СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Винета (Vinetar). 4 часть.»

"Винета (Vinetar). 4 часть."

- Нет, десять раз нет! - со страшным раздражением крикнул Осецкий. - Я имею приказание не уступать лесничества.

- Приказание? От кого?

Лесничий спохватился, но было уже поздно; слово было произнесено, и его нельзя было вернуть.

- От кого же вы получили приказ, который так противоречит моему? - повторил молодой хозяин. - От княгини Баратовской?

- А хотя бы и от нее! - злобно проговорил Осецкий. - Княгиня в течение многих лет повелевала нами, почему бы ей не делать этого и теперь?

- Потому что теперь здесь есть хозяин, - холодно ответил Вольдемар. - Значит, вы имеете приказание, во что бы то ни стало оставаться в лесничестве и уступить только силе?

Осецкий молчал. Его неосторожное слово открыло Нордеку, что это сопротивление имело гораздо большее значение, чем он придавал ему.

- Однако все равно, - снова начал он, - не будем говорить о прошедшем, но с завтрашнего дня пограничное лесничество будет передано другому; об остальном мы можем столковаться в Вилице. Значит, до завтра!

Вольдемар повернулся, чтобы уйти, но Осецкий преградил ему дорогу; снова схватив в руки ружье, он воскликнул:

- По-моему, лучше все решить теперь раз и навсегда. Я не уйду отсюда ни в Вилицу, ни куда-либо в другое место; но вы также не уйдете отсюда до тех пор, пока не отмените своего приказания.

Его подчиненные, как по команде, взялись за ружья, и в одну минуту окружили молодого помещика. Однако он, сохранив все свое хладнокровие, спокойно спросил:

- Что это значит? Угроза?

- Понимайте, как хотите, только вы не сойдете с этого места, пока не отмените своего приказания. Теперь мы скажем: "Или - или". Берегитесь!

Эта угроза была встречена шумным одобрением со стороны остальных лесников, и шесть ружей, направленных на Вольдемара, подтвердили слова Осецкого. Однако на лице молодого человека не дрогнул ни один мускул, только лоб нахмурился, когда он с невозмутимым спокойствием скрестил руки на груди и полупрезрительным тоном произнес:

- Вы дураки, и совершенно забываете, какие последствия это будет иметь для вас самих. Вы погибнете, если тронете меня. Преступление будет тотчас же раскрыто.

- А для чего же у нас под боком граница? - язвительно произнес лесничий. - Там никому до этого нет дела. В последний раз спрашиваю вас: даете ли вы слово в том, что все мы останемся здесь, и сюда не ступит нога солдата?

- Нет, - сказал молодой помещик, не трогаясь с места.

- Одумайтесь, господин Нордек, пока не поздно! - задыхаясь от злобы, воскликнул Осецкий.

Вольдемар несколькими быстрыми шагами подошел к стене.

- Нет, говорю вам, - с этими словами он вынул револьвер и направил его на лесничего, - одумайтесь вы; некоторые из вас, наверно, поплатятся своей жизнью за это покушение; я стреляю так же хорошо, как и вы.

Эти слова подняли целую бурю, послышались угрозы, ругательства и проклятия; все взвели курки, и только Осецкий хотел подать сигнал к нападению, как дверь распахнулась, и в следующий момент возле Вольдемара очутилась Ванда.

Лесники, увидев графиню возле своего хозяина, на мгновение остановились, Нордек же совершенно опешил и не мог объяснить себе это неожиданное появление. Но вдруг он понял все. Смертельная бледность Ванды, решительность, с которой она встала возле него, дали ему понять, что она знала о грозившей ему опасности и была здесь ради него.

Положение было слишком угрожающим и не давало молодым людям возможности объясниться или обменяться хоть несколькими словами. Ванда повелительно обратилась к нападающим. Вольдемар, плохо понимавший по-польски, разобрал только, что она приказывала и угрожала им, но безуспешно; ответы звучали грубо и грозно; лесничий топнул ногой, по-видимому, отказываясь повиноваться.

- Довольно, Ванда! - тихо проговорил Вольдемар, - дело дошло до борьбы, вы не можете больше сдерживать ее. Отойдите! Дайте мне место, чтобы защищаться.

Графиня не послушалась и осталась на своем месте; она знала, что единственное спасение Нордека в ее непосредственной близости. Лесники еще не решались их трогать, но приближался момент, когда и это средство спасения будет невозможным.

- Отойдите, графиня! - раздался голос лесничего, - посторонитесь, или я буду стрелять и в вас! - и он поднял ружье.

Ванда видела, как он поднес руку к курку, и, не помня себя от страха за жизнь Вольдемара, бросилась к нему на грудь, прикрывая его своим собственным телом. Раздался выстрел, на который в тот же момент ответил револьвер Нордека. Лесничий с глухим стоном упал на пол. Пуля Вольдемара попала в цель; он сам и Ванда остались невредимыми; движение молодой девушки, которым она хотела оградить его от смертельной опасности, спасло их обоих.

Все это произошло так быстро, что никто из присутствующих не успел принять участия в этой борьбе. Теперь все увидели лесничего, лежавшего на полу, и молодого хозяина с оружием наготове. Наступила мертвая тишина, никто не шевелился.

После выстрела Вольдемар оттеснил Ванду на свое, до некоторой степени защищенное, место, стал впереди нее и одним взглядом оценил создавшееся положение; он был окружен, выход прегражден, его револьверу противостояли шесть заряженных ружей. Если бы дело дошло до борьбы, то он и Ванда погибли бы. О защите нечего было и думать; здесь могла помочь только смелость, может быть, безумная, но, тем не менее, это средство следовало испытать.

Вольдемар выпрямился во весь рост и, оттолкнув рукой дула двух ближайших ружей, стал среди нападающих.

- Долой оружие! - крикнул он во весь свой мощный голос, - я не допускаю неповиновения в своих владениях. Вот видите, тут лежит первый, попытавшийся ослушаться! Всякого, кто вздумает подражать ему, постигнет та же участь. Опустите ружья, говорю вам!

Люди как бы окаменели от изумления и молча глазели на своего хозяина, который остался невредимым; никогда не дававшая промаха пуля Осецкого не задела его, тогда как лесничий лежал на полу, пораженный в самое сердце. В том движении, с которым отшатнулись от Вольдемара ближайшие лесники, был заметен оттенок суеверного ужаса; они медленно опустили ружья. Его безумно смелая попытка закончилась полным успехом.

Тогда молодой Нордек обернулся и, взяв Ванду за руку, тем же повелительным голосом произнес:

- А теперь дайте дорогу! Посторонитесь!

Некоторые из лесничих не двинулись с места, но передние нерешительно отступили, и проход к двери освободился; никто не произнес ни слова противоречия, и все молча пропустили Вольдемара и графиню. Нордек знал, что он лишь на несколько минут отсрочил опасность, что она еще усилится, как только лесники опомнятся и осознают превосходство своих сил, но вместе с тем он понимал, что малейшее проявление страха могло быть губительным, а потому медленным шагом вышел из дома.

Там ожидали сани, и смертельно бледный от страха кучер поспешил им навстречу. Выстрелы привлекли его к окну, и он, вероятно, видел все происшедшее. Вольдемар быстро усадил в сани свою спутницу, а затем вскочил сам, отрывисто проговорив:

- Трогай!.. до тех деревьев шагом, а потом как можно скорее в лес!

Кучер повиновался. За несколько минут они достигли деревьев, а затем лошади помчались во весь дух. Вольдемар все еще держал в одной руке револьвер со взведенным курком, внимательно глядя по сторонам, а другой крепко обхватил Ванду. Только когда они отъехали на значительное расстояние от лесничества, и опасность посланной вдогонку пули исчезла, он обратился к своей спутнице. Тут он заметил, что рука молодой девушки в крови, и, только что с невозмутимым спокойствием шедший навстречу опасности, побледнел как полотно.

- Пустяки! - проговорила Ванда, спеша предупредить его вопрос, - вероятно, меня задела пуля Осецкого; я только сейчас это почувствовала.

Вольдемар выхватил платок и помог ей перевязать руку. Он хотел заговорить, но молодая графиня безмолвно повернула к нему свое смертельно бледное личико; на нем было такое умоляющее выражение, что Нордек промолчал и произнес только ее имя, но в этом слове выражалось больше, чем в самом страстном объяснении. Его глаза искали ее взгляд, но напрасно - она больше на него не смотрела.

- Не надейтесь ни на что, - глухо и еле слышно, наконец, проговорила она, - вы - враг моего народа, а я - невеста Льва Баратовского.

Глава 20

Происшествие в пограничном лесничестве, окончившееся смертью лесничего Осецкого, не могло остаться скрытым и, конечно, вызвало большое волнение в Вилице. Это открытое столкновение с кровопролитием было крайне неприятно княгине. Управляющий и доктор Фабиан были очень встревожены, а все служащие разделились на два лагеря: одни поддерживали княгиню, другие - Вольдемара. Это событие крайне осчастливило только одного человека: это был асессор Губерт, как раз находившийся в это время у Франка. По делам службы ему пришлось отправиться в замок и допрашивать хозяина; обо всем этом Губерт мечтал уже давно, а потому с изумительным усердием принялся за следствие. На следующее же утро он поехал в лесничество, чтобы допросить лесников, но нашел дом уже пустым; они предпочли избежать ответственности и переправились через границу.

- Они исчезли, - заявил он управляющему, совершенно подавленный этим событием.

- Я мог бы сказать вам это заранее, - ответил Франк, - это самое умное, что они могли сделать. Да и оставьте вы их в покое!.. Господин Нордек вовсе не желает, чтобы раздували это дело.

- Желание господина Нордека здесь не учитывается, он должен подчиняться законам. А здесь речь идет о заговоре.

При этих словах Франк привскочил.

- Господи, помилуй, вы опять начинаете!

- А чем же иначе вы объясните присутствие графини Моринской? - с торжеством спросил асессор. - Что она делала в этом уединенном лесничестве, принадлежащем Вилице? Нам ведь известна роль, которую она и княгиня играют во всем этом движении. Она ненавидит своего двоюродного брата, задумала весь этот план убийства и хотела вырвать у него из рук оружие, когда он прицелился в Осецкого! Но господин Нордек прямо-таки великолепен: он не только подавил весь этот бунт, но захватил его зачинщицу и привез ее в Вилицу. Всю дорогу он не удостоил ее ни одним словом, но крепко держал, чтобы она не убежала. Мне все это достоверно известно, потому что я допрашивал кучера.

- Да, вы мучили его битых три часа, - с легкой досадой перебил его Франк, - и совсем сбили с толку бедного малого, так что он на все отвечал "да". Только показание господина Нордека может иметь значение.

- Господин Нордек принял меня очень свысока и сказал: "Умерьте свое рвение, господин Губерт". Удивительно!.. при всем своем усердии и заботах о благополучии государства я пожинаю только неблагодарность!

Управляющий откашлялся и собирался воспользоваться элегическим настроением Губерта, чтобы перевести разговор на его сватовство и без околичностей заявить ему, чтобы он не питал никаких надежд на брак с его дочерью, но в эту минуту с поручением от Вольдемара появился злополучный кучер, возивший его в лесничество. Губерт спохватился, что забыл задать ему еще несколько важных вопросов, и, несмотря на все протесты Франка, увел его в свою комнату, чтобы с новыми силами приступить к допросу. Управляющий покачал головой, он начал теперь соглашаться с тем, что его дочь не совсем неправа, отказывая такому жениху, в каждом подозревавшему заговорщиков.

Однако в эту минуту Маргарита следовала примеру асессора, она очень обстоятельно и настойчиво допрашивала доктора Фабиана, сидевшего против нее в гостиной. Он должен был со всеми подробностями рассказать ей все, что слышал от Вольдемара относительно вчерашнего происшествия. К сожалению, он знал не больше того, что было известно в доме управляющего; Вольдемар умолчал об участии в этом графини Моринской, а именно это и был вопрос, больше всего интересовавший Маргариту.

- Вы совершенно не умеете пользоваться своим влиянием! - с упреком произнесла она. - Если бы я была другом господина Нордека, то знала бы гораздо больше; он рассказал бы мне каждую мелочь, я с самого начала приучила бы его к этому.

- Это вряд ли удалось бы вам. Такую натуру, как у Вольдемара, ни к чему нельзя приучить, а меньше всего к откровенности. Никто из его близких никогда не знает, что творится у него на душе... и надо знать его так хорошо, как я, чтобы понять, чувствует ли он вообще что-нибудь.

- Ну да, понятно! У него ведь нет сердца, - перебила его Маргарита, всегда очень быстрая в своих выводах. - Это видно с первого же взгляда. Его все боятся, но никто не любит; я уверена, что и он никого никогда не любил... у него вовсе нет сердца.

- Простите, вы совершенно неправы, - Фабиан был совершенно вне себя от подобного предположения. - У Вольдемара прекрасное сердце, только он не умеет, или, вернее, не хочет показывать этого.

- Ну, во всяком случае, он крайне неприветлив, - настаивала Маргарита, - и я совершенно не понимаю, как вы можете так его любить. Вчера вы были вне себя из-за опасности, угрожавшей ему, а сегодня, вероятно, опять что-то стряслось в замке, потому что вы сильно встревожены и не в духе. Сознайтесь! Я это заметила сразу же, как только вы вошли. Господину Нордеку еще что-то угрожает?

- Нет, нет, - поспешно заявил доктор, - речь идет отнюдь не о Вольдемаре, а только обо мне. Сегодня утром я получил известие из И. Оно меня, правда, очень взволновало, но вовсе не привело в дурное настроение; даже наоборот.

- Что же, это историческое чудовище, этот Шварц опять вас огорчил? - спросила Маргарита с таким воинственным видом, словно собиралась немедленно вступить с этим профессором в борьбу.

Фабиан отрицательно покачал головой.

- Боюсь, что на этот раз именно я доставил ему очень большое огорчение, хотя и против своей воли. Шварц подал в отставку, она была принята, и теперь решено, что он покидает университет...

- Кажется, вы собираетесь упрекать себя за это? Это так на вас похоже!..

- Это еще не все, - нерешительно проговорил Фабиан, - речь идет о том, чтобы я занял его место. Профессор Вебер пишет, что освободившуюся кафедру предполагается предложить мне, человеку совершенно незначительному, единственная заслуга которого состоит только в одной сочиненной и изданной книге. Это нечто настолько необычное, неслыханное, что я первое время был совершенно ошеломлен от удивления.

Маргарита не выказала ни малейшего изумления, и, по-видимому, находила все в порядке вещей.

- Это вполне разумно, - изрекла она, - вы - гораздо более выдающийся ученый, чем Шварц; ваше произведение стоит несравненно выше его сочинений!

- Помилуйте, но ведь вы не знаете ни профессора, ни его сочинений, - робко заметил Фабиан.

- Это не имеет значения, я знаю вас! - авторитетно заявила молодая девушка. - Вы, конечно, примете это предложение?

Фабиан смотрел в пол; прошло несколько секунд, пока он ответил:

- Вряд ли. Несмотря на то, что это предложение очень почетно, я не решаюсь принять его, так как боюсь, что не справлюсь с такой задачей. Кроме того, я не могу оставить Вольдемара, особенно в такое время, когда у него столько забот; это было бы верхом неблагодарности.

- Нет, это было бы верхом эгоизма, если бы господин Нордек принял эту жертву, - перебила его Маргарита. - К счастью, он никогда не согласится, чтобы вы ради него разбивали все счастье своей жизни.

- Ошибаетесь! Я всегда находил удовлетворение в своих занятиях и никогда не знал, что такое счастье, но вполне доволен своей участью.

Последние слова прозвучали довольно печально, но молодая девушка, казалось, не почувствовала ни малейшего сожаления.

- Вы очень странный человек! - воскликнула она, - от такого самоотречения я пришла бы в отчаяние.

- Ну, вы - дело другое, - печально улыбнулся Фабиан. - Вы молоды, выросли в хороших условиях и имеете полное право на счастье; асессор Губерт любит вас...

- Какое отношение к моему счастью имеет асессор Губерт? - запальчиво воскликнула Маргарита. - Вы уже раз делали мне подобные намеки. Что вы хотите этим сказать?

- Простите, если я был нескромен, - смущенно пробормотал Фабиан, - я знаю, что это еще не объявлено, но...

- Вы, кажется, серьезно считаете меня невестой этого скучного, глупого Губерта? - совсем рассердилась молодая девушка.

- Помилуйте! - ответил озадаченный Фабиан, - но асессор ведь еще осенью говорил мне, что с полной уверенностью рассчитывает на ваше согласие.

Маргарита вскочила со стула так, что он упал на пол.

- Вот тебе и на! И во всем виноваты вы, господин Фабиан, вы один! Не смотрите на меня с таким изумлением. Когда-то вы заставили меня послать Губерта в Яново, где он простудился. Из страха, что он заболеет, я ухаживала за ним, и с того дня он вбил себе в голову, что я люблю его.

Она чуть не плакала с досады, но лицо доктора прямо-таки просияло от такого негодования Маргариты.

- Вы не любите асессора? - задыхаясь, спросил он, - вы не собираетесь выходить за него замуж?

- Я выпишу ему такой отказ, какого еще никогда и на свете не бывало! - энергично заявила молодая девушка и собиралась прибавить еще несколько нелестных эпитетов в адрес Губерта, но, встретив взгляд Фабиана, вдруг страшно покраснела и замолчала.

Наступившая пауза продолжалась довольно долго, Фабиан, очевидно, принимал какое-то решение, что при его застенчивости ему было очень нелегко. Он несколько раз пытался заговорить, однако тщетно; пока говорили только его глаза, но так ясно, что у Маргариты не оставалось сомнения относительно того, что ей предстояло услышать. Однако на этот раз она и не думала убегать или рвать струны рояля, а снова села и стала ждать, что будет дальше.

Через несколько минут Фабиан подошел к ней, конечно, очень робко и боязливо, и заговорил:

- Я действительно думал... то есть я предполагал... искренняя любовь асессора...

Он остановился и сообразил, что совершенно неуместно упоминать об искренней любви асессора, когда он собирается говорить о своей. Маргарита видела, что он совершенно запутался и что она должна его выручить; она бросила своему робкому поклоннику только один взгляд, однако он был достаточно красноречив, так что Фабиан вдруг с неслыханной смелостью продолжал:

- Еще вчера я не осмелился бы сказать вам то, что переполняет мое сердце, тем более что считал вас невестой другого. Но сегодняшнее утро изменило все. Будущее, которое мне предлагают, обещает многое, но принесет ли оно счастье - это зависит от вас. Решайте вы: принять мне его или отклонить?.. Маргарита...

Тут Фабиан дошел как раз до того же места, что и асессор, и остановился. Но Маргарита и не думала убегать; она сидела, опустив глаза, и слушала с большим удовольствием. Объяснение в любви, согласие и даже заключительное объятье - все совершилось очень быстро и без всякой помехи...

А в этот самый момент асессор Губерт спускался с лестницы; он опять допрашивал кучера, и притом так долго и столь усердно, что оба совершенно выбились из сил; теперь он собирался отдохнуть от обязанностей службы, дав волю своим чувствам. На этот раз он твердо решил не уезжать, не получив согласия Маргариты, и, увлекшись этой идеей, с таким шумом распахнул дверь соседней комнаты, что новоиспеченные жених и невеста успели принять совершенно невинный вид; Маргарита сидела у окна, а Фабиан стоял у рояля, который на этот раз, к большой радости Губерта, был закрыт.

Асессор снисходительно поклонился Фабиану, который в его глазах был только отставным домашним учителем. Сегодня, во время предполагавшегося объяснения, присутствие этого педагога было для него совершенно лишним, и он нисколько не старался скрыть это.

- Очень сожалею, что помешал, - произнес он. - Вероятно, вы как раз занимаетесь французским языком?

Эти слова были произнесены настолько высокомерным тоном, что этого не выдержал даже добродушный Фабиан. Он выпрямился и с видом, заслужившим полное одобрение Маргариты, произнес:

- Ошибаетесь!.. мы занимались совсем другой наукой.

Асессор, будучи поглощен мыслью о том, как бы поскорее отделаться от этого мешавшего человека, ничего не заметил.

- Может быть, историей? - насмешливо спросил он. - Это, кажется, ваш конек? Только эта наука малопригодна для молодых барышень; вы надоедите фрейлейн Франк, господин доктор.

Фабиан собирался ответить, но Маргарита опередила его, решив, что пора асессора осадить.

- Скоро вам придется называть доктора иначе, - выразительно произнесла она, - он имеет намерение стать профессором в И., ему предложили это ввиду его чрезвычайных научных заслуг.

- Что... что-о-о? - воскликнул асессор, отскакивая, так как решительно не мог представить себе превращение этого пренебрегаемого им Фабиана в университетского профессора.

У последнего добродушие уже успело взять верх, и его очень встревожила мысль о том двойном огорчении, которое он должен причинить племяннику своего противника в научной области и отвергнутому жениху своей невесты.

- Господин асессор, - начал он, ошибочно предполагая, что Губерту известны события в университете, - будьте уверены, что я не принимал ни малейшего участия в том споре, который был вызван моим сочинением "История германистики". Профессор Шварц, кажется, думает, что я из корыстных целей раздувал этот спор.

Губерт начал теперь соображать; он не знал имени того "ничтожного" человека, которого выдвигала противная сторона, но ему было известно, что речь шла о какой-то "Истории германистики", и слова Фабиана не оставляли никакого сомнения, что автор этой книги, этот интриган, человек, покушавшийся на их "фамильную знаменитость", стоит перед ним собственной персоной. Он уже хотел выразить свое негодование, но Маргарита опередила его.

- Да, профессор Шварц может подумать это, - повторила она, - тем более, что доктору Фабиану предложено занять его кафедру в И. Вы, конечно, знаете, что ваш дядя подал в отставку?

Асессор с усилием переводил дух. Фабиану стало жалко его, и он бросил умоляющий взгляд на невесту, но та была безжалостна. Она не могла простить Губерту, что он уже несколько месяцев тому назад хвастал ее согласием, и хотела наказать его за это. Поэтому она, взяв Фабиана под руку, проговорила:

- Кроме того, господин асессор, имею удовольствие в лице будущего профессора Фабиана представить вам моего жениха.

Что произошло потом, лучше всего видно из следующей сцены.

- Никак асессор рехнулся, - сказал стоявший во дворе Франк своему помощнику. - Он выскочил из дома как угорелый, чуть не сбил меня с ног и даже не поклонился, а стал кричать, чтобы ему подавали лошадей. Он все утро был таким взволнованным! Посмотрите-ка, что он делает; не случилось бы какой-нибудь беды!

Помощник управляющего пожал плечами и указал на отъезжавший во всю прыть экипаж.

- Уже поздно, господин Франк, вон он едет.

Франк озабоченно покачал головой и вошел в дом, где получил объяснение поспешного бегства Губерта.

Кучер из замка, также стоявший во дворе, облегченно проговорил:

- Уехал! Слава Богу, теперь он не будет больше допрашивать меня!

Глава 21

Между тем в Вилице царила тяжелая, напряженная атмосфера, С того времени, как Нордек вернулся из пограничного лесничества вместе с графиней Моринской, в замке свирепствовала буря - на это ясно указывали все признаки. Молодая графиня в тот же вечер имела разговор с теткой и с тех пор не выходила из своей комнаты; княгиня тоже почти не показывалась. Даже Вольдемар не проявлял обычного холодного спокойствия. Быть может, виною этого было то обстоятельство, что в течение дня он два раза не был принят Вандой; молодой человек не видел ее с той минуты, как передал ее, обессиленную от волнения и потери крови, на руки своей матери. Ванда отказывалась принять его, хотя он хорошо знал, что ее болезнь долго не протянется. Доктор убедительно заявил, что рана не опасна и что молодая графиня уже завтра может вернуться в Раковиц.

У молодого помещика, конечно, не было много времени заниматься своими собственными делами, так как на него обрушилась масса всевозможных забот, связанных с событием в лесничестве. В Л. было получено известие, что в ближайшие дни ожидается битва с повстанцами близ самой границы, а потому ее охрана была значительно усилена. Большой отряд прошел через Вилицу и, пока солдаты отдыхали в деревне, офицеры, будучи знакомы с хозяином, завернули в замок и ушли лишь к вечеру. Напоследок явился еще доктор Фабиан со своими новостями, также требуя от своего бывшего воспитанника внимания и интереса к своим делам. Нужна была действительно железная натура Вольдемара, чтобы выдержать все это и... принимать участие в чужом счастье, когда его собственное было разбито.

Было раннее утро второго дня после происшествия в лесничестве. Княгиня была одна в своей гостиной; на ее лице виднелись следы бессонной ночи. Она в мрачном раздумье сидела, подперев голову рукой. То, что она узнала третьего дня вечером, все еще не давало ей покоя. Ванда в тот же вечер рассказала ей обо всем случившемся; она была слишком горда, чтобы всеми силами не постараться оградить себя от подозрения в том, что княгиня называла "изменой". Она объяснила тетке, что не посылала никаких предупреждений и вмешалась в дело лишь в последний момент. Каково было это вмешательство, и что она сделала для спасения Вольдемара, скрывать было нельзя: об этом достаточно ясно говорила рана на руке.

Появление сына заставило княгиню очнуться от мучительных мыслей. Павел уже докладывал ей, что барин сегодня в третий раз пытался увидеть графиню Моринскую и на этот раз настоял на своем. Вольдемар медленно подошел ближе и остановился возле матери.

- Ты от Ванды? - спросила она.

- Да.

- Значит, ты все-таки добился своего, несмотря на ее отказ? Разговор с ней, надеюсь, убедил тебя, что не мой приказ закрыл перед тобой ее дверь, как ты предполагал. Это было ее собственное желание.

- После того, что сделала для меня вчера Ванда, я все-таки могу иметь право хотя бы видеть ее и говорить с ней. О, не беспокойся! - с горечью продолжал Нордек, видя, что мать хочет что-то возразить, - твоя племянница сделала все, что было в ее силах, чтобы лишить меня всякой надежды. Она думает, что исполняет свою волю, а между тем слепо подчиняется твоей. То, что я должен был выслушать из ее уст, были твои слова, твои мысли. Я упустил из виду, что с третьего дня она все время всецело находилась под твоим влиянием.

- Я только напомнила Ванде о ее долге, - холодно ответила Княгиня, - хотя этого было даже не нужно. Она сама опомнилась, и я надеюсь, что и ты также. Было бы напрасно упрекать вас в том, что произошло, но вы, вероятно, сами осознаете свою обязанность по отношению ко Льву: вы непременно должны расстаться! Ванда уже убедилась в этом, и ты должен покориться.

- Должен? - повторил Вольдемар, - ты знаешь, мама, что покорность не принадлежит к числу моих добродетелей, а тем более в том случае, когда речь идет о счастье всей моей жизни.

Княгиня посмотрела на него с испугом и изумлением.

- Что это значит? Уж не собираешься ли ты похитить невесту у своего брата, после того как уже отнял ее любовь?

- Лев никогда не владел ею. Ванда не знала ни себя, ни своего сердца, когда уступила вашим желаниям и планам. Ее любовь принадлежит мне, и теперь, зная это, я сумею отвоевать свою собственность.

- Ты уже подумал о том, что ответит тебе на это твой брат?

- Я обязательно вернул бы свободу своей невесте, если бы она заявила мне, что ее любовь принадлежит другому, - твердо произнес молодой человек. - Лев, насколько я знаю его, этого не сделает. Он выйдет из себя, замучает Ванду и устроит нам целый ряд самых ужасных сцен.

- Ты, кажется, хочешь предписывать ему, как себя вести, после того как сам же нанес ему смертельное оскорбление? - перебила его мать. - Конечно, Лев далеко, он борется за свой народ и подвергает свою жизнь опасности, не подозревая, что его брат за его спиной...

Она остановилась, так как рука сына тяжело легла на ее руку.

- Мама, - глухим голосом произнес он, - оставь эти обвинения, которым ты сама не веришь. Тебе лучше, чем кому-либо, известно, как Ванда и я боролись с этим чувством! За спиной Льва!.. В моей комнате лежит письмо, которое я написал, прежде чем пошел к Ванде; он должен знать все, что произошло! Я хотел передать это письмо тебе, ты одна знаешь, где теперь Лев, и можешь переслать его ему.

- Ни за что! - гневно воскликнула княгиня, - я слишком хорошо знаю своего сына, чтобы подвергать его такой пытке; об этом не может быть и речи. Я взяла с Ванды слово, что она будет молчать, и ты пообещаешь мне то же самое. Она сегодня же вернется в Раковиц, а как только поправится, поедет к нашим родственникам в М. и останется там, пока приедет Лев и сможет сам защищать свои права.

- Я это знаю, - мрачно ответил Вольдемар, - она сказала мне все это. Может быть, ты и права; будет лучше, если мы сами решим это дело с глазу на глаз. Я каждую минуту готов дать ему ответ. Что произойдет между нами потом, это, конечно, другой вопрос!

Княгиня встала и подошла к сыну.

- Вольдемар, оставь эту безумную надежду! Говорю тебе, Ванда никогда не будет твоей, даже если бы была свободна; между вами стоит слишком многое. Ты ошибаешься, рассчитывая на то, что она изменит свой образ мыслей. Если даже она и любит тебя, то все же она, как графиня Моринская и невеста князя Баратовского, знает, чего требуют от нее долг и честь, а если бы она это и забыла, то есть кому напомнить ей об этом!

Презрительная улыбка мелькнула на губах молодого человека, когда он возразил:

- И ты действительно думаешь, что кто-нибудь из вас помешал бы мне, если бы у меня было согласие Ванды? Но все равно, награда слишком ценная для меня, чтобы я не решился на борьбу, если бы даже препятствия были еще в десять раз больше! Ванда будет моей!

В этих словах слышалась непоколебимая энергия; княгиня лишний раз должна была признать, что так мог говорить только ее сын.

- Ты забыл, кто твой соперник? - с ударением спросила она. - Брат на брата! Неужели же я должна остаться безучастной к этой враждебной, быть может, даже кровопролитной стычке между моими сыновьями? Вы совершенно не думаете о тревоге вашей матери!

- Твои сыновья? - повторил Вольдемар. - Там, где дело касается тревоги и нежности матери, речь может быть только об одном сыне. Но успокойся, все, что только возможно сделать для предотвращения печального исхода, будет сделано. Позаботься о том, чтобы Лев оставил мне возможность видеть в нем брата; ты имеешь безграничную власть над ним, тебя он послушает...

В эту минуту их разговор был прерван; хозяину замка доложили, что к нему пришел унтер-офицер отряда, проходившего вчера через Вилицу, и хочет немедленно видеть его.

Прибывший унтер-офицер стоял в передней; он передал Вольдемару поклон от командира отряда и просьбу последнего. В течение ночи по ту сторону границы произошло ожесточенное сражение, окончившееся полным поражением повстанцев, которые в беспорядке бежали, преследуемые победителями. Часть беглецов укрылась на этой стороне границы. Они были задержаны патрулем, и тот должен отвезти их в Л.. Однако среди них находились тяжелораненые, которых нельзя было перевозить, и командир отряда просил разрешения поместить их в Вилице. Вольдемар выразил свое согласие и в сопровождении унтер-офицера сам пошел к управляющему, чтобы отдать нужные распоряжения.

Княгиня тем временем осталась одна, не обратив внимания на причину, по которой вызвали Вольдемара, так как у нее были совсем другие мысли в голове.

Что теперь будет? Этот вопрос стоял перед ней, как грозный призрак. Его решение могло быть отложено, но не изменено. Княгиня хорошо знала своих сыновей, чтобы не сомневаться в том, что произойдет, если они встретятся врагами.

В эту минуту дверь соседней комнаты отворилась, раздались поспешные шаги, портьера нетерпеливо откинулась, и княгиня с криком радости и страха вскочила со своего места.

- Лев! Ты здесь?

Княгиня обняла сына, тот молча и поспешно ответил на ее объятие; в его приветствии не было ничего, что говорило бы о радости свидания.

- Откуда ты пришел? - спросила княгиня, - так неожиданно и внезапно? Как ты можешь быть таким неосторожным и являться в замок среди бела дня? Ты же ведь знаешь, что тебе грозит арест? Почему ты не подождал до наступления темноты?

Лев высвободился из ее объятий.

- Я довольно ждал, всю ночь испытывал невероятную пытку; было невозможно перейти через границу, и я должен был прятаться. Наконец на рассвете мне удалось добраться до лесов Вилицы... затем потребовалось еще немало усилий, чтобы достичь замка.

Лев проговорил все это с большим волнением. Мать только теперь заметила, как он был бледен и встревожен, и почти насильно усадила его в кресло.

- Отдохни! Ты совершенно измучен! Какое безумие ставить на карту жизнь и свободу ради короткого свидания с нами! Ты ведь должен был понять, что страх за тебя пересилит во мне радость свидания. Я вообще не понимаю, как Бронислав мог отпустить тебя? Ведь борьба в самом разгаре.

- Нет, нет, - перебил ее Лев, - в ближайшие сутки ничего не произойдет! Мы точно осведомлены о положении врага; решительное сражение произойдет завтра или послезавтра. Если бы предстояла битва, то я не был бы здесь.

Княгиня тревожно посмотрела на сына.

- Лев, тебя отпустил дядя? - вдруг спросила она, охваченная каким-то неясным предчувствием.

- Да, да, - пробормотал молодой человек, избегая смотреть на мать, - говорю тебе, что все устроено и предусмотрено. Я со всем отрядом стою в лесах А., в совершенно закрытом месте. До моего возвращения командование передано моему адъютанту.

- А Бронислав?

- Дядя собрал все свои силы в В. возле самой границы; мы охраняем тыл. Но, мама, достаточно, не спрашивай меня больше ни о чем! Где Вольдемар?

- Твой брат? - испуганно спросила княгиня, - ты пришел ради него?

- Я ищу Вольдемара, - страстно воскликнул Лев, - только его и никого больше. Его нет в замке, как сказал Павел, но Ванда здесь. Значит, он действительно привез ее сюда как завоеванную добычу, и она допустила это! Но я покажу, кому она принадлежит... покажу ему и ей!

- Господи, помилуй! Ты знаешь?..

- Что произошло в пограничном лесничестве? Да. Люди Осецкого присоединились вчера к моему отряду и рассказали то, что видели. Ты понимаешь теперь, что я, во что бы то ни стало, должен был попасть в Вилицу!

- Я этого боялась, - тихо произнесла княгиня.

Лев вскочил и с пылающим взором встал перед ней

- И ты допустила, чтобы моя любовь, мои права попирались ногами? Ты, обычно подчиняющая всех своей власти? Неужели же этот Вольдемар покоряет всех? В то время как я веду борьбу не на жизнь, а на смерть за свободу и спасение родины, моя невеста жертвует жизнью за нашего тирана! Она забывает отечество, народ, семью, чтобы спасти его. Теперь мне все равно, кто из нас погибнет: он или я, или она вместе с нами!

Княгиня схватила его за руки.

- Успокойся, Лев! Прошу тебя, я требую от тебя этого! Не обвиняй брата с такой слепой ненавистью, сначала выслушай меня!

- Я уже много слушал, вполне достаточно для того, чтобы это могло привести меня в ярость. Ванда бросилась к нему на грудь, закрыла его своим собственным телом, а я еще должен сомневаться в измене? Где Вольдемар?

Княгиня тщетно старалась успокоить сына - он ее не слушал. И в то время как она раздумывала над тем, как бы помещать их встрече, случилось самое худшее из того, что могло случиться: Вольдемар вернулся назад.

Он быстро вошел в комнату и направился к княгине, как вдруг увидел Льва; при этом на его лице выразилось не изумление, а скорее смертельный ужас. Побледнев, он смерил младшего брата с головы до ног и проговорил:

- Так вот ты где?

На лице Льва появилось выражение какого-то дикого удовлетворения, когда он, наконец, увидел перед собой предмет своей ненависти.

- Ты, вероятно, не ожидал меня?

Вольдемар ничего не ответил; ему, как более рассудительному, сейчас же пришла в голову мысль о той опасности, какой подвергается здесь Лев; он вернулся, запер дверь на ключ и только потом ответил:

- Нет! Мама, вероятно, также не ожидала тебя.

- Я не хочу поздравлять тебя с твоим геройским подвигом в пограничном лесничестве, ты, вероятно, так назовешь свой поступок, - продолжал князь с нескрываемой насмешкой. - Ты убил лесничего, а остальные, трусы, не посмели тебя тронуть.

- Они в ту же ночь бежали за границу, - сказал Вольдемар. - Может быть, они присоединились к тебе?

- Да.

- Я так и думал. Когда ты покинул свой отряд?

- Не собираешься ли ты меня допрашивать? - запальчиво воскликнул Лев. - Я явился сюда, чтобы потребовать отчета у тебя! Пойдем, нам надо поговорить с глазу на глаз!

- Вы останетесь! - приказала княгиня, - я не оставлю вас одних. Если эта встреча необходима, то пусть она произойдет в моем присутствии! Может быть, вы хоть тогда не совсем забудете, что вы - братья!

- Братья или нет, - вне себя воскликнул Лев, - не он совершил низкое предательство! Он знал, что Ванда - моя невеста, и, тем не менее, не постеснялся завладеть ее любовью. Так поступают только предатели и подлецы.

Княгиня хотела удержать сына, но было поздно - злополучное слово уже сорвалось с его языка. Вольдемар вздрогнул, как пораженный пулей. Княгиня побледнела. Ее испугала не безумная ярость младшего сына, а выражение лица старшего, и она оттолкнула его, хотя он был безоружен, тогда как у Льва была шашка. Встав между ними, она повелительно крикнула:

- Вольдемар, Лев... успокойтесь! Я приказываю вам это.

Когда княгиня повелевала, то всегда достигала цели. Так и в данном случае: ее сыновья невольно повиновались. Лев опустил руку, которой уже ухватился за рукоять шашки, а Вольдемар остановился.

- Лев, довольно оскорблений, - резко произнес он, - если ты еще вчера имел право обвинять меня, то сегодня уже утратил его. Я люблю Ванду больше, чем ты предполагаешь, но даже ради нее не забыл бы о чести и долге. Я не бросил бы тайком доверенного мне поста, не изменил бы присяге, которую дал своему начальнику. Все это сделал ты. Пусть мама решит, кто из нас заслужил того названия, которое ты бросил мне.

- Что это, Лев? - воскликнула княгиня, - ты ведь явился сюда с разрешения дяди? Отвечай!

Яркая краска залила бледное до сих пор лицо молодого князя, он не решался поднять на мать глаз и злобно обратился к брату.

- Что ты понимаешь в моих обязанностях? Какое тебе до них дело? Ты ведь заодно с нашими врагами. Я не могу терять время, я должен вернуться в свой отряд.

- Слишком поздно, - ответил Вольдемар, - ты не найдешь его больше.

Лев, очевидно, не мог постичь этих слов и смотрел на брата так, как будто тот говорил на незнакомом языке.

- Когда ты покинул своих? - еще раз спросил Вольдемар, на этот раз так серьезно, что брат невольно ответил ему:

- Вчера вечером.

- А ночью на них напали, твой отряд разогнан и уничтожен.

С губ молодого князя сорвался страшный крик. Он бросился на говорившего.

- Этого не может быть; ты лжешь, хочешь напугать меня и заставить удалиться отсюда!

- Нет, этого не может быть, - вмешалась и княгиня, - ты еще не мог получить известий о том, что произошло сегодня, я должна была бы получить их раньше тебя. Ты нас обманываешь. Не прибегай к таким средствам.

Вольдемар в течение нескольких секунд смотрел на мать, которая скорее была согласна счесть его обманщиком, чем обвинить в чем-нибудь своего младшего сына. Наконец он произнес:

- Князю Баратовскому был поручен важный пост со строжайшим приказом не покидать его. Он должен был охранять тыл отряда своего дяди. Когда совершилось ночное нападение, князя Баратовского не было на этом посту. Начальник отсутствовал, отряд не сумел защититься, и был перебит; несколько человек спаслось бегством и попало в руки наших патрулей. Трое из них, тяжелораненые, лежат здесь, в деревне; от них я узнал обо всем происшедшем!

- А мой брат? - с притворным спокойствием спросила княгиня, - что случилось с его отрядом?

- Этого я не знаю, - ответил Вольдемар, - по слухам, победители направились в В. Что произошло там, еще неизвестно.

Он замолчал. Наступила жуткая тишина. Лев закрыл лицо руками, из его груди вырвались глухие стоны. Княгиня тяжело дышала и не отрывала взгляда от младшего сына.

- Оставь нас одних, Вольдемар! - наконец глухо, но с прежним спокойствием произнесла она.

Нордек мешкал, так как никогда не видел ее такой. Его, жестокого и сурового, охватила жалость, когда он прочитал на ее лице участь своего брата.

- Мама, - тихо произнес он.

- Иди, - повторила она, - мне нужно поговорить с князем Баратовским; присутствие третьего здесь излишне. Оставь нас одних!

Вольдемар вышел из комнаты, но его душа горько и болезненно возмутилась; его изгоняли, когда мать хотела говорить с младшим сыном; старший всегда оставался ей чужим; он был лишним. В его душе шевельнулась глубокая горечь, но, тем не менее, он чувствовал, что случившееся отомстит за него и что теперь княгиню постигнет жестокая кара в лице любимого сына, ее кумира.

Вольдемар опустил портьеру, он оставался в соседней комнате, чтобы на всякий случай охранять вход, так как хорошо знал, какой опасности подвергался Лев: каждую минуту кто-нибудь мог войти, и нужно было принять меры предосторожности.

Вольдемар отошел к окну, не желая слышать ни одного слова из разговора; к счастью, толстые портьеры заглушали каждый звук. Прошло уже более получаса, а разговор все еще продолжался; по-видимому, ни княгиня, ни Лев не думали о том, что опасность с каждой минутой возрастает. Вольдемар, наконец, решил прервать их беседу. Он снова вошел в гостиную и с изумлением остановился, так как там царило глубокое молчание.

Княгиня исчезла; дверь в ее кабинет была заперта, Лев был один. Он лежал в кресле, зарывшись головой в подушки, не шевелясь и не замечая вошедшего. Вольдемар подошел к нему и позвал.

- Мужайся! - тихо, но внушительно произнес он, - позаботься о своей безопасности! У нас теперь постоянная связь с Л. Я не могу оградить замок от посещений, которые могут быть для тебя опасны. Уйди пока в свои комнаты; будем считать их запертыми, как и раньше. Павел вполне надежен. Пойдем!

Лев был бледен как полотно; он медленно поднял голову на брата, ничего не понимая. Его ухо только механически уловило последнее слово.

- Куда? - спросил он.

- Прежде всего, прочь из этих комнат, которые доступны всем. Пойдем, прошу тебя!

Князь машинально встал и осмотрелся вокруг, как бы не узнавая и соображая, где он находится, но, когда его взгляд упал на запертую дверь кабинета матери, он задрожал всем телом.

- Где Ванда? - наконец спросил он.

- В своей комнате. Ты хочешь ее видеть?

Молодой князь отрицательно покачал головой.

- Нет, она тоже с презрением и отвращением оттолкнула бы меня. С меня довольно одного раза!..

Лев тяжело оперся на кресло; его обычно свежий, чистый молодой голос звучал тихо и надорванно. Было видно, что сцена с матерью страшно потрясла его.

- Лев, - серьезно произнес Вольдемар, - если бы ты так ужасно не рассердил меня, то я не сообщил бы об этом с такой беспощадностью; но тем роковым словом ты вывел меня из себя.

- Успокойся, мать вернула мне его. Теперь я - предатель и подлец! Я должен был выслушать это и... молчать!

Было что-то жуткое в тупом, оцепенелом спокойствии этого пылкого юноши. Последние полчаса, казалось, совершенно изменили его характер.

- Следуй за мной, - настаивал Вольдемар, - пока ты должен остаться в замке.

- Нет, я немедленно отправлюсь в В.; я должен знать, что случилось с дядей и его отрядом.

- Господи, Боже!.. - с ужасом воскликнул брат, - неужели ты хочешь совершить такое безумие и перейти границу теперь, среди бела дня? Это было бы самоубийством!

- Я должен, - настаивал Лев, - я знаю место, где переход возможен. Если я нашел дорогу сегодня утром, то найду ее и во второй раз.

- Говорю тебе, ты теперь не перейдешь; с сегодняшнего утра охрана усилена, и по ту сторону тоже стоит тройная цепь; солдаты получили приказание расстреливать каждого, кто не знает пароля. Ты, во всяком случае, явишься слишком поздно. В В., конечно, уже все закончилось.

- Все равно, - воскликнул Лев, вдруг переходя из оцепенения к полному отчаянию, - там, вероятно, еще будет сражение, хотя бы одно-единственное, а больше мне и не надо. Если бы ты только знал, что сделала мне мама своими ужасными словами!.. О, Боже мой, ведь это - моя мать, и я так долго был для нее всем!

Вольдемар был потрясен этим взрывом горя.

- Я позову Ванду, - сказал он, наконец, - она...

- Она сделает то же самое. Ты не знаешь наших женщин. Но именно поэтому, - в отчаянии молодого князя прорвалось нечто вроде мрачного торжества, - именно поэтому ни на что не надейся. Ванда никогда не будет принадлежать тебе, никогда! Если даже она любит тебя, если она даже умрет от этой любви, ты все же останешься врагом ее народа; ты ведь помогаешь его угнетению, и это вынесет тебе приговор. Полька никогда не будет твоей женой! - тяжело дыша, продолжал он. - Я не мог бы спокойно умереть, зная, что она в твоих объятиях, теперь же могу; она для тебя потеряна так же, как и для меня. - Князь хотел выйти, но вдруг остановился; в течение нескольких секунд он, по-видимому, колебался, затем медленно и нерешительно подошел к двери рабочего кабинета княгини и позвал: - Мама!

За дверью была тишина.

- Я хотел проститься с тобой.

Никакого ответа не последовало.

- Мама! - голос молодого князя дрожал от душераздирающей, боязливой мольбы. - Если я не должен видеть тебя, то скажи мне хоть слово на прощанье, только одно-единственное! Оно ведь последнее. Мама, ты не слышишь меня?

Он упал на колени перед запертой дверью и прижался к ней головой, как будто она должна была открыться перед ним. Но все было напрасно: дверь оставалась запертой, и за ней не слышалось ни единого звука. У матери не было ни слова прощания для сына; княгиня Баратовская не могла простить его поступок.

Лев встал с колен; его лицо снова было таким же неподвижным как и раньше, только вокруг рта появилось выражение горького страдания, какого он, вероятно, не испытывал еще никогда в жизни. Он не произнес ни слова, а лишь молча взял свой плащ, накинул его на плечи и направился к двери. Брат тщетно старался его остановить. Лев отстранил его.

- Оставь меня! Скажи Ванде... нет, не говори ей ничего, она ведь меня не любит! Прощай! - и он выбежал из комнаты.

Вольдемар в течение нескольких минут стоял, совершенно не зная, что предпринять. Наконец он, видимо, принял какое-то решение и быстро прошел в переднюю княгини, где с растерянным лицом стоял дворецкий.

- Павел, - обратился к нему Вольдемар, - вы немедленно должны последовать за князем Баратовским. Он собирается совершить безумный поступок, который будет стоить ему жизни, если он исполнит его. Он хочет сейчас, днем, перебраться через границу.

- Господи, помилуй! - с ужасом воскликнул дворецкий.

- Я не могу удержать его, - продолжал Нордек, - в его теперешнем состоянии он должен быть с кем-нибудь. Я знаю, что вы, несмотря на свои годы, еще хорошо ездите верхом. Сядьте на лошадь! Князь пошел пешком; вы должны догнать его еще по эту сторону границы; вам, вероятно, известно место, где сходятся повстанцы. Боюсь, что оно находится в окрестностях пограничного лесничества.

Павел ничего не ответил; он не смел отвечать утвердительно, но в данную минуту не решился и отрицать правду. Вольдемар понял его молчание.

- И как раз там усиленная охрана, - воскликнул он. - Как моему брату удалось пробраться через границу, я не знаю, во второй раз он сделать этого не сможет. Поспешите за ним, Павел! Пусть спрячется до наступления темноты, если негде, то хоть в доме лесничего; там Фельнер, который ни за что не выдаст Льва. Поспешите!

- Через десять минут я буду готов, - ответил Павел.

Он сдержал слово и десять минут спустя, выезжал со двора замка. Вольдемар, стоявший у окна, облегченно вздохнул.

- Это было единственное, что еще можно было сделать. Быть может, старик все-таки еще нагонит Льва, и тогда самое худшее будет предотвращено.

Однако прошло около пяти часов, а никаких известий все не было. Вольдемар беспокойно ходил взад и вперед по комнате; все еще продолжавшееся отсутствие Павла он заставлял себя считать хорошим знаком. Во всяком случае, старик нагнал Льва и будет теперь с ним, пока тот останется по эту сторону границы. Быть может, они оба укрылись в пограничном лесничестве.

Наконец, уже много времени спустя после полудня, явился управляющий. Он поспешно и без всякого доклада вошел к молодому хозяину.

- Господин Нордек, я попросил бы вас прийти в деревню, ваше присутствие необходимо.

- Что случилось?

- Я просил бы вас прийти, - уклончиво ответил Франк. - Получены известия с границы. У В. действительно произошло решительное сражение.

- А исход? - с крайним напряжением спросил Вольдемар.

- Повстанцы потерпели полное поражение; они отчаянно защищались, но были разбиты. Те, что остались в живых, разбежались по всем направлениям.

- А их начальник, граф Моринский?

Управляющий молча смотрел в пол.

- Он убит?

- Нет, но тяжело ранен и попал в руки врагов.

- Еще и это! - пробормотал Вольдемар.

Сам он всегда был чужим дяде, но Ванда! Он знал, с какой страстной нежностью она была привязана к отцу, и весь содрогнулся, но потом все же овладел собой.

- Откуда у вас эти сведения? Они достоверны? Может быть, это - только слухи?

- Мне сообщил их Павел, - объяснил управляющий, - он у меня...

- У вас? Он известил вас, тогда как я уже несколько часов жду его возвращения? Почему он не явился в замок?

- Он не решается... княгиня или молодая графиня могли бы увидеть его в окно... их надо подготовить. Павел не один.

- Что случилось? Мой брат?..

- Князь Баратовский погиб, - тихо произнес управляющий, - Павел привез его тело...

Вольдемар молчал. Он на несколько секунд прикрыл глаза рукой, но, быстро овладев собой, поспешил в дом управляющего. Там его встретил Павел. Он робко взглянул на молодого хозяина, которого, будучи преданным слугой княгини Баратовской, привык считать врагом; но выражение лица Нордека показало старику, что он видит перед собой только брата своего молодого князя.

- Наша княгиня!.. - простонал он, - она не переживет этого, графиня Ванда также!..

- Вы не догнали молодого князя? - спросил Вольдемар.

- Догнал, - проговорил Павел срывающимся голосом, - и передал ему ваше предостережение; только он ничего не хотел слушать и рассчитывал, что лесная чаща скроет его. Я просил, на коленях умолял его; это, наконец, подействовало, и он согласился подождать до вечера. Мы стали раздумывать о том, можно ли будет укрыться в лесничестве, как вдруг повстречали арендатора Янова; его нечего было бояться, так как он из наших. Он рассказал нам, что около В. идет сражение с отрядом Моринского, которое еще не окончилось. Тут молодой князь не захотел больше ничего слушать, у него была только одна мысль: во что бы то ни стало попасть в В., чтобы принять участие в битве. Мы не могли удержать его. Не прошло и получаса, как он ушел, и вдруг раздались выстрелы, сначала два подряд, потом целый десяток сразу...

Старик не мог больше говорить, голос его сорвался, а из глаз полились горькие слезы.

Вольдемар со страхом ждал продолжения.

- Я привез тело, - после паузы сказал старик, - господин ротмистр, бывший вчера в замке, помог мне выручить его. Только я не смел явиться туда. Мы пока положили его там, - и он указал на соседнюю комнату.

Вольдемар подал Павлу и Франку знак не следовать за ним, вошел один в указанное помещение и подошел к телу брата. Прекрасное лицо князя было холодным и неподвижным, на груди виднелось большое кровавое пятно. Любовь, ненависть, ревность, жажда мести, отчаяние по поводу невольно совершенного им поступка - все, что волновало этого пылкого юношу несколько часов тому назад, теперь прошло и было поглощено ледяным покоем смерти. Только одна черта сохранилась на этом бледном лице, та черта болезненной горечи, которая появилась на нем после того, как мать отказала ему в последнем "прости". Это горе Лев Баратовский унес с собой в могилу, и даже покров смерти не мог скрыть его.

Вольдемар вышел из комнаты в таком же мрачном молчаний, как и вошел в нее, но от ожидавших его все же не укрылось, что он сильно любил брата.

- Перенесите покойного в замок! - приказал он, - я пойду вперед к матери.

Глава 22

Наступила весна, вторая после восстания, которое теперь было полностью подавлено. Мартовские дни прошлого года были роковыми не только для обитателей Вилицы, но и для революционного движения, которое с поражением графа Моринского лишилось своих главных сил. Граф защищался с безумной храбростью отчаяния и сделал все возможное, чтобы как можно дороже продать свою свободу и жизнь. Однако это поражение, хотя еще и не решило участи восстания, явилось для него поворотом к худшему; произошло еще несколько отчаянных схваток, но было уже ясно, что дело повстанцев проиграно, и к концу года пламя мятежа, так грозно вспыхнувшее в его начале, было совершенно потушено.

Прошло много времени, пока участь графа была решена. Он пришел в сознание в тюрьме, несколько месяцев находился между жизнью и смертью и первое, что по выздоровлении ждало его как вождя революционного движения, был смертный приговор; однако он не был приведен в исполнение из-за серьезной болезни графа. Когда Моринский поправился, восстание было уже подавлено, и графа помиловали, заменив смертную казнь пожизненной ссылкой.

Моринский не видел своих с того вечера, когда расстался с ними в Вилице; ни его сестре, ни дочери не было разрешено свидания с ним, и в этом отчасти виноваты были они сами. Как только граф поправился, княгиня и Ванда сделали все возможное, чтобы устроить ему побег, но все эти попытки оказались неудачными, а последняя из них даже стоила жизни старому преданному Павлу. Он сам вызвался на это, и ему действительно удалось найти контакты с графом; однако Павла накрыли, и когда он хотел бежать, то был застрелен часовыми. Результатом всех этих попыток явился только усиленный надзор за заключенным, и его близкие, в конце концов, были вынуждены смириться.

Княгиня после смерти младшего сына покинула Вилицу и переселилась в Раковиц. Общество находило вполне естественным, что она не хотела оставить свою осиротевшую племянницу. Вольдемар же хорошо понимал, что именно побудило его мать стремиться прочь из Вилицы, и не сделал ни малейшей попытки удержать ее. Он знал, что она не могла больше ежедневно встречаться с ним, считая его косвенной причиной злополучного поступка Льва, повлекшего за собой разгром его отряда и смерть его самого. Нордек всецело занялся приведением в порядок своих владений, все служащие, не желавшие беспрекословно подчиняться ему, были уволены, а за остальными установлен самый строгий надзор.

Управляющий Франк находился еще в Вилице. По желанию молодого хозяина он отложил свой предполагавшийся уход на год, и только теперь, когда все было в порядке, исполнил свой давнишний план и купил себе имение в совершенно другой, более спокойной местности. Оно должно было перейти к своему новому владельцу только через два месяца, а потому Франк до тех пор занимал свое прежнее место.

Что касается Маргариты, то при ее замужестве отец на деле доказал, что она была его любимицей, так как приданое, которое он дал, превзошло все самые точные расчеты Губерта. Свадьба была отпразднована осенью, и молодые жили в И., где профессор Фабиан занял предложенную ему кафедру и где "мы имеем выдающийся успех", как написала Маргарита отцу. В данное время молодая чета должна была приехать в гости в отцовский дом; ее ожидали на следующей неделе.

Не так хорошо жилось асессору Губерту, несмотря на то, что в течение этого года он совершенно неожиданно получил довольно значительное наследство, к сожалению, стоившее ему "фамильной знаменитости". Профессор Шварц умер несколько месяцев тому назад, и его состояние перешло к его племяннику. Но разве это могло помочь Губерту? Невеста, на которую он с такой уверенностью рассчитывал, принадлежала другому, а сам он, несмотря на все свои старания, все еще не мог получить повышение. Отчаявшись в этом, Губерт решил не тратить больше своих сил и блестящих способностей ради неблагодарного учреждения, не умевшего оценить его, и начал поговаривать об отставке, тем более что наследство доставило ему вполне обеспеченное положение. К его великому огорчению, отставка была принята, и его уход со службы должен состояться в будущем месяце.

Во дворе господского дома в Раковице стояла лошадь владельца Вилицы; он очень редко приезжал сюда, и его посещения обычно были очень непродолжительны. Со времени последних событий пропасть, отделявшая его от родных, казалось, еще больше увеличилась.

В комнате графини Моринской находилась она сама и Вольдемар. Ванда очень изменилась; было видно, что она много страдала оттого, что ее горячо любимый отец находился в тюрьме больной, быть может, умирающий, а она не имела ни малейшей возможности даже на мгновение с ним увидеться. Ванда принадлежала к тем натурам, которые с отчаянной энергией переносят самые ужасные несчастья, пока есть хоть самый слабый проблеск надежды, но совершенно падают духом, когда эта надежда угасает. Она, казалось, дошла теперь именно до этой стадии и собрала свои последние силы, но они действительно были последними.

Вольдемар стоял перед ней, но, видимо, совершенно не проявлял того снисхождения, которого требовал измученный вид молодой девушки; в его голосе слышалась смесь гнева и страдания, когда он проговорил:

- Прошу тебя в последний раз: откажись от этой мысли! Ты замучаешь себя до смерти и все равно не поможешь отцу. Для него будет только лишним мучением, если ты будешь медленно умирать на его глазах. Ты, избалованная с детства, хочешь следовать за ним в ссылку, в те ужасные условия, от которых гибнут сильные? От того, что, быть может, выдержит железная натура графа, ты погибнешь за несколько месяцев. Посмотри на себя, спроси врача, да и все скажут тебе, что ты не проживешь там и года.

- А ты думаешь, что мой отец выживет? - дрожащим голосом спросила Ванда. - Мы ничего больше не требуем от жизни и хотим только вместе умереть.

- А я? - с горьким упреком спросил Вольдемар.

Графиня отвернулась, ничего не ответив.

- А я? - с раздражением повторил он, - что будет со мной?

- Ты свободен, у тебя вся жизнь впереди.

Вольдемар был готов вспылить, но, взглянув на бледное, страдальческое личико, сдержался и продолжал спокойнее:

- Ванда, в прошлом году, когда нам стало ясно, что мы любим друг друга, нас разделяло слово, данное тобой моему брату. Его смерть уничтожила эту преграду. У свежей могилы Льва и в то время, когда смерть угрожала твоему отцу, я не смел говорить тебе о своей любви и старался лишь изредка видеться с тобой. Ты и моя мать при каждом моем посещении давали мне понять, что вы все еще считаете меня своим врагом; я все ждал лучшего времени, а теперь ты вдруг объявляешь мне такое решение. Неужели ты не понимаешь, что я буду бороться с этим до последнего вздоха? "Мы хотим вместе умереть", - это легко сказать, и легко было бы тебе сделать, если бы тебя, как Льва, сразили пулей в сердце. Представляешь ли ты себе, что такое смерть в изгнании? Это медленное умирание человека, отрезанного от всего мира, от всякой духовной жизни, которая тебе необходима как воздух. И ты требуешь от меня, чтобы я позволил тебе добровольно подвергнуть себя такой участи?

По телу графини пробежала легкая дрожь, она, вероятно, почувствовала всю справедливость этих слов, но продолжала молчать.

- И твой отец принимает эту невероятную жертву, - с возрастающим волнением продолжал Вольдемар, - и моя мать допускает это! Впрочем, ведь тут речь идет о том, чтобы вырвать тебя у меня, и ради этого они готовы похоронить тебя заживо. Если бы вместо Льва погиб я, и твоего отца постигла бы та же участь, то он приказал бы тебе остаться, а моя мать старалась бы всеми силами удержать тебя. Теперь же они сами внушили тебе эту мысль, хотя и знают, что она повлечет за собой твою смерть. Но что им за дело до этого, ведь эта смерть сделает невозможным брак между нами, и этого для них достаточно...

- Оставь эти злобные слова, - прервала его Ванда, - ты несправедлив ко мне. Даю тебе слово, что я сама пришла к этому решению. Мой отец уже стар; раны, длительное заключение и наше поражение сломили его душу и тело. Я - единственное, что у него осталось, последняя нить, привязывающая его к жизни. Неужели ты думаешь, что я могла бы спокойно жить возле тебя, зная, что он, одинокий и покинутый, обречен на ту участь, которую ты только что описал? Неужели ты в состоянии предполагать, что я сама причиню ему страшнейшее огорчение браком с тобой, в то время когда он считает тебя своим врагом? Единственное, чего я могла добиться, и то лишь с большим трудом - это было разрешение сопровождать моего отца в ссылку. Я знала, что мне предстоит тяжелая борьба с тобой. Пощади меня, Вольдемар, у меня осталось уже немного сил.

- Для меня - да, - с горечью произнес Нордек. - Ведь все силы и вся любовь, которые ты еще имеешь, принадлежат исключительно твоему отцу. Что будет со мной - тебе безразлично. В тебе говорит только графиня Моринская. Ваши национальные предрассудки так сильны в вас, что вы можете расстаться с ними, лишь расставаясь с жизнью. Твой отец никогда не согласился бы на то, чтобы ты сопровождала его, если бы я был поляком.

- Если бы мой отец был свободен, - беззвучно проговорила Ванда, - то я, быть может, нашла бы в себе мужество ради тебя бороться со всем тем, что ты называешь "национальными предрассудками", но теперь я этого даже не хочу, потому что это было бы изменой мне самой. Я пойду с ним, если бы даже должна была умереть от этого.

Тон этих последних слов показывал, что решение молодой девушки непоколебимо; казалось, и Вольдемар убедился в этом.

- Когда ты собираешься ехать? - после паузы спросил он.

- В будущем месяце. Я могу увидеть отца, лишь встретившись с ним в О. Тогда, вероятно, и тете будет разрешено свидание; она проводит меня в О.. Ты видишь, нам еще незачем прощаться сегодня, до этого еще далеко. Только обещай мне до того времени не приезжать в Раковиц и не нападать на меня так, как ты сделал сегодня. Мне необходимо все мое мужество, а ты отнимаешь его у меня своим отчаянием. Прощай!

- Прощай, - кратко, почти сухо произнес Нордек, не взглянув на нее и не взяв руки, которую она ему протягивала.

- Вольдемар! - в тоне Ванды выражался трогательный упрек.

Но он был бессилен против необузданной раздраженности молодого человека. Гнев и страх потерять любимую девушку заглушали в нем всякое чувство справедливости.

- Быть может, ты и права, - сказал он суровым тоном, - но я не могу примириться с такой огромной жертвой. Так как ты настаиваешь на ней, то я должен смириться со своей судьбой. Жаловаться я не умею, ведь это тебе известно. Моя злость оскорбляет тебя, значит, лучше мне замолчать. Прощай, Ванда!

Графиня, по-видимому, боролась сама с собой, но после некоторого колебания молча поклонилась ему и вышла из комнаты.

Вольдемар дал ей уйти и стоял, повернувшись к окну и прижавшись лбом к стеклу; он долго оставался в этом положении и обернулся лишь тогда, когда его назвали по имени.

Это была княгиня, неслышно вошедшая в комнату. Что сделал последний год и удары судьбы с этой женщиной! Правда, княгиня держалась по-прежнему прямо и гордо, и при первом взгляде нельзя было заметить особой перемены в ее лице, но каждый внимательный наблюдатель тотчас же понял бы, чего стоила смерть Льва Баратовского его матери. Было видно, что этот удар, поразивший как сердце, так и гордость матери, проник в самую глубину души; поражение ее народа, судьба брата довершили остальное и окончательно сломили эту непоколебимую и сильную натуру.

- Ты снова обрушился на Ванду! - произнесла она. - Ты ведь знаешь, что это напрасно.

Ее голос звучал теперь совершенно иначе, чем прежде, и был глухим и беззвучным.

Вольдемар обернулся; на его лице все еще оставалось прежнее озлобленное выражение.

- Да, это было напрасно, - мрачно произнес он.

- Я тебе заранее говорила. Раз Ванда приняла какое-то решение, то оно непоколебимо; кажется, ты должен был бы, наконец, понять это. Это ты безжалостен к ней, ты один.

- Я? - почти угрожающе переспросил Вольдемар. - А кто внушал ей это решение?

- Никто, - ответила княгиня, серьезно и твердо встретив взгляд сына. - Ты знаешь, я давно отказалась от вмешательства в ваши дела. Но я не могу и не хочу удерживать Ванду. У моего брата не осталось больше никого на свете, кроме нее; следуя за ним, Ванда только исполнит свой долг.

- Чтобы умереть, - добавил Вольдемар.

- Смерть за последнее время так часто приближалась к нам, что мы перестали ее бояться. Нам нечего больше терять! Эти ужасные годы разбили столько надежд, что и тебе придется смириться, если разобьется и твое счастье!

- Можете не беспокоиться; я сегодня убедился, что Ванды не переубедить, и смиряюсь.

Княгиня несколько секунд испытующе смотрела на сына.

- Что ты задумал? - вдруг спросила она.

- Ничего! Ты же слышала, что я решил покориться неизбежному.

Мать не сводила глаз с его лица.

- Ты не покорился!.. Будто я не знаю своего сына. У тебя что-то на уме, что-то безумное, опасное. Берегись! Это - личное желание Ванды; она не покорится даже тебе.

- Увидим, - холодно ответил молодой человек. - Впрочем, можешь быть совершенно спокойна. Может быть, то, что я задумал, и безумие, но если оно сопряжено с опасностью, то она грозит только мне. Самое большее, что может быть поставлено на карту, это - моя жизнь.

- Твоя жизнь? - повторила княгиня. - И это ты говоришь в утешение своей матери?

- Прости, но мне кажется, что со времени смерти Льва для тебя это не может иметь значения. Мама, - продолжал Нордек, подходя ближе, - тогда, у тела моего брата, я не смел утешать тебя и не смею и теперь; я всегда был чужим, лишним, и в твоем сердце никогда не было места для меня. Я приезжал в Раковиц, потому что не мог больше жить, не видя Ванды; тебя я не искал, как и ты меня, но, право, я нисколько не виноват в нашем отчуждении.

Княгиня молча слушала, не перебивая его, но ее губы подергивались как бы от внутренней борьбы, когда она ответила:

- Если я и любила твоего брата больше чем тебя, то теперь мне пришлось потерять его, и как потерять! - Ее голос сорвался, и прошло несколько секунд, пока она снова смогла говорить. - Я отпустила своего Льва без последнего "прости", о котором он умолял на коленях. Единственное, что у меня осталось, - память о нем - навеки связано с тем роковым поступком, который повлек за собой гибель наших. Дело моего народа проиграно, участь, постигшая моего брата, ужаснее смерти. Ванда следует за ним, я остаюсь совершенно одна. Я думаю, Вольдемар, ты должен быть доволен тем, как отомстила за тебя судьба.

Было что-то жуткое в глухом тоне ее голоса и неподвижности ее лица; на Вольдемара это тоже, по-видимому, произвело впечатление, он наклонился к ней и многозначительно произнес:

- Мама, граф еще не в ссылке, и Ванда еще здесь; сегодня против своей воли она указала мне единственный способ, которым я могу завоевать ее, и я воспользуюсь им.

Княгиня вздрогнула.

- Ты хочешь попытаться?

- Сделаю то, что делали вы. Быть может, я буду счастливее.

По лицу княгини промелькнул луч надежды, но сейчас же угас. Она покачала головой.

- Нет, нет, не пробуй, это напрасно и представляет большую опасность. Вольдемар, неужели я должна потерять и тебя?

Нордек с изумлением посмотрел на мать, и яркая краска залила его лицо.

- Речь идет о свободе твоего брата, - напомнил он.

- Бронислава невозможно спасти, - безнадежно произнесла княгиня. - Не жертвуй своей жизнью ради безнадежного дела, - она взяла руку сына и крепко сжала. - Я не отпущу тебя. Я не хочу терять своего последнего сына. Оставь это! Твоя мать просит тебя об этом!

Это был, наконец, голос материнского сердца, которого Вольдемар еще никогда не слышал. Он не проговорил ни слова, но впервые в жизни поднес руку матери к губам и поцеловал ее крепким, долгим поцелуем.

- Ты останешься? - спросила княгиня.

Вольдемар поднялся; эти несколько минут совершенно изменили выражение его лица, озлобленное упорство бесследно исчезло, оно светилось победоносной энергией, готовой бросить вызов судьбе.

- Нет, - ответил он, - я пойду, но благодарю тебя за эти слова; я попытаюсь освободить графа, и если кто-нибудь сможет выполнить это, так это - я!

Княгиня не возражала больше, она не могла не согласиться с этими словами, вернувшими ей надежду.

- А Ванда? - спросила она.

- Она мне сказала сегодня; "Если бы мой отец был свободен, то я нашла бы в себе мужество бороться со всем ради тебя". Передай ей, что я, может быть, когда-нибудь напомню ей эти слова. А теперь не расспрашивай меня больше, мама! Ты ведь знаешь, что я должен действовать один, так как нахожусь вне всяких подозрений, за вами же следят. Каждый ваш шаг, каждое известие, которое я пришлю вам, может погубить все. Предоставьте все мне! А теперь прощай, я не могу терять время.

Он еще раз прикоснулся губами к руке матери и поспешно вышел из комнаты.

Княгиня подошла к окну, чтобы послать сыну привет, но тщетно ждала, что он посмотрит вверх; его взгляд был сосредоточен на башне, где находилась комната Ванды. Молодая графиня, вероятно, подошла к окну, потому что лицо Вольдемара вдруг просияло, как бы озаренное солнечным лучом. Он поклонился ей и, пришпорив Нормана, стрелой вылетел со двора.

Глава 23

Было утро прохладного, но ясного майского дня, когда управляющий Франк возвратился из Л., куда ездил встречать своих детей. В экипаже сидели Фабиан и его супруга. По-видимому, новое положение пошло профессору на пользу; вид у него был несравненно более здоровый и веселый чем когда-либо. Его молодая супруга, сообразно с положением мужа, обрела некоторую торжественность, представлявшую собой комичный контраст с ее цветущей, юной внешностью. К счастью, она часто забывалась и была прежней Маргаритой Франк. Однако в данную минуту преобладала "госпожа профессорша", очень важно сидевшая возле отца и рассказывавшая ему о своей жизни в И.

- Да, папа, пребывание у тебя будет для нас настоящим отдыхом, - сказала она, проводя платком по своему цветущему личику, вовсе не указывавшему на необходимость отдыха. - К нам со всех сторон постоянно предъявляется такая масса требований, ведь мы, германисты, стоим в первых рядах научного движения...

- Скажи-ка, дитя мое, кто, собственно, занимает кафедру: ты или твой муж? - спросил Франк, с изумлением внимавший дочери.

- Это все равно, - заявила Маргарита, - да и, кроме того, Эмиль без меня вовсе не мог бы принять профессуру. Профессор Вебер еще вчера говорил ему при мне: "Коллега, вы совершенно непригодны к практической жизни; счастье, что ваша молодая супруга так энергично заменяет вас в этом". Хорошо, что Эмиль - один из тех немногих мужей, которые осознают, что им дает жена. Губерт никогда не сделал бы этого. Кстати, где он? Все еще не получил повышения?

- Нет, и от огорчения уходит в отставку; я его не вижу, потому что, приезжая сюда, он останавливается в деревне. Теперь он - богатый человек, так как получил большое наследство от своего дяди, профессора Шварца, скончавшегося несколько месяцев тому назад.

- Вероятно, у него разлилась желчь; ведь у него был крайне желчный темперамент, - добавила Маргарита. - Ну, а теперь главное: значит, господина Нордека нет в Вилице?

- Нет, - ответил Франк, - он уехал.

- Это мы знаем, он уже давно написал мужу, что собирается в Альтенгоф и, вероятно, пробудет там несколько недель. Теперь, когда столько дел в Вилице, это крайне странно! Тут что-нибудь да не так, и, вероятно, замешана его любовь к графине Моринской, которую он, наконец, решил выбросить из головы. Не понимаю, как можно отказать любящему человеку только потому, что он - немец! Я вышла бы за своего Эмиля, если бы он был даже готтентотом (Готтентоты - народность Юго-западной и Южной Африки)! А теперь он изо дня в день скорбит о мнимом несчастье своего любезного Вольдемара и серьезно думает, что у того есть сердце как у всех людей, чего я вовсе не думаю! Если у кого-нибудь бывает сердечное горе, так это в чем-нибудь проявляется, а у господина Нордека ничего этого не заметно.

Управляющий не слушал больше болтовни дочери и внимательно смотрел на дорогу, свернувшую теперь к реке; повреждения, причиненные наводнением, еще не были исправлены, приходилось ехать по размытому берегу. Маргарита, не доверяя утверждениям отца, что никакой опасности нет, предпочла выйти из экипажа и пройти до моста пешком. Мужчины последовали ее примеру, и все трое направились к тропинке, тогда как коляска медленно следовала за ними.

Оказалось, что не одни они боялись ехать по этому месту; со стороны моста показался экипаж, пассажир которого тоже вышел, и Франк с семьей вдруг оказался лицом к лицу с асессором Губертом.

Эта неожиданная встреча вызвала с обеих сторон неловкое смущение. Они не виделись с тех пор, как Губерт, узнав о помолвке Маргариты, как угорелый, выскочил из дома управляющего.

Франк овладел собой первым; он подошел к асессору, как будто ничего не произошло, с прежней дружеской приветливостью протянул ему руку и выразил удовольствие по поводу встречи.

Асессор выглядел очень чопорно; он был весь в черном и носил креп вокруг шляпы и на рукаве.

Профессор с женой тоже подошли ближе. Губерт бросил на молодую женщину взгляд, полный мрачного упрека, и торжественно обратился к Фабиану:

- Господин профессор, вы, вероятно, сочувствуете утрате, которую понесли наша семья, а также и наука. Написанное вами письмо дяде вполне убедило его, что вы невиновны в интриге, которая велась против него; он сам говорил мне это. Прекрасный некролог, который вы написали, послужил истинным утешением для оставшихся после дяди родных. Благодарю вас от имени всей нашей семьи.

Фабиан сердечно пожал протянутую ему руку. Враждебность его предшественника по кафедре в университете и неприязнь асессора тяжелым камнем лежали на его душе. Он высказал огорченному племяннику свое искреннее участие и сочувствие.

- Вы действительно подали в отставку? - спросил управляющий, переходя на другую тему, - и покидаете государственную службу, господин асессор?

- Да, через неделю, - подтвердил Губерт. - Но я позволил бы себе сделать маленькую поправку к тому титулу, которым вы меня величаете, господин Франк, - он сделал большую паузу и поочередно посмотрел на всех присутствующих. - Со вчерашнего дня я - губернский советник!

Губерт принял поздравление с достоинством, соответствующим важности момента. Франк и чета Фабиан поспешили поздравить его.

- Это, конечно, не меняет моего решения, - снова начал он, нисколько не подозревая, что своим повышением обязан исключительно этому решению, - но пока я еще исполняю свои прежние обязанности и напоследок мне доверено важное поручение. Я уезжаю в В.

- По ту сторону границы? - с изумлением спросил Фабиан.

- Совершенно верно! Я должен вести переговоры о выдаче одного государственного преступника.

Маргарита бросила на своего мужа взгляд, ясно выражавший: "Он опять начинает". Но Франк вдруг насторожился, хотя самым равнодушным тоном спросил:

- Ведь восстание, кажется, окончилось?

- Да, но заговоры еще продолжаются, - горячо воскликнул Губерт. - Разве вы не знаете, что главарь, душа всего революционного движения, граф Моринский, бежал?

Фабиан и его жена крайне изумились, а управляющий спокойно возразил:

- Это невозможно.

Новоиспеченный советник пожал плечами.

- К сожалению, это уже больше не тайна; в Л. все говорят этом. Вилица и Раковиц по-прежнему интересуют всех. Вилица, конечно, вне всяких подозрений, но Раковицем теперь управляет княгиня Баратовская, и я считаю, что она представляет собой опасность для всего края; до тех пор, пока она здесь, покоя у нас не будет. Бог знает, кого она послала теперь для освобождения своего брата; эти ее помощники, несмотря на самый строгий надзор, связались с заключенным, доставили ему все средства для бегства и, наконец, проникнув в самую тюрьму, увезли его. Как это им удалось, до сих пор остается загадкой. Вся крепость взволнована отчаянной смелостью этого побега. Вот уже два дня, как обыскиваются все окрестности, но не найдено ни малейших следов бежавшего.

Фабиан слушал сначала с интересом, когда же несколько раз было упомянуто о безумной смелости этого поступка, сильно забеспокоился; в нем зародилось смутное подозрение; он хотел задать какой-то вопрос, но вовремя заметил предостерегающий взгляд своего тестя. Поэтому он промолчал, но был сильно напуган.

Губерт продолжал:

- Беглецы не могли уйти далеко, потому что о побеге узнали почти сразу же после исчезновения графа. Через границу он еще не перебрался, это установлено, но не подлежит никакому сомнению, что он постарается достичь немецкой территории, потому что здесь опасность не так велика. Вероятно, он прежде всего направится в Раковиц. Вилица теперь, слава Богу, закрыта для всякой подозрительной деятельности, хотя господина Нордека в данное время и нет дома.

- Нет, - решительно заявил управляющий, - он в Альтенгофе.

- Я знаю, он сам сказал это губернатору, когда прощался с ним. Его отсутствие весьма кстати; ведь ему было бы все-таки неприятно видеть, как его дядю арестуют и выдадут, как это, без сомнения, и будет.

- Что? Его выдадут? - запальчиво воскликнула Маргарита.

Губерт с изумлением взглянул на нее.

- Конечно! Ведь это - преступник, государственный изменник! Дружественная держава будет настаивать на этом.

Маргарита была возмущена.

- На вашем месте я совершенно не взяла бы на себя подобного поручения, - заявила она, - и не стала бы заканчивать свою служебную деятельность передачей бедного заключенного в руки его мучителей.

- Я - губернский советник, - ответил Губерт, торжественно подчеркивая свой чин, - и исполняю свой долг. Правительство повелевает - я исполню. Но я вижу, что мой экипаж уже благополучно проехал опасное место. Прощайте, господа, меня призывает мой долг! - Отвесив поклон, он удалился.

Сев в экипаж, молодая женщина стала подробно распространяться о поразительной новости, касающейся бегства графа Моринского, однако получала на это лишь короткие и невнимательные ответы. Ее отец и муж после встречи с Губертом стали удивительно молчаливыми, и разговор больше не клеился.

В течение дня профессорша вообще нашла много поводов для удивления и досады. Прежде всего, она не понимала отца; он, безусловно, радовался приезду своих детей и, тем не менее, казалось, что этот приезд был ему некстати. Он уверял, что завален делами, и, действительно, все время хлопотал. Тотчас же по приезде он увел зятя к себе в комнату, и целый час оставался там с ним наедине.

Негодование Маргариты все возрастало, так как ее не только не пригласили на это совещание, но она даже ничего не могла узнать о нем от своего мужа. Она принялась наблюдать, и тут ей многое бросилось в глаза. Очень удачно проанализировав свои наблюдения, она сделала вывод, казавшийся ей несомненным.

После обеда супруги Фабиан находились в гостиной одни; профессор вопреки своему обыкновению ходил взад и вперед по комнате, тщетно стараясь скрыть свое внутреннее волнение. Он был так поглощен своими мыслями, что даже не замечал молчаливости жены. Маргарита сидела на диване, и некоторое время наблюдала за мужем. Наконец она решила перейти в наступление.

- Эмиль, - начала она с торжественностью, не уступавшей тону Губерта, - со мной здесь обращаются возмутительно!

Фабиан с испугом взглянул на нее.

- С тобой? Господи, помилуй, да кто же?

- Во-первых, папа, а затем - что хуже всего - мой собственный супруг. Прямо возмутительно! - повторила она. - Вы мне не доверяете, у вас от меня тайны, вы обращаетесь со мной как с ребенком, со мной, с замужней женщиной, женой профессора... Это ужасно!

- Милая Гретхен... - робко произнес Фабиан, но тотчас же остановился.

- Что тебе говорил папа, когда ты сидел у него? - стала допрашивать Маргарита, - что у вас за секреты? Не отрицай, Эмиль!

Профессор и не думал отрицать, а смущенно смотрел в пол и имел совершенно подавленный вид.

- Тогда я скажу тебе, в чем дело! В Вилице опять заговор, в котором принимает участие и папа, тебя он тоже впутал. Все это связано с побегом графа Моринского...

- Ради Бога, замолчи, дитя мое! - испуганно воскликнул Фабиан, но Маргарита не обратила на это внимания и продолжала:

- Господин Нордек вряд ли в Альтенгофе, иначе ты не стал бы так беспокоиться. Какое тебе дело до графа Моринского и его побега? Твой любезный Вольдемар тоже замешан в этом, потому-то ты так и дрожишь! Это, наверное, он увез графа, это так на него похоже!

Профессор совершенно оцепенел от изумления, нашел, что его жена необычайно умна и пришел в ужас, когда она раскрыла все его тайны, которые он считал тщательно скрытыми.

- А мне ничего не говорят об этом! - с усиливавшимся раздражением продолжала Маргарита, заливаясь горькими слезами.

- Гретхен, моя милая, не плачь, ради Бога! Ты знаешь, что у меня нет от тебя никаких тайн, когда дело касается только меня; но на этот раз я дал слово ничего не говорить даже тебе.

- Как можно так поступать? - рыдая, воскликнула Маргарита, - никто не смеет требовать от тебя, чтобы ты что-то скрывал от своей жены!

- Но я же дал слово, - с отчаянием сказал Фабиан. - Успокойся, я не могу видеть тебя в слезах. Я...

- Тут, я вижу, совсем бабье царство! - вмешался незаметно вошедший и наблюдавший всю эту сцену Франк. - Не сердись на меня, Эмиль! Ты, может быть, очень талантливый ученый, но как муж играешь очень жалкую роль.

Он не мог оказать лучшей помощи своему зятю; Маргарита тотчас же встала на сторону мужа.

- Эмиль - прекрасный муж, - с негодованием произнесла она, причем ее слезы моментально высохли. - Если он любит свою жену, так это так и надо.

Франк рассмеялся.

- Ты напрасно горячилась; мы волей-неволей должны привлечь тебя к участию в заговоре, так как только что получено известие из Раковица; княгиня и ее племянница приедут сегодня в Вилицу. Как только они прибудут, вам придется отправиться в замок, иначе может показаться подозрительным, что обе дамы так неожиданно приехали в отсутствие хозяина, и будут все время одни... Чтобы избежать этого, ты, Эмиль, нанесешь им визит и представишь свою жену. Я сам отправлюсь в пограничное лесничество с лошадьми, как было условлено. А теперь, Гретхен, пусть твой муж расскажет тебе все остальное, а мне некогда, дитя мое...

Глава 24

Наступил вечер, или, вернее, даже ночь. В деревне все спали, в замке тоже постарались пораньше отпустить прислугу. Некоторые окна верхнего этажа были еще освещены; в зеленой гостиной горела лампа и в прилегающей комнате был приготовлен чайный стол для того, чтобы не возбуждать подозрения прислуги. Ужин, конечно, остался нетронутым; ни княгиня, ни Ванда не проглотили ни кусочка, и даже Фабиан отказался от чая.

- Я решительно не понимаю, чего вы все приходите в такое отчаяние? - сказала Маргарита своему мужу, которого силой притащила к столу. - Если господин Нордек дал знать, что еще до полуночи будет с графом здесь, то это так и будет, если бы даже на границе был поставлен целый полк, чтобы поймать их.

- Дай Бог! - со вздохом произнес Фабиан. - Ах, если бы только этот Губерт именно сегодня не отправился в В.! Он узнает Вольдемара и графа, если встретит их, в любых костюмах!

- Губерт всю жизнь делал одни глупости, - презрительно сказала Маргарита, - и вряд ли сделает что-нибудь толковое в последние дни своей службы.

Княгиня и Ванда остались в гостиной; здесь ничего не изменилось с тех пор, как первая уехала из Вилицы год тому назад, но, тем не менее, комнаты имели неуютный и нежилой вид; чувствовалось, что хозяйка долго отсутствовала.

Княгиня сидела в тени, глядя перед собой неподвижным, застывшим взглядом. Ванда стояла у большого среднего окна и так пристально смотрела на улицу, словно хотела своим взглядом пронзить непроницаемую тьму. Она вся была полна ожидания и страха, дрожа теперь не только за отца, но и за Вольдемара, и даже больше за последнего...

Была холодная, ветреная, безлунная ночь; лишь кое-где мерцали звезды, сразу же скрывавшиеся за облаками. В окрестностях замка царила глубокая тишина; в парке было темно и безмолвно, и в те минуты, когда затихал ветер, был слышен шорох каждого листика.

Вдруг Ванда вздрогнула, и с ее губ сорвалось приглушенное восклицание. В следующую же минуту княгиня очутилась возле нее.

- Что такое? Ты что-нибудь заметила?

- Нет, но мне показалось, что я слышу лошадиный топот.

- Вероятно, ты ошиблась, никого нет.

Несмотря на это, княгиня последовала примеру племянницы, которая высунулась из окна; обе женщины прислушивались, затаив дыхание; действительно, до них долетал какой-то звук, но он был очень слаб и неясен. Поднявшийся снова ветер совершенно заглушал его.

Прошло около десяти минут в мучительном ожидании; наконец в одной из боковых аллей парка, примыкавшей к лесу, послышались шаги, осторожно приближавшиеся к замку. В высшей степени напряженное зрение княгини и Ванды различило в темноте две фигуры, появившиеся из-за деревьев.

Тут в комнату влетел Фабиан, точно так же наблюдавший из своего окна.

- Они здесь, - прошептал он, еле владея собой, - они идут по боковой лестнице.

Ванда хотела броситься навстречу вошедшим, но Маргарита, последовавшая за мужем, остановила ее.

- Останьтесь, графиня, - попросила она, - вы не одни в замке, только в этих комнатах безопасно.

Княгиня не произнесла ни слова и тоже схватила свою племянницу, чтобы остановить ее.

Прошло еще несколько минут; затем дверь распахнулась, и на пороге появился граф Моринский, а за ним показалась высокая фигура Вольдемара. Почти в ту же минуту Ванда была в объятиях отца.

Фабиан с женой сразу же ушли, чувствуя, что они здесь лишние; Вольдемар, очевидно, тоже причислил себя к посторонним, так как вместо того, чтобы войти вместе с графом, закрыл за ним дверь и, оставшись в соседней комнате, протянул руку своему бывшему учителю.

- Вот и мы, слава Богу, - произнес он, глубоко вздохнув. - Главная опасность миновала. Теперь мы на родной земле.

Фабиан, схватив обеими руками протянутую руку, воскликнул:

- Вольдемар! Вы так рисковали, что, если бы вас схватили?

Нордек улыбнулся.

- Ну, всякие "если" при подобных предприятиях приходится отбрасывать; нужно идти прямо к цели, не оглядываясь по сторонам. Как видите, это помогает.

Он снял пальто и, вынув из бокового кармана револьвер, положил его на стол.

Маргарита, стоявшая рядом, отскочила.

- Не пугайтесь, - успокоил ее Нордек, - к оружию прибегать не пришлось; у нас появился неожиданный помощник в лице асессора Губерта; мы переехали границу с его бумагами.

Профессор и его жена вскрикнули от изумления.

- Конечно, добровольно он не оказал бы нам этой любезности, - продолжал Нордек, - но что делать, у нас были поставлены на карту свобода и жизнь, тут не приходилось долго раздумывать. Сегодня после полудня мы прибыли в корчму одной из польских деревень, находящуюся недалеко от границы. Мы знали, что нас преследуют, и хотели, во что бы то ни стало, добраться до немецкой территории. Хозяин предупредил, чтобы мы никуда не двигались до наступления темноты, так как нас ищут во всех окрестностях. Это был поляк, которому, безусловно, можно было верить, а потому мы остались. Было уже под вечер, наши лошади стояли оседланными в конюшне, когда Губерт, возвращавшийся из В., вдруг появился в деревне; в его экипаже что-то сломалось, он оставил его у кузнеца и явился в корчму, чтобы разузнать, нет ли где-нибудь наших следов. Его кучер-поляк должен был служить ему переводчиком, так как Губерт не владеет местным языком; поэтому он не оставил кучера с экипажем, а взял с собой.

Хозяин, конечно, ничего не сказал. Мы были спрятаны наверху и совершенно ясно слышали, как Губерт распространялся о бежавших государственных преступниках. При этом он любезно сообщил, что нас действительно преследуют и что путь, по которому мы следовали, известен; он знал даже, что нас двое и что мы верхом. Нам не оставалось больше выбора - надо было уезжать как можно скорее. Тут мне пришла в голову счастливая мысль; я дал хозяину через его жену соответствующие указания, и он сразу же понял их. Асессору доложили, что его экипаж не может быть скоро починен; он очень рассердился, но все-таки согласился остаться в корчме, и принял предложенный ему ужин. Мы тем временем вышли через черный ход и добрались до кузницы; сын хозяина уже позаботился о том, чтобы коляска была приведена в порядок. Я сел в нее; дядя, - Вольдемар в первый раз называл так графа Моринского, - которого я все время выдавал за своего слугу, взял в руки вожжи, и мы выехали из деревни. В экипаже я нашел бесценный клад: там лежало пальто Губерта с его бумажником и всеми бумагами, которые там оставил или забыл этот рассеянный человек. Его паспортом я при своем богатырском росте не мог воспользоваться, но среди других бумаг мы нашли много полезного для себя, например, разрешение на арест беглого графа Моринского на немецкой территории и много других документов, которыми, конечно, воспользовались. Губерт рассказывал в корчме, что ехал утром через А.; мы сделали крюк и проехали через другой пограничный пост совершенно открыто, под видом губернского советника Губерта и его кучера. Я предъявил бумаги и потребовал, чтобы меня поскорее пропустили, так как я напал на след беглецов и мне необходимо спешить. Никто не спросил наших паспортов, и мы благополучно переехали через границу, где через четверть часа бросили на дороге экипаж, который мог нас выдать, и пешком дошли до лесов Вилицы. В пограничном лесничестве мы застали, как было условлено, управляющего с лошадьми и поскакали во весь дух сюда.

Маргарита была довольна тем, что произошло с Губертом, добродушный же Фабиан с беспокойством спросил:

- А бедный Губерт?

- Сидит без экипажа и бумаг там, в Польше, - сухо ответил Вольдемар, - и должен счесть за счастье, если его самого не арестуют. Если наши преследователи явятся в корчму, то найдут там двух незнакомцев и две оседланные лошади; документы Губерт представить не может, языка не знает, а хозяин, конечно, не станет разъяснять недоразумения. Ну, а теперь довольно об этом Губерте, - оборвал свою речь Вольдемар. - Я еще увижу вас, когда вернусь? Эту ночь я, конечно, в замке инкогнито и официально приеду лишь через несколько дней из Альтенгофа, где якобы был все время. Теперь я пойду к матери и моей... моей кузине. Первая бурная радость свидания, вероятно, уже улеглась.

Нордек отворил дверь и вошел в комнату, где находились все остальные. Граф Моринский, сидел в кресле и все еще держал в объятиях дочь, стоявшую перед ним на коленях. Граф очень постарел; уезжая из Вилицы, он был энергичным человеком, полным жизненных сил, а теперь вернулся дряхлым стариком.

Княгиня первая заметила приход сына и пошла ему навстречу.

- Наконец-то, Вольдемар! - с упреком произнесла она. - Мы уж думали, что ты совсем хочешь уйти от нас.

- Я не хотел мешать вашему первому свиданию, - нерешительно произнес он.

- Ты все еще сторонишься нас? Мой сын, - княгиня вдруг с глубоким чувством обняла его, - благодарю тебя.

Вольдемар долго оставался в объятиях матери, открывшихся ему впервые со времени его детства, и в этом порыве утонули вся враждебность и холодность, столько времени разделявшая их; сын, наконец, завоевал любовь матери.

Граф тоже поднялся и протянул руку своему спасителю.

- Да, благодари его, Ядвига, - произнес он, - вы еще не знаете, как он рисковал ради меня.

- Риск был не так велик, как кажется, - уклонился от благодарности Вольдемар, - я сначала устранил с пути все препятствия. Где существуют тюрьмы, возможен и подкуп. Без золотых ключей я никогда не проник бы в крепость, а тем более мы не могли бы выбраться из нее.

Ванда стояла возле отца и все еще держала его за руки, как будто боялась, что его снова отнимут. Только она одна не произнесла ни слова благодарности и, обернувшись при появлении Вольдемара, бросила на него лишь один взгляд, но этот взгляд, по-видимому, сказал ему больше, чем слова всех остальных.

- Опасность еще не совсем миновала, - продолжал он, обращаясь к графу. - Мы, к сожалению, сами видели, что вам и здесь грозит арест. Вы, конечно, пока в безопасности. Здесь, в Вилице, вам необходимо отдохнуть несколько часов; но завтра утром мы должны отправиться дальше, в С., так как нам необходимо постараться как можно скорее добраться до моря. С. - ближайшая гавань, и завтра мы можем уже быть там. Я все подготовил, и уже месяц там стоит судно, которое в любой момент готово выйти в море. Оно привезет вас в Англию, а оттуда вам открыт путь куда угодно.

- А ты, Вольдемар? - граф обращался теперь к старшему племяннику тоже на "ты", что раньше говорил только младшему, - не придется ли тебе поплатиться за свою смелость?

- Выдать меня, к счастью, никто не может, не выдавая себя. Твое освобождение, вероятно, будет приписано моей матери, а если даже и возникнут какие-нибудь слухи и предположения, то мы ведь живем на германской территории; здесь граф Моринский не был ни обвинен, ни приговорен, и освобождение его не является преступлением. Нетрудно догадаться, что, несмотря на различие в наших политических убеждениях, я принимал участие в спасении своего дяди, особенно когда все узнают, что он стал моим отцом.

При этих словах по лицу Моринского пробежало нечто такое, что он постарался скрыть. Он тоже давно знал о любви Ванды и Вольдемара, которая ему, как и его сестре, казалась несчастьем, почти преступлением, и боролся против нее всеми средствами, которые были ему доступны. Большую жертву он приносил теперь; но, посмотрев на человека, спасшего его из тюрьмы и рисковавшего ради него жизнью и свободой, он, наклонившись к дочери, тихо произнес:

- Ванда!

Молодая девушка подняла голову; когда она прочитала в глазах отца, чего ему стоило это согласие, в ней вспыхнула вся нежность дочери и все личные желания отошли на задний план.

- Подожди, Вольдемар, - дрожащим голосом произнесла она, - ты видишь, как мой отец страдал и страдает до сих пор! Ты не можешь требовать, чтобы я сейчас же рассталась с ним. Дай мне провести с ним хоть год. Ты избавил его от самого ужасного, но все-таки ему еще предстоит изгнание. Неужели я могу отпустить его одного, больного?

Вольдемар молчал, мрачно глядя в пол. У него не хватало мужества напомнить Ванде слова, которые она произнесла во время их последнего свидания, но, тем не менее, в нем возмутился весь эгоизм его любви; он слишком много сделал для того, чтобы завоевать любимую девушку и не мог перенести отказа в награде. Вдруг вмешалась княгиня.

- Я освобожу тебя от забот об отце, Ванда, - сказала она, - я отправлюсь с ним в изгнание; это для нас обоих не ново, и мы лишь вернемся к нашей прежней жизни.

- Никогда! - вспыхнув, воскликнул Вольдемар, - я не могу допустить, чтобы теперь ты покинула меня, мама. Пропасть, лежавшая между нами, наконец, исчезла; твое место теперь в Вилице, возле твоего сына.

- Нет, Вольдемар, - серьезно ответила княгиня, - ты не принимаешь во внимание того, что я - полька, если думаешь, что я могу теперь оставаться в Вилице, которую ты всеми силами стараешься онемечить. Хотя и поздно, но я всецело отдала тебе свою материнскую любовь и сохраню ее, даже если мы расстанемся; но жить возле тебя и изо дня в день видеть, как ты разрушаешь все, что я созидала с таким трудом, я не могу. Это выше моих сил и снова нарушило бы наш только что заключенный мир. Итак, дай мне уйти, это - самое лучшее для нас обоих. Ванда молода, она любит тебя и сможет преодолеть то, что для нас с Брониславом невозможно. Нам осталось лишь прошлое.

- Ядвига права, - проговорил граф Моринский, - я не могу оставаться, а она не хочет. Брак с твоим отцом не принес ей счастья, Вольдемар, и мне кажется, что Нордек и Моринская вообще не могут быть счастливы. Между вами также лежит та роковая рознь, которая стала столь губительной для твоих родителей: Ванда - дитя своего народа и не может отказаться от него, как и ты от своего. Вступая в этот брак, вы подвергаете себя большому риску; но вы этого хотите, и я больше не противлюсь.

Это была невеселая помолвка; предстоящая разлука с матерью, мрачная покорность отца и его предостережение вносили глубокую печаль в событие, обычно радостное для юных сердец.

- А теперь пойдем, Бронислав, - сказала княгиня, взяв брата под руку, - ты совершенно измучен и должен отдохнуть, иначе будешь не в состоянии продолжать путь. Оставим их одних; они еще не обменялись ни одним словом, а между тем им о многом нужно поговорить.

Они вышли из комнаты. Не успела дверь за ними закрыться, как мрачная тень исчезла, и Вольдемар с бурной нежностью обнял наконец-то завоеванную им невесту.

Глава 25

Теплая, ясная весенняя ночь, простиравшаяся над морем, же начала уступать свое место утру. На небе еще мерцали звезды, но на горизонте уже светлело, и море тихо, точно во сне, колыхалось.

По волнам, прорезая рассеивавшуюся мглу, неслось судно, покинувшее гавань в полночь и спешившее выйти в открытое море. На этом судне находились граф Моринский с дочерью и Вольдемар. Ванда не могла решиться расстаться с отцом сразу же после свидания с ним и настояла на том, чтобы проводить его и побыть с ним как можно дольше. Вольдемар уступил ее настоятельным просьбам. Княгиня оставалась еще в Раковице; освобождение брата, как и предвидел Вольдемар, приписывалось ей, все подозрения и розыски были сосредоточены на ней одной и на ее местопребывании. Отсутствие Ванды прошло незамеченным; кроме того, она должна была через несколько дней вернуться из Альтенгофа в сопровождении своего двоюродного брата.

Бывшее имение Витольда, перешедшее теперь в собственность его воспитанника, находилось на берегу открытого моря и до этого места Ванда и Вольдемар намеревались проводить беглеца. Граф Моринский рассчитывал в Англии подождать княгиню, которая хотела на несколько дней задержаться в Раковице, чтобы присутствовать на свадьбе сына и племянницы.

Уже совсем рассвело; суша постепенно уходила все дальше, перед судном уже лежало открытое море, и наступал час разлуки. Вдали показался берег, принадлежащий Альтенгофу, и совсем близко от судна в тумане вырисовался Буковый полуостров. На палубе произошла непродолжительная, но волнующая сцена прощания. Граф Моринский страдал больше всех. Несмотря на все усилия овладеть собой, он все же не выдержал, когда передал Ванду в руки ее будущего мужа. Вольдемар видел, что пора прекратить эти мучения; он быстро усадил свою невесту в подошедшую лодку, и та за несколько минут доставила их на Буковый полуостров, тогда как судно продолжало свой путь.

Ванда опустилась на камни, лежавшие на берегу, и тут дала волю своему горю. Вольдемар, стоявший возле нее, старался сохранить самообладание, но и на его лице выражалась вся серьезность этого момента.

- Ванда, - проговорил он, нежно взяв ее за руку, - ведь эта разлука не вечна; ничто не мешает нам время от времени навещать твоего отца. Через год ты снова увидишь его; обещаю тебе это.

Графиня печально покачала головой.

- Если мы тогда еще застанем его в живых! У меня такое предчувствие, что он в последний раз обнял меня.

Нордек молчал; у него при прощании появилась такая же мысль. Силы графа были надломлены; кто мог знать, на сколько времени их еще хватит?

- Ведь твой отец будет не один, - наконец возразил он, - моя мать последует за ним, и этим решением она снимает с нас тяжелую заботу. Ты знаешь, как она любит своего единственного брата; она будет служить ему поддержкой, в которой он так нуждается.

Взгляд Ванды все еще был прикован к судну, исчезавшему вдали:

- Ты тоже теряешь свою мать сразу же после того, как нашел ее, - тихо произнесла она.

При этом воспоминании Вольдемар нахмурился.

- Ты думаешь, мне легко? Но все же я боюсь, что она права: у нас слишком одинаковые натуры, чтобы мы могли ужиться друг с другом. Если бы я был выходцем из ее народа или она - из моего, то, конечно, все было бы иначе, теперь же мы можем только протянуть друг другу руки через пропасть, но действовать заодно не в состоянии. Она увидела это яснее, чем я, и избрала самое лучшее для нас всех. Ее решение нас примирит.

Молодая графиня подняла на него свои темные, полные слез глаза.

- Ты забыл мрачное предсказание моего отца? Между нами тоже лежит роковая национальная рознь, сделавшая несчастными твоих родителей.

- Потому что между ними не было любви, - добавил Вольдемар, - потому что основой их брака был холодный расчет. Я отвоевал свою невесту у этой роковой розни и сумею защитить от нее и свое счастье. Если действительно наш брак является риском, то мы можем себе это позволить.

Легкие облачка, плывшие по небу, стали окрашиваться в розовый оттенок, и на востоке заалела заря. Весь горизонт загорелся огненным сиянием, и волны были словно окаймлены расплавленным золотом. Сверкающее дневное светило медленно поднималось из воды все выше и выше, пока, наконец, совсем отделившись от нее, не появилось на небе, светлое и яркое.

Первые лучи солнца достигли Букового полуострова и прорвали белый туман, расстилающийся между деревьями; он стал опускаться на покрытую росой траву и рассеялся по лесу. Утренний ветерок пробежал по густым вершинам буков, но их шелест не навевал больше мрачных разговоров, как тогда, на лесной лужайке Вилицы. Но именно там из осеннего тумана вырисовалась та мечта, которая теперь превратилась в действительность.

Вольдемар и Ванда находились как раз на том месте, где много лет тому назад стоял дикий, необузданный юноша, думавший, что стоит ему только протянуть руку, чтобы назвать своей собственностью то, что пробудило его первую страсть, где стоял избалованный ребенок, с детским легкомыслием игравший этой страстью. В то время они еще не знали жизни и ее трудностей, но с тех пор она приблизилась к ним со всеми своими проблемами, увлекла их за собой в ожесточенную борьбу и поставила между ними все, что только может разъединить двух людей. Однако старая легенда не обманула их; с той минуты, когда ее чары опутали эти юношеские сердца, они, несмотря на разлуку и отчуждение, оставались в ее власти; эти чары властно притягивали их друг к другу и победоносно провели через враждебность и ненависть к этой минуте.

Вольдемар обнял невесту и глубоко заглянул ей в глаза.

- Ты все еще думаешь, что Нордек и Моринская не могут быть счастливы вместе? - спросил он. - Мы преодолеем отчуждение, до сих пор разделявшее нас.

Ванда положила голову на его плечо.

- Тебе придется многое простить твоей жене. Я не могу отказаться от всего, что так долго было для меня свято и дорого. Не отрывай меня от моего народа, Вольдемар, там находится часть моей души!

- Разве я был когда-нибудь суров по отношению к тебе? - голос Вольдемара звучал с той мягкостью, которую он - холодный, суровый человек - проявлял только к одному существу на свете. - Твои глаза научили покорности необузданного юношу и сумеют усмирять и мужа. Я знаю, что это отчуждение еще часто будет возникать между нами; оно, быть может, будет стоить тебе слез, а мне - серьезной борьбы, но я знаю, что в решительный момент моя Ванда будет там, где находилась, когда мне угрожала смертельная опасность и где теперь всегда будет ее место: возле своего мужа.

Судно, увозившее беглеца с его родины, исчезло в туманной дали. Волновалось безбрежное синее море, а над Буковым полуостровом сияло своим золотистым светом яркое солнце. Море снова напевало свою вечную песнь, сотканную из завывания ветра и шума волн, среди которых слышался как бы далекий таинственный колокольный звон; это из морской глубины посылала привет Винета.

Элизабет Вернер - Винета (Vinetar). 4 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Герой пера (Ein Held der Feder). 1 часть.
ГЛАВА I В ясный январский день яркие лучи полуденного солнца заливали ...

Герой пера (Ein Held der Feder). 2 часть.
Доктор взглянул на американца, и в его маленьких серых глазках загорел...