ними возникла какая-то невидимая преграда.

Следующие часы пронеслись очень быстро. Зигварту непременно хотели показать дом и ближайшие окрестности, причем возникала масса старых и новых воспоминаний. Потом наступил вечер, детей уложили спать.

Уже смеркалось, и дневная жара сменилась приятной прохладой, когда друзья юности уселись на веранде. Прошло восемь лет с тех пор, как Зигварт проводил молодую чету и Гофштетера на пароход, и хотя они постоянно переписывались, им все-таки сильно недоставало личного общения.

- Как хорошо, Адальберт, что ты отказался от военной службы! - сказал Зигварт. - Ты стал свободным человеком, живешь на собственной земле и ведешь здоровую деревенскую жизнь с женой и детьми. Я представлял себе твою ферму и всю твою жизнь более скромной. Ты ушел далеко вперед за последние пять лет.

- Зато первые три года были довольно тяжелыми, - возразил Адальберт. - Когда мы приехали сюда, Берклей был скорее разбитым среди лесной глуши лагерем, чем колонией. Сообщения с Хейзлтоном еще не было, туда можно было добраться только верхом, потратив на это целый день. Чувствовался полный недостаток во всем, что европеец считает необходимым. И потому мне очень скоро пришлось взять на себя руководство станцией.

- Да, я знаю, что старший заведующий умер, и Морленд передал его обязанности тебе.

- Этим он оказал мне полное доверие, и я скоро получил возможность доказать ему свою благодарность. Как раз в то время случилась забастовка, вернее, это был настоящий мятеж. Нам были предъявлены невозможные условия, когда же мы отказались их выполнить, нам стали грозить разрушением наполовину законченного здания. Забастовщики сознавали, насколько они сильнее жалкой горстки инженеров и служащих. Тогда я вспомнил, что был прежде солдатом. Мы окопались по всем правилам, засели в этом укреплении с инженерами и оставшимися нам верными людьми, и я стал командовать, как в осаждаемой крепости, два раза мы отбили приступ и не подпускали мятежников, пока к нам подоспела помощь из Хейзлтона. В глазах Морленда меня, вероятно, выставили действительно спасителем, потому что, приехав сюда, он протянул мне руку и сказал своим обычным сухим тоном: "Вы спасли мое дело, и я поблагодарю вас за это, когда оно будет доведено до конца". Он предоставил бы мне любое место в Хейзлтоне, но, зная мое стремление к независимости, предложил один из земельных участков такой величины, что из него можно сделать несколько дворянских поместий. Сперва я отказывался и хотел взять землю только в аренду. Морленд сначала посмотрел на меня с насмешливым сожалением, потом преспокойно ответил: "Неужели вы до сих пор ничему у нас не научились? Великодушие, деликатность - какие глупости! Между нами только деловые отношения. Если бы вы не возглавили защитников, все разбежались бы и бросили постройку. Вы спасли мне миллионное дело, а я не привык ни перед кем оставаться в долгу. Я только плачу свой долг - открываю вам любой кредит на необходимое обустройство, теперь мы квиты".

- Это на него похоже, - подтвердил Зигварт. - У этого человека на первом месте дело, но выражения сердечной, теплой благодарности от него нечего ждать.

- Нет, но он довел меня до того, что я устыдился своей рассудительности и согласился. Тот маленький капитал, что я привез с собой, был еще не тронут, да и Гофштетер предложил мне свои сбережения. На это мы построили дом и другие хозяйственные постройки, затем я взялся за обработку земли. Земля здесь прекрасная и щедро вознаграждает за труд. Завтра мы объедем все мои владения, ты удивишься, как много мы сделали за это время.

- Самую лучшую часть твоей собственности я уже видел, - весело заметил Зигварт, - твою жену и детей.

- Да, мою маленькую златокудрую Труду. Ты не можешь себе представить, кем она была для меня все это время. Я мужчина, и то мне было тяжело расставаться с прежней жизнью, а она охотно покорилась всему без единой жалобы, без ропота, и была всегда весела и довольна, несмотря на все лишения, к которым была непривычна. Чего только она не вынесла! Вторую такую женщину трудно найти.

- Да, тебе выпал счастливый жребий в браке, - серьезно произнес Зигварт, и словно в ответ на это из-за двери послышался поддразнивающий голос:

- Так поступите же как Адальберт. Почему вы до сих пор не попытались вытянуть свой счастливый билет?

- Потому что еще не нашел подходящей женщины.

Траудль вышла на террасу и, подсев к друзьям, продолжала со своим прежним веселым смехом:

- Пора бы подумать об этом серьезно. Мы долго ждали известия о вашей помолвке, почти так же долго, как и вашего приезда.

- Я не мог приехать раньше, никак не удавалось. Каждый год я имел несколько недель отпуска, но их было мало для поездки сюда, а мне хотелось довести до конца свою первую большую работу. Теперь я освободился, наконец, на целый год и думаю воспользоваться им также для научной цели. Я объезжу северные и южные города Америки. Уже одно мое пребывание в Нью-Йорке доказало мне, как много нам еще надо учиться. Я съезжу и в Хейзлтон, так как меня очень интересует эта будущая столица. Просто невероятно, что успел сделать Морленд за каких-нибудь десять лет. Вот это я называю энергией!

- Но зато он и правит самостоятельно своим городом, - сказал Гунтрам. - Ни в самом Хейзлтоне, ни в его окрестностях ничего не делается без его согласия. Ты навестишь его?

- Нет, мы расстались не особенно дружелюбно, а он принадлежит к людям, не умеющим забывать.

- Вы думаете, он сердится на вас за то, что вы тогда остались на родине? - спросила Траудль. - Вы ведь блестяще оправдали необходимость остаться там. Общения с Морлендом вам вряд ли удастся избежать, на днях сюда приедет Алиса. Она часто заезжает к нам. До Берклея всего три часа езды, а леса вокруг Берклея тоже принадлежат Морленду. Алиса - страстная охотница и на время охоты обычно останавливается у нас, иногда даже гостит по целым неделям.

- В самом деле, если я не ошибаюсь, Адальберт писал мне, что графиня подолгу живет в Хейзлтоне у отца. А перед отъездом сюда я слышал, что равенсбергские имения сданы в аренду сразу после смерти графа Бертольда.

Зигварт говорил таким равнодушным тоном, как будто речь действительно шла лишь о беглом знакомстве.

- Да, бедный Бертольд! - вздохнула Траудль. - Он умер таким молодым! Ведь ему было всего тридцать два года.

- У него всегда было слабое здоровье, - сказал Адальберт, - и при этом еще постоянные переутомления. Они ездили то в Египет, то в Норвегию, то для обновления впечатлений отправлялись в Индию, то навещали отца в Америке. Графиня постоянно искала новых ощущений, а ведь ее желания были законом. Она нисколько не заботилась о том, в состоянии ли ее муж выносить подобную жизнь.

- Ну нет, он умер от презрительного отношения к нему жены, - возразила Траудль. - Когда они были в последний раз в Хейзлтоне, он признался мне, как сильно страдает от этого. В глазах людей их брак считался счастливым: они вместе жили, вместе путешествовали, никогда не было слышно о разладе между ними, но с кончины дяди Равенсберга все пошло наперекосяк. Алиса только терпела своего мужа, никаких прав на нее он больше не имел. Она отчасти виновата в смерти дяди, потому что предоставила своему отцу полную свободу действий. Но все же известие о дуэли и смерти отца Бертольда глубоко поразило ее. Мне кажется, она и до сих пор не может примириться с этим, а бедному Бертольду пришлось за все расплачиваться.

- Он расплачивался главным образом за свою собственную слабость, - холодно возразил Зигварт. - Почему он так позорно бросил отца? Потому что боялся бедности и необходимости работать. Он предпочел остаться мужем своей богатой жены и позволил обращаться с собой, как с лакеем. Он один был во всем виноват.

- Да разве Бертольд был виноват, что родился и был воспитан таким слабохарактерным? - горячо возразила Траудль. - Кроме того, он не мог расстаться со своей женой. Она никогда не отвечала на его любовь и своей ледяной холодностью доводила его до отчаяния, особенно в последнее время, но он не мог побороть свое чувство.

- И представь себе, несмотря на все это Алиса до сих пор не вышла вторично замуж. Графской короной она не особенно дорожит, потому что Морленд считается теперь одним из наших "долларовых королей". Его единственная дочь и наследница может смело рассчитывать на какого-нибудь европейского герцога или принца, но об этом что-то не слышно.

Вскоре супруги вернулись в комнаты, а Зигварт остался на веранде и погрузился в воспоминания. Он хотел избежать встречи с Морлендом и его дочерью, но, раз это оказывалось невозможным, совершенно спокойно отнесся к предстоящему свиданию. Прошлое отошло от него очень далеко. Он всегда был уверен, что его страсть была лишь болезнью, лихорадочным бредом, и ясно сознавал, что женщина, к которой он так неудержимо стремился всем сердцем и всеми чувствами, только в том случае могла быть ему доступна, если бы он отдал ей свое личное "я", он понимал, что это было бы несчастьем всей его жизни. Теперь он избавился от страсти, его жизнь была полна больших задач, уверенного стремления вперед и дала ему все! Все ли? Ему показалось, что этот вопрос тихо прозвучал в надвигавшемся тумане, носившемся над поляной, в ответ он только гордо выпрямился.

- Да, все! А теперь - вперед, все выше и выше! Больше я ничего не хочу и не требую от жизни!

Глава 19

В лесу, на границе владений Гунтрама, шла усердная работа: готовили землю под пашню. С полдюжины негров под присмотром белого надсмотрщика рубили лесных великанов.

На краю просеки стояли Гофштетер и Зигварт, который с большим интересом следил за работой.

- Адальберт прав, вы хорошо продвинулись вперед, - сказал он, - Пройдет еще немного времени, и вы обработаете всю вашу землю.

- Я думаю, на это потребуется три или четыре года. Но и поработали же мы за это время! И больше всех сам Гунтрам. Да, из господина поручика вышел дельный человек, и моя баронесса - счастливая женщина. Вот этот лес надо снести весь, до последнего ствола. Там, у ручья, начинаются уже владения Морленда. Они тянутся на две мили, и эти участки не продаются и не заселяются, так как графиня любит здесь охотиться.

- Она так любит охоту? И ее ждут сегодня?

- Да, и, собственно говоря, я из-за этого-то и притащил вас сюда. Нам незачем стоять навытяжку при высочайшем появлении. Гунтрам и Залек поехали верхом на станцию встречать "ее величество", Герману одели новый матросский костюм, малюток разодели в белые платьица, а баронессочка только и думает о приезде графини.

В словах старика слышались досада и раздражение. Очевидно, Гофштетер до сих пор не забыл своей прежней неприязни к "золотой принцессе". Герман усмехнулся.

- Но баронессочка действительно искренне радуется этому посещению, она по-прежнему дружна с графиней.

- Да, - проворчал старый лесничий, - Наша Траудль - единственное существо на свете, которое графиня действительно любит. На остальных людей она и прежде смотрела как на пресмыкающихся, а теперь и подавно. С тех пор как Морленд стал владыкой Хейзлтона, он опускает в карман миллион за миллионом, как мы мелочь. Когда он идет по улице, люди готовы ползать перед ним на брюхе, как китайцы. Поэтому не удивительно, если он и его дочь воображают, что все человечество создано исключительно для того, чтобы чистить им сапоги. Хотя та дрянь, что вечно толчется около них, не заслуживает ничего лучшего.

- Да, в этом проклятие такого громадного богатства, - сердито проговорил Герман, - оно приобретается потерей веры в людей.

- Вполне согласен. Графиня - единственная наследница, и все мужчины бросаются к ней, сломя голову. Каждому кажется, что он может подстрелить эту птицу и забрать себе ее миллиарды. Мне кажется, что и Залеку это не раз приходило в голову, и именно потому, что графиня несколько раз позволила ему съездить вместе с ней на охоту. Это было бы очень на руку этому голодранцу. Но ниже принца она теперь никого себе не выберет.

- Что из себя представляет этот Залек? Он сильно смахивает на авантюриста.

- Да вряд ли он и есть кем-то иным. Его судьба похожа на судьбу Гунтрама, только ему не повезло. Он выходец из старого дворянского рода Залеков-Роткирхенов, их поместья лежат где-то на Рейне. Но майорат под опекой, и его владелец живет на маленькую пенсию, выдаваемую ему кредиторами. Младший брат был офицером и преспокойно делал долги за долгами, когда семья разорилась, ему пришлось немедленно выйти в отставку, он отправился за море искать счастья, но не нашел его. Несколько лет он провел в Южной Америке, потом добрался до Хейзлтона, где Гунтрам и подцепил его. Теперь он уже три месяца живет у нас.

- Мне он не особенно симпатичен, - холодно заметил Зигварт, - мне противны натуры, которые нигде не могут основаться и постоянно охотятся за счастьем, ожидая, что оно само свалится им на голову.

- И мне тоже, - поддакнул Гофштетер. - При этом он постоянно насмехается и издевается над всем в мире. Он озлоблен, потому что судьба не особенно к нему благосклонна. Ну а теперь нам пора домой, Герман. Сегодня мы не должны заставлять себя ждать.

Оба повернули обратно.

В доме Гунтрамов царило необычайное оживление, так как всего час назад приехала Алиса Равенсберг. На верхнем этаже фермы для нее были приготовлены три комнаты, всегда находившиеся в ее полном распоряжении. Она, как всегда, привозила с собой только свою горничную и берейтора с двумя прекрасными лошадьми для далеких верховых прогулок. Ей хотелось жить здесь "совсем просто".

Элизабет Вернер - Два мира (Siegwart). 3 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Два мира (Siegwart). 4 часть.
Гунтрамовские мальчики немного боялись важной тети и в настоящую минут...

Дорогой ценой (Um hohen Preis). 1 часть.
ГЛАВА I Под ярким летним солнцем широко распростерлась зеркальная глад...