СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Герой пера (Ein Held der Feder). 3 часть.»

"Герой пера (Ein Held der Feder). 3 часть."

На лице Фернова лежало тихое, грустное спокойствие. Он не мог вырвать из сердца то чувство, которое пустило там глубокие корни; он знал, что оно умрет вместе с ним, но не желал предаваться бесплодному отчаянию. Он выбрал верный путь для того, чтобы прекратить свои страдания, - ему недолго оставалось ждать. Вальтер почти с радостью взглянул на светлую полосу, пробиравшуюся сквозь листву кустарников, - это всходила луна.

Лицо Алисона пылало бешеной злобой, губы судорожно сжимались, а глаза сверкали ненавистью. Американец ошибся в своих расчетах; он протягивал руки к миллиону и смотрел на любовь, как на роскошь, как на приятный придаток к этому миллиону, но чувство к Джен оказалось настолько сильным, что далеко отодвинуло коммерческие соображения. Страсть предъявила свои права с такой силой, что Генри забыл о расчетах. Он стал слеп и нечувствителен ко всему, что было вне его чувства, он готов был и жизнь отдать за возможность обладания любимой девушкой.

Вальтер молча ждал, пока американец заговорит.

- Я хотел попросить у вас объяснения, мистер Фернов, - наконец произнес Алисон хриплым, задыхающимся голосом. - Приблизительно около часа тому назад вы имели свидание с мисс Форест в этой комнате.

Вальтер посмотрел прямо в глаза своего соперника и ответил:

- Да! А вы видели нас?

- Видел.

Молодой офицер оставался совершенно спокойным.

- В таком случае вы, вероятно, и слышали то, о чем мы говорили.

На губах Генри появилась злая, насмешливая улыбка.

- Вы беседовали по-немецки, на вашем излюбленном родном языке, поэтому я и не мог понять ваши нежности, - ответил он. - Я слышал только, как любовно звучало из ваших уст имя "Иоганна" и как нежно мисс Форест произносила "Вальтер".

На одно мгновение лицо Фернова исказилось от боли, но затем снова стало холодно-спокойным.

- Вы, кажется, хотели спросить меня о чем-то, мистер Алисон? - сказал он. - Не будем уклоняться в сторону.

- Да, вы правы, не будем уклоняться в сторону, - мрачно повторил Генри. - Итак, к делу! Вы любите мисс Форест?

- Да!

- И любимы ею?

Вальтер молчал, но глаза Алисона смотрели на него так грозно, что молодой поручик, опасаясь как бы американец не объяснил его молчание трусостью, твердо ответил:

- Да, любим!

- Очень жалею, что должен положить конец вашей взаимной любви, - прошипел Алисон, задыхаясь от злобы. - Может быть, мисс Форест уже сообщила вам, что я имею на нее более давние права и не склонен уступить их вам?

- Да, я это знаю.

- В таком случае вы должны понять, что, раз мисс Форест будет моей женою, она не может никого любить, кроме своего будущего мужа. Я не допущу, чтобы ее сердце принадлежало другому; один из нас должен умереть.

- Что это? Вызов? - быстро спросил Вальтер.

- Да, мистер Фернов. Я предлагаю вам не прибегать ко всем этим формальностям с секундантами, докторами и прочим, как это принято у вас, немцев, а обставить дело гораздо проще. Мы бросим жребий, и тот, кто должен будет умереть, обяжет себя честным словом уйти из числа живых в течение двадцати четырех часов. Вот и все. Нам не нужны никакие свидетели!

- Одним словом, вы предлагаете мне американскую дуэль?

- Да.

- Очень сожалею, мистер Алисон, но такой вид удовлетворения не согласуется с моими понятиями о чести. Если между нами необходима дуэль, то она должна произойти так, как "принято у нас, немцев". Я могу с оружием в руках сражаться за свою жизнь, но не играть ею так, как играют в кости, - с холодным презрением возразил Вальтер.

- Может быть, ваш поединок поэтичнее, но наша дуэль быстрее достигает цели, - с уничтожающей иронией заметил Генри.

- Все равно, я отказываюсь от нее. Да и вообще вы, вероятно, забыли, что я нахожусь в действующей армии. Моя жизнь не принадлежит мне в данный момент, и я не имею права отнимать у своей родины одного из ее защитников. Пока война не окончена, я не могу сводить свои личные счеты. Если я буду убит в это время, то ваше желание все равно исполнится, а если нет, то даю вам слово, что не откажусь от требуемого вами поединка после окончания военных действий.

- Вы обещаете это сделать, когда будет заключен мир, - со злым смехом воскликнул Алисон, - может быть, тогда, когда займете снова место профессора? Я могу заранее сказать, что произойдет дальше. Конечно, весь университет будет против того, чтобы вы, светоч науки, воспитатель юношества, рисковали своей жизнью ради средневекового варварского обычая. В конце концов, вы должны будете уступить "высшим соображениям" и откажетесь от дуэли. Артистически придумано, мистер Фернов! К сожалению для вас, я не так глуп, чтобы не понять вашей уловки.

Лицо Вальтера вспыхнуло от гнева и рука непроизвольно схватилась за саблю; но в следующее же мгновение молодой офицер одумался и опустил руку.

- А вы не помните, в скольких опасных битвах я участвовал, в то время как вы смотрели на них издали, в подзорную трубу? - с величайшим презрением ответил он.

Эти слова еще сильнее рассердили Алисона.

- Покончим этот спор, - хриплым голосом проговорил он. - Я предоставляю вам выбор: или вы сегодня же ночью дадите мне удовлетворение - все равно, каким способом, - американским или немецким, - я на все согласен, - или...

- Или? - вызывающе повторил Фернов.

- Или я не отвечаю за последствия! - закончил американец.

Вальтер спокойно скрестил руки на груди и, посмотрев прямо в лицо Генри, твердо произнес:

- В эту ночь между нами не может быть поединка ни в каком варианте: я сейчас же ухожу в горы.

Глаза Алисона радостно засверкали, он наклонился и жадно слушал дальнейшие слова Фернова.

- А затем я могу повторить лишь то, что сказал раньше! Наша дуэль должна быть отложена до конца войны; ни на один день раньше этого я не стану драться. Если же вы будете оскорблять меня, желая этим вызвать поединок, то я принужден буду обратиться к полковнику и просить его разрешить наш спор.

Последняя угроза была излишней, так как Генри внезапно успокоился и даже повеселел; он улыбнулся, но от этой улыбки всякого другого, кроме Вальтера, пронизала бы холодная дрожь.

- Следовательно, вы окончательно отказываетесь? - спросил Алисон. - Хорошо! Если нам придется еще раз встретиться, то вспомните, что я предлагал вам честную борьбу, а вы отказались от нее. До свиданья!

Генри ушел. Вальтер неподвижно стоял у камина и смотрел, как постепенно затухал огонь. Исчезло светлое горячее пламя, ярко пылавшее во время его разговора с Джен; затем появились красные, изредка вспыхивающие угольки, но вот погасли и они: все превратилось в пепел. От лунного света на полу лежала светлая, серебристая полоса; наступила пора идти.

Вдруг дверь широко открылась, и в комнату быстрыми шагами вошел Аткинс.

- Я искал вас, мистер Фернов, - встревоженно сказал он. - Алисон был здесь?

- Он только что ушел отсюда.

- Я так и думал; я сейчас встретил его, у него был ужасный вид. Что произошло между вами?

- Это касается только мистера Алисона и меня, - ответил Фернов, собираясь уйти. - Спокойной ночи!

Аткинс удержал его.

- Будьте благоразумны, мистер Фернов, и, по крайней мере, ответьте на мой вопрос. Генри не хотел говорить со мною, но я видел по его лицу, что он страшно озлоблен. Я пришел предупредить вас, чтобы вы остерегались его.

- Если вы хотите намекнуть, что моей жизни грозит опасность, то вы не сообщаете мне ничего нового, - возразил Вальтер, пожимая плечами. - Мистер Алисон сам откровенно сказал мне, что один из нас должен умереть.

- Следовательно, он вызвал вас на дуэль?

- Да.

- А что вы ответили?

- Я объяснил ему, что теперь не могу и не хочу драться с ним, что мы должны отложить поединок до окончания войны.

Со всевозрастающим беспокойством Аткинс покачал головой и произнес:

- Вы плохо знаете Генри, если думаете, что он удовольствуется таким решением; он вообще не в состоянии теперь рассуждать разумно, иначе не поставил бы так легко на карту своей собственной жизни. Кроме того, возбужденная в такой степени ревность не может ждать месяцы, чтобы отомстить за переживаемые муки. Мне не понравились глаза Алисона, и мне кажется, что вам не следует проводить ночь под одной кровлей с ним.

- Этого и не будет, - спокойно возразил Вальтер, - по крайней мере, я не буду ночевать в замке, так как сейчас отправляюсь в горы.

- Куда? - испуганно воскликнул Аткинс.

- В горы, а куда именно и зачем - служебная тайна.

- Может быть, вы думаете, что я желаю выпытать у вас вашу тайну? - быстро проговорил Аткинс. - Боже сохрани, она меня нисколько не интересует. Надеюсь, вы идете не один, а с конвоем?

- Нет, совершенно один!

Аткинс окинул его удивленным взором и вполголоса сказал:

- Позвольте заметить вам, мистер Фернов, что с вашей стороны крайне неосторожно говорить об этом так откровенно.

На губах Вальтера промелькнула улыбка.

- Я не был бы так откровенен ни с прислугой, ни с обывателями деревни, - ответил он, - а вас, мистер Аткинс, знаю слишком хорошо для того, чтобы заподозрить в предательстве; но если бы я даже мог бояться этого, то никто не пострадал бы от моей болтливости, так как никто все равно не может пройти через наш сторожевой пост.

- А вы что-нибудь сказали о своем сегодняшнем путешествии мистеру Алисону? - спросил Аткинс взволнованно.

- Только то, что вам, больше ничего. Американец взглянул на Вальтера с чувством сострадания.

- Непонятная немецкая беспечность! - пробормотал он и, подойдя ближе к Фернову и положив ему руку на плечо, продолжал: - послушайте моего совета, мистер Фернов; хотя мне очень тяжело подозревать своего соотечественника и хорошего знакомого, но я боюсь, что он может быть причиной большого несчастья. Не ходите сегодня ночью в горы, - Алисон угрожал вам, и это может окончиться очень плохо. Не ходите! Неужели вас никто не в состоянии заменить? Пусть лучше пойдет кто-нибудь из ваших товарищей.

- Это невозможно.

- В таком случае возьмите с собою конвойных.

- И этого я не могу сделать, мистер Аткинс.

- Ну, тогда вы идете на верную гибель, - сердито воскликнул американец, - я свое дело сделал - предупредил вас; вы не хотите слушать меня, в таком случае, пеняйте на себя.

Вальтер сделал нетерпеливый жест рукою.

- Успокойтесь, мистер Аткинс, - ответил он, - ваши опасения совершенно неосновательны. Повторяю вам еще раз - никто не выйдет за пределы С., не зная пароля; как раз сегодня поставлен тройной караул.

Слова Фернова нимало не успокоили Аткинса.

- Вы не знаете, на что способен Генри, - возразил он. - Я убежден, что он задумал преступление. У него, в сущности, необузданная натура. Воспитание и условия жизни удерживали его в известных границах, но только поверхностно. Его было не очень трудно вывести из этих границ, и раз так случилось, то для него нет моральных запретов. В таком состоянии, в каком Генри находится сейчас, он способен на все.

- Но, конечно, не на убийство! - спокойно заметил Вальтер.

- У вас, немцев, понятия о чести выше всех человеческих страстей, - со своим обычным сарказмом проговорил Аткинс, - но вы забываете, что Генри - не немец, а американец. Вы уклонились от единственного законного пути для удовлетворения его злобы, и теперь он вряд ли станет разбирать, что честно и что нечестно. Ему нужно избавиться от вас, и он ни перед чем не остановится, чтобы достигнуть своей цели. Примите меры предосторожности, мистер Фернов, ибо я не поручусь за Генри.

- Я лучшего мнения о мистере Алисоне, чем вы, - возразил Вальтер, тихо покачивая головой. - Он может ненавидеть меня до глубины души, но я верю, что он не способен на то, на что вы намекаете. Скажите ему, - грустно прибавил молодой офицер, - что ему не нужно убивать меня, его желание и без того исполнится. А теперь мне пора идти. Прощайте, мистер Аткинс, и передайте от меня поклон мисс Форест!

Вальтер быстро вышел из гостиной.

Когда Аткинс встретил Генри на лестнице, тот шел не к себе. На все расспросы своего соотечественника он отвечал так уклончиво и лаконично, что у Аткинса зародилось подозрение, и он поторопился предупредить Фернова. Алисон между тем отправился к смотрителю замка, дорогу к которому указал ему один из солдат. Смотритель был пожилой человек, с умным лицом и блестящими темными глазами. Когда Генри вошел к нему, смотритель сидел у стола и при свете лампы просматривал какие-то книги. Он мрачно посмотрел на дверь, ожидая увидеть кого-нибудь из ненавистных немцев, но, заметив иностранца, сразу сделался любезнее. Ему уже было известно, что приезжие - американцы, которых задержали в деревне и не пропустили в горы. Хотя американцы и были в данный момент гостями немцев, но уже одно то, что они не принадлежали к этой ненавистной французам нации, располагало к ним старика. Кроме того, смотритель видел, как сдержан был Алисон с немецкими офицерами, и это также послужило на пользу Генри.

- Чем могу служить вам? - спросил он Генри, приподнимаясь со своего места.

Алисон предусмотрительно запер дверь и подозрительно осмотрел комнату. Если бы Вальтер мог видеть в эту минуту выражение лица Генри, он, вероятно, обратил бы больше внимания на предостережение Аткинса.

- Мне нужно переговорить с вами об очень важном деле, - сказал Алисон. - Нас здесь никто не может подслушать?

Француз насторожился.

- Будьте покойны, - ответил он, - как видите, в комнате лишь одна дверь.

Генри подошел ближе к столу и, понизив голос до шепота, быстро проговорил:

- Вы, вероятно, знаете, что немцы насильно задержали нас. Мои товарищи покорились и ночуют в замке, а мне необходимо сегодня же ночью отправиться дальше.

- Это невозможно, - с холодной вежливостью заметил смотритель, - пруссаки охраняют все дороги, и без их разрешения никто не может пройти в горы.

- А вы не могли бы указать мне какой-нибудь путь, который неизвестен страже? - прошептал Алисон, испытующе глядя в лицо старика. - Дело в том, что нужно предупредить об одном важном обстоятельстве французов, засевших в горах.

Старик робко, искоса посмотрел на молодого иностранца.

- Я говорю вам, что немцы тщательно охраняют все входы и выходы.

- Ну, в горах всегда имеются окольные пути, которые совершенно не известны неприятелю, но о которых прекрасно знают местные жители. Еще сегодня офицеры говорили, что, несмотря на тщательную охрану, между обитателями деревни и горными жителями существует постоянная связь.

- Возможно, но я об этом ничего не знаю, - решительно заявил старик.

Не говоря ни слова, Алисон достал из кармана бумажник и вынул из него кредитный билет. По-видимому, старик знал, какую высокую ценность представляет эта бумага, потому что удивленно взглянул на американца.

- Это - плата за указание дороги! - сказал Алисон.

- Меня нельзя подкупить! - после короткого колебания твердо сказал француз.

Генри, спокойно положив билет на стол, продолжал убеждать смотрителя:

- Я знаю, что, если бы немцы дали вам сумму в десять раз большую, чем эта, вы отказались бы от нее. И я вас вполне понимаю: это было бы изменой с вашей стороны. Но в данном случае совсем другое дело, я вам объясню. Я не имею ничего общего с немцами, я сам - иностранец и тоже не люблю этой нации. Если бы ваши неприятели считали меня своим, они дали бы мне разрешение пройти через их сторожевой пост. Тот факт, что я обращаюсь к вам за помощью, служит лучшим доказательством, что немцы боятся пропустить меня из страха, чтобы я не выдал их французам. Как видите, здесь не может быть никакой речи об измене; поэтому вы должны указать мне дорогу.

Аргумент американца и его решительность возымели свое действие. Старик уже готов был уступить, но из предосторожности соглашался не сразу.

- Вы хотите идти один? - спросил он.

- Конечно.

- И как раз сегодня ночью? Может быть, вам известно также и то, что вас там ожидает?

- Несомненно, - ответил Генри, решив, что для него будет выгоднее сделать вид, что он посвящен в намерения французов.

Его хитрость достигла цели. Генри удалось возбудить в старике ненависть к немцам, и для того, чтобы насолить им, смотритель рад был услужить американцу. Старик знал лучше, чем кто бы то ни был, что происходит в горах, и тот факт, что этот иностранец желал тайком от немцев пробраться в их неприятельский стан, заставил его предположить, что в лице Алисона он видит союзника.

- Да, я знаю потайной ход, - наконец сказал старик, еще более понижая голос, - он ведет через горы в Л. Немцы не знают этой дороги, но если бы они даже случайно нашли ее, то увидели бы, что она совершенно исчезает при спуске в лощину. Однако это только так кажется. Тропинка снова появляется по ту сторону леса, соединяющегося с нашим парком, но она так узка и скрыта кустарником, что ее трудно заметить. Мы пользуемся этим потайным ходом для связи с нашими войсками.

Глаза Генри сверкнули торжествующим огоньком.

- Хорошо! А как же мне найти эту тропинку? - спросил он.

- Идите по главной аллее парка - там стражи нет, она расположена дальше, - пока не дойдете до статуи Флоры; возле нее будет грот. На первый взгляд кажется, что он упирается в скалу, но, в сущности, там есть узкий проход в лес. Когда вы будете в лесу, то идите по маленькой тропинке, находящейся среди густого кустарника; там заблудиться нельзя, так как тропинка одна. Через десять минут вы достигнете ущелья, из него есть поворот влево к большой горной дороге, где стоит единственная ель. Там вы уже будете вне сторожевого поста, и вас никто не заметит.

С напряженным вниманием Генри следил за указаниями старика, запоминая каждое его слово. Он вздохнул с облегчением и, взяв со стола банковый билет, вручил его смотрителю.

- Благодарю вас за сведения. Возьмите деньги. Старик колебался.

- Я сделал это не из-за денег, - пробормотал он.

- Я знаю, что вами руководила лишь ненависть к врагу; будьте покойны, я сегодня окажу немцам большую услугу, - со злой иронией прибавил Алисон. - Во всяком случае, то, что вы сообщили мне, дороже для меня этой бумажки. Можете взять ее со спокойной совестью.

Смотритель взглянул еще раз на деньги; сумма была так велика, что, очевидно, у этого иностранца была серьезная причина желать пробраться в горы. Не могло быть сомнения, что американец не на стороне неприятеля. Пробормотав несколько слов благодарности, старик спрятал деньги в карман.

Генри собрался уходить, но, подойдя к двери, вдруг остановился и с угрожающим видом сказал смотрителю:

- Мне кажется, нечего предупреждать вас о том, что вы должны соблюдать строжайшую тайну относительно нашего разговора. Впрочем, ваше соучастие должно заставить вас молчать. Немцы расстреляют вас, если узнают, что вы помогли мне тайно пробраться в горы.

- Да, я знаю это! - прошептал старик.

- Итак, если я к утру вернусь обратно, вы должны будете утверждать, что я провел ночь в замке и никуда не выходил. А пока прощайте!..

В комнате поручика Фернова ярко горела лампа, но Вальтер, вернувшись к себе, застал одного только Фридриха.

- Доктор Беренд все время был здесь, - доложил солдат, - он долго ждал ваше благородие, но его срочно вызвали в деревню. Кажется, состояние ефрейтора Брауна ухудшилось.

Вальтер был неприятно поражен этим известием.

- Как жаль, что доктор уже ушел! - воскликнул он, - я хотел поговорить с ним.

- Доктору тоже нужно было сказать вам что-то; он поручил мне приготовить для вас пальто и пистолеты. Вы уже сегодня вечером собираетесь в путь; отчего же вы не возьмете меня с собой? Ведь я всегда сопровождал вас, когда вы ходили на разведки с патрулем!

- Нет, Фридрих, сегодня это невозможно, - возразил Вальтер, прохаживаясь взад и вперед по комнате. Вдруг он остановился. - Теперь ведь все равно, - пробормотал он. - Отчего мне не сказать ему того, что я хотел сообщить Роберту? Фридрих! - громко позвал он.

- Что прикажете, ваше благородие?

- Возможно, что сегодня Ночью на нас будет нападение; вы получили приказ быть наготове?

- Точно так, ваше благородие. С десяти часов я буду еще с двумя солдатами на карауле в парке. Господин капитан находит, что будет надежнее, если и в парке поставят часовых.

- Прекрасно! Постарайся повидаться с доктором Берендом до своего дежурства; мне очень нужно было поговорить с ним, но я должен идти и не имею времени спуститься вниз, в деревню. Ты передашь доктору мое поручение слово в слово, но только ему одному и никому другому.

- Никому другому! - повторил Фридрих.

По-видимому, Вальтеру было очень трудно произнести то, что он хотел сказать; он боролся с собою несколько минут, но, наконец, решился:

- Когда начнется сражение, доктор будет единственным человеком, не участвующим в бою, и, если, не приведи Бог, сюда ворвутся французы, он должен будет всеми силами защищать мисс Форест.

- Американскую мисс? - медленно переспросил Фридрих.

- Да! - Вальтер снова остановился и тяжело перевел дыхание. - Скажи доктору, что я прошу его об этом, как о последней дружеской услуге. Передай ему, что мисс Форест была для меня дороже всех на свете. Он должен защищать ее до последней капли крови, если понадобится.

Фридрих с немым изумлением смотрел на своего господина. Так вот что означала загадочная вражда между профессором и американской мисс! Фридрих чувствовал, что у него кружится голова; он никак не мог понять эту связь между любовью и ненавистью!

- Ты передашь мое поручение слово в слово, - произнес Фернов.

- Слушаю, ваше благородие, - ответил Фридрих. Он все еще стоял, точно пригвожденный к своему месту, глядя, как Фернов осматривал пистолеты и надевал плащ. Когда Вальтер подошел к двери, Фридрих бросился к нему и крикнул:

- Господин профессор!

Вальтер остановился. В продолжение всей войны Фридрих ни разу не назвал его так. Солдат очень гордился военным чином своего господина, и для него, преданного слуги, было большим наслаждением произносить "господин поручик" или "ваше благородие". Фернов совершенно отвык от того, чтобы его называли профессором, а потому с удивлением посмотрел на Фридриха, который был бледен как полотно.

- Господин профессор, неужели вы пойдете ночью совершенно один? Отчего вы не возьмете меня с собой? - молящим тоном попросил Фридрих.

- Это невозможно, - решительно ответил Вальтер, - я не могу взять тебя. Но что с тобой, Фридрих? Чего ты так волнуешься? Я думал, что за время войны ты отвык тревожиться обо мне.

- Не знаю, в чем дело, - с глубоким вздохом ответил Фридрих, - но за все это время у меня ни разу не было так тяжело на душе, как сегодня. Раньше я ничего не предчувствовал, а теперь, когда вы подошли к двери, у меня все внутри оборвалось. Господин профессор, я, наверное, никогда больше не увижу вас! - с отчаянием воскликнул он.

Фернов молча смотрел на Фридриха. Странно было, что этот сильный, здоровый солдат тоже поддался предчувствию! Глубокая привязанность к своему господину вызвала в нем необыкновенную прозорливость. Вальтер был растроган, но боялся проявить свое нежное чувство к Фридриху; он знал, что первое же ласковое слово заставит солдата разрыдаться, как дитя.

- Ты не в своем уме, - с насильственной улыбкой проговорил он. - Разве я в первый раз подвергаюсь опасности? Стыдись, Фридрих!.. Мне кажется, ты готов расплакаться!

Фридрих ничего не ответил, но посмотрел в лицо профессора каким-то особенно проникновенным взглядом голубых глаз, точно старался навсегда запечатлеть в своей памяти Дорогие черты. Военная дисциплина и субординация моментально исчезли, как будто нескольких месяцев военной службы и не существовало. Фридрих видел перед собою своего любимого профессора, за которым он ходил и которого оберегал, как мать своего ребенка, который был целью и содержанием всей его жизни.

Солдат не мог больше сдерживаться; он плакал, как маленький, дурные предчувствия переполняли его сердце.

- Господин профессор, я с радостью умер бы вместо вас, - захлебываясь от слез, проговорил он. - Я знаю, что сегодня ночью произойдет несчастье. Один из нас погибнет!

Вальтер ласково и печально улыбнулся. Он знал, кто именно погибнет! Трогательная привязанность Фридриха заставила его в эту минуту забыть все остальное. Он мысленно видел свою прошедшую жизнь, неразрывно связанную с Фридрихом, вспомнил их детские годы, долгие тоскливые ночи, которые проводил верный слуга у его постели, когда он болел, его постоянную заботу и преданность. Чувство нежности к этому рослому солдату охватило Фернова. Он обнял своего бывшего слугу и, горячо пожав его руку, ласково сказал:

- Прощай, Фридрих! Если со мной что-нибудь случится, ты не должен беспокоиться о своей дальнейшей судьбе. У доктора Стефана есть мое духовное завещание - я позаботился о твоем будущем. А теперь - пусти меня, мне пора идти.

Фридрих повиновался и выпустил руку Вальтера, который, еще раз дружески кивнув ему головою, поспешно вышел. Солдат подошел к окну и долго следил за темной фигурой, закутанной в плащ и удалявшейся быстрыми шагами; она становилась все меньше и меньше; вот мелькнула лишь какая-то темная точка, и все исчезло. Луна осветила длинную аллею, на которой уже никого не было. Слезы снова наполнили глаза Фридриха - он был уверен, что видел своего господина в последний раз.

ГЛАВА XI

- Откройте дверь, Джен, мне необходимо повидать вас; дело большой важности заставляет меня срочно обратиться к вам.

Аткинс постучал несколько раз в дверь, и молодая девушка вынуждена была впустить его. В комнате горел огонь, Джен еще не раздевалась, и постель не была смята. Молодая девушка пошла навстречу Аткинсу, в ее глазах выражался вопрос. Видно было, что она сильно возбуждена, но следов слез не было на ее лице. Джен не умела плакать, и слезы, так часто служащие утешением многим женщинам, ей не помогали.

Аткинс не дал ей времени задать вопрос и поспешил сам объяснить причину своего позднего визита.

- Грозит опасность, - быстро проговорил он, - я хотел предупредить ее, но ничего не мог сделать. Мое влияние оказалось недостаточным. Теперь вы должны вмешаться в это дело.

- Какая опасность? О чем вы говорите? - тревожно спросила Джен.

- О том, что произошло между Алисоном и Ферновым. Они поссорились. Генри потребовал от немца удовлетворения, но тот отказался драться с ним, ссылаясь на то, что во время войны не имеет права рисковать своей жизнью для личного дела. Алисон твердо решил отомстить ему, и я боюсь, что он сделает это сегодня же, если вы не повлияете на своего жениха.

Джен испугалась при этом известии, но, быстро овладев собою, с горечью проговорила:

- Да, вы правы: надо предупредить несчастье. Поединок между ними из-за меня был бы чудовищным поступком. Генри находится в заблуждении; мне стоит сказать одно лишь слово - и он поймет, как он ошибается. Я хотела сделать это завтра, но вижу, что нельзя более терять ни минуты. Позовите его сюда, сейчас же!

- В том-то и беда, что Генри нигде нет, - возразил Аткинс, задумчиво покачав головою. - Я обошел весь замок и не мог найти его.

- А где Вальтер? Ради Бога, скажите, где Вальтер? Аткинс удивленно поднял брови вверх. "Вальтер"!

Вот как далеко зашло у них дело!.. А Джен еще утверждает, что Генри заблуждается на этот счет!

- Мистер Фернов ушел в горы совершенно один, - ответил он, - по его словам, он должен исполнить какое-то служебное поручение. Генри это известно, и если он последует за мистером Ферновым, то вы знаете, Джен, что может произойти!

Молодая девушка стояла несколько минут неподвижно, как мраморное изваяние. Затем она вышла из оцепенения и быстро сообразила, как надо действовать.

- Я достаточно хорошо знаю Генри, - решительно сказала она, - он не должен уйти отсюда, пока я не поговорю с ним, его нужно вернуть во что бы то ни стало. Мне кажется, - прибавила Джен, потирая лоб, как бы вспоминая что-то, - сегодня утром, когда мы были в П., там говорили, что отсюда имеется лишь одна дорога в горы?

- Да, только одна, - подтвердил Аткинс, - и та охраняется немцами. Не думаю, чтобы Генри отважился пойти по ней, так как он знает, что часовые ни за что не пропустят его, ведь он не знает пароль.

- В таком случае Алисон может быть только в парке, - воскликнула Джен, - я поищу его.

Аткинс старался удержать девушку, но это ему не удавалось.

- Подумайте, ради Бога, о том, что вы делаете! - убеждал он Джен, - не забывайте, что мы находимся в чужой стране, среди воюющих! Во всяком случае, одна вы не можете идти ночью в парк; я должен сопровождать вас.

Молодая девушка не слушала того, что говорил Аткинс; она схватила свой дорожный плащ и, накинув его на плечи, повелительно сказала:

- Оставайтесь здесь! Если мы все трое уйдем из замка, это может возбудить подозрение. Кроме того, вы сами говорили, что Генри не обратил никакого внимания на ваши слова; значит, я должна убедить его, а так как он, несомненно, в парке, то не остается ничего другого, как идти к нему.

Джен уже была на лестнице, не слушая никаких возражений.

- Это - настоящая адская ночь, - пробормотал Аткинс, невольно сжимая кулаки, - этот голубоглазый немец подвергает нас, всех троих, смертельной опасности. Однако Джен права: мой уход действительно мог бы показаться подозрительным. Да они и скорее сговорятся, если между ними не будет свидетелей. В парке она, наверное, найдет Генри, больше ему негде быть!

Большой парк, напоминавший скорее лес, был весь залит лунным светом. Глубочайшая тишина прерывалась иногда тяжелыми шагами часовых, которые, по распоряжению капитана, караулили всю ночь. Они уже обошли все главные аллеи, не встретив ничего подозрительного, а затем, согласно отданному приказу, разделились, чтобы осмотреть боковые дорожки. Фридрих взял на себя левую сторону парка, другой солдат - правую, а третий - самую середину. Затем все трое должны были встретиться на террасе.

Держа ружье на плече, Фридрих медленно продвигался вперед; ему некуда было торопиться, так как при тихой ходьбе легче было исследовать местность. Поручения, в которых нужна была сообразительность, были не по силам недалекому солдату; но зато там, где требовалось пунктуальное исполнение приказа, никто не мог сравниться с Фридрихом в добросовестности и аккуратности. Дежурство в ту ночь явилось для Фридриха чрезвычайно кстати. Отданный капитаном приказ заставлял сосредоточить все внимание на том, чтобы ничто подозрительное не ускользнуло от взора часовых. Это обстоятельство невольно отвлекало Фридриха от мрачных дум о судьбе его дорогого профессора.

Он уже прошел часть парка и теперь находился возле белой статуи Флоры, освещенной луной. Капитан подчеркнул, что эта местность должна быть тщательно исследована, в особенности грот, который почти примыкает к подножию статуи. Фридрих шел в этом направлении, но вдруг у статуи остановился и быстро вскинул ружье. В нескольких шагах от него внезапно появилась какая-то светлая тень. Убедившись, что это - женщина, солдат снова положил ружье на плечо; но, прежде чем он успел окликнуть незнакомку, она повернулась лицом к нему, и при свете луны Фридрих узнал мисс Форест.

Прежнее подозрение снова охватило солдата: он упрямо продолжал считать этих трех американцев шпионами, и самым опасным лицом, по его мнению, была "американская мисс". То, что Джен - женщина, нисколько не смущало его, так как "американская мисс" по уму и хитрости не уступала любому мужчине. Странная встреча с молодой девушкой в парке в этот поздний час еще более усилила подозрения Фридриха.

- Что вам нужно здесь, в парке, мисс? - строго спросил он. - Вы должны быть осторожнее. Если бы я не узнал по платью, что вы - женщина, я выстрелил бы в вас. А теперь вы должны дать мне точный ответ: зачем вы здесь?

Джен, не обращая внимания на грозный вид Фридриха, подошла ближе и обрадованно воскликнула:

- Ах, это вы, Фридрих? Слава Богу, что я хоть вас нашла.

Фридриха нисколько не смягчило это "слава Богу". В своем служебном рвении он мог бы проявить грубость в отношении молодой девушки, но вовремя вспомнил прощальные слова своего господина, что и заставило его умерить суровость.

- Идите обратно, мисс, - сдержанно проговорил он, - я не могу допустить, чтобы вы прогуливались здесь.

Джен и не подумала исполнить приказание часового.

- Вы обошли весь парк? - живо спросила она. - А вы нигде не встретили мистера Алисона?

Подозрение Фридриха все возрастало.

"Как, и мистер Алисон тоже должен быть здесь? Весь этот американский сброд неизвестно зачем забрался сюда! Нет, тут дело нечисто!" - решил он.

- Мистера Алисона нет, - громко заявил он, - мы обошли весь парк и, если бы он находился здесь, увидели бы его. Он, наверное, где-нибудь в другом месте!

На лице молодой девушки появилось выражение ужаса.

- Боже милосердный, я, кажется, пришла слишком поздно! - с отчаянием пробормотала она.

Однако теперь не время было предаваться отчаянию. Встреча с Фридрихом заронила в ее душе луч надежды.

- А вы не знаете, куда пошел ваш господин? - спросила Джен.

- Нет, я этого не знаю! - сухо ответил солдат. - Слушайте, мисс, говорю вам совершенно серьезно, идите домой!..

- Поручик Фернов ушел в горы? - продолжала свой допрос девушка, не давая Фридриху окончить фразу. - Мне тоже нужно туда, я должна последовать за вашим господином.

Фридрих с негодованием смотрел на Джен.

- Клянусь Богом, вы не в своем уме, мисс! - воскликнул он. - Вы хотите пройти в горы? К французам, может быть? Будьте покойны, туда мы вас не пропустим, везде на дороге расставлены наши посты.

- Я знаю это, - спокойно возразила Джен, - а все-таки мне нужно пройти туда. Вы должны помочь мне: скажите мне пароль.

Фридрих был так поражен, что от изумления и негодования чуть не уронил ружье. Однако он быстро овладел собою, гордо выпрямился и с презрительным состраданием посмотрел на мисс Форест.

- Сейчас видно, мисс, что вы приехали из дикой, не боящейся Бога Америки, - проговорил он с чувством собственного достоинства. - Немцу-христианину не пришла бы в голову мысль о таком грехе. Вы хотите, чтобы я ради вас обманул наш караул, выдал вам пароль? Нет, вы не имеете ни малейшего понятия о том, что такое война и в чем состоят обязанности всякого военного человека.

Джен подошла вплотную к Фридриху и прошептала:

- Дело идет о жизни вашего господина; понимаете, Фридрих, от этого зависит жизнь вашего господина. Ему грозит опасность не со стороны неприятеля, а совсем другая; он ничего не подозревает, я одна знаю о ней. Если мне не удастся предостеречь его, он погибнет. Теперь вы понимаете, что я непременно должна видеть поручика Фернова?

На лице Фридриха появилось скорбное выражение.

- Я так и думал, - жалобно воскликнул он, - я так и знал, что нынешнею ночью произойдет несчастье.

- Оно не случится, если я своевременно извещу вашего господина о предстоящей опасности. Я успею сделать это, если вы только дадите мне возможность немедленно последовать за ним. Вы знаете теперь, Фридрих, в чем дело, и поможете мне, не правда ли?

Фридрих отрицательно покачал головой.

- Я не могу! - глухо ответил он, наконец. Джен с отчаянной мольбой посмотрела на него и почти простонала:

- Ведь я же говорю вам, что от этого зависит жизнь поручика Фернова, что он наверняка погибнет, если я не успею предупредить его. Неужели вы допустите, чтобы он умер, когда достаточно будет одного моего слова для того, чтобы спасти его? Фридрих, ведь вы видите, что с моей стороны нет никакого обмана, что только смертельный страх за жизнь поручика Фернова заставляет меня обратиться к вам с просьбой помочь мне. Из любви к своему господину дайте мне возможность проникнуть в горы.

Фридрих молча смотрел на молодую девушку. Он чувствовал в ее словах правду. Да, только смертельный страх выражало ее лицо; страх за жизнь Фернова заставлял эти губы с такой мольбой обращаться к нему. Крупные, тяжелые слезы покатились по щекам бедного солдата, но он еще крепче прижал к себе ружье и прошептал:

- Я не могу, мисс Форест, я не имею права покинуть свой пост, а если бы даже и имел, то не решился бы провести вас мимо нашей стражи, хотя бы даже от этого зависела жизнь моего господина. Не смотрите так на меня, не просите! Видит Бог, я не могу поступить иначе.

Джен отшатнулась от него, ее охватило отчаяние. Пропала последняя надежда спасти Фернова. Обязанности службы были для Фридриха выше его страстной любви к профессору. Да, Аткинс был прав, эти немцы - ужасны со своим непоколебимым чувством долга.

- Значит, Вальтер погибнет! - с отчаянием произнесла молодая девушка.

- Не искушайте меня больше, мисс! - с мольбой воскликнул солдат. - Фридрих Эрдман не может быть предателем.

Джен вздрогнула при этих словах; ее взор со страхом впился в лицо Фридриха.

- Как? Как вы сказали? Как ваша фамилия? - тревожно спросила она.

- Моя фамилия Эрдман. А вы не знали этого, мисс? Впрочем, ничего нет удивительного: вы только слышали всегда "Фридрих", и ничего больше.

Джен прислонилась к подножию статуи. Ее грудь бурно вздымалась; она не отрывала взгляда от Фридриха. На ее лице выражались одновременно и боль, и ужас, и ожидание какого-то огромного счастья.

- Знаете ли вы одного молодого ремесленника, Франца Эрдмана из М., который переехал жить во Францию? - дрожащим голосом спросила она. - В последнее время она работал в Р., а теперь служит в прусской армии!

- Как же мне не знать его, - ответил Фридрих, изумленный и вопросом, и тоном, которым он был задан, - как же мне не знать Франца Эрдмана, когда он - мой брат? То есть не родной брат, а приемный, как у нас говорят.

- Значит, вы и есть тот самый мальчик, которого родители Франца Эрдмана привезли из Гамбурга? - задыхающимся голосом проговорила Джен. - Вы выросли в М. вместе с Францем и после смерти его родителей перешли к священнику Гартвигу. Ради Бога, скажите: это были вы или нет?

- Конечно, это был я, - подтвердил Фридрих. - Однако, каким образом вы знаете все это, мисс?

Джен не ответила на этот вопрос, а собрала все свои силы, чтобы узнать дальнейшее, от которого зависела ее жизнь.

- А мистер Фернов? Он ведь тоже воспитывался у священника Гартвига. Как он попал к нему?

- Очень просто. Гартвиг взял нас обоих в одном и том же году: сначала меня - из чувства сострадания, так как никто не соглашался воспитывать меня, а через несколько месяцев и моего господина. Он приходился Гартвигу племянником, сыном его родной сестры. Мать и отец поручика внезапно умерли, а у него не было никаких других родственников, кроме Гартвига. Я уже жил у священника, и он не мог выбросить меня на улицу; таким образом мы оба очутились у него. Конечно, Гартвигу это было не по душе, и нам дорого обходился его хлеб. Меня заставляли с утра до ночи работать по хозяйству, так что часто я не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой от усталости. Моего господина принуждали сидеть за письменным столом так долго, что у него отекали пальцы и перо валилось из рук. Его заставляли быть ученым, а между тем он охотнее писал бы стихи. Однако его увлечению поэзией скоро был положен конец; пастор Гартвиг - царство ему небесное! - умел держать нас в руках. Я только тогда вздохнул свободно, когда он умер, и его племянник взял меня к себе. Таким образом, мы прожили с профессором, почти никогда не расставаясь, около двадцати лет.

Джен застыла, прижав руки к груди. Ее сердце готово было разорваться на части, а вместе с тем она чувствовала облегчение, точно у нее гора с плеч свалилась. Она готова была закричать от радости. Даже страх за жизнь Вальтера отошел на второй план; Джен знала лишь одно - в ее душе окончилась ужасная борьба. Что бы ни случилось, теперь она была убеждена, что ее любовь к Вальтеру - не преступление.

- Фридрих, - ласково проговорила она, положив свою руку на руку солдата, но тот вдруг быстро отвернулся от нее и с напряженным вниманием посмотрел в противоположную сторону.

- Что это там? - тревожно пробормотал он. - Пустите меня, мисс. В гроте завелся домовой. Кто тут? Отвечайте!

Ответа не последовало, да Фридрих и не нуждался в нем: он и так знал, в чем дело. Лунный свет упал на вход в грот, и он увидел там темные фигуры врагов и блестящие стволы ружей. В минуты опасности у Фридриха появлялась сообразительность. То, что он не мог понять разумом, достигалось инстинктом, и последний никогда не обманывал его. Фридрих не подумал о том, что его товарищи по дежурству должны быть ближе к замку, чем он, так как их никто не задерживал, и потому они скорее могли довести до сведения начальства весть об опасности; но и без расчета, чисто инстинктивно, он поступил так, как поступил бы на его месте самый рассудительный человек.

- Измена! - загремел его голос громко, на весь парк. - Нападение! Неприятель здесь, в гроте.

В то же время Фридрих выстрелил в глубь грота и, схватив Джен за руку, побежал с нею к замку.

Крик Фридриха был услышан ближайшими часовыми, затем передан дальше и достиг замка. Однако и неприятель не бездействовал. Убедившись, что скрываться дольше бесполезно, французы открыли стрельбу, пытаясь убить караульного. Шесть выстрелов раздалось одновременно; Фридрих не обратил на них внимания, но Джен с тихим стоном опустилась на колени - она была ранена в ногу.

- Вперед, мисс! Идите за мною в кусты! - крикнул Фридрих и поднял молодую девушку.

Она хотела последовать за ним, но, несмотря на все усилия воли, не могла устоять на ногах и снова опустилась на землю.

- Бегите! - беззвучно сказала она. - Спасайтесь, я останусь здесь.

Фридрих смотрел на Джен, но не видел ее прелестного, бледного личика, не думал о том, что перед ним - беззащитная, раненая женщина, которую ему придется бросить, если он желает спасти собственную жизнь; он только ясно вспомнил фразу своего господина, которую тот произнес, расставаясь с ним: "Скажи доктору, что мисс Форест была для меня дороже всех на свете и что я прошу его защищать ее до последней капли крови, если это понадобится".

Не говоря ни слова, он взял Джен на руки, как ребенка, и с этой ношей отправился в обратный путь.

Все это было делом одной минуты. Французы не думали преследовать уходивших; они, вероятно, предполагали, что часовые близко, и предпочитали не выходить из засады. Однако они не хотели отпустить безнаказанно того, кто выдал их. Снова раздались выстрелы, направленные из грота вслед Фридриху. Беглецы все еще были на открытой поляне, а лунный свет освещал их и давал возможность врагу ясно видеть цель. Фридриху понадобилось втрое больше времени, чтобы спрятаться в кустарник; не будь у него ноши на руках, он скрылся бы от неприятеля в течение нескольких секунд.

Джен обхватила руками шею солдата. Ее рассудительность не покинула ее и в этот опасный момент. Она знала, что малейшее ее движение еще больше затруднит бегство Фридриха, и потому не шевелилась в его руках. Около них свистели пули, но, как видно, французы были не очень умелыми стрелками. Но один из выстрелов достиг цели - Фридрих на мгновение остановился, стон вырвался из его груди.

- Господи, вы ранены! - воскликнула Джен и хотела соскочить на землю, но Фридрих еще сильнее обхватил ее, не выпуская из рук.

Он продолжал медленнее, тяжелее, чем раньше, продвигаться вперед. Джен слышала его хриплое, неровное дыхание, по ее опущенной руке текло что-то горячее и липкое. С тревогой посмотрела она на солдата и невольно испуганно отвернулась: ей показалось, что она видит мертвое лицо своего отца. Обычно простое, неодухотворенное лицо Фридриха в этот момент было поразительно похоже и на лицо Джен, и того, кто уже давно покоился в гробу. Страдание облагородило и изменило черты Фридриха. Он теперь был так похож на членов семьи Форест, что не требовалось никаких других доказательств для определения его близкого родства с ними. Теперь он проявлял ту же энергию, ту же твердую непоколебимость, которые были отличительными чертами покойного Фореста и его дочери.

Фридрих совершил нечто превосходящее человеческие возможности. Истекая кровью, он перенес Джен через поляну и выпустил ее из рук лишь тогда, когда они очутились в безопасном месте.

В замке, между тем, принимались спешные меры; раздавались команды офицеров, с быстротою молнии пронесся тревожный сигнал по деревне, и поручик Витте с отрядом солдат, бывших в замке, бросился к статуе Флоры.

- Ты говоришь, они в гроте? - торопливо, на ходу спросил Витте Фридриха, узнав его. - Присоединяйся к нам, и вперед!

Он устремился дальше, солдаты последовали за ним, но Фридрих не присоединился к ним. Он постоял несколько секунд, покачнулся и свалился, как сноп, обливая светлый мундир темно-красной кровью. Джен вскрикнула и опустилась на траву рядом с ним. Брат своим мужеством спас жизнь сестры!

Прошел час. Стычка оказалась легче, чем предполагали. Небольшой отряд французов, спрятавшихся в гроте, имел намерение пробраться в замок, где жили, как им было известно, немецкие офицеры. Французский отряд надеялся захватить спящих врасплох и взять их в плен, а затем, соединившись с войсками, бывшими в засаде в горах, разбить ту часть прусского полка, которая находилась в деревне. Поднятая Фридрихом тревога помешала выполнению этого плана. Французский отряд был перебит, несколько человек взято в плен; двум или трем удалось убежать обратно в лес. Среди немцев было несколько раненых, но убитых - никого. Фридриха, оказавшегося единственной тяжелой жертвой этой стычки, отнесли в комнату Джен и положили на ее постель.

Молодая девушка сидела возле солдата. Ее собственная рана не представляла опасности; правда, Джен временно не могла ходить, но доктор Беренд нашел ее рану вполне излечимой, и, положив какое-то лекарство, забинтовал ногу.

У окна комнаты стоял Аткинс и молча наблюдал эту сцену. Джен поспешила сообщить ему, кто такой Фридрих, и лицо старого американца сразу утратило обычную иронию. Беспомощно и неподвижно лежал на постели тот, кого так долго искали родители, кому они хотели отдать свое богатство, предоставить все блага жизни. Из-за этого солдата Джен, его сестра, переплыла океан, странствовала по всему свету, а он жил месяцы под одной кровлей с нею, и она свысока смотрела на бедного малого, оскорбляя его своим высокомерием! Правда, он не получил такого воспитания и образования, как его сестра, но меньше всех был виноват в этом. Этот наследник миллионера-отца вырос в нужде и бедности, выполняя роль простого слуги, и был еще счастлив, что судьба послала ему доброго господина. А в тот момент, когда его жизнь должна была круто измениться к лучшему, когда он нашел сестру и должен был вступить в обладание полумиллионным состоянием, смерть была у его изголовья.

Доктор Беренд, которого Аткинс посвятил в тайну происхождения Фридриха, с грустью признал, что нет никакой надежды на выздоровление молодого Фореста. Рана его была смертельна. Фридриха возможно было бы еще спасти, если бы он сразу после ранения укрылся в каком-нибудь безопасном месте; но страшное напряжение, которое он делал, продолжая идти с тяжелой ношей на руках, вызвало внутреннее кровоизлияние, скорая кончина была неизбежна.

Раненый все время находился в глубоком обмороке. Вдруг он пошевельнулся, открыл глаза и, увидев доктора Беренда, стоявшего у постели, тихо спросил:

- Приходит мой конец, доктор?

Беренд обменялся взглядом с Джен; она попросила его скрыть истину, а потому он подошел к больному и сказал:

- Ну, дело не так плохо, Фридрих, хотя вы и серьезно ранены.

Фридрих был в полном сознании; он видел, как доктор переглянулся с "американской мисс".

- Можете не скрывать от меня правды, - проговорил он, - я не боюсь смерти. Вы, кажется, говорили, мисс, - обратился он к Джен, - что мой господин погиб?

Джен в отчаянии закрыла руками лицо. Она испытывала двойные мучения. Сама она не в состоянии была шевельнуть ногой, на ее глазах умирал из-за нее ее родной брат, и, быть может, в эту минуту истекал кровью Вальтер, а она чувствовала свое полное бессилие и не могла ничем им помочь.

Фридрих понял молчание молодой девушки.

- Мой господин погиб, тогда и мне незачем жить на свете, - спокойно и решительно произнес он. - Я знал, что не увижу его больше, когда прощался с ним, я все равно не мог бы жить без него.

Раненый снова закрыл глаза и лежал неподвижно, как раньше. Доктор подошел к Джен, склонился над нею и тихо прошептал:

- Я могу успокоить вас только тем, что неизбежное совершится почти без страданий. Если вы хотите сообщить ему что-нибудь, поторопитесь!

Беренд ушел к другим раненым. Жестом руки Джен попросила и Аткинса удалиться. Теперь брат и сестра остались одни.

Молодая девушка низко склонилась к изголовью Фридриха. Его лицо приняло обычное выражение, только было усталым и смертельно бледным. Он, по-видимому, действительно не страдал. Джен чувствовала, что, открывая ему тайну, нужно быть осторожной, чтобы слабая нить жизни не порвалась еще быстрее от радости, чем от страдания, но она знала, что сумеет выполнить эту задачу. На свете было лишь одно существо, которое в состоянии было лишить ее обычного самообладания, а теперь, у постели умирающего брата, она могла владеть собою и не хотела, чтобы он ушел в вечность, так и не узнав никого из родных, не видя возле себя близкого человека!..

- Фриц! - тихо прошептала она.

Раненый открыл глаза. На лице его появилось удивленное и довольное выражение; по-видимому, это имя, которое Джен так боялась услышать из уст Вальтера, напомнило ему о чем-то хорошем.

Молодая девушка еще ниже наклонилась к Фридриху и, нежно взяв его за руки, произнесла:

- Вы рассказывали мне в парке о своей юности. Вы совершенно не помните ваших родителей?

Фридрих покачал головой.

- Очень мало. В моей памяти остался большой пароход, я шел туда с отцом, чтобы уплыть в Америку. Вдруг отец выпустил мою руку и послал к матери, которая была впереди. Затем вдруг отец и мать исчезли; я стоял один на какой-то узкой улице, наполненной чужими людьми. Я, должно быть, сильно кричал, плакал и успокоился лишь тогда, когда старый Эрдман взял меня на руки и отнес к своей жене. Вот все, что я помню о своих родителях.

- И вы никогда больше не слыхали о них?

- Никогда! Они верно умерли в Америке или забыли меня. Мною никогда никто не интересовался, за исключением моего господина.

Джен крепче сжала руки Фридриха и возразила:

- Нет, Фриц, ваши родители не забыли вас; они тщетно разыскивали вас и были страшно огорчены, что никак не могут найти. Они готовы были отдать все свое богатство, лишиться всего, что имели, лишь бы увидеть вас, но вы точно в воду канули.

Фридрих разволновался. Он сделал попытку приподняться.

- Вы, может быть, знали моих родителей, мисс? - спросил он, - может быть, вы встречались с ними в Америке?

- Они умерли! - грустно ответила Джен. Голова Фридриха устало опустилась на подушки.

- Я так и думал! - прошептал он.

Джен склонилась так близко к лицу раненого, что он чувствовал ее дыхание на своих щеках, и прошептала:

- Фриц, когда ваша мать шла на пароход, она была не одна: у нее на руках был ребенок. Вы помните этого ребенка?

Слабая, улыбка промелькнула на губах Фридриха.

- Да, это была моя маленькая сестричка, наша Иоганночка. Ей, кажется, было всего несколько месяцев, но я уже успел полюбить ее.

- А эту сестру... - Джен остановилась, так как ее голос прерывался от сдерживаемых слез, - а эту сестру вы хотели бы видеть? Показать тебе ее?

Фридрих ждал с напряженным вниманием. Глаза и голос молодой девушки выдавали ее, и раненый предчувствовал, что последует дальше.

- Мисс... вы...

- Фриц, брат мой! - страстно воскликнула Джен и опустилась на колени, не обращая внимания на свою рану, не чувствуя боли.

Впечатление, которое ее признание произвело на Фридриха, не соответствовало тому, что ожидала девушка. Она боялась волнения Фридриха, а он лежал спокойно и его глаза как-то странно смотрели на Джен; он тихо высвободил свою руку из ее рук и отвернул голову.

- Фриц, - испуганно воскликнула Джен, - ты не рад видеть свою сестру? Или ты, может быть, не веришь моим словам?

Горькое выражение промелькнуло на лице больного.

- Нет, это - не то, - ответил он, - я только думаю, как хорошо, что я теперь умираю. Вы, наверное, стыдились бы потом, что у вас такой брат.

Джен побледнела; упрек Фридриха был справедлив. Если бы в тот день, когда она приехала к Стефанам, ей пришлось назвать братом слугу Фернова, она сгорела бы от стыда! Сколько понадобилось страданий, какую страшную жертву нужно было принести, чтобы вырвать из ее сердца чувство высокомерия и очистить место для другого, более высокого, более благородного чувства, которое теперь всецело овладело ею. Джен не только знала, всею душою чувствовала, что перед нею лежит ее родной брат, единственное существо, носящее ее фамилию, связанное с нею священными узами семьи. Она получила возмездие за свою аристократическую гордость, которая часто оскорбляла людей, стоявших ниже ее по общественному положению. Даже ее брат, очевидно, вспомнил высокомерие девушки и робко отстранился от ее нежных излияний.

Фридрих ложно истолковал молчание сестры и не понял чувств, отразившихся на ее лице.

- Да, да, так оно и было бы, - продолжал он спокойно, безо всякой горечи. - Вы никогда не были расположены ко мне. Помните, в день вашего приезда я так старался приготовить вам красивый букет и убрать гирляндами квартиру доктора Стефана, а вы гордо прошли мимо и не пожелали взять ни одного цветочка из моих рук. Никто за всю мою жизнь не причинил мне такой обиды, как вы тогда.

Фридрих замолчал; но его простые слова произвели такое действие на молодую девушку, какого он никак не мог ожидать. Горячий поток слез полился из глаз Джен и, чтобы заглушить рыдания, она должна была спрятать лицо в подушки Фридриха. Этот громкий, душу раздирающий плач окончательно сломил холодное высокомерие, с которым Джен смотрела на всех, кто не был равен ей по развитию и занимаемому положению. В этом плаче растворилась мужская твердость ее характера, воспитанная отцом. Молодая девушка плакала теперь, как плачет женщина в безутешном горе, в порыве полного отчаяния. Джен Форест не умела гнуться, но переполнившаяся чаша страданий сломила ее.

Эти слезы, чуть не первые, которые так горячо проливала Джен, нашли отклик в сердце ее брата и победили его робость в отношении высокомерной "мисс". Он видел теперь, что сестра не стыдится его, что он глубоко оскорбил ее своим, подозрением. Собрав последние силы, он снова повернулся к ней.

- Иоганночка, - тихо сказал он, и это старое любимое имя полуробко-полунежно сорвалось с его уст. - Не сердись на меня, дорогая! Все вышло хорошо; я спас тебя!

Он протянул руки - брат и сестра поцеловались в первый и последний раз.

Когда первые лучи утренней зари коснулись земли, молодого Фореста уже не было среди живых. Джен медленно выпустила из своих объятий холодное тело брата и взглянула в окно. В комнате еще царил серый полумрак рассвета, а над горами уже алел круг восходящего солнца. Может быть, и там, в горах, оно освещало бездыханный труп?

ГЛАВА XII

Ясная душистая осенняя ночь опустилась над горами. Ярко светила луна, обдавая таинственным светом широкую горную дорогу и темные, резко очерченные линии гор. Еще выше бесформенным пятном чернел лес, а легкий белый туман окутывал все вокруг прозрачной пеленой.

На спуске горы, у самого входа в ущелье, возле огромной одинокой ели, стоял Алисон. Он обогнал своего соперника и прошел безо всяких затруднений. К сожалению, очень часто преступление встречает меньше препятствий на своем пути, чем доброе дело, точно ему помогают демонические силы.

Мнение Аткинса о Генри вполне подтвердилось. Необузданная натура Алисона не знала удержу, как только выходила из рамок обыденной жизни. Хотя злоба к Фернову клокотала в нем с неослабевающей силой, однако молодой американец не потерял рассудка и все сделал для того, чтобы обеспечить себе лично полную безопасность. Всем было известно, что идти ночью в горы, где скрывались французские войска, было очень рискованно, и если бы утром нашли труп прусского офицера, то, конечно, объяснили бы это тем, что французская пуля сразила его. Подобного рода случаи часто встречаются во время войны! Немецкие часовые охраняли все выходы из замка и деревню С., он мог совершенно спокойно вернуться обратно, никто из них не видел Генри и не подумал бы, что американец выходил за пределы парка.

Сознание, что он будет вне подозрений, увеличивало спокойствие Алисона, а угрызения совести нисколько его не беспокоили. Он считал себя вполне правым: ведь он предложил своему противнику открытую борьбу, готов был поставить на карту свою собственную жизнь; а так как тот не захотел, то Алисон считал себя вправе решить судьбу Фернова по собственному усмотрению.

Трудно было выбрать лучшее место для выполнения задуманного плана. Генри стоял за скалой у самого подножия ели, которая совершенно закрывала его своими ветвями. Перед ним расстилалась горная дорога и узенькая тропинка для пешеходов. Алисон не сводил взгляда ни с той, ни с другой, держа наготове револьвер. Ни одно живое существо не могло пройти, не будучи замеченным им, а выстрел Генри всегда попадал в цель - он давно считался лучшим стрелком среди спортсменов-любителей. Внимание Генри было сосредоточено на повороте дороги, где должен был показаться Вальтер, и он не замечал того, что делалось за его спиной, не слышал тихого, таинственного шороха по другую сторону ели.

В горах была абсолютная тишина; она лишь изредка нарушалась криком какой-нибудь хищной птицы и тяжелым взмахом ее крыльев. Иногда срывался горный ветер, заставляя склоняться верхушку ели, и тогда тихо, точно жалуясь, стонали ветви дерева.

Наконец на повороте дороги показалась темная фигура; она приближалась медленными, но твердыми шагами. По походке и по манере Генри немедленно узнал Вальтера, теперь он был уже в нескольких шагах от Алисона. Американец медленно поднял свой револьвер.

Вдруг раздались выстрелы с противоположной стороны дороги, и несколько человек выскочило из засады. Они набросились на Фернова; тот отскочил чуть влево и тоже начал стрелять. Это вначале смутило неприятеля, но в следующий же момент, убедившись, что немец один, без конвоя, французы окружили его.

Генри неподвижно стоял на небольшом возвышении и с револьвером в руках наблюдал за кровавой сценой, происходившей внизу. Вальтер все еще оставался на ногах, прислонившись спиной к скале, но кровь струилась по его лбу, он защищался только саблей. По-видимому, французы хотели взять его живым, так как никто из них больше не стрелял. Сзади к Вальтеру нельзя было подойти, его защищала скала, зато неприятели нападали спереди и с боков и старались сбить его с ног; шансов на спасение у Фернова не было.

Генри видел, что страшное дело, на которое он шел сюда, оказывается лишним: Вальтер и так погибнет - ведь шесть человек напали на одного! Эта мысль вдруг заставила американца покраснеть от стыда. Он был готов убить своего соперника, но смотреть безучастно на то, что происходило перед его глазами, считал невозможным. После короткой, но страшной борьбы благородные чувства в душе Алисона одержали верх; забыв свою злобу и ненависть к Фернову, он бросился на его защиту. Сверху раздался выстрел, и один из французов упал на землю; второй выстрел - и еще один убитый враг. Остальные невольно отступили, отошли от Вальтера и тем облегчили Генри прицел. Еще один выстрел - и третий враг свалился на землю. С ужасом смотрели французы вверх, откуда какая-то невидимая рука посылала смертельные пули. Фернов между тем собрался с силами и пустил в ход саблю. Трое оставшихся в живых обратились в бегство. Последняя пуля догнала одного из французов; он пошатнулся, выпустил из рук ружье и упал; но товарищи подхватили его и вместе скрылись в темноте по другую сторону ели, откуда они появились.

Вальтер еще не совсем пришел в себя, как чья-то рука потянула его в сторону и он услышал шепот:

- Скорее спрячьтесь, они не должны понять, что нас здесь только двое.

Фернов невольно повиновался и через несколько минут очутился в безопасном месте, скрытый стенами скалы и густыми ветвями исполинской ели. Вальтер сел на ствол дерева; он был бледен, кровь струилась по его лицу, он плохо понимал, что с ним происходит. Его спаситель стоял перед ним и мрачно смотрел на него; из груди Генри вырвался вздох облегчения, точно он освободился от страшной тяжести.

Пока и спасенный, и спаситель находились в безопасности. С этого места они свободно могли увидеть приближение врага. Однако неприятель не показывался; очевидно, на Фернова напал лишь патруль, и уцелевшие рады были скрыться.

- Мистер Алисон, так это вы спасли меня? - воскликнул Вальтер приходя, наконец, в себя от пережитого.

- Вы ранены? - коротко спросил Генри. Вальтер провел рукою по лбу, а затем ответил:

- Легко; вероятно, одна из первых пуль задела меня. Это - пустяки.

Алисон молча вынул из кармана носовой платок и протянул его Фернову. Он смотрел, как раненый обвязывал этим платком лоб, но не сделал ни малейшей попытки помочь ему.

Вальтер вытер своим собственным платком следы крови на лице, затем подошел к своему спасителю и протянул ему руку, но Алисон не принял ее.

- Мистер Алисон, - с большим чувством произнес Вальтер, - к вам были очень несправедливы сегодня вечером. Ваш соотечественник дурно отозвался о вас, но я всегда имел к вам больше доверия, чем мистер Аткинс.

- Будьте осторожны со своим доверием, мистер Фернов, - резко возразил он, - вы были на волосок от того, чтобы разочароваться в нем.

- Вы спасли меня, спасли, рискуя собственной жизнью. Французы могли увидеть, где вы находитесь, и напасть на вас. Я не ждал от вас такого великодушия после того, что произошло между нами. Я рассчитывал на вашу честность, но не на помощь с вашей стороны. Вы не должны отталкивать мою благодарность, несмотря на то, что стоит между нами; я приношу ее вам от чистого сердца и надеюсь, что вы...

- Молчите! - злобно прервал его Генри. - Мне не нужна ваша благодарность, да вам и не за что благодарить меня; наоборот...

Вальтер с удивлением смотрел на Алисона; поведение американца было ему непонятно.

- Есть за что благодарить! - насмешливо повторил Генри. - Нет, я не стану разыгрывать перед вами роль великодушного спасителя. Я пришел сюда не защищать вас, а убить. Не удивляйтесь, мистер Фернов! Мой револьвер был заряжен для вас, еще один шаг - и вы были бы убиты. Благодарите французов за их нападение: это они спасли вам жизнь. Когда я увидел, что шесть человек набросились на одного и вы не в состоянии больше бороться с ними, то принял вашу сторону.

Наступило долгое молчание. Вальтер спокойно смотрел на лицо Алисона, а затем подошел ближе и снова протянул ему руку, говоря:

- Благодарю вас, мистер Алисон, благодарю даже после вашего признания. Ваше сердце гораздо лучше, чем вы думаете, и, несмотря ни на что, мы больше не можем быть врагами.

Генри иронически засмеялся.

- Не можем быть врагами? - повторил он. - Вы так думаете? Вы забываете, что мы с вами - люди разных национальностей. По рецепту вашей немецкой сентиментальности, мы должны были бы броситься в объятия друг друга и поклясться в вечной дружбе; но мы, американцы, ведем себя иначе. Если мы кого-нибудь ненавидим, то наша ненависть сохраняется до самой смерти. А я ненавижу вас, мистер Фернов; вы отняли у меня самое дорогое - любимую женщину. Пожалуйста, не воображайте, что я освобождаю вас от вашего обещания драться со мною по окончании войны. Я потребую выполнения этого обещания. Не надейтесь также, что Джен будет принадлежать вам. Она дала мне слово и будет моею женою, хотя бы умирала от любви к вам.

Вальтер опустил глаза; на его лице выражалось страдание.

- Я не думал о том, о чем вы говорите, - тихо сказал он, - я хотел только выразить вам свою благодарность. Да, вы правы, мистер Алисон: мы чувствуем и думаем по-разному, а потому никогда не поймем друг друга. Прощайте, мне нужно идти дальше.

- Дальше? - удивленно переспросил Генри. - Надеюсь, не в горы? Вы теперь убедились, как опасен этот путь? Французы рыскают повсюду!

- Я знаю это, знаю также, что дальше на моем пути сосредоточены их главные силы, а все же я должен выполнить задание, если только это окажется возможным.

Американец отступил на несколько шагов и смотрел на Фернова, как на безумного.

- Вы пойдете один, раненый? Неужели то нападение, которое только что было сделано, не доказало вам, что ваши попытки проникнуть дальше бесполезны.

- Напротив, это нападение придает мне мужество.

Судя по тому, откуда показались нападающие, я вижу, что их патрули ходят по горной дороге, а потому у меня явилась надежда, что тропинка, по которой я пойду, еще свободна от неприятеля.

- Ну, это вряд ли! - усомнился Генри. - Вы пойдете на верную гибель.

- А если бы даже и так, то что за беда? - с грустной улыбкой возразил Вальтер. - Мне не придется драться с вами, а вы не станете убийцей, так как я ни за что не подниму на вас оружия, мистер Алисон. А, вот еще что! Я не знаю, каким образом вы попали сюда, минуя наш сторожевой пост, и не хочу спрашивать об этом, но прошу вас, дайте мне слово, что вы не последуете за мною, а сейчас же вернетесь в замок по той же дороге, по которой пришли сюда.

- Мне нечего делать в горах, - мрачно ответил Генри, - я возвращаюсь в замок.

- Прощайте, и еще раз благодарю вас! Фернов повернулся и скрылся в кустах. Американец долго смотрел ему вслед.

- Он идет так спокойно, точно никакой опасности для него не существует, ох, уж этот немец! - со злобою пробормотал Генри, сжимая руки. - Я могу заставить Джен быть моей женою, но никогда не вырву этого Фернова из ее сердца; теперь я понимаю это!

На следующий день вечером капитан Шварц вступил со своим батальоном в С., к нему присоединился поручик Фернов. Они потратили целый день на переход, так как пришлось идти кружным путем, чтобы не натолкнуться на неприятеля. На другое же утро полковник со своим штабом и пришедшим подкреплением, согласно полученному приказу, двинулся вперед по направлению к Парижу.

ГЛАВА XIII

Зима подходила к концу. Прошло более полугода после той осенней ночи, когда не стало Фридриха. В воздухе чувствовалась весна. Шесть месяцев земля была скована льдом, покрыта снегом и залита кровью сражавшихся. Наконец, окончилась эта ужасная война. Французы были побеждены. Последний спор из-за Рейна показал Франции ее ошибку, и величественная река продолжала течь у берегов Германии до новой границы.

Первый гром предстоявшей войны прокатился по рейнским провинциям, опасность прежде всего предстояла Рейну; здесь больше всего боялись и молились за успех, а теперь, по окончании войны, никто так не ликовал, как те, кто жил на берегах могучей реки.

Город Б. готовился к торжественной встрече возвращавшихся воинов. На многих домах развевались флаги, окна и двери были украшены цветами; но не было праздника в семье доктора Стефана, несмотря на то, что доктор всегда первым принимал участие во всех торжествах. Теперь в его доме двери были закрыты, шторы спущены, как и у всех, кто потерял на войне близкого человека. Смерть племянника и, главным образом, присутствие сестры умершего заставляли доктора и его жену надеть траур и не принимать личного участия в предстоявших торжествах. Однако Стефан не мог удержаться, чтобы не украсить квартиры "своего профессора". Приезд Фернова ожидался на следующий день, поэтому доктор и его жена спешно заканчивали приготовления.

Теперь он стоял на верхней ступеньке лестницы и старался заправить конец гирлянды, которая должна была изображать молодого воина. Его жена поддерживала лестницу и сердито критиковала декораторский талант своего мужа. Она находила, что гирлянда висит то слишком высоко, то слишком низко, то ее надо подвинуть направо, то налево, и в конце концов заявила, что все равно вышло криво. Доктор, по указанию супруги, поворачивал цветы во все стороны, вытирал пот, ворчал и, наконец, совершенно потерял терпение.

- Ты не можешь судить, стоя здесь, дитя мое, - раздраженно сказал он, - подойди к двери и взгляни оттуда, прямо ли? Тут важно общее впечатление, а не математическая точность.

Докторша покорно попятилась назад, но в тот момент, когда она собиралась прислониться спиной к двери, дверь быстро открылась, и почтенная дама очутилась в объятиях какого-то господина.

- А, коллега, - воскликнул глубоким басом доктор, продолжая стоять на лестнице, - пожалуйста, оставайтесь там, у порога... вот так! А теперь скажите, не слишком ли высоко висит гирлянда и не криво ли вышло имя нашего профессора?

Беренд, к которому были обращены эти слова, сначала испуганно посмотрел вверх, откуда раздавался голос Стефана, а затем, не менее испуганно, вниз, на жену доктора, которую он еще не успел выпустить из своих объятий.

Вежливо извинившись перед дамой, он внимательно посмотрел на украшения и ответил:

- Очень красиво, великолепно, но...

- Я говорю, что важно общее впечатление, - прервал его Стефан с торжествующим видом и, ударив еще раз молотком по стене, спустился с лестницы, после чего дружески протянул руку своему молодому коллеге.

- Я хотел посмотреть, в порядке ли квартира Вальтера, - проговорил Беренд, обращаясь к жене Стефана, - и, к своему величайшему удивлению, нахожу здесь торжественные приготовления к его приему. Вы даже сами беспокоитесь...

- Беспокоится не она, а ее муж, - поправил Стефан своего коллегу. - Здесь еще не готово, но пойдемте в "святая святых профессора", и только тогда вы вполне оцените наши труды.

С этими словами Стефан взял Беренда под руку и повел его в кабинет. Эта "святая святых профессора" выглядела теперь несколько по-другому, чем тогда, когда здесь работал Фернов. Во всем была видна заботливая рука докторши, убиравшей комнату. Сквозь поднятые шторы и широко открытые окна вливался свежий весенний воздух. Письменный стол, стены, даже книжные шкафы были убраны цветами и зеленью. Комната имела необыкновенно праздничный вид.

Однако молодой врач выказал мало радости по поводу того, что его друга ожидала такая торжественная встреча. Он молча, с удрученным видом осмотрел кабинет, что-то пробормотал о любезности доктора Стефана и его жены, сделал комплимент по поводу их вкуса и затем с принужденной улыбкой стал слушать то, что ему рассказывал его старший коллега.

К счастью, Стефан, пребывавший в приподнятом настроении, не замечал кислой улыбки Беренда и продолжал весело болтать:

- Я не могу допустить, чтобы наш профессор вошел в дом, как обыкновенный смертный. Я нахожу, что у меня больше, чем у кого бы то ни было, прав для того, чтобы приветствовать нашего героя. Конечно, почестей на его долю выпадет немало: весь город собирается чествовать его, как героя и поэта, а студенты в особенности. Это - единственный из профессоров, который сражался с французами, и как сражался! Каждый раз, когда вы сообщали нам о Фернове, ваши письма производили сенсацию; а его стихи, которые вы переслали нам, вызвали у горожан восторг; они, точно искры огня, зажгли и воспламенили их сердца. Вы, конечно, знаете, что университет готовит профессору грандиозную встречу?

- Да, я слышал об этом и просил господ распорядителей не делать никаких приготовлений, так как еще большой вопрос, приедет ли завтра Вальтер.

Стефан от испуга чуть не выронил из рук вазу с цветами, которую собирался поставить на стол.

- Какой же может быть вопрос, когда мы получили точное известие, что завтра его полк вступает в Б.? - раздраженно воскликнул он.

- Да, относительно полка не может быть сомнений, - возразил Беренд, - но не думаю, чтобы Вальтер вернулся с ним. Судя по его последнему письму, которое я получил сегодня утром, он, кажется, остается в X. и вообще не намерен возвращаться в наш город.

Стефан с такой злобой поставил вазу на письменный стол, что она разбилась.

- К поручику Фернову следовало бы применить строжайшие дисциплинарные меры и насильно заставить его приехать сюда, - возмущенно сказал он. - Ничего подобного еще никогда не бывало! Больным, полумертвым он уезжает отсюда, а теперь, когда может показаться своим друзьям во всем блеске здоровья и славы, желает остаться в X. и вообще не возвращаться больше в свой город. Это неслыханно! Как хотите, коллега, а это неспроста. Раньше Фернов не мог приехать в Б. потому, что служба не позволяла, а теперь, когда служба обязывает его быть здесь, он, наверное, что-нибудь придумал, чтобы остаться в X. Скажите, коллега, в чем дело?

- Я, право, ничего не знаю, - уклончиво ответил Беренд, - может быть, ему неприятны те овации, которые ожидают его здесь. Вы ведь знаете, что он никогда не любил выделяться, быть на первом плане.

- Так пусть привыкает к этому, черт возьми!.. Мы еще могли простить ученому, что он отдаляется от общества, чтобы погрузиться в свою науку; он мог оставаться в тени, так как его превосходные труды были известны лишь специалистам, но теперь, когда он сделался поэтом и слава его, как гения, распространяется по всей Германии, он должен быть на виду; мы не позволим ему прятаться, не станем потакать его причудам.

- Не возлагайте слишком больших надежд на Вальтера, как на поэта, - возразил Беренд, покачав головой. - Я опасаюсь, что он отложит в сторону вместе с военным мундиром и свою поэзию. Боюсь, что он снова зароется в книги, замкнется еще больше в своей науке, отгородится от внешнего мира и через год придет в такое состояние, в каком был до начала войны.

- Нет, нет, этого не будет! - испуганно воскликнул Стефан.

- А я думаю, что будет, судя по его настроению. При всей гениальности Вальтера ему не хватает энергии для борьбы с теми элементами повседневной жизни, которые притупляют вдохновение, мешают творчеству. Кроме того, у него нет уверенности в себе, он нуждается в постоянном поощрении. Если бы возле него был близкий друг, человек, который стал бы между ним и буднями жизни, ежедневно и ежечасно втягивал его в радости бытия, внушал уверенность в себе и возбуждал честолюбие, тогда из Вальтера вышел бы великий поэт, а при его пассивном отношении к жизни... И еще эта несчастная любовь...

- Несчастная любовь? - воскликнул Стефан, вскакивая со своего места и с удивлением глядя на Беренда. - Несчастная любовь? Господи, неужели наш профессор влюбился?

- Нет, я не знаю, - поспешно возразил Беренд, прикусив язык. - Я только высказываю предположение.

Однако Стефан не поверил ему.

- Пожалуйста, не выдумывайте. Раз уж проболтались, так говорите всю правду. В кого влюблен профессор? Когда это случилось? Почему его любовь несчастна? Вероятно, она - француженка, и со стороны ее родителей встретились препятствия? Национальная вражда... не правда ли?

- Ничего не знаю! - твердо заявил Беренд.

- Вы прямо невыносимы со своим вечным "не знаю", - проворчал Стефан. - Я убежден, что вам все прекрасно известно, и не понимаю, почему вы делаете из этого тайну. Кажется, вы можете положиться на мою скромность?

- Повторяю вам, - это - только мое предположение. Вы знаете замкнутость Вальтера; он никогда не сказал бы ничего, если бы даже мое предположение оказалось верным. Во всяком случае, я убедительно прошу вас ничего не говорить по поводу моего подозрения кому бы то ни было, даже вашей супруге.

- Боже сохрани! - воскликнул Стефан, осторожно покосившись на дверь, за которой скрылась его жена. - Боже сохрани, ей ничего нельзя говорить. Она поднимет на ноги все женское население Б., если сообщить ей такую новость. В глазах наших дам Фернов - и так герой, а если его еще окружить ореолом безнадежной любви, то он совершенно погибнет от романтического участия к его судьбе всех кумушек города. Вот уж никогда не подумал бы, что наш робкий, болезненный профессор так быстро преобразится и физически, и морально, и умственно. Он идет на войну, сражается, как герой, пишет стихи и, в конце концов, влюбляется. Прямо поразительно!

- Извините меня, но мне нужно уйти, - сказал Беренд, видимо не желавший говорить на эту тему.

- Идите с Богом, - сердито ответил Стефан, - ведь от вас все равно не выжмешь ни слова. Пусть только профессор приедет сюда, я ему хорошенько намылю голову; он еще смеет поддаваться унынию!

Беренд слегка усмехнулся.

- Попробуйте! Я уже принимал все меры, чтобы образумить его, но с этой болезненной меланхолией ничего не поделаешь.

Молодой врач ушел, оставив Стефана в дурном расположении духа. Праздничное настроение, вызванное предполагаемым приездом Фернова, было испорчено сообщением Беренда; если бы даже профессор и приехал, то, судя по словам его друга, вряд ли оценил торжественную встречу, приготовленную его домохозяином. Следовательно, нечего было ожидать, что его обрадует сюрприз доктора Стефана, который находил, что со смертью Фридриха все пошло вверх дном.

Смерть племянника очень подействовала на Стефана и его жену; они не могли забыть, что расстались с Фридрихом, как со слугой, а вернулся он к ним в роскошном гробу, в качестве ближайшего родственника. Их обоих, точно так же, как и Джен, мучило сознание вины перед тем, кого они все тщетно искали, на чьи поиски тратили тысячи; а он жил рядом с ними, под одной кровлей, но не пользовался и сотой долей благ и привилегий, на которые имел право. Бедный Фридрих был благодарен даже за то немногое добро, что видел от Стефанов.

Кто же мог подумать, что Фридрих Эрдман, которого профессор Фернов привез в Б. в качестве слуги, и пропавший сын миллионера Фриц Форест - одно и то же лицо? Фамилия, которую Фридрих унаследовал от своего приемного отца, ввела его родственников в заблуждение. Называйся он Форестом, вероятно, все сейчас же обнаружилось бы.

Вообще обстоятельства сложились крайне печально для племянника Стефана. Если бы Джен приехала в дом доктора под своим настоящим немецким именем "Иоганна Форест", может быть, это имя и вызвало у Фридриха какое-нибудь воспоминание детства, тем более, что он знал о пребывании своих настоящих родителей в Америке. Понятно, что в качестве слуги профессора Фридрих не мог быть настолько откровенным ни с доктором, ни с его женой, чтобы посвящать их в свое семейное положение, а сам профессор, которому была известна настоящая фамилия Фридриха, вообще ни с кем не вступал ни в какие частные разговоры, а тем более не стал бы касаться прошлого своего лакея. Таким образом брат и сестра прожили несколько месяцев под одной кровлей, чуждаясь друг друга, и только в минуту смерти Фридриха выяснилось это страшное недоразумение. Но, может быть, все это было не простым случаем, а предопределением судьбы, и из всех богатств отца на долю Фридриха выпал лишь богатый могильный памятник, да и тот был нужен не ему, а его близким. Вскоре после смерти молодого Фореста Аткинс получил от Франца Эрдмана письмо с адресом приемного брата, жившего у профессора Фернова, и дословным подтверждением того, что было уже и так известно. Никаких сомнений больше не оставалось!

Отношения между Джен и ее родными стали еще холоднее, чем прежде, молодая девушка не сделала ни малейшей попытки сблизиться с дядей и теткой. Когда Джен с телом умершего брата вернулась в Б. в сопровождении Аткинса и Алисона, Стефан и его жена встретили племянницу с сочувствием к ее горю; но молодая девушка замкнулась в своей печали, молча переносила несчастье, не принимая слов утешения. Родственники не в состоянии были понять ее чувства и еще более, чем когда-либо, убеждались в бессердечии Джен.

То, что сообщил Беренд Стефану относительно возвращения Вальтера, касалось и мисс Форест. Ее дальнейшая жизнь зависела от Фернова, и она ждала его приезда, встречи с ним, чтобы окончательно решить свою судьбу.

Аткинс тоже поселился на зиму в Б., чтобы не оставлять Джен; что касается Алисона, то он после похорон Фридриха немедленно уехал. Он видел, что его присутствие не только не способствует смягчению горя невесты, а, наоборот, раздражает ее, и потому решил продолжать свое путешествие и, посетив крупнейшие города Европы, только весной вернулся в Б. До сих пор ни доктор Стефан, ни его жена не знали, что Алисон - жених их племянницы. Джен не обмолвилась им ни одним словом.

После смерти Фридриха Джен начала собираться в дорогу, ей больше незачем было оставаться в Германии. Аткинс должен был сообщить родственникам молодой девушки, что она вернется в Америку в качестве миссис Алисон, и потому было бы желательно, чтобы свадьба состоялась в доме ее дяди. В согласии Стефана нельзя было сомневаться, может быть, это и было причиной того, что американец не торопился со своим сообщением.

Накануне возвращения полка в квартире Аткинса находился Генри, приехавший сюда за несколько часов перед этим. Он еще не видел Джен, но на этот раз не заметно было того еле сдерживаемого нетерпения, которое он проявлял в свой первый приезд, чем и вызвал тогда насмешку Аткинса. Теперь он стоял у окна и с усталым равнодушием смотрел на улицу. Во всем существе молодого американца не осталось и искры той страсти, которая вывела его из границ самообладания в роковую ночь смерти Фридриха. В течение своего полугодового путешествия он сумел овладеть собою и сделаться прежним уравновешенным, корректным молодым человеком. Перед Аткинсом был снова расчетливый коммерсант с ясным, наблюдательным взглядом и невозмутимо-спокойным лицом; то, что делалось в его сердце, не проявлялось внешне. Судя по лицу, можно было подумать, что Генри не были знакомы волнения страсти; только глубокая, мрачная складка, появившаяся на его лбу в тот день, когда он встретил в С. Джен и Фернова, так и не разгладилась.

- Вы приехали очень поздно, Генри, - сказал Аткинс, - мы ждали вас раньше.

- "Мы"? - повторил Алисон, - следовательно, вы говорите это и от имени мисс Форест?

Аткинс уклонился от прямого ответа.

- Вы должны были раньше приехать, - продолжал он, - с вашей стороны было крайне неосторожно оставить Джен одну во время предстоящих торжеств. После ее потери ей будет особенно тяжело видеть, как радостно встречают возвращающихся воинов. Нам следовало бы всем троим быть давно на пути в Америку.

Генри равнодушно пожал плечами и возразил:

- Я не мог изменить план путешествия, кроме того, был уверен, что мисс Джен будет благодарна мне за любую отсрочку. Вы уже сообщили мистеру и миссис Стефан о предстоящей свадьбе?

- Пока еще нет!

- Прекрасно! В таком случае я сам представлюсь им сегодня в качестве будущего племянника; понятно, я предварительно поговорю со своей невестой. В три недели можно будет покончить со всеми формальностями, а затем, сейчас же после венца, мы отправимся в Америку. Мисс Форест сообщила вам о нашем решении?

- Да, Джен сказала мне, что предоставляет все на ваше усмотрение и чтобы я обращался к вам за всеми распоряжениями.

- Хорошо! Тогда я вас попрошу завтра же начать приготовления к свадьбе.

Генри отвернулся к окну и внимательно всматривался во что-то. Аткинс молча подошел к нему и, положив руку на его плечо, неожиданно сказал:

- Вы знаете, Генри, что завтра сюда возвращается полк, в котором служит Фернов?

- Я знаю это! - ответил Алисон, не поворачивая головы.

- И мистер Фернов вернется тоже! - многозначительно заметил Аткинс.

- Вы убеждены в этом? - спокойно спросил Генри.

- Встреча ведь готовится, главным образом, для него; не думаю, чтобы он мог где-нибудь остаться!

- Нет, Фернов сюда не вернется, - решительно заявил Алисон, - после того, что произошло между нами, он не покажется там, где живет моя невеста, - иначе мне придется усомниться в его чувстве чести.

- Ну, я не был свидетелем вашего разговора, - с сомнением сказал Аткинс, - вам лучше знать, на что можно рассчитывать. Но допустим Фернов действительно не приедет; можете ли вы ручаться за мисс Форест?

Генри ничего не ответил, но недобро улыбнулся.

- Она, правда, дала вам слово, - продолжал Аткинс, - но если она теперь откажется от него?

- Она не откажется! - уверенно ответил Генри.

- Вы заблуждаетесь, Генри: Джен уже не та, какою была, когда мы приехали в Б. Она молчит по обыкновению, но я знаю, что в ее душе созрело какое-то решение и что она никоим образом не подчинится слепо вашей воле. Будьте осторожны!

Алисон улыбнулся и почти с состраданием взглянул на Аткинса.

- Неужели вы думаете, что я мог бы спокойно уехать на шесть месяцев, если бы не принял заблаговременно ряд предосторожностей? Я вызвал Фернова на дуэль, он отказался под тем предлогом, что его жизнь не принадлежит ему во время войны, но в мирное время он к моим услугам. Он связан словом, а мне, как оскорбленному, полагается первый выстрел. Мисс Форест знает это, ей известно также, что я убью Фернова, если она не согласится на мои требования. Я уже тогда поставил ей это условие, когда она отсрочила день нашей свадьбы, ссылаясь на траур по убитому брату. Я потому так спокойно оставил ее здесь, что знал о действии моих слов. Джен не могла не согласиться на мои требования, так как от этого зависела жизнь Фернова. Страх за его жизнь связывает мисс Форест крепче, чем десять клятв, вместе взятых. Она не станет противиться моему желанию, потому что этой ценой покупает спасение Фернова.

- И вы согласны на таких условиях жениться на ней? - с ужасом воскликнул Аткинс. - Берегитесь, Генри! Джен не принесет себя покорно в жертву; она отомстит вам за потерянное счастье! Вы получите желанный миллион, но ваша жизнь превратится в ад.

Алисон, презрительно улыбнувшись, возразил:

- Не беспокойтесь, мистер Аткинс, за наше будущее семейное благополучие; во всяком случае, я не уступлю своей жене в силе характера. Однако, я думаю, нам давно пора отправиться к мистеру Стефану. Надеюсь, вы не откажетесь сопровождать меня?

- Генри, - умоляющим тоном проговорил Аткинс после некоторого молчания, - что бы ни случилось между вами и Джен, пощадите ее. Она много горя перенесла за это время.

- А она щадила меня? - холодно спросил Алисон. - Гордая мисс Форест отбросила бы меня в сторону, как негодную вещь, если бы случайно жизнь любимого ею человека не находилась в моих руках. Теперь сила на моей стороне, и я воспользуюсь этим.

Аткинс вздохнул и вышел в соседнюю комнату за шляпой и перчатками.

- Да, уж это будет брак! - пробормотал он. - Сохрани нас Бог от таких супругов!

Официальная часть визита близилась к концу. Алисон был любезно принят доктором Стефаном и его женой. Обменявшись несколькими шаблонными фразами с хозяевами дома, Генри терпеливо ждал, пока Аткинс окончит свой рассказ и поведет его к Джен, которая не вышла из своей комнаты, хотя и знала о приходе жениха.

Здесь, в комнате молодой девушки, повторилось то же, что было в гостиной. Вежливые, холодные поклоны, вопросы и ответы относительно путешествия и последнего местопребывания, затем Аткинс ушел, оставив жениха и невесту наедине. Они снова сидели друг напротив друга, как тогда, когда Алисон делал предложение мисс Форест, только теперь Джен была гораздо бледнее. За месяцы разлуки она вполне овладела собою и приняла прежний гордый, независимый вид. Ее голова была высоко поднята, лицо выражало холодную решимость, она спокойно выдержала пронизывающий взгляд Генри. В ее манере не было ничего робкого, покорного. По-видимому, Аткинс был прав - Джен еще собиралась бороться.

"К чему бесполезные попытки? - подумал Алисон, - я все равно не выпущу тебя из рук!"

Джен, вероятно, прочитала мысли своего жениха; по крайней мере, ее лицо омрачилось и губы крепко сжались. Никто не поверил бы, что эти два существа собирались соединить свою судьбу на всю жизнь - так враждебны были их лица; между ними шла борьба не на жизнь, а на смерть. Они не уступали друг другу ни в энергии, ни в силе воли.

- Я пришел, мисс Форест, напомнить вам об обещании, - холодно-вежливо начал Генри, - которое вы мне дали год тому назад и затем повторили на этом самом месте некоторое время спустя. Ваш траур по мистере Фридрихе Форесте, которого и я искренне оплакиваю, оканчивается; поэтому я позволяю себе просить вас назначить день нашей свадьбы. Мистер Аткинс желает точно знать время, чтобы сделать все нужные приготовления, и я также должен своевременно распорядиться относительно нашего путешествия. Мы решили ехать в начале будущего месяца, а назначение дня и часа свадьбы всецело предоставляется вам, разумеется. Я жду ваших приказаний по этому поводу.

Джен тяжело вздохнула. Это вступление не обещало ничего хорошего для нее, но и она решила не сдаваться без борьбы.

- Да, я дала вам слово, мистер Алисон, и готова исполнить его, если у вас хватит смелости требовать этого от меня после всего того, что вам известно.

- Почему же мне не требовать вашей руки, когда вы добровольно обещали ее мне? Неужели я стану обращать внимание на побочные обстоятельства? Они не имеют для меня никакого значения! Мисс Форест - слишком ценное приобретение, чтобы отказаться от нее из-за какого-то романтического увлечения. Я, по крайней мере, не собираюсь этого делать.

- Вы забываете одно, - воскликнула Джен, невольно выдавая свое волнение, - до сих пор вы могли мучить меня безжалостно и пользовались своим правом, но с того момента, как мы повенчаемся, ваша власть надо мной кончится. А знаете ли вы, какой ад может создать жена мужу, если она чувствует к нему не любовь, а ненависть? Если вы принудите меня исполнить данное вам слово, я возненавижу вас.

Эта угроза рассеялась, как дым, перед спокойствием Генри. Он улыбнулся с пренебрежительной снисходительностью и возразил:

- Я не думаю, чтобы роман, вызванный немецкой сентиментальностью, мог продолжаться на здоровой американской почве; там воздух неподходящий для подобных излишеств. Я убежден, что миссис Алисон будет такой же блестящей представительницей моего дома, какой мисс Форест была в доме своего отца, что она займет видное место в обществе, на которое ей дадут право положение и имя ее мужа, и сумеет с достоинством поддержать честь этого имени. Я никогда не ждал, что наша супружеская жизнь представит собою идиллию влюбленных пастушков, а теперь не вижу причины для трагедии. Если вы собираетесь разыгрывать ее, то это - ваше дело; только предупреждаю вас заранее, что я совершенно нечувствителен к подобным вещам.

Джен вспыхнула от этой насмешки. Она видела, что Генри мстит ей теперь за ее прежнее "не хочу". Аткинс не без основания предостерегал ее против коварства этого человека; он уверял, что Алисон никогда не простит оскорбления, хотя может сделать вид, что даже не заметил его. Теперь он мстил, и Джен знала, что от него нельзя ждать пощады.

Эта уверенность вернула молодой девушке ее обычное самообладание. Она поднялась с места и презрительно сжала губы. Ее попытка оказалась бесполезной, но зато в ее руках было другое, более действенное средство.

- Прежде чем мы снова коснемся вопроса о дне нашей свадьбы, я должна сделать вам одно предложение, - проговорила она.

Алисон встал со стула вслед за Джен и молча поклонился в ответ на ее слова.

- Вы знаете, что после смерти моего брата я, согласно духовному завещанию отца, становлюсь единственной наследницей его состояния.

- Конечно, - ответил Генри, удивленно глядя на невесту, так как не понимал, для чего она это говорит.

- Ну, вот, я отдам вам все свое состояние, если вы вернете мне слово!

Генри отступил на несколько шагов. Его лицо страшно побледнело, а взгляд с загадочным выражением впился в лицо молодой девушки.

Джен подошла к письменному столу и вынула из ящика лист бумаги.

- Я составила дарственную запись, из нее вы можете узнать, что я оставляю себе лишь то, что имею в своем распоряжении сейчас. На эту сумму я могу кое-как прожить в Германии, но она совершенно ничтожна в сравнении с тем, что получите вы. Все это будет узаконено, как только вы пожелаете. Конечно, наша сделка останется тайной для всех. Видите, я отдаю вам все, что имею, а взамен прошу лишь свободу.

Джен протянула бумагу Алисону. Он молча взял ее из рук молодой девушки и прочел. Его лицо стало еще бледнее, а пальцы заметно дрожали. Затем он медленно положил бумагу на стол и, скрестив руки на груди, произнес:

- Прежде всего, я попрошу вас, мисс Форест, изменить тот тон, который вам угодно было взять в разговоре со мною. Нельзя относиться с таким презрением к человеку, в руках которого находится ваша будущность.

Джен слегка покраснела. Ее голос невольно выдал то, что она чувствовала, делая это "предложение".

- Я не вижу, для чего нам нужно обманывать друг друга, - возразила она. - Вы добивались моего состояния и теперь крепко держите ту руку, которая должна вручить его вам. Я хочу избавить вас от лишнего придатка к этому состоянию, а себя спасти от ненавистного брака. Вы слишком деловой человек для того, чтобы не видеть всех выгод моего предложения, а я достаточно долго жила в Америке и потому знаю, насколько высоко ставят там денежные интересы.

Джен не подозревала, какую опасную игру она затеяла. Она не замечала, как хрипел от бешенства голос Генри.

- Ваше "предложение", мисс Форест, звучит слишком по-немецки, а потому я не могу придавать ему большого значения, - иронически проговорил Генри. - У нас, в Америке, не бросают на ветер миллионов, чтобы избежать брака. Мне кажется, вы, воспитанная в роскоши и богатстве, даже не представляете себе, что значит быть бедной!

- Мой отец был беден, однако отдал все, что имел, во имя свободы, - гордо ответила Джен. - И для меня богатство - ничто в сравнении с тем, что я почувствую, освободившись от связывающего меня слова.

- Неужели? - все с той же уничтожающей иронией спросил Генри. - Вы, вероятно, рассчитываете, что в крайнем случае можно будет прожить и на профессорское жалованье? Позвольте спросить, мистеру Фернову известна ваша романтическая затея? Если нет, то я советую вам не слишком надеяться на его идеализм. Героиня его романа обладала миллионом, и профессорские чувства могут сильно охладеть, когда он вдруг увидит, что у нее ничего не осталось.

Глаза Джен засверкали негодованием. Она забыла всякую осторожность, забыла, как ей пришлось раскаяться в том, что она однажды нанесла оскорбление этому человеку. Ирония Генри вывела ее из равновесия.

- Не судите по себе обо всех людях, мистер Алисон!.. Вальтер Фернов не похож на вас! - гордо ответила она.

Это уже было слишком! Этими словами Джен сорвала покров равнодушия, под которым до сих пор скрывала свои истинные чувства.

- Не похож на меня? - повторил Алисон, - вы очень откровенны, мисс Джен. Я думаю, что в ваших глазах на земле нет человека, равного мистеру Фернову по уму и благородству души, ему вы, конечно, никогда не решились бы предложить то, что предложили мне. Не трудитесь возражать: я вижу, как одна мысль об этом заставляет вас дрожать от негодования. А мне вы, не колеблясь, предложили позорную сделку! Вы позволили себе обратиться к Алисону, как к какому-то ростовщику, который отдает за деньги свою честь и свою совесть. Клянусь Богом, вы дорого поплатитесь за нанесенное мне оскорбление, - с прорвавшейся страстью воскликнул Генри.

Джен отшатнулась и удивленно смотрела на Алисона. Она никак не ожидала такой реакции на свое предложение. Генри схватил со стола бумагу и злобно смял ее.

- Этим жалким кусочком бумаги вы хотели купить себе свободу, а мне выразить презрение, заплатив за него деньгами. Вы всегда видели во мне лишь коммерсанта; возможно, что расчет отчасти и руководил мною, когда я просил вашей руки, но очень скоро я отбросил в сторону всякие денежные соображения. Я полюбил вас, Джен, полюбил до безумия, и, чем холоднее вы были ко мне, тем пламеннее я любил вас. Все это длилось до тех пор, пока тот голубоглазый немец не встретился на вашем пути. Тогда я возненавидел вас обоих. О моем разговоре с Ферновым вы знаете лишь с моих слов, но вы и не подозреваете о том, что произошло между нами в ту ночь, когда умер ваш брат. Я чуть не сделался убийцей Фернова после того, как он отказался драться со мною на дуэли. Мои денежные расчеты были так велики, что я забыл ради них и честь, и будущность, и даже собственную жизнь. Подумайте, Джен, делается ли что-либо подобное из-за денег? Вы представляете себе, чем вы были для меня и почему я так боюсь потерять вас. Я знаю, что не могу надеяться на счастье, я знаю, что в моем доме меня ожидают адские муки, но никакая сила на свете не в состоянии разлучить меня с вами. Я не откажусь от вас ни за какие миллионы, я отдам все свое состояние до последней копейки, но не верну вам вашего слова.

Генри разорвал бумагу в клочки, бросил на пол и, тяжело дыша, подошел к окну.

Джен застыла, ошеломленная этим взрывом страсти, которой меньше всего ожидала от Алисона. В первый раз она увидела его в истинном свете и почувствовала стыд за всю ту боль, которую причинила ему. Однако вместе с этим в ее душе проснулся луч надежды. Она знала, что женщина всесильна с тем, кто ее искренне любит.

Генри почувствовал легкое прикосновение к своему плечу и быстро обернулся; перед ним стояла новая Джен. Выражение презрения и упрямства исчезло с ее лица; она низко склонила голову и, робко опустив глаза, сказала извиняющимся тоном:

- Генри, простите меня. Я виновата перед вами; я не думала, что вы способны так любить.

Генри отшатнулся; он догадывался о том, что будет дальше. Он нахмурился, на лице застыло выражение холодной решимости.

- Довольно признаний! - резко заметил он. - Еще раз прошу вас, мисс Форест, назначить день нашей свадьбы. Я жду от вас немедленного ответа.

Джен продолжала стоять, опустив глаза. Вдруг она положила обе руки на руку Алисона и воскликнула с мольбой:

- Генри!

Он посмотрел на нее с удивлением.

- Генри, вы предложили мне ужасный ультиматум и под страшной угрозой принудили подчиниться вашей воле. В ваших руках находится жизнь Фернова и моя будущность. Генри, ради Бога, освободите Вальтера от его обещания и верните мне свободу.

Быстрым движением Алисон освободил свою руку из рук Джен и воскликнул:

- Что означает ваш тон, мисс Форест? Вы думаете этим способом поколебать мою решимость? Неужели из всего сказанного мною сейчас вы сделали заключение, что я могу разыграть сцену великодушия и повести вас к вашему избраннику? Молчите, не говорите больше ни слова, иначе я не ручаюсь за себя.

Грозный вид Алисона не устрашил Джен. Она знала теперь свою силу и не боялась Генри.

- Я не предлагаю вам больше своего состояния, - тем же покорным тоном продолжала она, - я вижу, что вас нельзя ни купить, ни заставить силой что-нибудь сделать, а потому я умоляю вас, Генри, для своего и моего счастья освободите меня от данного вам обещания.

И Джен опустилась на колени перед Генри; ее голос дрожал в нежной мольбе, большие темные глаза, полные горячих слез, не отрывались от его лица. Она вся преобразилась, бесконечная мягкость и кротость сквозили в каждом ее движении. Такой Генри еще ни разу не видел ее, только теперь он по-настоящему понял, кого теряет.

- Вы у моих ног, Джен! - воскликнул он. - Я мог бы торжествовать, если бы не знал, кому я этим обязан. Мисс Форест скорее умерла бы, скорее согласилась бы всю жизнь страдать и терпеть, чем решилась о чем-нибудь попросить. А когда речь идет о его счастье, о его будущем, можно решиться на какое угодно унижение. Ради него можно позабыть о гордости и молить на коленях о пощаде. Ради себя вы не сделали бы этого, Джен!

На этот раз девушка была нечувствительна к насмешкам Алисона. За горечью этих слов она предчувствовала свою победу.

Алисон нагнулся и поднял Джен. Его руки обвили ее стройный стан, он с такой силой прижал ее к себе, точно хотел навеки удержать в объятиях. На лице Генри выражалась та же дикая страсть, как в ту памятную осеннюю ночь; его грудь высоко вздымалась от внутренней борьбы. Однако благородство одержало, наконец, верх над злобой и ненавистью, и глубокое страдание разлилось по всему существу Генри.

Джен видела, ощущала борьбу добра и зла в душе Алисона, ей даже стало жаль его. Молча склонила она голову к нему на плечо; тяжелые слезы полились по ее щекам и упали на руки Генри.

Вдруг она почувствовала горячее прикосновение его губ ко лбу; этот поцелуй был так не похож на тот, первый, который она получила от него в день их помолвки.

- Прощай! - глухо и горько прозвучал голос Генри.

Руки Алисона слегка оттолкнули Джен, и, когда она подняла голову, его уже не было в комнате; она осталась одна.

ГЛАВА XIV

Весна на Рейне! Что может быть прекраснее? Хотя весной везде хорошо, но на Рейне, колыбели германского романтизма, как-то полнее ощущается ее прелесть. Возрождению природы особенно соответствовало настроение всего прирейнского населения, которое праздновало победу и торжественно встречало возвращавшихся героев.

Несмотря на прекрасную погоду, в окрестностях Б. царила глубокая тишина. Любимое место прогулок жителей Б. - дорога к развалинам старого замка - была почти совершенно безлюдна; по ней поднимались лишь двое гуляющих - господин и дама. Случайно или умышленно, но Джен в этот день сняла траурный наряд, который она до сих пор носила. Ее туалет был темного цвета и без всяких украшений, но, по крайней мере, в нем не было безнадежного черного тона, придававшего ее лицу особенно мрачный оттенок. Лицо молодой девушки утратило скорбно-замкнутое выражение, не покидавшее ее всю зиму. Точно весенний луч надежды осветил его и спешил спрятаться, не смея еще рассчитывать на счастливое, светлое будущее. Какие-то новые мягкие черты появились в гордом энергичном лице Джен и придали неуловимую прелесть, одухотворенность красоте молодой девушки.

Всегда веселый Аткинск был на этот раз в плохом настроении; казалось, он ворчливо смотрел на расстилавшуюся перед ним прекрасную долину. Он не мог понять, почему так рано появилась зелень, когда по ночам еще бывают заморозки; ему казалось почти насмешкой, что солнце жжет, как в июле месяце, а Рейн был ему прямо противен. Аткинс злился на оттепель, на то, что на дороге была вода и он уже успел промочить ноги.

Воды Рейна бурно стремились вперед, точно стремясь захватить в свою глубину и самого американца. Все встало вверх ногами в этой Германии; никто не хотел подчиняться старым порядкам; все выходило из границ - и природа, и люди.

Эта неожиданная ранняя весна как будто нарочно явилась, чтобы приветствовать теплом и ароматом цветов новую империю. А в Б., этом ученом гнезде, торжествовали радость и ликование: там готовились к встрече профессора университета, совершавшего героические подвиги во время войны.

Джен мало обращала внимания на дурное настроение своего спутника; она знала, что его злят доносившиеся даже сюда пушечные выстрелы, которыми жители города встречали своих героев-победителей. Тем не менее, когда Аткинс снова начал ворчать на тяжесть дороги и невыносимую жару, она не сдержалась и нетерпеливо ответила:

- Отчего же вы не остались в городе? Я не могу принимать участие в торжествах из-за траура и нарочно придумала эту прогулку, чтобы дядя и тетя не сидели из-за меня дома. А зачем вы пошли? Мне сегодня не нужен провожатый.

- Я тоже не вижу необходимости сидеть в городе, где всякий уличный мальчишка смотрит на меня с видом превосходства, а каждый студент требует, чтобы я раскланивался с ним, как верноподданный со своим властелином; чтобы я преклонялся перед его "германским духом". Нет, Бог с ними, пусть сами восхищаются собою! Везде, во всех клубах и обществах, только и слышишь о новой германской империи; все это так надоело мне, что я не дождусь той минуты, когда снова буду в Америке, хотя, возможно, что попаду из огня да в полымя, так как и от тех немцев, которые поселились в Америке, тоже житья теперь не будет.

- Все-таки вам придется признать величие Германии, - с улыбкой заметила Джен. - Как вам ни тяжело, но ничего не поделаешь! Я убеждена, что и вы в конце концов найдете самым удобным для себя с уважением относиться к нашему германскому духу на нашей родине.

- "Наш дух, наша родина", - повторил Аткинс с некоторым недоумением. - Ах, да, я все забываю, что вы совершенно отошли к немцам и прониклись их идеалами. Ну, слава Богу, дошли наконец! Не понимаю, что вы находите здесь хорошего? Солнце так сверкает, что в свете его лучей невозможно ничего увидеть, а от блеска воды можно ослепнуть. Эти старые серые стены вот-вот обрушатся и задавят нас с вами. Умоляю, будьте осторожны!

Джен, ничего не ответив, села на камень и предоставила своему спутнику полную свободу ворчать и на солнце, и на реку, и на развалины старого замка.

Излив свое неудовольствие, Аткинс сел, наконец, рядом с девушкой.

- Я очень жалею, - кротко начал он, хотя его лицо выражало тайное злорадство, - что Б. не встретит сегодня своего главного героя. Мистер Фернов действительно не вернулся со своим полком. Все букеты и венки, которые заготовили мистер и миссис Стефан, бесполезно увянут, а торжественные спичи и ученые речи, которыми студенты надеялись обрадовать своего профессора, останутся при них, как антикварная редкость. Я убежден, что мистер Фернов в один прекрасный день тайно явится домой и на следующее же утро засядет за свой письменный стол с пером в руках, как будто ничего другого и не бывало. Это на него похоже. С ним одним, из всех немцев, можно жить спокойно, не боясь испортить нервы.

Аткинс злоупотреблял кротким настроением Джен и решился даже произнести имя профессора, что не дерзал делать в течение всей зимы. На это у него было основание: он обиделся на Джен за то, что она начала обращаться с ним так, как со Стефаном, перестала посвящать его в свои сердечные дела. Аткинс до сих пор не знал, что произошло между женихом и невестой, а этот вопрос крайне интересовал его. Прямо он не решился расспросить Джен и прибегнул к хитрости, надеясь, что упоминание о Фернове заставит молодую девушку удовлетворить его любопытство.

Однако его ожидания не оправдались. Хотя Джен покраснела при упоминании Фернова, но оставалась спокойна и не произнесла ни слова.

Аткинс увидел, что должен был подойти как-нибудь иначе к интересовавшему его вопросу, а потому, испытующе глядя на Джен, сказал:

- Вероятно, наш план путешествия несколько изменится; внезапный отъезд Генри привел меня в полное недоумение; меня, конечно, не нашли нужным посвятить в то, почему Генри влетел вчера вечером, как бомба, в мою квартиру и, без всяких объяснений, схватил свои чемоданы и уехал на вокзал. Он был в таком возбужденном состоянии, что я даже не решился спросить у него, что случилось. Однако мне очень хотелось бы знать, ведь это затрагивает и мои интересы, на чем вы порешили, Джен?

- Я ничего не знала об отъезде Генри, - ответила она, опустив глаза. - Он не оставил мне никакого письма?

- Нет, даже не просил кланяться. Он на ходу пробормотал, что с первым пароходом, который найдет в Гамбурге, уедет обратно в Америку.

Джен глубоко вздохнула, но на этот раз вздох выражал грусть, а не облегчение.

- Джен, что у вас произошло с Генри? - тихо спросил Аткинс, низко наклонившись к девушке. - У него был ужасный вид, когда он вернулся от вас.

- Вы всегда говорили, что Генри любит меня, - слегка дрожащим голосом ответила Джен, - а я этому никогда не верила; я думала, что Алисоном владеет только страсть к деньгам.

- Так оно и будет впоследствии, - сухо заметил Аткинс. - Такой человек, как Генри, может лишь раз в жизни поддаться сердечному порыву. Ему следовало остановить свое внимание на прирожденной американке - та никогда бы не отказала будущему шефу фирмы "Алисон и KR". Соединение немецкой крови с английской не приводит к добру, вы в этом сами убедились, а Генри не забудет об этом в течение всей своей жизни. Впрочем, он не из тех, кто будет долго страдать от безнадежной любви, я убежден, что не пройдет и года, как мы услышим о его браке с какой-нибудь богатой американкой.

- Дай Бог, чтобы это было так! - с чувством сказала Джен, вставая с камня.

Аткинс тоже поднялся и молча стоял рядом с девушкой.

- Не отправиться ли нам дальше? - предложил он наконец. - Старый замок, несомненно, очень интересен, но среди этого средневекового романтизма чувствуешь себя как-то неуютно; к довершению всего, здесь все время гуляет сквозной ветер. Не лучше ли спуститься вниз, в более тихое место?

- Я останусь здесь, - решительно заявила Джен, - но не хочу подвергать вас "романтическому сквозняку"! Вы хотели пройти в М.; пожалуйста, не стесняйтесь, мы встретимся на обратном пути.

Намек был ясен, и Аткинс с удовольствием понял его; ему было невыносимо скучно среди этих развалин, он обрадовался случаю и простился с Джен.

"Кажется, мне придется возвращаться одному в Америку, - весело подумал он, поворачивая на боковую тропинку, которая вела вниз. - Тем не менее, я с особенным удовольствием препровожу через океан все имущество мистера Фореста, о котором так мечтал Алисон. Теперь все это неожиданно сваливается в руки немца, а тот так легкомыслен, что даже ни разу не справился о состоянии мисс Форест. Он, вероятно, думает, что его профессорского жалованья вполне достаточно для содержания семьи. Впрочем, я не сомневаюсь, что Фернов сделает карьеру. Его и теперь принимают везде, как будущего гения; вероятно, что-нибудь да есть в его стихах, раз они наделали столько шума. Теперь, имея за спиной миллион да еще такую жену, как Джен, которая все время будет толкать его вперед, он может сделать очень многое. Покойная миссис Форест наверное ликовала бы от счастья, если бы могла предвидеть, что ее дочь выйдет замуж за немецкого героя. Вот интересно, как отнесся бы мистер Форест к тому, что все его богатство переходит в немецкие руки и будет служить на пользу немцам? Впрочем, я думаю, и мистер Форест был бы доволен".

Джен осталась одна. Она вздохнула с облегчением и снова опустилась на прежнее место. Солнце осветило серые стены развалин старого замка; зеленый плющ, как прежде, обвивал своими листьями потемневшие камни и спускался вниз, в пропасть. Все вокруг блестело, согретое горячими лучами солнца, а у ее ног голубоватым серебром отливали воды Рейна. Казалось, что прошло лишь несколько часов с тех пор, как Джен была здесь последний раз, а зима и осень, горе и тревоги ушли, как тяжелый сон.

И, как когда-то, вдруг затрещал гравий на дорожке под чьими-то приближающимися шагами. Неужели Аткинс вернулся? Нет, это была не спокойная, размеренная походка американца. Чья-то тень легла на освещенную солнцем площадку. Джен вскочила, вся дрожа, яркая краска залила ее лицо - перед нею был Вальтер Фернов.

Он быстро поднялся на гору, но дышал тяжело и неровно не потому, что устал, - для него это было теперь пустяком; нет, тревожная радость заставляла усиленно биться его сердце. Вальтер хотел броситься к Джен, но нерешительно остановился и молча опустил глаза, как будто вместе со штатским платьем, которое он надел сегодня в первый раз, к нему вернулась прежняя робость.

- Мистер Фернов, вы - здесь? - воскликнула Джен.

При этом возгласе горькое разочарование отразилось на лице Вальтера; он, по-видимому, ожидал другой встречи. Краска сбежала с его щек, а в глазах появилась прежняя грусть. Джен между тем успела овладеть собой, хотя губы ее слегка дрожали и предательское волнение звучало в голосе.

- Я вернулся не вместе со своими товарищами, а приехал позже, один, - ответил Фернов. - Доктора Стефана и его жены не было дома, а у меня было не такое настроение, чтобы участвовать в веселых торжествах. Поэтому я решил прогуляться и случайно забрел сюда.

Лицо Вальтера выдавало его, он говорил неправду. Он, конечно, узнал от доктора, что Джен не присутствует на торжествах, и не без цели предпринял эту долгую прогулку. Не случай, а интуиция привела его сюда.

Джен поняла это, и ее лицо покраснело еще больше, а темные ресницы медленно опустились.

Вальтер робко приблизился к ней.

- Я испугал вас, - тихо проговорил он, - я не собирался появляться здесь так внезапно, вообще не думал возвращаться в Б., но встреча с мистером Алисоном...

- Вы видели Генри? - тревожно перебила его Джен, - вы говорили с ним?

- Нет. Он был вчера вечером в той гостинице в К., в которой я жил. Мы встретились с ним на лестнице; он мрачно прошел мимо меня, даже не поклонился, точно не был знаком со мной. А. сегодня утром мне принесли вот это письмо и сказали, что его велел передать мне господин, который уже уехал из К. Благодаря этой записке я и поторопился вернуться в Б.

С этими словами Фернов протянул Джен лист бумаги, и она прочитала строки, принесшие ей счастье:

"Освобождаю Вас от Вашего обещания драться со мною по окончании войны, так как отказываюсь от дуэли - она не нужна больше. Скоро нас будет разделять океан, и это служит доказательством Вашей победы. Я не имею ничего против Вашего возвращения в Б. Потребуйте там объяснения, и Вы узнаете, что произошло. На днях покидаю Европу навсегда. Генри Алисон".

Джен молча держала письмо в руках, и ее глаза затуманились от слез. Ни одна женщина не может остаться равнодушной к человеку, страдающему из-за любви к ней, в особенности, если этот человек, как Алисон, обладает холодным и гордым сердцем, которое трудно покорить.

Взоры Вальтера пытливо впились в лицо девушки, в них выражалось тревожное ожидание.

- Мистер Алисон пишет, чтобы я потребовал объяснения, - робко начал он, - а я не знаю, угодно ли будет мисс Форест ответить на мой вопрос. Когда мы виделись в последний раз в Л., у тела Фридриха, между нами стоял Алисон и так крепко держал вашу руку, точно хотел доказать всему свету свое право на вас. Он напрасно так боялся оставить нас наедине и принимал все меры, чтобы помешать нашему свиданию; в тот тяжелый для нас обоих момент не существовало ничего, кроме горя. В лице Фридриха мы оба потеряли самого близкого человека.

Джен грустно покачала головой.

- Вы потеряли только слугу, мистер Фернов, и вам не в чем упрекать себя. Судьбе угодно было, чтобы мой брат исполнял тяжелый труд слуги с самой юности, и, если бы вы не были для него таким добрым господином, его жизнь была бы еще горше. А я... я ничем не облегчила его судьбы, даже тогда, когда в моей власти было сделать это; все, что он получил от меня, - это мраморный памятник на могилу.

Вальтер нежно положил свою руку на руку Джен и тихо напомнил:

- А прощальный поцелуй сестры вы забыли?

- Фридрих дорого заплатил за него, - с глубокой горечью ответила Джен, - он купил его ценой своей жизни. Если бы я не приблизилась к нему в тот час, он вернулся бы веселым и здоровым вместе с другими товарищами. Мое спасение было его гибелью. Я приношу всем лишь боль и страдание. Брат умер из-за меня, Генри я сделала несчастным. Не подходите близко ко мне, мистер Фернов, я никому не в состоянии дать счастье.

Джен быстро направилась к ограде и, прислонившись к ней, посмотрела вниз. Она никак не могла забыть Фридриха, и тень умершего брата всюду преследовала ее и наполняла глубокой грустью ее сердце.

- Иоганна! - вдруг услышала она тихий голос. Это был тот же голос, который проник тогда, в С., в ее душу и заставил ее забыть все горести и печали. Он и теперь заставил ее поднять голову и посмотреть на Вальтера. Их взоры встретились, и глубокая грусть Джен растаяла и испарилась под горячим взглядом голубых глаз Вальтера, мечтательно-нежно смотревших на нее.

- Ты мне тоже доставила много горя, Иоганна; помнишь, в ту осеннюю ночь, когда я умолял тебя отказать Алисону? Ты причинила мне такую боль, что я мечтал о смерти, как о великом счастье: она избавила бы меня от нечеловеческих страданий. Помнишь, как резко ты ответила мне "никогда"? "Если бы даже Алисон вернул мне свободу, я все-таки никогда не была бы твоей женой, Вальтер!" - сказала ты. О, я не забыл ее, этой жестокой фразы, она вечно стояла между нами, до последней минуты. Может быть, сегодня ты, наконец, разрешишь мое недоумение?

Джен опустила голову, помолчала несколько секунд и, собравшись с силами, ответила:

- Я нашла след своего пропавшего брата; я узнала, что его взял на воспитание пастор Гартвиг, а так как ты сам сказал мне, что фамилия твоего приемного отца Гартвиг, то я думала...

- Что я - твой брат! - воскликнул Вальтер. - Боже, какой ужас!

- Да, Вальтер, не брани меня за то, что я считала это возможным. Если бы ты знал, как я страдала от этой мысли, как я измучилась!

С гордых уст Джен сорвалось наконец признание, и горячая волна прилила к ее сердцу и растопила лед. Пылкая любовь горела в ее взгляде, нежность и страсть к тому, кто сумел пробудить в ней чувство.

Между влюбленными не было ни предложения руки и сердца, ни даже простого объяснения, но зато было все то, чего недоставало при первой помолвке Джен. Здесь сверкали в глазах слезы счастья; здесь страстная любовь заставляла учащенно биться сердца, здесь не было никаких расчетов, никаких сомнений. Когда руки Вальтера трепетно обвили стан Джен, она почувствовала, что этот "мечтатель" сумеет так же горячо и страстно любить ее, как сумел из "героя пера" превратиться в настоящего военного героя.

Кусты у подножия развалин зашевелились, за ними прятался Аткинс. Он снова стал невольным свидетелем помолвки, как тогда, в Америке, когда Алисон делал предложение Джен. Но на этот раз Аткинс не потревожил жениха и невесты; он видел, что они не нуждаются в его поздравлениях. Он тихо и незаметно вылез из кустов и направился обратно в город, бормоча дорогой:

- Поразительно!.. Даже любовь в этой Германии не такая, как у нас. Джен погибла для Америки, как только ступила на эту почву. Жаль! А во всем виноват этот проклятый Рейн!

Аткинс бросил недовольный взгляд на ненавистную реку и обернулся к ней спиной. Однако Рейн остался равнодушен к чувствам американца. Его волны отливали золотом, как во времена Нибелунгов, и река величественно и торжественно несла свои воды все дальше и дальше, выплескивая на берега радость весны и мира.

Элизабет Вернер - Герой пера (Ein Held der Feder). 3 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Гонцы весны (Fruhlingsboten). 1 часть.
Глава 1 - И это называется здесь весной! Метель с каждой минутой усили...

Гонцы весны (Fruhlingsboten). 2 часть.
- До сих пор он всегда подчинялся твоей воле. Тебя он любит больше все...