СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Герой пера (Ein Held der Feder). 2 часть.»

"Герой пера (Ein Held der Feder). 2 часть."

Доктор взглянул на американца, и в его маленьких серых глазках загорелся лукавый огонек.

- Вы так думаете? - улыбаясь спросил он. - Ты читала воззвание в сегодняшней газете, Джен?

- Да! - ответила девушка и с неясной тревогой посмотрела на дядю.

- А вы, мистер Аткинс?

- Вы спрашиваете о пламенной статье, которая зажгла сегодня весь мирный Б. и, вероятно, сотни других германских городов? Да, мы читали это воззвание!

- Очень рад! Приятно сознавать, что эта, как вы выразились, пламенная статья, вызвавшая пожар и воспламенившая сердца всех обывателей, написана в моем доме; она ведь принадлежит перу профессора Фернова.

Джен вздрогнула. Она торопливо бросила газету, словно та обожгла ей пальцы. Аткинс вскочил со своего стула, постоял несколько секунд, удивленно глядя на доктора, а затем снова сел и решительно воскликнул:

- Не может быть, это невероятно!

- Ну вот, я слышу это возражение сегодня, по меньшей мере, в тридцатый раз, - с торжествующей улыбкой сказал доктор. - Невозможно, невероятно, - говорят со всех сторон. Сам бы не поверил этому, если бы не увидел, благодаря неловкости Фридриха, как он нес статью в типографию. Ему поручено было сделать это тайком, чтобы никто не знал, а бедный малый проболтался. Конечно, я решил молчать, пока не стало ясно, какое впечатление произвела эта статья, ну а теперь, само собой разумеется, я сообщил всем, кто ее автор. Воззвание подействовало на университет, как взрыв бомбы; Фернова ждут восторженные овации, когда он вернется, ну а мне, наверное, достанется от профессора за мою нескромность. Однако я ничуть не считаю себя виновным: если бы он доверил мне свою тайну, тогда другое дело - я бы ее сохранил, но раз уж я случайно о ней узнал, то не обязан хранить молчание. Что ты скажешь, Джен, по поводу этой истории?

- Я? Ничего! - резко ответила молодая девушка и, подойдя к окну, прижалась лбом к оконной раме.

- Ну а вы, мистер Аткинс?

- Я жду дальнейших неожиданностей, - спокойно ответил американец. - Возможно, скоро вы сообщите мне, что профессор разбил батарею противника, а его Фридрих прочел лекцию по археологии. Не бойтесь меня поразить - я ко всему готов; никакие чудеса, совершающиеся в Германии, не могут теперь удивить вашего покорного слугу.

Доктор громко рассмеялся. Неожиданно он перестал смеяться и стал озабоченно прислушиваться.

- Что там такое? - воскликнул он, выглянув в окно. - Фридрих торопливо возвращается, он чем-то взволнован.

Фридрих действительно почти бежал по саду и стремительно ворвался на веранду, не обращая внимания на присутствие ужасной "американской мисс" и ее ненавистного спутника.

- Что случилось? Что с тобой, Фридрих? - тревожно спросил доктор. - Надеюсь, не случилось никакого несчастья?

- Да, случилось несчастье, - еле переводя дыхание, ответил Фридрих. - Профессор...

- Что произошло? Где? На железной дороге или в X.? - испуганно перебил Фридриха Стефан.

- В X., - в полном отчаянии прошептал слуга. - Профессор взят на военную службу и завтра идет в поход вместе с нами.

Все были настолько ошеломлены этим известием, что на веранде воцарилась глубокая тишина. Джен смотрела на вестника несчастья с таким сомнением, словно считала его помешанным; доктор стоял неподвижно, будто громом пораженный; только Аткинс быстро пришел в себя и пробормотал:

- Теперь, действительно, только и остается ждать, чтобы Фридрих поднялся на кафедру и прочитал лекцию.

- Что же это? Мои военные коллеги, вероятно, полные идиоты?! - гневно воскликнул Стефан. - Как они могли признать профессора Фернова годным к военной службе? Целых три года я лечил профессора, не зная, как поддержать в нем жизнь, а они заставляют его служить. Скажи же ради Бога, Фридрих, как это произошло?

- Я, собственно, не знаю, как было дело, - запинаясь от беспокойства и волнения, ответил Фридрих. - Мой господин сам виноват. Я стоял возле него и видел, как один из докторов посмотрел на профессора, потом пожал плечами и сказал: "Ну вы, конечно, не годитесь. У вас не хватит сил поднять ружье". Бог знает почему, это показалось очень обидным господину профессору. Он покраснел и взглянул на доктора так, что тот остался им доволен. "Пожалуйста, исследуйте меня, по крайней мере", - сказал мой господин. "Хорошо, мы можем сделать это", - сказал старший врач и сам...

- Ах, это был старший врач? - прервал его Стефан. - Ну, тогда нет ничего удивительного! Он признает годными всех, а потом многие после первого же похода ложатся в лазареты. Ну, говори дальше!

- Все время слышалось: "А здесь у вас болит, а здесь болит?" - "Нет, нет!" - отвечал профессор. Краска все еще ярко пылала на его лице, и по виду его действительно нельзя было принять за больного. Старший врач хорошо его осмотрел, а потом сказал другим докторам: "Мы не можем быть так разборчивы, коллеги; легкие у него пока здоровы, он несколько ослаб, вероятно, от усиленных комнатных занятий, но это пустяки. Вы, разумеется, приняты", - обратился он к господину профессору. Я думал, что со мной случится удар, а профессор так легко вздохнул, как будто с его плеч свалилась тяжесть.

Стефан принялся с самым мрачным видом молча ходить взад и вперед по комнате.

- Не сердитесь, мистер Стефан, - вмешался в разговор Аткинс, - но я нахожу, что ваши коллеги сошли с ума. Снять с кафедры чахоточного профессора и поставить его в воинский строй! Хорошее пополнение для армии - нечего сказать!

- У Фернова нет чахотки, - уверенно возразил доктор, - это мои коллеги могли сразу увидеть; а что касается его нервных болезней, то о них можно судить лишь при продолжительном наблюдении. Звание профессора не освобождает Фернова от военной службы: он еще молод - одних лет с Фридрихом. Если бы я имел хоть малейшее представление о том, что произойдет, я, конечно, не допустил бы такого. Случись это здесь, в Б., горю еще можно было бы помочь, но теперь уже ничего не поделаешь - поздно.

- Но, господин доктор, - с выражением смертельного беспокойства на лице сказал Фридрих, - ведь господин профессор не может маршировать вместе с нами. Вы знаете, что он не переносит ни сквозняков, ни жары, ни холода. Ему нужна особая пища; он заболевает, когда выходит в дождь без зонтика. Видит Бог, он умрет в первую же неделю похода.

- Успокойся, успокойся! - стал утешать Фридриха Стефан, - я подумаю, нельзя ли что-нибудь сделать. Конечно, если он признан годным, то это уже вопрос решенный, но, может быть, мне удастся устроить так, чтобы твоему хозяину дали службу полегче, в какой-нибудь канцелярии военного управления. Я постараюсь пустить в ход все свои связи, но прежде всего должен сам переговорить с профессором. Он вернулся вместе с тобой?

- Да, но я побежал вперед, - ответил Фридрих, немного успокоившись.

- Ну пока пойди и приведи свои вещи в порядок, - посоветовал доктор. - Вы уходите, мистер Аткинс?

- Только на четверть часа, чтобы подышать свежим воздухом и посмотреть, остался ли в Б. хоть один человек, не стоящий вверх ногами. Мисс Форест, вероятно, тоже не прочь немного погулять? Вы позволите вас сопровождать, мисс Джен?

- Нет, я не пойду - устала! - ответила молодая девушка и, откинувшись на спинку кресла, полузакрыла руками лицо.

- У Джен сегодня на редкость скверное настроение, - сказал доктор, выйдя с Аткинсом на балкон, - от нее нельзя добиться ни слова. Мне кажется, она вообще изменилась за последние две недели. Вы не знаете причины ее постоянно плохого расположения духа?

"Причина сидит теперь в Париже", - подумал Аткинс, но, не высказав свою мысль вслух, предложил доктору другое объяснение:

- Мне кажется, на мисс Джен удручающе подействовали письма, которые передал ей мистер Алисон, - помните того молодого американца, которого я к вам привел? Он сообщил ей о каком-то несчастье у близких друзей. По крайней мере, я заметил, что с тех пор мисс Джен постоянно бывает не в духе.

- Ну что ж, тогда понятно! - ответил доктор. - А я уже начал опасаться, что ей показалось что-то неприятным у нас в доме.

Джен продолжала неподвижно сидеть в своем кресле. У подъезда снова раздался звонок, и на лестнице послышались чьи-то шаги. Молодая девушка не пошевельнулась и, только, когда дверь открылась, подняла голову. На пороге стоял профессор Фернов.

После того вечера на развалинах старого замка они не виделись. Профессор сдержал слово: он ни разу не попался на глаза молодой девушке, старательно избегая случайных встреч, которые неизбежны для людей, живущих в одном доме. За эти две недели они не обменялись даже холодным поклоном на расстоянии и вдруг оказались так близко друг от друга и наедине.

Джен быстро вскочила с места. При виде этого человека она вспомнила, как он ее унизил, и все, что она перечувствовала в предыдущие часы, исчезло само собой. В ее душе снова воскресла ненависть к Фернову. Зачем он явился теперь в квартиру дяди, хотя до сих пор никогда этого не делал? Он ведь знал, что встретит ее здесь. Может быть, он пришел из-за нее? В таком случае она себя покажет и ни за что не позволит ему подчинить ее своему влиянию, унизить! Довольно с нее и одного раза.

Однако все вышло не так, как предполагала Джен. Профессор продолжал стоять на пороге, блуждая взглядом по комнате и, казалось, не замечая ее.

- Простите, пожалуйста, - вежливо проговорил он, наконец, - я ищу доктора.

- Дядя в саду!

- Благодарю вас.

Профессор закрыл дверь и, пройдя через веранду, вышел на открытый балкон.

Джен вспыхнула; она ждала объяснений со стороны Фернова, а он выказал полнейшее пренебрежение к ней. Этого Джен не могла вынести и, ощутив острую боль в сердце, судорожно схватилась за спинку кресла.

Фернов не успел спуститься с лестницы, как из сада появился доктор.

- Слава Богу, наконец-то вы здесь! - воскликнул он. - Профессор, скажите на милость, что это вам вздумалось чудить? Ваш Фридрих всполошил своей ужасной вестью весь дом, - и Стефан, взяв Фернова под руку, увлек его на стеклянную веранду.

Видимо, этого меньше всего хотелось Фернову; он неохотно последовал за доктором и не сел на стул, предложенный ему хозяином дома, а лишь слегка оперся на его спинку. Не говоря ни слова, Джен повернулась и ушла с веранды. Стефан с удивлением и неудовольствием посмотрел ей вслед: он находил, что невежливость племянницы по отношению к гостю переходит все границы. Губы профессора слегка дрогнули, но он ничем не показал, что заметил ее уход.

Мисс Форест ушла недалеко; она осталась в соседней комнате и, подойдя к окну, мрачно смотрела в сад. Джен не желала находиться рядом с человеком, который осмеливался совершенно ее игнорировать. Тем не менее, она хотела слышать разговор профессора с ее дядей, и поэтому оставила дверь полуоткрытой, так что до нее доносилось каждое слово.

- Расскажите мне, пожалуйста, пообстоятельнее, как было дело, - заговорил доктор. - Я не знаю, не сошел ли с ума ваш Фридрих, так как не могу допустить, чтобы вы оказались годным для военной службы. Фридрих уверяет, что вы сами того пожелали, да я в этом и не сомневаюсь. Достаточно было одного вашего слова, даже просто молчания, чтобы вас забраковали по одному только виду, не подвергая обследованию. Зачем вы это сделали, если все было так, как рассказал нам Фридрих?

- Это была вспышка, - тихо ответил Фернов, опустив глаза. - Я был готов к тому, что меня не возьмут, но пренебрежительно-снисходительное отношение врача лишило меня рассудка. Мысль о том, что я, несчастный, слабосильный человек, должен сидеть дома, в то время как все спешат на защиту родины, была для меня невыносима. Я сделал глупость, за которую могу поплатиться жизнью, но я мог бы совершить ее и вторично.

- У вас бывают иногда поразительные вспышки, - сказал доктор, взглянув на газету. - Но об этом после. Теперь нужно бросить все силы на то, чтобы исправить глупость, - не сердитесь: не вашу, а старшего врача. Я поеду вместе с вами в X. и прочту ему хорошую нотацию. Конечно, того, что сделано, не вернешь, но старший врач благодаря своим связям может устроить так, что вас направят на канцелярскую службу в одно из управлений. Подобного рода работу вы еще можете вынести.

Лицо профессора снова вспыхнуло яркой краской, а брови гневно сдвинулись.

- Благодарю вас, доктор, за ваше желание помочь, но я решительно отказываюсь от вашего вмешательства, - раздраженным тоном возразил он. - Я призван к оружию и пойду вместе с другими туда, куда призывает меня мой долг.

В немом удивлении Стефан взглянул на Фернова. Он привык быть авторитетом для своих пациентов, привык к покорному послушанию со стороны профессора, а теперь вдруг открытый бунт! Доктор был крайне возмущен.

- Вы с ума сошли! - резко воскликнул он. - Вы хотите сражаться? Вы?! Это выходит за рамки здравого смысла!

Профессор не возразил ни слова, а только стиснул зубы, вспыхнул до ушей и взглянул на доктора так, что тот поспешил изменить тон.

- Приведите же какой-нибудь разумный довод для объяснения своего поступка, - умоляющим тоном проговорил Стефан. - Неужели вы не можете быть так же полезны своему отечеству, сидя в канцелярии, как на поле брани, если уж вам непременно хочется стать военным? Скажите мне, ради Бога, почему вы не хотите остаться при военном управлении?

- Не хочу!

- Вы несносный упрямец, - снова сердито произнес доктор, - и в этом отношении очень похожи на мою племянницу. Если она скажет: "Я не хочу", то весь свет может перевернуться, но она ни за что не уступит. У вас теперь совершенно такой же тон, как у Джен; можно подумать, что вы позаимствовали его у нее. Вы оба по своему упрямству могли бы составить прекрасную пару.

- Прошу вас, доктор, избавить меня от неуместных шуток! - вне себя от гнева закричал профессор и даже топнул ногой.

Стефан был страшно поражен таким взрывом, тем более, что Фернов всегда отличался спокойствием и выдержкой.

- Оказывается, вы можете быть даже грубым! - с искренним удивлением заметил он.

Профессор нахмурил брови и молча отвернулся.

- Я, конечно, пошутил, - стал оправдываться доктор, - мне известно, что вы с Джен почти не выносите друг друга. Однако вы умеете сердиться, профессор! Вообще я нахожу, что за последние два месяца вы сильно изменились.

Фернов упрямо молчал, не желая оправдываться.

- Вернемся, однако, к нашему прежнему разговору, - продолжал Стефан.

- Значит, вы не хотите, чтобы я за вас ходатайствовал?

- Да!

- И завтра выступаете в поход?

- В любом случае!

- Ну что ж, я не могу насильно заставить вас остаться - идите с Богом! - Доктор сердечно протянул обе руки своему пациенту. - Кто знает, в конце концов, может быть, старший врач окажется проницательнее нас всех. По крайней мере, он доказал вам то, что я всегда говорил и чему вы не хотели верить: у вас нет ни чахотки, ни какой-либо другой болезни, кроме слабых нервов. А помните, какое я вам рекомендовал средство против этого?

- Физический труд! - ответил профессор, медленно поднимая глаза на Стефана.

- Вот именно. Тогда вы отвергли мой совет, возразив, что неспособны вести жизнь поденщика, а теперь вам волей-неволей придется взяться за физический труд; беда только в том, что вы не будете иметь права остановиться, когда устанете, и возможно, что доза моего лекарства окажется слишком сильной при походной жизни. Во всяком случае, вы сами теперь выразили желание испытать это средство, и мне остается только пожелать вам счастья!

- Я мало доверяю вашему радикальному средству, доктор, - с мрачной улыбкой ответил профессор. - Чувствую, что погибну или от руки неприятеля, или от непривычного напряжения физических сил. Так или иначе, это будет лучше и быстрее, чем годами сидеть за письменным столом в ожидании конца. Не отнимайте у меня уверенности, доктор, что и я могу принести некоторую пользу, а если я и расстанусь с жизнью - тем лучше!

- Ах, опять вы со своими предчувствиями! - сердито возразил доктор. - Умирать - бессмыслица. Как вы можете говорить, что не приносите пользы? А кто написал книги, восхитившие весь ученый мир?

- Да, но зато все остальные считают меня мертвым человеком, а мои произведения - книжным хламом! - с горькой улыбкой ответил профессор.

- Вот как? А та статья, которую вы сегодня напечатали в газете, тоже книжный хлам? Да, не ужасайтесь, профессор, и я знаю, и весь университет, и весь город знает, кто автор воззвания. Если вы могли это написать, то не сомневаюсь в том, что для вас нет ничего трудного.

Фернов не слышал последних слов доктора; он взглянул на то место, куда указывал Стефан; там, где лежала газета, в кресле только что сидела Джен; значит, и она читала его воззвание! Лицо профессора вспыхнуло, и глаза заблестели от удовольствия.

- Как вам не стыдно проявлять такое малодушие, - продолжал доктор, все более волнуясь, - если вы можете воодушевить своим пером тысячи людей?

Лицо Фернова снова омрачилось, и в глазах появилось скорбное выражение.

- Да, пером, - медленно повторил он, - там, где требуется дело - живое, настоящее, перо вызывает только презрение. Со всеми своими знаниями и интеллектом я сейчас чувствую себя гораздо ниже Фридриха. Он будет защищать свое отечество, а я смогу разве что умереть за него. Тем не менее, я очень благодарен старшему врачу: теперь с меня, по крайней мере, будет снята кличка "герой пера"!

Доктор с недоумением покачал головой.

- Хотел бы я знать, в чем тут дело? - проговорил он. - Вы произносите эти слова с такой горечью, точно кто-то нанес вам смертельное оскорбление, назвав вас героем пера. Вы даже изменились в лице!

Фернов глубоко вздохнул, как бы желая избавиться от тяжелого, непосильного бремени.

- Я совершенно забыл, зачем к вам пришел, - после минутного молчания сказал профессор. - У нас остается очень мало времени. Сегодня же вечером мы должны вернуться обратно в X., а завтра утром выступаем. Я хотел попросить вас присмотреть за моей квартирой и библиотекой. В случае моей смерти распорядитесь имуществом, принадлежащим мне, по своему усмотрению, а библиотеку передайте в университет. Там есть очень ценные книги; большинство из них я получил по наследству.

- Хорошо, - ответил доктор, - и на всякий случай оставьте мне адрес ваших родных. Я до сих пор ничего не знаю о вашей семье; вы всегда держали это в самой строгой тайне.

- В тайне? - с удивлением переспросил Фернов. - О, мне нечего скрывать, так как у меня нет родных. Я совсем одинок на этом свете!

В тоне профессора была глубокая спокойная грусть. Доктор смотрел на него с молчаливым участием.

- Однако мне пора идти к себе наверх, у меня еще много дел. Пока до свидания, до вечера! - сказал профессор, протягивая руку Стефану.

Доктор проводил своего гостя до порога соседней комнаты, через которую тому нужно было пройти, чтобы выйти на лестницу. Лицо Фернова приняло свое обычное кроткое и грустное выражение. Вдруг он вздрогнул и остановился - перед ним была Джен.

Молодая девушка все еще стояла у окна, но повернулась лицом к Фернову, и их взгляды встретились. Пламенные глаза Джен не умели смотреть мягко, и их пламя не согревало душу, а было подобно северному сиянию в ледяной пустыне. Тем не менее, в темной глубине этих глаз было какое-то могущество, какая-то покоряющая сила, и Джен хорошо знала свою власть над людьми. Она избегала останавливать на ком-нибудь взгляд, но когда делала это, то всегда выходила победительницей, подчиняя своей воли того, на кого смотрела. Своим взглядом она сумела перебороть непреклонность отца, вынудила отказаться от обычного сарказма насмешливого Аткинса, заставила склониться перед ней холодного, эгоистичного Генри. Теперь она хотела внушить профессору, чтобы он забыл все, что произошло между ними, желала услышать из его уст прощальное приветствие и потому не отрывала от него своего темного, властного, глубокого взгляда.

И Фернов, не устояв перед загадочным могуществом этого взора, тоже не отводил своих синих мечтательных глаз от лица молодой девушки. Он видел, что она ждет чего-то, догадывался, что ей хочется, чтобы он с ней простился. Профессор готов был уже подчиниться ее желанию - ведь они расставались, по всей вероятности, навсегда, - но вдруг уловил торжествующий огонек в темной глубине этих чарующих глаз. Его лицо сразу омрачилось, и он, собрав всю свою волю, резко отвернулся. Он крепко сжал дрожащие губы, его грудь высоко вздымалась от внутренней борьбы, но оскорбленная мужская гордость взяла в нем верх. Фернов холодно поклонился - как тогда, у развалин старого замка, - и скрылся за дверью.

Джен стояла, как мраморное изваяние. Это уж было слишком! Она удостоила профессора долгого взгляда, готова была протянуть ему руку примирения, хотела дружески с ним проститься, а он прошел мимо, едва поклонившись. Чего же еще хотел этот человек? Неужели он ожидал, что она попросит у него прощения? Она, Джен Форест, будет просить у кого-то прощения?! Против такого унижения восставало все ее существо; она никогда не знала, что значит просить прощения.

Мисс Форест, так трезво и практично смотревшая на вещи, в то же время, даже под угрозой самой большой неприятности, ни за что бы ни перед кем не извинилась, если бы и сознавала свою вину. Еще ребенком она готова была перенести любое наказание, но ее ничем нельзя было принудить к извинению. Отец видел в ее характере собственные черты и потому не настаивал на том, чтобы девочка просила прощения, - он не мог требовать от нее того, что считал унизительным для себя.

Джен старалась поскорее забыть о встрече с Ферновым. Бог с ним, с этим профессором! Пусть идет на войну, на смерть, не примирившись с ней - ей решительно все равно!

Однако что его заставило забросить свои книги? Признание Фернова, что он теперь, по крайней мере, не герой пера, ясно показало молодой девушке, что ее выражение глубоко задело его и он не забыл этого оскорбления в течение нескольких недель. Именно из-за него Фернов взялся за непосильное дело, и если он теперь погибнет, то виновата будет только она, Джен.

Молодая девушка стала быстро ходить взад и вперед по комнате; ей никак не удавалось избавиться от мрачных мыслей, которые назойливо лезли в голову. "У меня никого нет, я совсем одинок на этом свете", - продолжало звучать в ее ушах, и сердце Джен болезненно ныло. Если бы Фернов стоял сейчас рядом, может быть, она бы согласилась извиниться; но вдруг прежнее упрямство вернулось к ней, она сердито топнула ногой и почти прокричала:

- Нет, нет, тысячу раз нет!

День прошел на редкость быстро, в сборах и приготовлениях для отъезжающих. Наконец все было готово, упаковано, завязано и заперто.

В сумерках Фридрих спустился вниз, чтобы проститься с доктором и его женой. Бедняга был ужасно расстроен; он кривил рот, чтобы удержаться от рыданий, и слезы стояли в его глазах. Ни тяжелые свертки денег, которые совал ему в карман Стефан, ни ласковые уговоры докторши, обещавшей не забывать о нем, не могли его развеселить.

- Стыдись, Фридрих, - сказал ему доктор, - разве так идут на войну? Я думал, ты гораздо храбрее; смотри, какое у тебя несчастное лицо и совсем мокрые глаза!

- Неужели вы думаете, что я боюсь за себя? - возразил Фридрих. - Нет, наоборот, для меня большое удовольствие взять в руки ружье, но бедный профессор... Я убежден, что он умрет, прежде чем мы увидим врага.

- Ну, это еще неизвестно, - утешал доктор верного слугу, в то время как его жена, прижав платок к глазам, мысленно вполне соглашалась с Фридрихом. - Это еще неизвестно, - повторил Стефан, - он вовсе не так болен, как ты воображаешь. Одно хорошо: походная жизнь оторвет его от книжных занятий, а это, во всяком случае, будет для него полезно.

- Нет, нет, он погибнет, - настаивал Фридрих, печально покачивая головой, - при первом же переходе он попадет в лазарет, а так как там не будет меня, чтобы за ним ухаживать, то он непременно умрет. И в этом будут повинны проклятые французы. О, я уложу их, по крайней мере, дюжину, они поплатятся мне за моего господина! - с дикой злобой выкрикнул Фридрих, замахнувшись кулаком.

- Ну, ну, погоди, ведь ты еще не во Франции, - остановил его доктор, невольно отступив от воинственно настроенного Фридриха, - и пока еще неизвестно, придется ли тебе мстить за своего господина. Насколько мне известно, он целый год был вольноопределяющимся и все же остался жив.

- Так ведь с тех пор минуло десять лет, - все с тем же безнадежным видом возразил Фридрих, - тогда он был гораздо сильнее и здоровее и все-таки во время маневров лежал в лазарете. Но теперь уже все равно горю не поможешь. Прощайте, господин доктор, прощайте, госпожа! За эти три года вы сделали мне много добра; если я вернусь, то постараюсь отблагодарить вас, а если нет, то господь заплатит вам за вашу доброту.

Фридрих пожал своей огромной ручищей руки Стефана и его жены, и, несмотря на то, что он изо всех сил старался сдержаться, слезы градом покатились по его щекам. Сняв шапку, он низко поклонился и спустился во двор, где его должен был ожидать профессор, еще раньше простившийся со своими хозяевами.

Фернов прошел на минутку в сад, предоставив Фридриху возможность попрощаться, и, облокотившись на решетку ограды, задумчиво смотрел на протекавшую мимо сада реку, от которой был отделен лишь узкой полосой земли. Солнце уже зашло, и красное пламя заката отражалось в прозрачной воде. На небе тускло горели первые звезды; прохладный вечерний ветерок тихо шевелил листья деревьев и кустарников. Милый старый Рейн ласково журчал, всплескивая зелеными волнами, и прощался с одним из своих сыновей, покидавшим родину, может быть, навсегда.

Вдруг Фернов услышал за спиной какой-то шорох, словно шелковое женское платье шуршало, касаясь дорожки, посыпанной гравием. Он быстро обернулся, и сердце его сильно забилось от предчувствия чего-то очень важного. Перед ним стояла смертельно бледная Джен. Опустив глаза и крепко сжав руки, она пыталась что-то сказать, но, видимо, не решалась. Ее грудь высоко вздымалась, губы дрожали, отказываясь произнести слова, которые были у нее на языке.

- Я, я прошу у вас прощения! - наконец медленно выговорила она.

- Мисс Форест, Иоганна! - страстно воскликнул профессор, протягивая руки к молодой девушке, но она уже повернулась и убежала в дом так поспешно, точно за ней кто-то гнался.

Фернов хотел догнать ее, но в этот момент раздался громкий голос Фридриха, кричавшего на весь сад:

- Господин профессор, нам пора идти. Где вы? Мы не можем больше ждать ни минуты!

Уйти как раз в такое мгновение! Новые обязанности требовали жертв - и вот первая, самая тяжелая. После недолгой борьбы с самим собой профессор пошел на зов Фридриха.

- Иду, иду! - твердым голосом ответил он, направляясь быстрыми шагами к дому.

На балконе сквозь темные ветви винограда обрисовывался светлый силуэт молодой девушки. Профессор остановился на секунду и дрожащим от волнения голосом крикнул:

- До свидания, будьте счастливы!

ГЛАВА VII

Прошли недели и месяцы со дня объявления войны, а она все еще продолжалась с неослабевающей ожесточенностью, но от нее все больше и больше страдали те, кто ее развязал. Рейн спокойно катил свои волны, которые с каждым днем становились темнее; на полях уже давно был убран хлеб; в городах развевались победные флаги. А там, во Франции, умирали на полях тысячи людей; деревни и города безжалостно сжигались, и огромное зарево пожара охватило небо. Все ужасы, которые Франция сулила Германии, обрушились на ее собственную голову; она хотела войны, и теперь гибли и виновные, и невиновные, и хилые, и здоровые.

Германские войска победной поступью неуклонно двигались вперед от Рейна к Мозелю, от Мозеля к Маасу, от Мааса к Сене, сметая на своем пути все препятствия. Город за городом открывал ворота перед победителями; после длительного или короткого сопротивления сдавались крепости; везде воздвигались немцами памятники в честь победы и поднимались национальные флаги.

Несмотря на то, что волна войны прокатилась далеко вперед, оставив позади себя главный город департамента Р., в этом городе военная жизнь била ключом. Он был центральным пунктом, через который проходили германские войска, направлявшиеся на передовые позиции, в глубь Франции; здесь они встречались с транспортами больных и раненых, возвращавшихся с поля сражения. В том же городе размещался и центральный госпиталь.

Улицы Р. были запружены людьми, лошадьми и повозками. В гостиницах не хватало мест, и двум путешественникам, приехавшим в Р., с трудом удалось устроиться. Судя по всему, это были богатые англичане или американцы, и хотя они предлагали большие деньги, им пришлось удовольствоваться очень скромным номером, состоявшим из двух маленьких, бедно меблированных комнат.

На следующий день после приезда в Р. иностранный путешественник курил сигару, сидя на диване, а его молодая спутница подошла к открытому окну и с интересом смотрела на пеструю толпу, шумно двигающуюся вдоль улицы.

- Я не понимаю, мисс Джен, как вы можете выносить весь этот шум? Неужели эта вечная суета вас еще не утомила? - спросил иностранец.

- Нет, - несколько капризно ответила молодая девушка, которая как раз в эту минуту высунулась из окна, чтобы получше рассмотреть бледное лицо раненого, которого везли мимо, и не отрываясь смотрела на него, пока коляска не скрылась за углом улицы.

- В таком случае у вас нервы крепче, чем у меня, - сказал Аткинс. - Должен сознаться, что я совершенно измучился в последние дни. Шутка ли сказать, целую неделю тащиться в город Р., тогда как в обычное время этот путь занял бы один день! Я устал ночевать в каких-то трущобах, часами ждать, пока можно будет проехать, скакать по полуразрушенным мостам и непроходимым дорогам. В довершение всего мы должны постоянно опасаться, что попадем в какую-нибудь кровавую свалку и вынуждены будем спасаться бегством. От всех этих сомнительных удовольствий я бы охотно отказался. Неужели вы еще не убедились, что при таких условиях невозможно ничего сделать?

Пока он говорил, Джен закрыла окно и, обернувшись к своему спутнику, спокойно ответила:

- Невозможно? Однако, как видите, мы благополучно добрались до Р. и здесь, во всяком случае, что-нибудь узнаем.

- Боюсь, что нас ждет новое разочарование, - возразил Аткинс. - След, по которому мы идем, обманывает нас самым возмутительным образом. Стоит нам только подумать, что мы вышли на верный путь, как тут же оказывается, что нужно отправляться на другой конец света. Именно так мы и очутились теперь во Франции, и я нисколько не удивлюсь, если нам снова понадобится ехать сначала в Америку, а потом на Рейн и так далее.

- Все равно, я обещала отцу во что бы то ни стало, не останавливаясь ни перед какими препятствиями, найти брата, если он жив, и сдержу свое обещание! - решительно заявила Джен.

- Я еще понимаю, если бы мы действительно вышли на след молодого мистера Фореста, - продолжал Аткинс, - тогда было бы из-за чего приносить такие жертвы. А то ведь мы ищем только человека, от которого, может быть, получим какие-нибудь сведения, а может быть, и нет.

- По крайней мере, он один в состоянии направить нас туда, куда следует, - возразила Джен. - Прямой след нами утерян. Бывшего священника, взявшего к себе моего брата, мы так и не нашли; нам ничего больше не оставалось, как разыскать того ремесленника, который приютил у себя родного сына рыбака.

- И услышать от него приятную весть, что его приемыш четыре года назад перекочевал во Францию, в город Р., который до этой проклятой войны славился своими столярными изделиями, - насмешливо обронил американец.

- Вы забываете, мистер Аткинс, главное, - недовольным тоном заметила Джен, - именно то, что и привело нас сюда. Ремесленник ведь сообщил нам, что друг детства его приемного сына жив и оба мальчика после долгой разлуки встретились уже взрослыми, отбывая воинскую повинность. Более точных сведений он, конечно, не мог дать - ведь молодой Эрдман служил далеко от него, но он прекрасно помнит, как тот радостно говорил о своей встрече со старым другом. Таким образом, я знаю, что мой брат жив и есть на свете человек, который может указать мне его местопребывание. По-вашему, все наши розыски безуспешны; я же нахожу, что мы сильно подвинулись вперед - дальше, чем можно было надеяться.

- Против этого я не спорю, - ответил Аткинс, - но нахожу, что нам следует отложить дальнейшие поиски до конца войны.

Резким, недовольным движением Джен подняла голову и решительно проговорила:

- Ждать конца войны, которая рвет все связи и разбрасывает людей в разные стороны, совершенно невозможно. Теперь еще не поздно действовать, но откладывать наше дело нельзя ни на минуту. Я ведь потому и приехала сюда сама, что переписка во время войны очень затруднительна, а терять даже слабый, еле уловимый след ни в коем случае нельзя. Если вы страдаете от дорожных лишений и боитесь опасности, то напрасно со мной поехали, я могла бы отправиться в путь и одна.

- Да, я знаю, что вы на это способны, - со вздохом подтвердил Аткинс. - Вы иногда пугаете меня своей безграничной энергией. Хотя я и не принадлежу к числу слабых и нерешительных людей, но эта бесконечная погоня в поисках почти недостижимого до последней степени напрягает мои силы; я часто теряю всякую надежду и готов отступить.

- А я - нет, - холодно заметила молодая девушка, - и буду добиваться своей цели до пределов возможного; повторяю вам это еще раз.

- Одно мы знаем наверно, - снова начал Аткинс после довольно длительного молчания, - что тот хозяин, у которого работал молодой Эрдман до начала войны, еще здесь. Вы ведь знаете, что вчера, сразу же после приезда, я отправился в мэрию и, получив там адрес хозяина Эрдмана, пошел к нему. Конечно же, дом оказался запертым и все его обитатели помчались встречать прусские войска, среди которых почтенный мастер надеялся увидеть знакомых.

Все это я узнал из своеобразного разговора, который мне пришлось вести с поразительно словоохотливой соседкой мастера Фогта. Своеобразие же нашей беседы заключалось в том, что любезная дама не понимала ни слова по-английски, а я - по-французски. Объяснялись мы жестами, и мне удалось сообщить соседке, что мой визит относится к молодому Эрдману и его хозяину и что поскольку я, к сожалению, не застал никого из них дома, то приду на следующий день. В заключение я вручил ей свою визитную карточку с нашим адресом, и она знаками дала мне понять, что непременно передаст ее по назначению.

- Скоро девять, - сказала Джен, взглянув на часы, - я думаю, мы можем идти.

Прежде чем Аткинс успел ответить, в дверь постучали, а затем на пороге показался седой мужчина в скромной, но вполне приличной одежде.

- Простите, но меня послали сюда, - обратился он по-французски к Джен и ее спутнику. - Я столяр Фогт. Мне сказали, что вчера меня спрашивал господин, оставивший свою карточку с адресом; из этого я заключил, что сам должен сюда явиться.

Аткинс, разумеется, не понял слов столяра, но Джен, превосходно знавшая французский язык, быстро перевела ему речь Фогта и сама ответила столяру по-немецки, чтобы дать возможность Аткинсу принять участие в разговоре.

- Вам сказали правильно: этот господин действительно вчера к вам приходил, но ему нужно было видеть молодого человека, который, как говорят, у вас работает. Он тоже немец, столярный подмастерье Франц Эрдман. Мы разыскиваем его и только что собирались снова к вам идти.

- Ах, вы ищите Франца? - воскликнул Фогт по-немецки. - Да ведь Франц уже два месяца как уехал! Сразу же после объявления войны он вернулся в Германию, и там поступил в прусскую армию.

Джен побледнела от огорчения. Опять все напрасно! Однако это разочарование, которое подействовало бы на любого другого человека угнетающе, не обескуражило молодую девушку. Она гневно стукнула носком ботинка по полу, крепко сжала губы, и хотя не сказала ни слова, но по ее лицу было видно, что она намерена, несмотря ни на что, продолжать поиски.

Аткинс был менее сдержан и дал волю накипевшему недовольству.

- В армии? - повторил он. - Я убежден, что достославное прусское воинство включило в свои ряды все человечество. О ком ни спросишь, - ушел в армию. Не сомневаюсь, что когда мы найдем самого мистера Фореста, нам сообщат, что и он находится сейчас в армии.

Хотя столяр не понимал по-английски, но по тону Аткинса и по выражению лица молодой девушки догадался, что сведения о Франце очень огорчили его собеседников.

- Да, нас это тоже близко касается, - грустно заметил он. - Мне недостает Франца как хорошего работника, а моя дочь проплакала все глаза, думая о нем.

Осенью они собирались обвенчаться, но ничего не поделаешь. Как только объявили войну, Франц должен был вернуться на родину, а мы не хотели брать грех на душу и не стали его удерживать.

- Не хотели брать грех на душу! - с негодованием повторил по-английски Аткинс. - Слышали ли вы что-нибудь подобное? - обратился он к Джен. - Молодой человек сидит себе спокойно во Франции, вдали от опасности, никто его не призывает к исполнению воинского долга, он собирается здесь жениться, остаться навсегда во Франции и вдруг срывается с места и летит в Германию только потому, что объявлена война. Он оставляет невесту почти накануне свадьбы, бросает свое дело и незваный, непрошеный спешит на родину, чтобы пожертвовать жизнью из-за любимого Рейна! Долг перед родиной становится у немцев настоящей манией.

Джен почти не слушала того, что говорил Аткинс. Для нее вдруг блеснул луч надежды. Она быстро повернулась к столяру.

- Так, значит, молодой Эрдман был близок вашей семье? Он должен был жениться на вашей дочери? В таком случае, может быть, вы или ваша дочь знаете что-нибудь важное для нас из его прошлого. Мы надеялись получить у Франца Эрдмана некоторые сведения о его семье и были бы вам чрезвычайно признательны, если бы вы рассказали нам о ней то, что знаете.

- Ну, конечно, он довольно хорошо ознакомил нас со своими семейными делами, - ответил столяр. - Франц прожил в моем доме более двух лет, а любовь между ним и моей Мари началась чуть ли не с первых дней знакомства. Скажите, что вы хотите узнать, и я с удовольствием отвечу на ваши вопросы.

Аткинс отошел в сторону. Он видел, что Джен берет дело в свои руки, и предоставил ей свободу действий, тем более, что не ожидал от этого разговора благоприятных результатов. Да, собственно, его помощь и не требовалась - Джен ставила вопросы ясно и точно, как опытный следователь.

- Ваш будущий зять родился в маленькой рыбачьей деревушке вблизи Гамбурга? - спросила она.

Фогт утвердительно кивнул головой.

- После смерти родителей он воспитывался у родственников в П., а затем переселился во Францию для изучения ремесла и около двух лет прожил в Р., в вашем доме?

- Совершенно верно, - подтвердил мастер, - все подходит к нашему Францу точка в точку.

- Скажите, - дрожащим от волнения голосом продолжала Джен, - он никогда не говорил вам о своем брате, с которым вместе рос?

- Да, конечно, говорил, но тот был не настоящим братом, а приемным. Родители Франца нашли заблудившегося мальчика в Гамбурге и воспитали его вместе со своим сыном.

Джен с торжествующим видом взглянула на Аткинса; она напала на верный след.

- Следовательно, вам все это известно, - сказала она. - Мальчиков разлучили. Франц Эрдман жил у своих родственников, а куда же девался приемыш?

- Его взял к себе один ученый. Джен невольно вздрогнула.

- Взял ученый? - повторила она медленно. - А нам сказали, что он воспитывался у священника по фамилии Гартвиг.

- Совершенно верно. Господин Гартвиг был чрезвычайно ученым человеком и все время проводил за книгами. Франц нам много о нем рассказывал. Впоследствии он даже отказался от своего прихода, чтобы полностью погрузиться в науку. Что ж, он имел состояние и мог обойтись без службы.

Джен смертельно побледнела. На одно мгновение молния пронзила темноту, сгустившуюся вокруг судьбы молодого Фореста, а затем все снова погрузилось во мрак. Но и этой секунды было достаточно, чтобы молодая девушка ощутила какой-то непонятный ужас. Голова у нее закружилась и пол начал ускользать из-под ног.

- Что с вами, мисс Джен? - озабоченно воскликнул Аткинс, подходя к молодой девушке.

- Ничего, - ответила она, стараясь подавить волнение, но ей было трудно с ним совладать; Джен тяжело и часто дышала, а ее рука, лежа на столе, дрожала, как от лихорадки. - А вы не знаете, - спросила она, - жив ли приемный брат Франца Эрдмана? Вероятно, между ним и вашим будущим зятем сохранилась какая-то связь?

- Конечно, он жив, - спокойно ответил столяр, - они изредка переписываются между собой. Я, по крайней мере, знаю, что Франц получил от него на Пасху письмо.

- Откуда, кем оно было подписано, какой штемпель стоял на конверте? - Джен задала этот вопрос так, как будто от ответа Фогта зависели ее жизнь или смерть.

- Вот это при всем желании не могу вам сказать, - проговорил столяр, с сожалением пожимая плечами. - Франц рассказывал нам, что его брату живется хорошо, что он получил от него письмо, но не упоминал, откуда. Да это нас и не интересовало. Знаю, что он жил где-то на Рейне, но и только!

На Рейне! Джен прижала ледяную руку к пылающему лбу. Одно мгновение ей казалось, что все вокруг нее рушится и она падает в пропасть. Невероятным напряжением воли ей удалось взять себя в руки, и ни Аткинс, ни Фогт не догадались, что переживает молодая девушка в эту минуту. Аткинс с удивлением смотрел на Джен, не понимая, почему она вдруг замолчала и прекратила свои расспросы.

Более двух минут длилась глубокая тишина, нарушенная, наконец, американцем.

- В таком случае нам незачем было совершать длинное и трудное путешествие, - проговорил он. - Мы только что приехали с Рейна, любезнейший господин Фогт. Значит, вы не знаете ни фамилии приемного брата Франца Эрдмана, ни места, где он живет? И ваша дочь не знает?

- Не имеет ни малейшего представления. Говоря о своем брате, Франц всегда называл его уменьшительным именем.

- В таком случае, будьте добры, скажите мне точный адрес вашего будущего зятя. В каком полку он служит и где теперь стоит этот полк? Вы уже получали от него письма с тех пор, как он поступил на военную службу?

- Только один раз. Мы все надеемся, что он пройдет со своим полком мимо нашего города. Вчера вечером, когда часть прусской армии проходила мимо, мы пошли навстречу, думая увидеть Франца, но его там не было.

Аткинс ожидал, что Джен примет участие в разговоре, но она продолжала стоять безучастно, что было особенно странно после того горячего интереса, который был ею только что проявлен. Видя, что молодая девушка не собирается больше говорить, Аткинс вынул из кармана записную книжку и записал в нее то, что узнал от столяра.

Фогт поклонился молодой девушке, которая как-то машинально кивнула головой, и вышел в сопровождении Аткинса. Американец всегда был необыкновенно любезен с нужными ему людьми, а столяр Фогт мог еще пригодиться в будущем.

- Вот видите, я сказал правду, - обратился Аткинс к Джен, проводив гостя, - теперь придется опять ехать на Рейн. Единственное, что нам остается, - это по возвращении в Германию письменно связаться с Францем Эрдманом. Во всяком случае, так будет удобнее, чем писать ему отсюда. Если его к тому времени уже не окажется в живых, мы напечатаем объявление во всех немецких газетах. А пока нужно немедленно ехать обратно.

Последние слова Аткинса вывели молодую девушку из оцепенения.

- Зачем, если мы уже во Франции? - возразила она. - Может быть, нам удастся разыскать здесь полк, в котором служит Франц Эрдман.

- Ради Бога, Джен, подумайте, что вы говорите! Разве можно разыскивать полк во время похода? Что за мысль пришла вам в голову!

- Все равно мне нужно докопаться до истины. Пусть даже ценой жизни, но я разыщу этот полк. Если понадобится попасть на поле сражения, на передовые позиции - я ни перед чем не отступлю. Я должна знать правду о своем брате!

Аткинс был поражен той страстностью, с какой была произнесена последняя фраза. Он не ожидал от Джен такой горячности; теперь только он заметил и страшную бледность ее лица.

- Господи, что с вами? Вы больны? - воскликнул он. - Последствия этого тяжелого пути дают себя знать. Я был убежден, что вы не вынесете такого путешествия.

Аткинс хотел приблизиться к молодой девушке, но она остановила его движением руки.

- Нет, нет, ничего, это сейчас пройдет, - пробормотала она, - мне ничего не нужно; дайте мне только, пожалуйста, стакан воды.

Аткинс сильно обеспокоился. Он знал, что Джен не подвержена нервным припадкам, которых он вообще не признавал, и опасался, что молодая девушка серьезно заболела. Зная, что нельзя надеяться на расторопность прислуги, он поспешил сам пойти за водой.

Джен только и ждала его ухода. Ей не нужна была вода - она придумала предлог, чтобы удалить Аткинса и остаться на время одной; ей это было необходимо, чтобы не задохнуться от той муки, которая переполняла ее сердце. Молодая девушка подошла к двери, заперла ее на ключ, затем опустилась на колени перед диваном и, закрыв глаза руками, отчаянно разрыдалась. Теперь она была одна и не стала больше сдерживаться.

"Представьте себе ребенка, потерявшего родителей и случайно попавшего к ученому, который из всего, что только есть на свете, знает и любит только свою науку!" - вспомнились ей слова Фернова.

А теперь еще это письмо с Рейна!

Страшное предположение сорвало покров с тайны, в которой боялась себе признаться гордая невеста Алисона. В смертельном страхе она сжала руки и с безграничным отчаянием воскликнула:

- Всемогущий Боже, не допусти этого! Пусть он будет моим противником, злейшим врагом на всю жизнь, - я покорно снесу все, лишь бы он не оказался моим родным братом!

ГЛАВА VIII

Был ясный сентябрьский день. Лучи солнца проникали сквозь густые ветви каштанов в парке, окружавшем старинный замок во Франции. Поблизости от замка находилась деревня, где был теперь расквартирован один из германских прирейнских полков, участвовавших в недавних боях. На уцелевшую часть полка была возложена обязанность охранять от неприятеля перевал, к которому вела горная дорога, начинавшаяся сразу же за деревней. Солдаты расположились в покинутых крестьянских домах, а офицеры заняли замок, брошенный хозяевами, которые давно бежали куда-то в глубь Франции. Очевидно, офицерам жилось здесь неплохо; по крайней мере, в этот час из столовой доносились веселые голоса, взрывы смеха и звон стаканов.

Под огромным развесистым каштаном лежал на высокой траве офицер, задумчиво смотревший на густую листву, пронизанную красноватым светом заходящего солнца. Его, как видно, не занимали ни красота парка, ни веселый шум офицерского застолья; он поднял голову только тогда, когда к нему близко подошел какой-то человек в военной форме. Подошедшему можно было дать около тридцати лет; судя по его мундиру и погонам, это был военный врач.

- Я так и знал, - воскликнул он, - ты спокойно валяешься на траве и мечтаешь, в то время как я в поте лица своего добываю тебе славу!

Лежавший на траве приподнялся и равнодушно ответил:

- В семь часов начинается мое дежурство, мне нужно идти в деревню.

- А потому ты уже в шесть часов от нас удрал? - насмешливо заметил доктор. - Не лги, Вальтер, ты скрылся потому, что я хотел прочесть вслух одно из твоих стихотворений. Однако твое бегство нисколько тебе не поможет. Когда ты вернешься с дежурства, тебя будут ждать овации. Майор истощил весь свой запас ругательств в подтверждение того, что ничего лучшего он не читал и не слышал в своей жизни; адъютант высказал то же мнение, но только в очень изысканной форме. Ты ведь знаешь, что он большой эстет, любит все возвышенное, и ты всегда импонировал ему своей ученостью. Он объяснял нам, как мы должны гордиться, что счастливый случай дал нам возможность считать своим товарищем по оружию гениального поэта, в будущем - гордость Германии. Поручики клянутся всеми чистыми и нечистыми силами, что если бы у французов был такой поэт, как ты, то они преисполнились бы воинской отваги и сражались лучше, чем сейчас. Но наибольшее впечатление твоя поэзия произвела на толстого капитана: он так ею проникся, что позабыл даже о налитом стакане вина.

- Пожалуйста, оставь свои шутки, - недовольным тоном проговорил Вальтер и снова опустил голову на траву.

- Шутки? - воскликнул доктор. - Даю тебе честное слово, что повторяю лишь то, что было сказано. Слышишь звон стаканов? Это офицеры пьют за твою бессмертную славу поэта. Меня послали разыскать будущего гения Германии и доставить его живым или мертвым. Все настойчиво требуют твоего присутствия.

- Пощади меня! - сказал Вальтер. - Ты знаешь, как мне претят любые похвалы.

- Ты снова не хочешь находиться в нашей веселой компании? Этого и следовало ожидать. Поручик Фернов только тогда появляется на людях, когда нужно идти в бой или исполнять другие служебные обязанности. Он боится выражений восторга больше, чем другие наказания. Однако ты должен переломить себя, Вальтер: это не к лицу великому немецкому поэту.

Фернов поднялся, взял свой шлем, валявшийся на траве, и прикрепил к поясу саблю. Тот, кто видел два месяца назад профессора университета в Б., конечно, не узнал бы его в этом крепком, здоровом офицере. Прозрачная бледность лица и темные круги под глазами исчезли бесследно; согнутая спина выпрямилась, а слабая шатающаяся походка сменилась твердой, уверенной поступью. Темный загар покрывал лоб и щеки бывшего профессора; густые светлые волосы непокорными прядями выбивались из-под шлема. Вся стройная, затянутая в военный мундир, фигура молодого офицера производила впечатление цветущего здоровья. Два месяца, проведенные в походе, сделали чудо - радикальное средство доктора Стефана оказалось удивительно действенным.

- Вы придаете слишком большое значение моим стихам, - скромно проговорил Фернов, - они написаны под впечатлением войны и потому вам нравятся, а когда закончится война, мои стихи забудутся и мой поэтический дар иссякнет.

- Ты так полагаешь, но я в этом очень сомневаюсь, - возразил доктор, - ведь в твоих стихах не просто минутное вдохновение, не только отзвук войны, хотя, может быть, именно благодаря ей в тебе пробудился талант, который обещает создать в будущем нечто великое.

- Еще более вероятно, что не сегодня, так завтра пуля пробьет мою голову и положит конец всем вашим ожиданиям, - мрачно отозвался Фернов.

- Ты все не можешь отделаться от своего мрачного настроения, - укоризненно заметил доктор. - Я начинаю всерьез думать, что у тебя безнадежная любовь.

- Что за вздор! - воскликнул Фернов и поспешно отвернулся, чтобы скрыть краску смущения, залившую его лицо.

Однако приятель Фернова ничего не заметил. Этот военный врач раньше был приват-доцентом того же университета в Б. Война заставила и его прекратить чтение лекций и отправиться на поле брани. Они были и прежде знакомы с профессором Ферновым, но при встречах ограничивались лишь поклонами и обменивались несколькими незначащими словами. Три года эти два человека встречались ежедневно и остались чужими друг другу людьми, тогда как походная жизнь настолько быстро их сблизила, что они за несколько недель стали друзьями.

- Хотел бы я знать, кто она, где и когда ты с ней познакомился? - продолжал веселый доктор, сам смеясь выдумке, пришедшей ему в голову. - С тех пор, как мы на войне, я почти ни на минуту с тобой не расстаюсь, а в Б. ты ни разу не взглянул ни на одну женщину, к великому негодованию прекрасной половины рода человеческого в нашем городе.

Фернов, ничего не говоря, усердно пристегивал свою саблю.

- Кто бы мог подумать, что диагноз доктора Стефана окажется таким верным? - после некоторого молчания снова заговорил врач. - Признаться, я сильно в нем сомневался. Когда доктор Стефан приехал в X. и заклинал меня всеми святыми всячески тебя опекать, я был уверен, что тебе недолго придется служить вместе со мной - что при первом же переходе ты свалишься и мне придется поместить тебя в лазарет. А между тем ты вынес лишения и тяготы войны лучше, чем другие. Помнишь ту ужасную июльскую и августовскую жару, когда наши люди падали, как мухи; ты оказался крепче всех, тебе все шло только на, пользу. Да, Вальтер, у тебя прекрасный организм; тебе понадобилось всего лишь освободиться от усиленных занятий за письменным столом, чтобы восстановить свое здоровье. Для твоих нервов тоже нашлось превосходное, хотя и совершенно необычное средство: тебя исцелил гром пушек. Все в Б. удивятся, когда ты вернешься домой в таком цветущем виде.

- Да, если вернусь! - мрачно заметил Фернов.

- Снова это вечное предчувствие смерти! - возразил доктор, досадливо пожав плечами. - Оно у тебя становится какой-то манией.

- Потому что я чувствую близкий конец!

- Вздор! Если существует кто-то, кого не возьмет и пуля, так это ты! Не сердись, Вальтер, но я должен тебе сказать, что твоя отвага граничит с безумием. Ты бросаешься в бой без оглядки, ничего не видя перед собой; там, где самая большая опасность, - там ты первый! Твоя смелость поражает всех твоих товарищей.

- А между тем среди них нет ни одного, который не считал бы меня раньше трусом! - с горькой улыбкой сказал Фернов.

- Да, это верно, - откровенно сознался доктор, - но, по правде говоря, во всей твоей фигуре, во всем облике не замечалось ничего мужественного. Ты был настоящим человеком пера, занятым исключительно книгами; мы все думали, что грохот пушек приведет тебя в полную растерянность. Однако ты очень скоро приобрел вид боевого героя, и после первого же сражения другим офицерам пришлось изменить свое мнение.

На губах Фернова промелькнула грустная улыбка, между тем как в глазах сохранилось прежнее мечтательно-меланхолическое выражение. У входа в парк послышались чьи-то тяжелые шаги, и в аллее появилась высокая фигура Фридриха, который казался еще больше и внушительнее в военном мундире. Видимо, Фридрих очень гордился своим солдатским званием; по крайней мере, на его лице отражалось сознание силы и собственного достоинства.

- Честь имею доложить, ваше благородие, - проговорил он, отдавая честь Фернову, - что в деревню прибыл экипаж с англичанами, желающими проехать через наш пост в горы.

Фернов быстро обернулся. Грустная мечтательность исчезла с его лица, оно приняло деловое, решительное выражение.

- Это невозможно. Пропускать запрещено! - коротко и строго ответил он.

- Англичанин не соглашается вернуться обратно; он говорит, что у него есть какая-то бумага, и непременно хочет видеть либо господина майора, либо господина поручика.

- Хорошо, я все равно собирался идти в деревню, - сказал Фернов, взглянув на часы. - Неприятная история, - обратился он к доктору. - Это, вероятно, ни в чем не повинные путешественники, и задерживать их нет смысла; но ничего не поделаешь - приказом запрещено кого-либо пропускать.

- Не понимаю, почему тебе это так неприятно? - с улыбкой возразил доктор. - Наоборот, я испытываю в таких случаях полное удовлетворение. Эти дерзкие сыны Альбиона с нескрываемым презрением относятся к нам и, тем не менее, наводняют Германию и Рейнскую область, где распоряжаются, как у себя дома. Им следует показать, кто здесь хозяин. К сожалению, у себя на родине мы с ними церемонимся, так, по крайней мере, здесь нужно поставить их на место.

- Ты пойдешь со мной в деревню? - спросил Вальтер.

- Нет, я предпочитаю вернуться в замок. Посмотрим, как ты справишься один с этими англичанами! Когда закончишь обход, приходи к нам на четверть часа выпить стакан пунша, иначе твои акции сильно понизятся в глазах капитана. Он единственный из всех колеблется, стоит ли признать тебя будущей звездой первой величины: слишком уж мало ты пьешь.

Доктор шутливо попрощался с Ферновым и направился в замок, а его приятель пошел в деревню. Фридрих следовал за поручиком, ни на минуту не спуская с него глаз, но их выражение стало при этом совсем не таким, каким было в Б. Раньше он смотрел на профессора с заботливостью нежной няни, оберегая его, как больное, беспомощное дитя; теперь же лицо Фридриха выражало глубочайшее почтение и безмолвный восторг преданного солдата перед отважным и снисходительным офицером.

При въезде в село, возле гостиницы, стояли два экипажа, приехавшие сюда один за другим. Первый из них, прибывший на четверть часа раньше, был тут же остановлен караулом, но сидевший в нем путешественник не пожелал подчиниться требованию солдат и вступил с ними в пререкания. Обеим сторонам было очень трудно сговориться: путешественник не говорил по-немецки, а солдаты не понимали по-английски; пришлось прибегнуть к французскому языку, в котором, впрочем, тоже никто не был силен. В конце концов солдаты решили обратиться к дежурному офицеру и отправили Фридриха к поручику Фернову. Разгоряченный англичанин с мрачным, недовольным видом пошел в гостиницу, к которой в эту минуту подъехал другой экипаж. Вышедший из него мужчина в дверях столкнулся с англичанином. Глаза путешественников встретились, и оба воскликнули с величайшим изумлением:

- Мистер Аткинс?

- Генри?

- Каким образом вы здесь? - спросил Алисон, оправившись, наконец от удивления.

- Я из Р. А вы откуда?

- Я прямо из Парижа; дольше оставаться было рискованно, так как городу грозит серьезная осада. А здесь меня задержали и не разрешают ехать дальше.

- Нас тоже не пропускают.

- Нас? - медленно повторил Алисон, - разве вы не один? Надеюсь, мисс Форест вас не сопровождает? - быстро добавил он, так как ему пришла в голову мысль, что его невеста тоже здесь.

- Да, мисс Джен приехала со мной.

Генри хотел было броситься к экипажу, но внезапно остановился. Возможно, он счел неуместным проявлять свои чувства перед посторонним человеком, а, может быть, его расхолодило воспоминание о последней встрече с Джен. Как бы то ни было, он с деланным спокойствием снова обернулся к Аткинсу и продолжал начатый разговор:

- Каким образом вы, а главное мисс Форест, очутились здесь, в районе военных действий?

Аткинс ждал этого вопроса и заранее приготовил ответ.

- Каким образом? Очень просто. Нам хотелось увидеть вблизи военные действия, познакомиться с походной жизнью. Однако как это все ни интересно, а через неделю нас потянуло назад, и мы возвращаемся в Б.

Мистер и миссис Стефан должны торжествовать: они были возмущены эксцентричной выходкой своей племянницы и моей податливостью.

- Я очень просил бы вас не ставить меня на одну доску с мистером и миссис Стефан, - с холодной насмешливой улыбкой возразил Алисон. - Я не так доверчив, как они, и выдуманное вами объяснение меня не удовлетворяет. Я слишком хорошо знаю мисс Форест и убежден, что она не предпримет такого путешествия без определенной цели, да и вы не согласились бы принимать участие в рискованном романтическом приключении. Здесь кроется что-то другое.

Аткинс закусил губу; он должен был предвидеть, что Генри не так легко обмануть.

- Может быть, вы не откажетесь сообщить мне настоящую причину, приведшую сюда мисс Форест? - еще более резко спросил Алисон.

- Спросите у нее самой, - сердито ответил Аткинс, предпочитая уклониться от дальнейшей беседы.

- Хорошо, - мрачно сказал Генри и подошел к карете.

Для Джен его появление не было сюрпризом. Она видела, как Алисон входил в гостиницу и разговаривал с ее спутником. Аткинсу удалось, наконец, убедить молодую девушку в неисполнимости ее плана и уговорить вернуться назад, хотя бы до ближайшей германской границы, а затем попытаться найти полк, в котором служил Франц Эрдман. Они покинули Р. на следующий же день, одновременно с двинувшимися войсками, которые оттеснили их в сторону от главной дороги. Таким образом Джен и Аткинс очутились в С., однако отсюда не смогли ехать дальше, точно так же, как и Алисон.

После посещения Фогта мисс Форест скоро взяла себя в руки, и Аткинс так и не узнал, какую душевную муку, какое отчаяние пережила молодая девушка. Увидев Джен, он быстро успокоился относительно ее предполагаемой болезни: на лице девушки было обычное выражение ледяного спокойствия. С тем же спокойствием она посмотрела на Алисона, когда тот подошел к экипажу.

Холодный прием невесты заставил Генри скрыть свою радость при виде ее; он был слишком горд, чтобы выказать при подобных условиях свои истинные чувства. Со сдержанной вежливостью жених помог Джен выйти из экипажа и, предложив ей руку, проводил к скамье, стоявшей возле гостиницы. Здесь он сообщил ей и ее спутнику, что сейчас должен прийти офицер, который, вероятно, распорядится, чтобы их беспрепятственно пропустили дальше.

Аткинс молча кивнул головой и отошел к своему кучеру для того, чтобы дать ему кое-какие указания. Жених и невеста остались вдвоем. Джен села на скамейку, ожидая вопросов Алисона о цели ее приезда сюда. Однако Генри не торопился. Он несколько секунд молчал, испытующе глядя в глаза молодой девушки, но она спокойно выдержала его взгляд.

- Я был безгранично удивлен, Джен, увидев вас здесь! - наконец проговорил он.

- Я тоже поражена. Никак не ожидала, что встречусь с вами.

- Ну, мое присутствие здесь вполне объяснимо, - заметил Алисон, - при существующих условиях я не мог дольше оставаться в Париже. Я собирался проехать прямо в Б. и надеялся, что и вы там будете. Но, кажется, этот город мало вас привлекает?

При последних словах в тоне Алисона послышалось некоторое удовлетворение. Молодой американец невольно выдал, что он больше всего боялся именно этого города и что ему, несмотря ни на что, приятнее видеть свою невесту здесь, в районе военных действий, чем там, в мирном доме доктора Стефана.

Джен не успела ничего ответить, так как вернулся Аткинс. Генри мрачно сдвинул брови, но не решался допрашивать свою невесту в присутствии третьего лица. Несколько минут длилось тягостное молчание. Алисону не терпелось узнать, куда и зачем ехала Джен, но он боялся услышать что-нибудь неприятное для себя и потому не проронил ни слова.

- А что вы скажете, Генри, по поводу войны? - начал, наконец, Аткинс, желая перевести разговор на нейтральную тему, - могли ли вы себе представить, что дела примут такой оборот?

- Нет, я ожидал противоположных результатов, - мрачно ответил Алисон.

- Я тоже. Очевидно мы оба ошиблись в расчетах. Вот вам и непрактичные мечтатели! Впрочем, я всегда говорил, что у каждого немца в характере есть что-то необоримое, упрямо-тяжелое. Это и обнаружилось теперь, во время войны. Обычно счастье в сражениях переменчиво: успех бывает то на одной, то на другой стороне, а в этой войне немцы непрерывно побеждают, сметая все преграды на своем пути; это какой-то беспредельный триумф!

- Подождите, мы еще не знаем, каким будет конец, - холодно возразил Генри. - Наемные войска разбиты, но республика призывает теперь народ к оружию, а когда двум нациям придется стать лицом к лицу, французы сумеют обуздать неуклюжих немцев.

- Дай Бог, чтобы это было так, - сердито проговорил Аткинс. - Я был бы очень рад, если бы французы прогнали немцев на их любимый Рейн, да так, чтобы у этих рейнских медведей навсегда пропала охота воевать, чтобы...

Аткинс не успел закончить свои дальнейшие пожелания, как Джен вдруг поднялась с места, гордо выпрямилась, и ее глаза с таким гневом устремились на говорившего, словно она собиралась испепелить его взглядом.

- Вы совершенно забываете, мистер Аткинс, что я по происхождению тоже немка! - резко сказала она.

Аткинс стоял точно громом пораженный.

- Вы, мисс Джен? - растерянно пробормотал он, не веря своим ушам.

- Да я, и я не потерплю, чтобы так отзывались о моей родине. Стыдитесь! Если вы и дальше намерены продолжать свои пожелания, то высказывайте их мистеру Алисону не в моем присутствии; я этого не позволю.

Пылая благородным гневом, молодая девушка повернулась спиной к мужчинам и исчезла в дверях гостиницы.

- Что это значит? - спросил Генри после минутного молчания.

- Вылитый отец, - ответил Аткинс, с трудом приходя в себя от изумления. - Настоящий мистер Форест, точно он воскрес из мертвых! Его взгляд, его тон, которым он умел покорять всех. Я никогда не в состоянии был ему противиться. А вы, Генри, сможете устоять?

Алисон, не отвечая, продолжал смотреть на то место, где только что стояла Джен.

- Я думал, что мистер Форест ненавидел свою родину, - наконец сказал он, - и воспитал свою дочь в таком же духе.

- О да, он всю жизнь был зол на свою родину, проклинал Германию, но перед смертью с отчаянием говорил о том, что больше ее не увидит. Мы никогда не поймем этого народа, Генри. Я двадцать лет прожил в доме Фореста, делил с ним и его семьей и радости и горе, знал всю их жизнь до мельчайших подробностей, и все-таки все время между нами лежало нечто, не позволявшее мне вполне сблизиться с Форестом. Это нечто не смогли преодолеть ни сильная воля Фореста, ни его горькие воспоминания, ни двадцатилетнее пребывание в Америке. Теперь тоже самое проявилось и у его дочери, несмотря на полученное ею чисто американское воспитание. То, о чем я говорю, - немецкая кровь.

Разговор американцев был прерван приходом давно ожидаемого офицера, который появился возле гостиницы в сопровождении солдата. Генри пошел к нему навстречу, вежливо поклонился и на плохом французском языке стал излагать свою жалобу. После первых торопливых слов он заговорил медленнее, а затем совсем замолчал, не спуская с лица офицера изумленных глаз. Тот, в свою очередь, в растерянности отступил на несколько шагов. Между тем и Аткинс подошел поближе и полуудивленно-полуиспуганно воскликнул:

- Мистер Фернов?!

Генри вздрогнул при этом восклицании; оно рассеяло его сомнения; теперь он узнал, чьи знакомые глаза смотрели на него из-под военной каски. На лице молодого американца не осталось ни кровинки. Алисон быстрым взглядом окинул всю фигуру офицера, затем перевел взор на здание гостиницы, куда скрылась Джен. Он как будто что-то сообразил; проклятие готово было сорваться с его уст, но он крепко стиснул зубы и промолчал. Аткинс поздоровался с Ферновым, вежливо обратившимся к нему и его спутнику:

- Сожалею, что именно мне приходится причинить вам неприятность, - сказал он, - но вы никак не можете продолжать свой путь. Мы не имеем права вас пропустить, так как получили приказ задерживать каждого, кто бы он ни был.

- Будьте же благоразумны, мистер Фернов, - сердито возразил Аткинс, - нам необходимо ехать дальше, а вы ведь нас знаете и можете засвидетельствовать, что мы не шпионы.

- Дело не в этом, - проговорил Фернов, - поскольку существует приказ, мы не можем допустить никакого исключения. Мне очень жаль, мистер Аткинс, но проезд закрыт. Никто из штатских не имеет права ехать отсюда в горы. Возможно, что завтра этот приказ будет отменен, но сегодня он действует, и не в нашей власти его нарушить.

Аткинс взглянул на офицера раздраженно, но вместе с тем с оттенком уважения.

- В таком случае соблаговолите, мистер Фернов, сообщить нам, где мы должны провести эту ночь, - насмешливо сказал он. - Назад мы не можем повернуть, так как все дороги заняты войсками; вперед вы нас не пускаете, а здесь мы не можем найти никакого ночлега. Прикажите всю ночь просидеть в экипаже?

- Это не нужно, - спокойно ответил Фернов. - Вы одни?

Аткинс не успел ничего сказать, так как Алисон поспешно проговорил:

- Да, один!

- В таком случае я убежден, что мои товарищи не откажут вам в гостеприимстве. У нас много места в замке, а наше знакомство, - добавил он с легкой улыбкой, - избавляет вас от малейшего подозрения. Простите, пожалуйста, мне придется оставить вас на минуту.

Фернов отошел к часовым и что-то им сказал.

- И это бывший университетский профессор? - пробормотал Аткинс. - Эта книжная крыса быстро приобрела такой воинственный вид, словно всю жизнь не расставалась со своей саблей. Вот тебе и чахоточный профессор! Однако скажите, ради Бога, Генри, почему вы скрыли, что...

- Молчите, - быстро и решительно остановил его Алисон, - не говорите ему ни слова о присутствии мисс Форест. Я сейчас вернусь.

Американец с удивлением пожал плечами; он совершенно не понимал тактики Генри.

Фернов тем временем снова подошел к Аткинсу.

- А где же ваш соотечественник? - спросил он, посмотрев вокруг.

- Мистер Алисон сейчас вернется! - ответил Аткинс.

Генри действительно выходил в эту минуту из дверей гостиницы, держа под руку Джен. Склоняясь к лицу молодой девушки, он что-то так горячо ей доказывал, что она заметила офицера, стоявшего к ней спиной, только подойдя к нему совсем близко. В это мгновение Фернов обернулся.

Несколько секунд Джен и Вальтер молча смотрели друг на друга, пораженные до последней степени. Вдруг лицо Фернова просияло, точно его осветил яркий солнечный луч; его голубые глаза мечтателя загорелись страстным огнем; весь облик молодого офицера говорил о безграничном счастье. Эта минута неожиданного свидания выдала сердечную тайну Фернова.

Джен, напротив, смертельно побледнела; колени ее подгибались, она пошатнулась и упала бы, если бы Генри ее не поддержал. Его рука стиснула руку молодой девушки, точно железным кольцом, и он с такой силой прижал ее к своей груди, как будто хотел раздавить. Но Джен ничего не чувствовала. Взгляд Алисона впился в лицо невесты, и даже дрожание ее ресниц не ускользнуло от его глаз. Ледяное, злое выражение разлилось по лицу молодого американца. Теперь ему не нужно было никаких слов, никаких объяснений - он знал достаточно.

Фернов первый пришел в себя. Он видел только Джен и потому не заметил ни маневра Алисона, ни выражения его лица.

- Мисс Форест, я и не подозревал, что встречу вас здесь! - проговорил он.

По руке молодой девушки Генри почувствовал, как она вся вздрогнула при звуке голоса Фернова. Он медленно выпустил ее руку, и это движение заставило Джен опомниться.

- Мистер Фернов, - произнесла она, - и мы не ожидали вас увидеть, так как считали, что ваш полк находится уже под Парижем.

Голос молодой девушки звучал так же холодно, как раньше, а глаза старательно избегали взгляда Фернова. Сияние исчезло с лица Вальтера; его глаза затуманились, и прежняя мрачность сменила краткий миг счастья.

- Наш полк вернули назад - охранять горы! - ответил он, тщетно ловя взгляд молодой девушки.

- Значит, это от вас исходит приказание задержать нас, мистер Фернов? Я прекрасно понимаю, что вы исполняете только свою обязанность, и мы, конечно, должны подчиниться вашему требованию.

Собрав последние силы, Джен повернулась и, подойдя к Аткинсу, скрылась за его спиной.

Губы Фернова задрожали. Перед ним снова была холодная, надменная мисс Форест. Она забыла тот момент, когда они расставались, а он помнил о нем ежеминутно, храня в своей душе это воспоминание, как святыню, как сладкую мечту. Очевидно, Джен вздрогнула при виде его от отвращения: она так ненавидела его, что даже не могла скрыть свои чувства! Невольно ему вспомнилась сцена у развалин старого замка, и снова, как и тогда, гордость победила в нем сердечную боль.

- Фридрих! - твердым голосом позвал он.

- Что прикажете, ваше благородие?

- Проводи даму и обоих господ в замок, к доктору. Мистер Аткинс расскажет ему, что нужно, а ты попроси доктора передать все услышанное господину полковнику. Вы знаете доктора Беренда, мистер Аткинс, так как встречались с ним в Б. Он позаботится о вас, а я, к сожалению, должен остаться здесь по служебным делам. Простите, пожалуйста.

Приложив руку к каске, он отдал общий поклон и быстрыми шагами направился в противоположную сторону, где находился первый сторожевой пост.

С чувством бесконечного блаженства Фридрих зашагал впереди "американской шайки", которую ему поручили проводить в замок. Он ничего не понял из происходившего на английском языке разговора Фернова с путешественниками, но был убежден, что ненавистные американцы - злостные шпионы и теперь в его силах спасти полк от большого несчастья. Он шел с высоко поднятой головой, постоянно оглядываясь на своих спутников, так как был готов пустить в ход оружие, если кто-нибудь из трех "шпионов" вздумает бежать. К счастью, американцы об этом и не помышляли. Впереди всех шел Аткинс, а за ним следовали Джен и Генри, не обменявшиеся между собой ни одним словом.

- Значит, теперь мы всецело находимся в вашей власти, мистер Фридрих, - саркастически проговорил Аткинс.

Фридрих с чувством собственного достоинства взглянул на американца. Он, конечно, считал себя неизмеримо выше Аткинса: ведь он был теперь начальником, а тот - подчиненным, - но мнимое смирение высокомерного американца смягчило солдата.

- Так приказал поручик Фернов, - ответил он, - а если поручик Фернов принимает в вас участие, то с вами не случится ничего плохого.

- Вы снимаете тяжесть с моей души, - продолжал иронизировать Аткинс, - я бесконечно признателен вам за то, что вы меня успокоили. Значит, вы не закуете нас в кандалы, не бросите в темницу? Слава Богу! Однако скажите, милейший мистер Фридрих, что за метаморфоза произошла с вашим господином? Это просто что-то невероятное. Профессор стал с головы до ног боевым героем. Его ученость не помешала ему усвоить в течение шести недель такие премудрости, как "военная команда", "караульный пост", "приказ" и тому подобное; можно подумать, что он всю жизнь провел в походах, а не просидел за книгами. Скажите, куда он дел свою робость и рассеянность?

- Оставил в Б., у письменного стола! - сухо ответил Фридрих.

Этот ответ поразил Аткинса.

"Даже Фридрих поумнел, - подумал он, - только этого недоставало!"

Однако доктор Беренд подверг большому сомнению умственные способности Фридриха, когда солдат предстал перед ним через десять минут после этого разговора. Все офицеры, за исключением полковника, находились на террасе. Фридрих подошел к доктору и отрапортовал, приложив руку к козырьку:

- Честь имею явиться от поручика Фернова. Он посылает вашему высокоблагородию трех шпионов и просит доложить господину полковнику.

- Да ты с ума сошел! - воскликнул доктор, громко смеясь, - какое мне дело до шпионов? Разве они ранены?

- Никак нет, они совершенно здоровы.

- Фридрих, вы, вероятно, опять что-нибудь напутали, - вмешался в разговор капитан, задумчиво глядя в свой бокал. - Вероятно, поручик приказал вам обратиться к майору.

- Нет, к господину доктору, - настаивал Фридрих, - так как доктор знал их еще в Б. Среди шпионов находится племянница доктора Стефана, американская мисс.

- Мисс Форест? - воскликнул доктор, вскакивая с места. - Какое счастье привалило этому Вальтеру! Случай посылает ему такую добычу, а он под эскортом отправляет ее сюда. Нет, в целом свете только один Вальтер Фернов способен на такой поступок.

- Мисс Форест? Что за мисс Форест? Да говорите, ради Бога, доктор! - послышались со всех сторон любопытные возгласы.

- Не задерживайте меня, господа, - ответил доктор, - мне необходимо как можно скорее уладить это досадное недоразумение. Вы спрашиваете, кто такая мисс Форест? Родственница нашего самого известного в городе врача, молодая американка, унаследовавшая от отца миллионное состояние. Ей восемнадцать лет, она - красавица в полном смысле этого слова; все мужское население Б. поклонялось ей, в том числе и я. Берегись, Фридрих, если ты позволил себе какую-нибудь неучтивость по отношению к мисс Форест!

Доктор поспешно вышел.

Краткие биографические сведения о молодой американке заинтриговали офицеров. Слова: "миллионерша", "восемнадцать лет", "красавица" - запали в уши и сердца всех. Офицеры поднялись и устремились к выходу, чтобы тоже познакомиться с американской мисс. Даже эстет адъютант торжественно последовал за всей компанией - дело принимало весьма интересный романтический оборот.

- Фридрих, - сказал толстый капитан, оставшийся в одиночестве за бутылкой вина, - вы снова совершили величайшую глупость.

- Точно так, ваше высокоблагородие, - ответил солдат, грустно поникнув головой.

Он мрачно посмотрел вниз, - туда, где у входа в парк стояли мнимые шпионы, перед которыми рассыпались в любезностях доктор Беренд и молодые офицеры.

ГЛАВА IX

Фернов не ошибся в своем предположении, что американцам придется воспользоваться гостеприимством его товарищей. Полковник, представлявший собой последнюю инстанцию среди местных военных властей, подтвердил, что приезжие ни в коем случае не могут продолжать свой путь дальше. Поскольку в деревне не оказалось места для ночлега, путешественникам предложили разместиться в замке, тем более что там было много свободных помещений.

К великому сожалению молодых офицеров, их надежды на более близкое знакомство с интересной миллионершей не оправдались. При первом же взгляде на молодую девушку вся компания решила, что доктор был прав: американка действительно оказалась красавицей. Тем более им было досадно, когда мисс Форест, вежливо поклонившись представленным офицерам, поспешила уединиться в предназначенную ей комнату. Доктор Беренд был, видимо, огорчен последним обстоятельством, а офицеры казались недовольными, но протестовать не решились. У молодой девушки был такой измученный вид, она была так бледна, что не было сомнений в том, что она нуждается в немедленном отдыхе.

Зато ее спутники не могли отказаться от приглашения офицеров поужинать с ними и выпить стаканчик-другой вина. Аткинс был очень оживлен, и в разговоре блистал, как всегда, своим обычным едким юмором, в отличие от Алисона, почти не принимавшего участия в общей беседе. Молчаливость младшего американца была объяснена незнанием немецкого языка. Доктор Беренд, немного говоривший по-английски, выбивался из сил, желая втянуть Алисона в разговор, но тот ограничивался лаконическими ответами, и их беседа постоянно прерывалась. Доктор, чтобы избежать неловкости, сообщил Алисону, что скоро вернется его друг, поручик Фернов, который свободно говорит по-английски. Однако при имени Фернова Генри скривился и с ледяной вежливостью попросил доктора не беспокоить поручика.

Вальтер все еще не возвращался после обхода, а полковник по-видимому получил какое-то важное сообщение, так как подозвал своего адъютанта и ушел вместе с ним. Это было сигналом для других офицеров, что пора расходиться. Все общество разбрелось кто куда, и американцы остались, наконец, одни в отведенном им помещении. Экипажи с вещами путешественников уже прибыли в замок, так что Аткинс и Алисон смогли достать из своих чемоданов необходимые им предметы и одежду. Комнаты Джен и ее спутников находились на втором этаже, а на первом жили офицеры, чтобы в случае любой тревоги в деревне быть ближе к выходу. Со вздохом облегчения Аткинс опустился на диван, а Генри принялся взволнованно ходить взад и вперед по комнате. Напрасно ждал Аткинс, что его молодой соотечественник заговорит с ним; Генри упорно молчал, точно набрав полный рот воды. Наконец это молчание начало тяготить Аткинса.

- Так не может дольше продолжаться, Генри, - с обидой воскликнул он. - Мы должны поговорить о том, что у нас обоих на душе. Вы не могли не заметить странной встречи мисс Форест с Ферновым. Что вы думаете по этому поводу?

Алисон остановился и, подняв голову, вместо ответа резко спросил:

- Почему вы приехали с мисс Форест сюда?

- Прошу вас, Генри...

- Почему вы приехали с мисс Форест сюда? - повторил Алисон, с трудом сдерживая бешенство, прорывавшееся в его голосе.

- По семейным обстоятельствам! - ответил Аткинс.

- Не лгите! - со злым смехом возразил Алисон, - я теперь все знаю.

- Следовательно вы знаете больше, чем я, - спокойно заметил Аткинс. - По крайней мере, для меня не вполне ясна та сцена, свидетелями которой мы были. Чувства Фернова к мисс Джен не нуждаются в пояснениях - неожиданная встреча выдала его с головой. Но почему ваша невеста с таким ужасом отшатнулась от него, точно увидела привидение, мне непонятно.

- Для меня это тоже необъяснимо, - с холодной насмешкой проговорил Алисон, - обычно не пугаются, когда, наконец, находят того, кого ищут, особенно после таких трудных и долгих поисков.

Аткинс недовольно нахмурил брови.

- Ваше счастье, что мисс Джен не слышит вас; она никогда не простила бы вам подобного подозрения. Вы утверждаете, что знаете ее слишком хорошо для того, чтобы поверить, что она может пуститься в бесцельное путешествие из любви к новым ощущениям, а между тем обвиняете в том, что она, забыв всякое приличие, едет искать по белу свету какого-то незнакомого мужчину. Неужели вы считаете мисс Форест способной на такой поступок? Стыдитесь, Генри!

Алисон с угрюмым выражением лица выслушал упрек Аткинса.

- Я знаю, что мисс Форест скорее бы умерла, чем решилась сделать хотя бы шаг навстречу мне, - с прежней насмешкой возразил Генри, - но в жизни бывали примеры, когда самые гордые женщины склонялись ниц перед мечтательными глазами какого-нибудь поэта.

- Ваши подозрения совершенно необоснованны, - воскликнул Аткинс. - Я дал слово молчать, но при таких обвинениях сама Джен разрешила бы мне говорить. Хорошо, знайте же, что мы приехали во Францию действительно для того, чтобы найти одного господина, но его фамилия - не Фернов, а Форест, и он не может дать вам ни малейшего повода для ревности, так как этот человек - родной брат мисс Джен.

- Ее брат? - повторил Генри в изумлении.

- Да, родной брат!

Аткинс коротко рассказал Алисону о семейном горе семьи Форест, а затем сообщил ему о мерах, которые были приняты им и Джен для розыска пропавшего брата; в заключение молодой американец узнал, каким образом они попали в Р.

Алисон молча слушал рассказ Аткинса; на один миг он вздохнул с облегчением, но затем его лицо снова приняло мрачное выражение.

- Да, вы правы, - наконец глухо проговорил он, - я теперь верю, что эта встреча была неожиданной.

Аткинс посмотрел на него с немым изумлением. И это - все? Он ждал, что его сообщение будет принято иначе.

- Вы, кажется, совершенно забываете, Генри, что существование брата мисс Форест близко касается и вас, - многозначительно заметил он. - По полученным сведениям, молодой мистер Форест жив, и мы имеем основательные надежды найти его; если наши надежды оправдаются, то вы лишитесь половины приданого вашей будущей жены.

- Вот как? - процедил Алисон сквозь зубы, - я охотно отдал бы и вторую половину, лишь бы мисс Джен никогда не переступала границ этой проклятой Германии.

Аткинс отступил на несколько шагов; он не ожидал от Генри ничего подобного. Если такой расчетливый человек, как Алисон, спокойно относится к возможной потере целого состояния, следовательно, чувство к мисс Форест глубоко захватило его и положение дел становится крайне серьезным.

- Ваша ревность ослепляет вас, Генри, - сказал он, подходя к молодому человеку и положив руку на его плечо. - Между вашей невестой и поручиком Ферновым несомненно существует какая-то тайна, но это во всяком случае не то, что вы предполагаете. Мисс Джен не питает к нему никакого нежного чувства, иначе ее лицо не выразило бы такого ужаса при неожиданном свидании.

- Вы плохой наблюдатель, мистер Аткинс, - с холодной насмешкой возразил Алисон. - Помните, как вы смеялись надо мной в Б., когда я высказал предположение, что этот "чахоточный профессор" может быть опасен для меня? Вы до сих пор считаете его ничтожеством или, наконец, убедились, что в этом голубоглазом мечтателе заключена большая духовная сила?

- Да, я действительно ошибся в нем. - сознался Аткинс. - Но кто бы мог ожидать, что этот отшельник, погруженный в какие-то допотопные книги, вдруг окажется сильным человеком, настоящим воином и вместо того, чтобы, беречь здоровье и лежать в лазарете, будет поражать всех героическим пребыванием на передовых позициях? И этот герой вспыхнул, как влюбленный невинный юноша, увидев перед собой предмет своих мечтаний. Этих немцев никогда не разберешь. Если они выйдут из обычной колеи, то могут повести себя как угодно; никогда заранее не знаешь, как именно они поступят, в чем проявят свои способности. Профессор бросает свою науку и берет ружье в руки так уверенно, точно всю жизнь провел на военной службе. Я боюсь, что и в будущем веке мы не забудем, в чьих руках было раньше копье, а затем меч. - Аткинс говорил сердито, но с невольным уважением к герою. Вдруг он сообразил, что его лестные слова по адресу Фернова вряд ли могут доставить удовольствие Генри и успокоить его. Поэтому он прекратил свои рассуждения и добродушно прибавил: - Как бы там ни было, Генри, Джен все-таки ваша. Она добровольно дала вам слово, а Форесты всегда свято держат свои обещания. Встреча с Ферновым не изменит ее решения, я знаю, Джен будет вашей женой.

- Да, несомненно, она будет моей, - мрачно подтвердил Алисон. - Будьте покойны, мистер Аткинс, я не выпущу ее из рук. По доброй воле или поневоле, но она будет моей, если бы даже для этого чьи-нибудь голубые глаза должны были сомкнуться навеки.

Аткинс отшатнулся в ужасе; еще более, чем слова, его поразил тон Генри и жестокое выражение его лица.

Сумерки сгущались все больше и больше. Вдали, в деревне, протрубили вечернюю зорю. Алисон вскочил со стула и схватил свою шляпу. Аткинс быстро подошел к нему и, крепко взяв его за руку, спросил:

- Куда вы идете?

- На воздух, в парк!

- Теперь? Ведь совершенно темно!

- Все равно, мне не хватает воздуха, я задыхаюсь здесь. Может быть, там, на лоне природы, у меня появятся лучшие мысли, - со странным смехом прибавил Генри. - Спокойной ночи!

Алисон вырвал руку и вышел из комнаты. Аткинс тревожно посмотрел ему вслед.

"Может случиться несчастье, если они встретятся теперь, - подумал он. - Впрочем, глупости, - поспешил он успокоить себя, - со стороны Генри было бы безумием из-за минутной вспышки ревности поставить на карту свою честь, будущее, даже жизнь. Если бы он встретил Фернова где-нибудь далеко, в горах, например, я не поручился бы за него, но здесь, в доме, где полно офицеров, где сейчас же открылось бы его преступление, он не отважится на такое дело".

Аткинс открыл дверь в коридор и пошел в ту сторону, где была комната Джен.

"Она заперлась, как только мы приехали, потом прокричала мне из-за двери, что тотчас же ложится спать. Но это - вздор. Я прекрасно слышал, как долго она ходила взад и вперед по комнате. Однако тревожить ее сейчас, вероятно, нет смысла. Не следует говорить ей то, что я слышал от Алисона, боюсь, ее вмешательство может только ухудшить положение; во всяком случае, я позабочусь о том, чтобы мы завтра выехали отсюда как можно раньше, все равно куда, хотя бы назад в Р.; надеюсь, что, как только Алисон не будет видеть Фернова, он успокоится и можно будет устроить так, чтобы они никогда не встречались в будущем. Ну, а одну-то ночь они, конечно, могут безопасно провести вместе в замке!"

Рассудив так, Аткинс почувствовал облегчение и, закрыв дверь, вернулся в свою комнату.

В замке царила полная тишина, которая казалась странной после недавнего послеобеденного оживления. В комнате полковника уже горел огонь; там находились адъютант и еще несколько офицеров. Остальные, вероятно, ушли, так как внизу, в гостиной, куда по вечерам собирались все обитатели замка, теперь никого не было, за исключением Фридриха, который растапливал камин. Он делал это очень обстоятельно, но не переставал ворчать на кастеляна замка, который своевременно не позаботился разжечь огонь в камине, а теперь куда-то скрылся, так что его не могли найти. А главное, кастелян забыл о приезде гостей и не думал о том, что им требуется услуга. Наконец дрова в камине весело запылали; Фридрих выпрямился и начал рассуждать о легкомыслии французов вообще и, в частности, о беззаботности французской прислуги. Его вывело из задумчивости прикосновение чьей-то руки к плечу. Он обернулся - перед ним стояла мисс Форест.

- Что, мистер Фернов уже вернулся? - спросила она.

- Да, десять минут тому назад, - ответил Фридрих, удивленный этим вопросом.

- Скажите ему, пожалуйста, что я желаю видеть его.

Фридрих удивился еще больше.

- Сказать господину поручику, что...

- Да, да, скажите ему, что я желаю видеть его, - нетерпеливо прервала солдата молодая девушка, - и что я жду его здесь. Поскорее, пожалуйста!

Властным движением руки она подтвердила свой приказ, и Фридрих поспешил исполнить его. Только выйдя за дверь, он сообразил, что ему, солдату победоносной прусской армии, не смеет ничего приказывать "какая-то американская мисс". Тем не менее он, как и Аткинс, не мог не подчиниться властному тону и взгляду Джен Форест. Негодуя на самого себя, Фридрих покорно направился к комнате поручика Фернова.

Джен осталась одна в большой пустынной комнате, слабо освещенной единственной лампой, спускавшейся с потолка. Вокруг замка царила полнейшая темнота, луна еще не взошла. Верхушки деревьев качались от ветра, и в открытые окна проникали холод и сырость. Джен вздрогнула от слишком свежего воздуха и, подойдя к камину, опустилась в кресло, на спинке которого красовался старинный французский герб.

Для мисс Форест настал важный момент. Через четверть часа упадет покров с тайны, которая так долго оставалась нераскрытой. С каким чувством ждала Джен этого открытия - знала лишь она одна. Пламя камина освещало лицо молодой девушки, на котором выражалась непоколебимая решимость. "Так нужно", - шептали ее губы. Форест учил свою дочь бороться этими словами со всем тем, что ей казалось трудным, невозможным. До сих пор Джен почти не приходилось прибегать к этому средству, но теперь, когда все ее существо трепетало от сердечной муки, она молча, безропотно покорялась железному закону необходимости. Ей нужно было знать правду, и, хотя эта правда могла убить ее, она не хотела обольщаться иллюзиями. В эту минуту своим решительным видом, крепко сжатыми губами и мрачным, холодным взглядом Джен напоминала своего покойного отца. Она, казалось, была способна перенести любое испытание, выйти с достоинством из любого положения.

Наружная дверь открылась, и в комнату вошел Фернов.

- Вы хотели видеть меня, мисс Форест? - спросил он, остановившись у порога.

- Да, мне нужно поговорить с вами, мистер Фернов. Нам здесь никто не помешает?

- Надеюсь, по крайней мере, в течение ближайшего времени.

- Пожалуйста, подойдите ко мне поближе! Вальтер медленно подошел к камину и стал возле него. Пламя ярко освещало фигуры молодых людей. Их силуэты особенно резко выделялись на темном фоне комнаты; со стороны улицы и террасы легко можно было рассмотреть их лица.

- Я не ждал вашего приглашения, мисс Форест, после нашей встречи в деревне, - заговорил Фернов. - Мне казалось, что вы отвергаете меня, что мое присутствие неприятно вам. Поверьте, я никогда не пришел бы к вам, если бы вы сами не позвали меня.

В тоне Фернова чувствовался глубокий упрек за то страдание, которое доставляла ему молодая девушка.

- Мое поведение должно казаться вам странным, мистер Фернов, - промолвила она, - я понимаю это и считаю себя обязанной дать вам объяснение своих поступков. Но, прежде всего, ответьте мне на несколько вопросов.

Вальтер молча поклонился в знак согласия.

- Пожалуйста, назовите ваше имя, - не фамилию, а имя.

Фернов, по-видимому, меньше всего ожидал такого вопроса.

- Мое имя? - повторил он, точно не понимая слов Джен. - Меня зовут Вальтер.

- Вальтер, - невольно воскликнула молодая девушка и облегченно вздохнула, как будто с ее груди свалилась страшная тяжесть, - Вальтер!.. Я не знала, что вас так зовут.

- Каким же образом вы могли это знать? - удивленно проговорил Фернов. - Мы ведь не подозревали о существовании друг друга до тех пор, пока вы не вступили на землю Германии.

- Может быть, вы правы, а может быть, и нет, - возразила Джен, смотря на причудливые отражения пламени на стене. - Вы когда-то сказали мне, что с детства были лишены родного дома, отца и матери, что судьба толкнула вас в руки ученого, заставившего и вас посвятить свою жизнь науке. Не был ли этот ученый духовным лицом?

- Да, он был священником, но впоследствии отказался от своей приходской службы, чтобы отдаться занятиям наукой.

Джен судорожно прижала левую руку к сильно бьющемуся сердцу.

- Как фамилия этого бывшего священника? - почти беззвучно спросила она.

- Гартвиг! - последовал лаконичный ответ.

Наступило долгое молчание. Языки пламени то поднимались, то опускались, освещая смертельно бледное лицо Джен, которая стояла, как пригвожденная к месту, не произнося ни слова.

- Мисс Форест, что означает ваш вопрос? - тревожно воскликнул Вальтер. - Может быть, вы знали моего приемного отца или состояли с ним в каком-нибудь родстве?

При последних словах он подошел ближе к молодой девушке и теперь стоял рядом с нею. Джен, казалось, не слышала его вопроса; по крайней мере, она ничего не ответила.

- Иоганна!

Джен вздрогнула. Она уже раз слышала это имя из уст Вальтера - тогда, когда он уезжал на войну, и оно прозвучало как нежная мелодия, как воспоминание далекого детства. Ее мать называла ее так - правда, недолго: отец потребовал, чтобы немецкое имя было заменено английским - Джен, и никто больше с тех пор не называл ее Иоганной. Теперь оно было произнесено так нежно, с такой мольбой, что Джен не могла больше сопротивляться его чарующей власти.

Медленно подняла она голову и встретила взгляд Фернова. Голубые глаза с такой грустной нежностью впились в ее лицо, что Джен почувствовала, как ее твердая решимость куда-то исчезла; она забыла все свои сомнения, свое горе. Действительность ушла, уступив место воспоминаниям и грезам. Перед глазами молодой девушки снова были кусты и деревья, окутанные серой пеленой тумана. Она сама сидела у куста сирени и ощипывала первые весенние почки, а он стоял рядом с нею. Тихо лились потоки теплого дождя, и где-то вдали шумели волны старого Рейна.

Вдруг они глубоко вздохнули, точно испугались чего-то неведомого. Мечты рассеялись, а вместе с ними ушло и дорогое воспоминание о первой встрече. Они были в высокой, мрачной комнате; камин догорал; в окна дул холодный осенний ветер, от которого качались ветви деревьев. Может быть, одна из веток ударила в окно, заставив их выйти из забытья, в котором они находились, не отрывая глаз друг от друга. Джен посмотрела по направлению окна; Вальтер тоже повернул голову в ту сторону.

- За нами наблюдают, - тихо сказала молодая девушка.

- Не думаю, - возразил Вальтер, - впрочем, я сейчас посмотрю.

Он подошел к окну, открыл его и высунул голову наружу, вглядываясь в темноту парка. Джен оперлась о спинку кресла, собираясь с силами. Теперь ей предстояло самое страшное: Вальтер должен был узнать, наконец, то, в чем она сама больше не сомневалась.

"Посмотрю, как он отнесется к этому известию, - думала она, - может быть, голос крови заговорил в нем, и этим объясняется его нежное чувство ко мне. Если он обрадуется моему сообщению, - при этой мысли сердце Джен болезненно сжалось, - то я ничем не выдам своего истинного чувства, хотя бы мне пришлось умереть, получив его первый братский поцелуй".

Вальтер закрыл окно, подошел к молодой девушке и спокойно сказал:

- Там никого нет. Да и для кого представляет интерес следить за нами?

Джен давно решила, что путь правды будет самым верным, и решила довериться Вальтеру.

- Как кому? Мистеру Алисону.

Вальтер отступил на несколько шагов и в упор посмотрел на Джен.

- Мистеру Алисону? - повторил он. - Вашему спутнику?

- Да!

Густая краска залила лицо Вальтера, глаза его засверкали.

- Значит, этот человек не чужой вам? - дрожащим от волнения голосом спросил он. - Я так и подумал с первой минуты, как увидел его. Иоганна, скажите мне, в каких отношениях вы с мистером Алисоном, какие права он имеет на вас?

- Я - его невеста.

Краска так же быстро сошла с лица Вальтера, уступив место смертельной бледности.

- Его невеста! - беззвучно повторил Фернов, - следовательно, вы любите его?

- Нет!

- А тем не менее отдаете ему всю свою будущую жизнь? Связали себя с ним обещанием быть его женой?

В этом вопросе слышался горький упрек. Джен опустила глаза и тихо ответила:

- Да, я дала ему слово!

- Лучше бы тогда я не встречался с вами! - почти простонал Вальтер.

Джен молчала несколько секунд.

- Почему? - наконец спросила она чуть слышно. Фернов подошел еще ближе к ней и страстным шепотом ответил:

- Ты еще спрашиваешь, почему? Ты хочешь, чтобы я сказал тебе то, что ты уже давно знаешь, чего не можешь не знать. Я надеюсь, что не только я один несчастен от того, что ты - невеста Алисона, но что это и тебе причиняет боль. Может быть, я ошибаюсь?

Джен медленно подняла голову, и взгляд ее обратился к Вальтеру, желая проникнуть в глубину его души.

- Мы не должны быть несчастны от того, что судьба столкнула нас друг с другом, - неестественно спокойным тоном возразила она. - Если я не могу быть вашей женой, это еще не значит, что мы должны расстаться. Может быть, - взгляд Джен стал еще пристальнее, - мне удастся уговорить моего будущего мужа навсегда поселиться на Рейне! Я знаю, что мне стоит сказать ему лишь одно слово - и он станет вашим другом. Не отталкивайте его, Вальтер! Вы преодолеете свое нежное чувство ко мне и полюбите меня другой любовью, любовью брата...

- Иоганна, - в диком, страстном порыве прервал ее Фернов.

Молодая девушка замолчала, но ее глаза не отрывались от лица Вальтера. У нее было такое выражение, как тогда в Р., когда она ждала ответа Фогта, как приговора своей судьбе.

- Иоганна, и ты можешь говорить это? - с горечью продолжал Фернов. - Я должен слышать подобную речь из твоих уст? Ты или смеешься надо мной, или сама не понимаешь, что говоришь. Ты мечтаешь о дружеских, братских отношениях с человеком, который страстно любит тебя и желает обладать тобой? Не создавай себе иллюзий! Такая идеальная любовь, которую ты предлагаешь мне, может существовать лишь между бесплотными существами, а не между живыми людьми; у живых людей, при подобных условиях, она оканчивается либо разрывом, либо преступлением. Когда-то, сидя за своим письменным столом, я тоже мечтал об идеальных отношениях, но вот я полюбил тебя, и чувство, охватив все мое существо, властно предъявило свои права. Или ты будешь принадлежать мне, или я должен навеки отказаться от тебя. Никакого третьего пути не существует для нас.

В голосе Вальтера звучала горячая, неподдельная страсть; его глаза сверкали. При всем ужасе положения - ведь Джен была почти уверена, что Вальтер ее брат - она ощутила прилив такой радости, которую не могло заглушить даже отчаяние. Слова Вальтера нашли отклик в ее душе: ее любили пылко, как она сама любила.

- Ты прав, Вальтер, - сказала она, облегченно вздохнув, - для пас не существует другого выхода, кроме разлуки. Любовь между нами в тех условиях, в которых мы находимся, была бы преступлением.

Фернов вздрогнул при этих словах.

- Ты говоришь это так спокойно, - воскликнул он. - Ты думаешь, что я покорно, без борьбы подчинюсь своей судьбе? Иоганна, ведь ты пока еще не связана браком с Алисоном. От слова, которое ты ему дала, можно отказаться. Разве твоя связь с ним нерасторжима?

- Я не могу отказаться от своего слова, - твердо ответила она.

- Подумай, Иоганна, - продолжал Фернов с мольбой в голосе, - подумай: ведь от этого зависит счастье и твоей, и моей жизни. Неужели тебе так трудно порвать с Алисоном?

В эту минуту наружная дверь с шумом отворилась, и раздался громкий голос Фридриха:

- Господин поручик, полковник требует вас к себе сейчас же.

Вальтер нетерпеливо обернулся.

- В чем дело? - недовольным тоном спросил он. - Кто меня требует?

- Господин полковник, ваше благородие; там уже собрались все господа офицеры.

- Хорошо, я приду!

Дверь захлопнулась, и послышались тяжелые удаляющиеся шаги Фридриха.

Вальтер снова обернулся к Джен; его лицо было бледно, а в глазах выражалась смертельная тревога.

- Ты слышишь, меня требует полковник. Идет война, каждый час, каждая минута могут разлучить нас, может быть, навсегда. Иоганна, я спрашиваю тебя в последний раз: желаешь ли ты, можешь ли ты быть моей женой?

- Никогда, Вальтер! Если бы даже Алисон и освободил меня от данного слова, я все-таки никогда не могла бы стать твоей женой!

- В таком случае, прощай! - воскликнул Фернов и протянул руки вперед, как бы для того, чтобы обнять Джен и прижать ее к своей груди.

Однако молодая девушка в ужасе отшатнулась и сделала движение рукой, стремясь остановить его порыв.

Вальтер несколько минут стоял неподвижно, словно окаменев, а затем низко поклонился и холодно произнес:

- Вы правы, мисс Форест, прощайте!

Дверь за Ферновым закрылась. Джен осталась одна с огромной тяжестью в сердце; покров с тайны так и не был снят, последнее слово не было произнесено. Оно висело на кончике языка молодой девушки, но какая-то неведомая, непонятная сила удержала ее; она боялась, что, сказав ему правду, заставит Вальтера страдать сильнее, чем если просто откажет ему. Джен, не щадившая никогда никого, так как была беспощадна и к себе, - трепетала при одной только мысли о возможности причинить страдания Вальтеру. В первый раз слова: "Так должно быть", - оказались бессильными. Она сама могла перенести весь ужас положения, но она должна была уберечь от боли любимого человека. В первый раз Джен почувствовала, что она слабая с мягким, ранимым сердцем, способным страдать за другого.

"Завтра я все скажу ему, - подумала она. - Он привыкнет к мысли, что я для него потеряна навсегда, и тогда ему легче будет перенести неизбежность нашей разлуки. Сегодня открытие этой тайны убило бы его, а если бы он легко перенес это, то я умерла бы от горя", - прибавила она и, закрыв лицо руками, тихо заплакала.

ГЛАВА X

В комнате полковника собрался настоящий военный совет. Сам полковник с мрачным видом быстрыми шагами мерил комнату, на лицах адъютанта и молодого поручика застыла тревога; другие офицеры, в том числе доктор Беренд, недавно пришли по зову полковника и еще не знали, в чем дело. Последним явился Фернов.

- Я созвал вас, господа, - взволнованно обратился полковник к офицерам, - чтобы сообщить вам крайне печальную новость. Вы знаете, что мы ждем подкрепление. Завтра рано утром сюда должен был прибыть из Л. батальон капитана Шварца. Мы считали, что проход через горы свободен, я сам уведомил об этом капитана Шварца; оказалось, что это было опасным заблуждением.

На лицах всех присутствующих выразилось тревожное ожидание; все взоры были устремлены на полковника.

Между тем, он продолжал говорить с явной тревогой в голосе:

- Только что вернулся поручик Витте, он патрулировал дорогу, встреченный им крестьянин не хотел отвечать на предлагаемые ему вопросы и в пьяном виде осмелился делать такие насмешливые намеки и болтать такие вещи, что поручик Витте счел нужным допросить его. Под угрозой строгого наказания крестьянин рассказал обо всем, что знал. Тщательная рекогносцировка, к сожалению, подтвердила слова крестьянина. Неприятель, превышающий втрое наши силы, залег в горах на расстоянии двух часов отсюда. Он занял путь между Л. и нашими квартирами, чтобы отрезать нам возможность соединиться с батальоном капитана Шварца. Кто-то донес в неприятельский стан об ожидаемом нами подкреплении.

Возгласы ужаса раздались со всех сторон; офицеры хорошо знали местность, и им ясна была та опасность, которая ожидала батальон капитана Шварца.

- Мне все время казалось подозрительным полнейшее исчезновение и бездействие неприятельских банд, - продолжал полковник, - я был убежден, что здесь скрывается какая-то хитрость. Было слишком странно, что в последнее время наши патрули спокойно проходили по горной дороге, тогда как раньше выстрелы раздавались из-за каждой скалы. Очевидно, неприятель на время отступил, чтобы мы решили, что путь свободен, а затем застать нас врасплох и заставить сражаться значительно меньшими силами. Теперь весь вопрос в том, как предупредить капитана Шварца об ожидаемой опасности. По уверению поручика Витте, сообщение с Л. прервано, дорога занята врагом.

- Дорога совершенно непроходима, господин полковник, - подтвердил молодой офицер, к которому полковник обратился с последними словами. - Неприятель занял и большую дорогу, и пешеходную тропинку, которая тянется по ту сторону реки и ведет в горы. По всей вероятности, это случилось недавно, так как сегодня утром проход был еще совершенно свободен. Теперь туда нельзя и нос показать, как каждый, появляющийся на этом пути, будь то патруль или одинокий пешеход, безусловно будет убит.

- А когда отряд капитана Шварца попадет в этот узкий проход, то ни один человек из всего батальона не останется в живых, - воскликнул полковник. - Неприятель загородит ему вход спереди и сзади, а сам, скрываясь в горах, откроет огонь и расстреляет всех наших. Я прихожу в бешенство при одной мысли об этом.

- Может быть, можно послать гонца через С.? - предложил адъютант, - там путь еще свободен.

- Тогда придется сделать большой крюк, что займет много времени. Как только наступит рассвет, батальон выступит из Л. Если мы до трех часов не успеем предупредить капитана Шварца, потом будет слишком поздно.

- Господин полковник, - робко проговорил поручик Витте, так как он стеснялся давать советы людям, более опытным, чем он сам, - существует очень простое средство помочь горю. Пойдемте все, сколько нас есть, навстречу неприятелю, разобьем его, и сами очистим путь товарищам.

Несмотря на всю серьезность ситуации, полковник не мог не улыбнуться, выслушав совет юного офицера.

- Ваш порыв делает вам честь, поручик Витте, - ответил он, - но такой план может придти в голову только в вашем возрасте: он совершенно невыполним. Вы слышали, что неприятель втрое сильнее нас по количеству, а местность, в которой он находится в данный момент, настолько благоприятна для него, что фактически он сильнее нас раз в десять. Нас постигла бы та же участь, которая завтра ожидает капитана Шварца и его батальон, если мы их не спасем.

Предложение поручика Витте вызвало большое сочувствие со стороны других офицеров. Они все начали просить полковника выполнить план Витте, но полковник был непоколебим.

- Это не имеет никакого смысла, - доказывал он. - Не забудьте, что нас окружают со всех сторон шпионы из среды местного населения. Если бы мы решили выступить, неприятель был бы немедленно предупрежден. Нам дали бы время отойти, а затем враги последовали бы за нами и, окружив со всех сторон, расстреляли, как куропаток. Нет, нам невозможно оставить свою позицию; мы должны быть готовы ко всему. Кто знает, каков дальнейший план неприятеля? Может быть, французы, перебив отряд капитана Шварца и тем ослабив наши силы, нападут на нас.

Все согласились с полковником, так как поняли справедливость его слов.

- Однако же мы не можем сидеть спокойно, зная, что наши товарищи, не подозревая засады, пойдут на верную гибель! - вмешался в разговор доктор Беренд.

- Конечно, не можем, - решительно заявил полковник, - необходимо послать кого-нибудь на связь. Если бы проход в горы был в десять раз опаснее, нужно найти возможность предупредить капитана Шварца.

- Господин полковник, я нашел выход, - вдруг проговорил Вальтер, до сих пор не принимавший участия в разговоре.

- Вы нашли выход? Скажите скорее, какой? - воскликнул живо полковник, обернувшись к Фернову.

- Я часто ходил со своим патрулем в горы и знаю всю местность совершенно точно. Может быть, вы помните, что неделю тому назад я был с пятью нижними чинами на рекогносцировке в Л., который тогда был еще занят неприятелем. Мы зашли далеко, были замечены и подверглись преследованию значительной группы врагов. Вскоре нас всех рассеяли в разные стороны. Я остался с ефрейтором Брауном, который был ранен в руку. Сделав несколько выстрелов, мы бросились с ним в боковое ущелье, и преследователи потеряли нас из виду.

Пробираясь в глубину ущелья, мы нашли узкую тропинку, полускрытую густым кустарником, и пошли по ней, так как она вела, по-видимому, в С. Тропинка все время поднималась и достигла вершины ближайшей горы; в лесу тропа почти терялась среди высоких деревьев, а затем снова сбегала вниз и, наконец, исчезла в почти непроходимом ущелье, с правой стороны долины. С трудом пробирались мы в течение нескольких минут среди густого кустарника, а затем неожиданно очутились на широкой горной дороге, где стоит в полном одиночестве большая ель. Оттуда мы дошли до С. в течение очень короткого времени.

Вальтер сообщил все это обычным звучным голосом; никто никогда не подумал бы, что это говорит человек, который несколько минут тому потерял самое дорогое в жизни. Только в глазах его выражалась какая-то мрачная решимость, спокойствие человека, не ожидающего ничего в будущем. Ему некогда было оплакивать свою несчастную любовь; он нашел против нее верное, самое надежное средство - опасность.

Полковник с напряженным вниманием слушал каждое слово Фернова, но морщины на его лбу все-таки не разгладились.

- Неужели вы думаете, что французы, местные жители, не знают о существовании этой тропинки лучше нас? - спросил он.

- Вероятно, знают, но вряд ли следят за нею, - возразил Вальтер. - Во-первых, они не думают, что мы тоже нашли ее, а во-вторых, не подозревают, что их план нам известен. Неприятель сконцентрируется главным образом в ущельях и больших проходах, а эта тропинка не представляет для него опасности. Во всяком случае, все другие дороги наверняка заняты неприятелем, так что выбора у нас нет.

- Вы думаете, что эту незаметную тропинку можно будет разыскать ночью? - с сомнением спросил полковник.

- В такую лунную ночь, как сегодня, - конечно. Труднее всего найти дорогу в том месте, где она теряется в кустарнике, но при свете луны, проникающем через ветви деревьев, ее все-таки можно разглядеть. Когда поднимешься на гору, то заблудиться уже нельзя.

Полковник продолжал ходить по комнате в глубоком раздумье.

- Да, вы правы, - сказал он, наконец, - попытаемся проникнуть в Л., хотя это и будет безумно смелым поступком. Мы пошлем двух, самое большее трех человек, так как я с трудом допускаю, что указанная вами тропинка находится вне наблюдений врага. Девять шансов против одного, что наши люди будут замечены и убиты; но ничего не поделаешь - приходится идти на риск, имея хоть искру надежды предупредить большее несчастье. Вы хорошо помните дорогу?

- Очень хорошо, - ответил Вальтер.

- В таком случае нам остается только найти каких-нибудь смельчаков, которые решатся пойти на такое опасное дело. Ефрейтор Браун...

- Лежит в постели, он еще не выздоровел после полученной раны, - спокойно прервал своего начальника Фернов. - Вы видите, господин полковник, что я должен взять это поручение на себя.

- Вальтер, ты с ума сошел! - воскликнул Беренд.

Полковник отступил на несколько шагов и с изумлением смотрел на Фернова. Все офицеры уставились на Вальтера со смешанным выражением ужаса и восхищения. Фернов был всеобщим любимцем, гордостью товарищей и начальства. Несмотря на свою молчаливость и стремление к одиночеству, он, как всякий недюжинный человек, имел большое влияние на других офицеров. Товарищи видели его смелость в сражениях, но это было ничто в сравнении с тем, что он предлагал в данный момент. Погибнуть в сражении, среди своих, с оружием в руках, было не так страшно, как пробираться ночью через вражеский стан, зная почти наверное, что тебя ожидает смертельная пуля или еще что-нибудь похуже. Каждый из офицеров предпочел бы пожертвовать кем-нибудь другим, но не поручиком Ферновым.

- Вы хотите взять на себя это поручение, поручик Фернов? - повторил полковник. - Нет, это невозможно. Я вообще не пошлю никого из офицеров; мы и так многих потеряли в последних боях, у нас осталось слишком мало командиров для предстоящей битвы. Такого рода поручения даются нижним чинам; я вызову охотников.

Вальтер подошел ближе к столу, на котором горели свечи. Пламя осветило его бледное и холодное, как мрамор, лицо.

- Не забудьте, полковник, что я один знаю дорогу, - сказал он, - и только я сумею найти ее. Объяснить другому человеку я не смогу.

- Но вами я не могу пожертвовать ни в коем случае, - взволнованно возразил полковник. - Повторяю, я сильно сомневаюсь, что ваша тропинка не оберегается неприятелем. По всей вероятности, вас там убьют.

- Может быть, - да, а может быть, - нет; как бы там ни было, но я не могу, щадя себя, подвергать опасности своих ближних.

Полковник быстро подошел к Вальтеру и, протянув ему руку, воскликнул:

- Вы правы. Ну, идите с Божьим благословением. Если вам удастся достигнуть цели, то вы спасете жизнь многих наших храбрых юношей, а если нет, то умрете славной смертью героя. Сколько человек вы хотите взять с собою?

- Ни одного, - ответил Фернов. - Если нас увидят, то что могут сделать несколько человек против многочисленного неприятеля? Кроме того, трех или четырех человек легче заметить, чем одного. Ввиду этого я предпочитаю идти без конвоя.

Полковник почти с восхищением смотрел на молодого "мечтателя и поэта", как он часто шутливо называл Фернова. Такой храбрости он еще не встречал, хотя и долго прожил на свете. Конечно, полковник не подозревал, какое испытание только что перенес Фернов, не знал, в чем заключается и откуда происходит это необыкновенное спокойствие перед лицом смерти.

- Итак, вы хотите идти один? Пусть будет по-вашему. А когда вы думаете отправиться в путь?

- Не раньше, чем через час. Необходимо подождать восхода луны; мне нужен свет, пока я не взберусь на гору, а там уже не опасно, так как недалеко Л., и неприятель не решится подойти близко к городу. Я поспею вовремя, если даже на пути встретится какое-нибудь непредвиденное препятствие.

- А теперь, господа, - обратился полковник к офицерам, - идите по своим местам и будьте готовы к сигналу тревоги. Капитан, удвойте караул и позаботьтесь, чтобы все отданные приказы были точно выполнены. А пока мы обсудим с поручиком Ферновым, что он должен передать капитану Шварцу.

Офицеры повиновались. Подойдя к двери, капитан остановился и сказал:

- Доброй ночи, поручик Фернов.

На губах Вальтера промелькнула горькая усмешка. Он понял, что означало пожелание капитана.

- Прощайте, капитан, - ответил он, - прощайте, господа!

Обернувшись, он встретил грустный и укоризненный взгляд доктора Беренда.

- Неужели ничто не привязывает тебя к жизни? - тихо спросил доктор.

- Ничто, - мрачно и так же тихо ответил Вальтер.

- Но ведь я еще увижу тебя? - с тяжелым вздохом спросил Беренд.

- Вероятно! А теперь уходи, Роберт.

Беренд тяжко вздохнул и последовал за офицерами. Фернов остался с полковником и его адъютантом.

Через четверть часа Вальтер покинул кабинет командира и направился к себе; но, едва выйдя в коридор, примыкавший к его комнате, он увидел, как от стены отделилась какая-то темная фигура и встала перед ним.

Мистер Фернов, я уже давно жду вас! - услышал Вальтер и тотчас же узнал американца. Что вам угодно, мистер Алисон? Окажите мне честь, позвольте переговорить с вами!

Фернов взглянул на часы и убедился, что еще располагает временем.

- К вашим услугам! - ответил он.

Вальтер предугадывал, о чем поведет речь американец. Достаточно было взглянуть на лицо Алисона, чтобы убедиться, что опасения Джен небезосновательны.

Не теряя времени, Генри прошел вперед и открыл дверь в гостиную. Фернов поколебался несколько секунд, прежде чем войти в нее, так как это была та же самая комната, в которой он недавно разговаривал с Джен. Американец, заметив колебание Вальтера, произнес:

- Здесь нас никто не побеспокоит. Но, может быть, вы имеете что-нибудь именно против этой комнаты?

Фернов, не отвечая на вопрос, быстро перешагнул порог; Алисон последовал за ним. В комнате все еще тускло горела лампа; пламя камина погасло, и только иногда вспыхивали красные огоньки догоравших дров, освещая фигуры соперников, выделявшиеся во мраке. Вальтер прислонился к камину, Генри стоял теперь на том месте, где недавно была Джен.

Почти одним и тем же чувством горели сердца мужчин. Оба страстно любили одну женщину и безнадежно страдали на развалинах разрушенного счастья. Но как различно проявлялось это страдание!

Элизабет Вернер - Герой пера (Ein Held der Feder). 2 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Герой пера (Ein Held der Feder). 3 часть.
На лице Фернова лежало тихое, грустное спокойствие. Он не мог вырвать ...

Гонцы весны (Fruhlingsboten). 1 часть.
Глава 1 - И это называется здесь весной! Метель с каждой минутой усили...