СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Винета (Vinetar). 3 часть.»

"Винета (Vinetar). 3 часть."

Асессор не слышал этого и с важностью продолжал:

- Франк ничего не жалел для образования своих детей. Его дочь воспитывалась в одном из лучших пансионов П-а и, к моему большому удовольствию, обучалась там всевозможным наукам. Вы, конечно, понимаете, что мне в моем будущем положении необходима образованная жена, а потому я уже теперь хочу позаботиться о том, чтобы музыка и французский язык не были забыты. Поэтому, если вы будете так добры...

- С удовольствием, если господин Франк и его дочь желают этого, - сдавленным голосом проговорил Фабиан.

- Конечно, желают, но, собственно говоря, это я рассчитывал на вашу любезность, - объяснил Губерт, очевидно, очень гордившийся этой идеей. - Когда фрейлейн Франк на днях жаловалась, что совершенно забудет французский язык, управляющему пришла мысль пригласить учителя из города! Подумайте только, молодого француза, который с первого же урока начнет ухаживать за своей ученицей. У Франка голова забита только хозяйством, и он больше ни о чем не думает; но я был осторожнее и ни за что не хотел, чтобы этот галантный француз постоянно вертелся возле молодой девушки. Более пожилой господин, как вы...

- Мне тридцать семь лет, - прервал его доктор.

- О, дело не в этом, - улыбнулся Губерт, - за вас я нисколько не беспокоюсь, но, право, я думал, что вы старше! Скажите, пожалуйста, зачем вы, собственно, привезли с собой столько книг? Можно посмотреть, что вы изучаете?

Губерт встал и хотел подойти к письменному столу, но Фабиан был проворнее и поспешно накрыл газетой лежавшие там книги.

- Это так, любительские работы по истории, - проговорил он, сильно покраснев.

- А, исторические! - повторил асессора - Тогда вы, вероятно, знаете известного ученого в этой области профессора Шварца? Это мой дядя. Он читает лекции в И-ском университете, где учился господин Нордек.

- Да, имею удовольствие, - смущенно произнес Фабиан, бросая быстрый взгляд на газету.

- Ну, конечно! - воскликнул асессор, - ведь мой дядя - знаменитость; мы все имеем основание гордиться этим родством.

Доктор все еще охранял свой письменный стол, как будто желая оградить его от покушений асессора. Хотя тот был слишком поглощен своим знаменитым дядюшкой, чтобы интересоваться столом какого-то домашнего учителя, однако счел своей обязанностью сказать ему любезность.

- Очень похвально, что вы увлекаетесь подобными занятиями, - снисходительно заметил он. - Боюсь только, что здесь, в замке, вам мало приходится заниматься, потому что слишком шумно; постоянно ходят взад и вперед различные личности. Не правда ли?

- Может быть, - ответил Фабиан, не подозревая маневра Губерта, - но я ничего не замечаю. Вольдемар выбрал для меня самые тихие комнаты, потому что знает мои наклонности.

- Конечно, конечно! - Губерт подошел к окну. - Но я думал, что такое старинное здание, которому несколько сот лет, с исторической точки зрения представляет для вас интерес. Все эти залы, лестницы и коридоры! А какие погреба! Вы уже были в погребах?

- В погребах? - с крайним изумлением спросил доктор. - Нет! Что же я буду там делать?

- Я непременно пошел бы туда; я с большой любовью отношусь к таким старинным сводчатым помещениям и вообще ко всякой редкости. Кстати... громадная коллекция оружия покойного господина Нордека еще цела?

- Спросите его сына, - Фабиан пожал плечами. - Должен сознаться, я ни разу не был в оружейных залах.

- Они, вероятно, расположены в другой половине замка? По описанию Франка они мрачны и неприветливы, как вообще вся Вилица. Разве вы не слышали, как здесь бродят привидения? Вы и ночью не замечали ничего необычайного?

- Ночью я сплю, - спокойно ответил доктор.

Асессор поднял глаза к небу; этот человек, которого судьба привела в замок, ничего не слышал и не видел, что делается вокруг него! Губерт убедился, что он ничего не добьется, а потому, сказав еще несколько любезностей, простился и вышел.

Асессор медленно пошел по коридору; теперь он был один в этом "гнезде заговорщиков", которое среди бела дня, конечно, имело совершенно мирный и благонадежный вид. Но Губерта нельзя было провести этим видом. Вот какая-то дверь; она показалась ему подозрительной, не попробовать ли нажать на ручку? Может быть, здесь скрыт потайной ход и находится разгадка всей тайны? В крайнем случае, можно сослаться на ошибку.

Вдруг дверь отворилась, и из нее вышел Вольдемар Нордек. Праведный Боже! Губерт чуть второй раз не наскочил на самого хозяина. Один взгляд сквозь щелку убедил его, что это его спальня.

Вольдемар, холодно поклонившись, прошел мимо в комнату Фабиана. Эта встреча и появившийся в коридоре слуга отняли у Губерта охоту к дальнейшим открытиям, и ему ничего больше не оставалось, как отправиться восвояси.

Вольдемар тем временем вошел к своему наставнику, который сидел за письменным столом, приводя в порядок книги и стараясь спрятать их от любопытных глаз асессора. Молодой хозяин подошел к столу.

- Какие новости? - спросил он. - Вы получили письма и газеты из У.. Я видел это, когда посылал вам почту.

- Ах, Вольдемар, - с тоской произнес Фабиан, - зачем вы заставили меня опубликовать мои работы? Я все время противился этому, но вы не давали мне покоя, пока книга не вышла.

- Да какая же польза от нее миру, если она будет лежать запертой в письменном столе! Но что же случилось? Ведь ваша "История германистики" (Германистика - совокупность наук, изучающих германские языки и культуры) была встречена в высшей степени благоприятно? Ведь профессор Вебер одобрил ее, а мне кажется, его имя и мнение имеют большой вес.

- И я так думал, - ответил совершенно подавленный доктор. - Я был так доволен и так гордился похвалой из его уст, но именно это-то и дало повод профессору Шварцу - вы ведь знаете его - совершенно неслыханным образом обрушиться на мою книгу. Вот прочитайте! - и он протянул Нордеку газету.

Тот взял ее, спокойно прочитал и воскликнул:

- Очень милые дерзости! Особенно конец: "Как мы слышали, эта новая знаменитость, открытая профессором Вебером, длительное время была домашним учителем у сына одного из наших помещиков, однако его воспитание дало далеко не блестящие результаты..." - Вольдемар бросил газету на стол. - Бедный доктор, как часто вам приходится отвечать за то, что вы воспитывали такое чудовище, как я! В обществе вам ни за что не простят "домашнего учителя", если вы будете даже профессором.

- Помилуй, Бог, кто думает об этом, - со страхом воскликнул доктор, испуганный этим предположением. - Во всяком случае, не я. Меня ужасно огорчает, что на меня нападают за то, что я написал скромное, строго научное сочинение, которое никого не затрагивает, никого не оскорбляет...

- И которое так прекрасно, - перебил его Вольдемар. - Я думаю, вы уже убедились в этом после того, как Вебер так энергично встал на вашу сторону. Ведь это признанный авторитет.

- Шварц - тоже авторитет.

- Да, но он известен своей нетерпимостью. И надо же было вам писать о германизме! Это ведь его специальность. Но не падайте, пожалуйста, так духом. Это недостойно вновь открытой знаменитости. Да, вот что: я только что встретил здесь гениального асессора из Л., он выходил от вас; у управляющего я его тоже поминутно вижу. Что ему нужно здесь, в Вилице?

Фабиан смущенно посмотрел в пол.

- Не знаю, но мне кажется, что его постоянное пребывание в доме управляющего имеет личные основания. У меня он был с визитом.

- И вы, конечно, очень любезно его приняли! Доктор, вы истинный христианин; если вас ударят по одной щеке, то вы подставите другую. Я думаю, вы, ни минуты не задумываясь, оказали бы самую дружескую услугу профессору Шварцу. Берегитесь этого асессора! Он, вероятно, опять гоняется за заговорщиками и при всей своей глупости может случайно напасть на настоящего. Здесь, в Вилице, это немудрено.

Последние слова были произнесены таким тоном, что доктор, державший в руке том своей "Истории германистики", поспешно положил его на стол.

- Вы сделали неприятное открытие? - спросил он. - Еще более неприятное, чем ожидали? Я так и думал, хотя вы мне об этом не говорили.

Вольдемар сел и подпер голову рукой.

- Вы знаете, я не люблю говорить о неприятностях, с которыми еще не справился, да, кроме того, мне нужно было еще время, чтобы сориентироваться. Кто мог поручиться, что управляющий не представляет мне всего в таком виде ради собственной выгоды, что он не преувеличивает или не искажает фактов? В таких вещах можно полагаться только на самого себя. К сожалению, каждое слово Франка подтвердилось. Я не ожидал найти здесь такой хаос.

Фабиан совсем отодвинул в сторону свои книги и газеты и с тревожным участием следил за речью Вольдемара. Мрачное выражение лица последнего, казалось, беспокоило его.

- Дядя Витольд думал, что можно издали управлять этими владениями, - продолжал Вольдемар, - и, к сожалению, воспитал меня в том же убеждении. Я никогда не любил Вилицы и привык считать своей родиной Альтенгоф. Теперь это сказывается, и я окружен изменой на своей собственной земле. Княгиня - мне мать, она и Лев всецело зависят от меня, и вот именно это и связывает мне руки. Если я доведу дело до открытого разрыва, то им придется покинуть Вилицу. Их единственным пристанищем будет тогда Раковиц, а я не хочу подвергать брата такому унижению. Тем не менее, нужно положить конец тому, что творится в Вилице, в особенности же в замке. Вы ничего не знаете? Мне все известно, и теперь я должен поговорить с матерью.

Наступило продолжительное молчание. Фабиан не решался возражать; он знал, что подобное выражение лица Вольдемара означало, насколько серьезна обстановка. Наконец он подошел к своему бывшему воспитаннику и, положив руку на плечо, тихо спросил:

- Вольдемар, что произошло вчера на охоте?

- На охоте? Ничего! О чем вы?

- Да вы ведь вернулись в таком ужасном настроении. Правда, я слышал за столом некоторые намеки относительно ссоры между вами и князем Баратовским.

- Пустяки, - равнодушно произнес Вольдемар, - Лев был немножко обижен тем, что я не совсем нежно обошелся с его лошадью, но это не имеет значения и все улажено.

- Тогда было что-нибудь другое?

- Да, другое.

Снова наступило молчание; затем доктор начал снова:

- Вольдемар, почему вы всегда так замкнуты? Неужели вы непременно должны переносить и переживать все сами, один?

Нордек улыбнулся, но это была безотрадная улыбка.

- Вы должны принимать меня таким, каков я есть. К чему так беспокоиться? Разве при всех неприятностях и заботах, которые валятся на меня, нет достаточных оснований быть не в духе?

- Это не то. Таким я видел вас только один раз, тогда, в Альтенгофе, когда...

- Доктор, избавьте, пожалуйста, меня от этих воспоминаний! - прервал его Вольдемар так резко, что Фабиан невольно отшатнулся; однако молодой человек тотчас же снова овладел собой. - Мне очень жаль, что вам также приходится страдать от тех неприятностей, которые доставляет мне Вилица, - продолжал он гораздо более мягким тоном. - Вообще было слишком эгоистично с моей стороны привезти вас сюда. Вам надо было остаться в У., пока бы здесь я не привел всего в порядок.

- Я ни в коем случае не оставил бы вас одного, - заявил Фабиан.

- Это я знаю! Ну, а теперь не мучайтесь больше моими заботами, а то я буду сожалеть, что был откровенен с вами; вам довольно и своих дел. Когда будете писать профессору Веберу, кланяйтесь ему от меня, а теперь прощайте!

Вольдемар ушел.

Фабиан со вздохом посмотрел ему вслед.

- Непроницаем и тверд, что скала, как только коснешься этого вопроса. А я ведь знаю, что он до сих пор не справился с ним!

Глава 15

Был вечер того же дня. В Вилице царила полная тишина в противоположность вчерашнему вечеру, когда весь замок был полон гостей. После возвращения с охоты состоялся грандиозный ужин; он затянулся далеко за полночь, и большинство гостей уехало только рано утром. Граф Моринский и Лев поехали на охоту к одному соседнему помещику и собирались вернуться лишь через несколько дней. Ванда осталась у тетки.

Обе дамы были в гостиной одни, занавеси были уже спущены и зажжены лампы. Княгиня сидела на диване, тогда как молодая графиня беспокойно ходила взад и вперед по комнате.

- Пожалуйста, Ванда, оставь меня в покое со своими предостережениями! - сказала тетка. - Повторяю тебе, твое мнение обусловлено исключительно твоей антипатией к Вольдемару. Разве он непременно должен быть врагом всем нам лишь потому, что ты постоянно воюешь с ним?

Ванда замедлила шаги и, бросив мрачный взгляд на говорившую, ответила:

- Может быть, тетя, тебе еще придется пожалеть о том, что ты только издеваешься над моими предостережениями, я же настаиваю на своем! Ты ошибаешься в сыне. Он вовсе не так слеп и равнодушен, как все вы думаете.

- Было бы гораздо лучше, если бы ты вместо всех этих слепых предсказаний коротко и ясно сказала мне, чего именно ты боишься? - спросила княгиня. - Я не придаю значения предположениям и требую доказательств. На чем ты основываешь свои подозрения? Что, собственно, сказал тебе Вольдемар, когда ты встретилась с ним вчера в лесничестве?

Ванда молчала; эта встреча в лесу, а не в лесничестве, как она нашла нужным сказать своей тетке, собственно говоря, не могла служить доказательством ее утверждений. Наконец она ответила:

- Мы говорили очень мало, но этого было достаточно, чтобы убедить меня в том, что он знает гораздо больше, чем следует.

- Возможно, - с полным спокойствием ответила княгиня, - рано или поздно это должно было случиться. Я сомневаюсь, чтобы Вольдемар сам сделал эти наблюдения, ему, наверное, нашептали все это в доме управляющего, где он бывает гораздо чаще, чем следует. Он знает то, что известно Франку и что не составляет тайны и в Л.. Больше он ничего сказать не мог, потому что мы приняли соответствующие меры. Впрочем, его поведение доказывает, что все это нисколько не интересует его.

- Ты не желаешь слушать, - сказала Ванда, - так пусть будущее покажет тебе, кто из нас прав. Еще одна просьба, милая тетя: ты, вероятно, ничего не будешь иметь против, если я завтра же вернусь домой?

- Так скоро? Ведь было решено, что за тобой приедет твой отец.

- Я осталась здесь лишь для того, чтобы наедине поговорить с тобой по этому поводу; как я вижу, это было сделано совершенно напрасно, а потому отпусти меня домой.

- Ты знаешь, дитя мое, как я рада видеть тебя, но скажу откровенно, что после сегодняшнего обеда я ничего не имею против твоего отъезда; ты и Вольдемар не обменялись ни словом, и мне пришлось все время втягивать в разговор доктора Фабиана, чтобы избежать неловкого положения. Поэтому, если ты и в будущем не сможешь побороть себя, то, право, лучше тебе уехать.

Несмотря на немилостивый тон, которым было дано это разрешение, молодая графиня вздохнула, как будто с нее свалилась большая тяжесть, а затем быстро произнесла:

- Тогда я извещу папу, что он найдет меня в Раковице и что ему незачем делать круг, заезжая в Вилицу. Ты разрешишь мне на несколько минут воспользоваться твоим письменным столом?

Княгиня сделала утвердительный жест рукой. На этот раз она, действительно, ничего не имела против отъезда племянницы, так как ей уже надоело постоянно примирять Ванду с Вольдемаром, чтобы не произошло какой-нибудь сцены или - чего доброго - окончательного разрыва.

Ванда прошла в прилегающий рабочий кабинет тетки, отделявшийся лишь спущенной портьерой, и села к письменному столу. Не успела она написать несколько слов, как в гостиной хлопнула дверь, и послышались быстрые, уверенные шаги; тотчас же вслед за этим раздался голос Вольдемара. Молодая графиня медленно положила перо; ее присутствие здесь не было замечено, и она не сочла нужным заявлять о нем; ни одно слово, произнесенное в соседней комнате, не могло быть ею пропущено.

Увидев входящего сына, княгиня удивленно подняла голову; он никогда не приходил к ней и всегда проводил вечера в своих комнатах, в обществе доктора Фабиана. Сегодня, по-видимому, был исключительный случай, так как он сел возле матери и начал говорить о вчерашней охоте.

В течение нескольких минут разговор вертелся вокруг незначительных предметов. Вольдемар взял лежавший на столе альбом с акварелями и начал его перелистывать.

- Ты уже слышал, что управляющий Франк собирается сам стать помещиком? - между прочим, заметила княгиня. - Вероятно, его место в Вилице было очень доходным; по крайней мере, насколько я знаю, когда Франк поступил сюда, у него не было никакого состояния.

- Да, но он в течение двадцати лет получал довольно солидное жалование, - ответил Вольдемар, не отрывая взгляда от альбома, - и, судя по его образу жизни, вряд ли тратил даже половину.

- Да, кроме того, он, без сомнения, не упускал случая нажиться. Но не в этом дело. Я хотела спросить тебя, нашел ли ты ему замену?

- Нет.

- В таком случае я хочу сделать следующее предложение. Арендатор Яново хочет отказаться от аренды; вследствие различных несчастий он разорился и сейчас вынужден искать себе место. Я думаю, что он был бы прекрасным управляющим для Вилицы.

- А я этого не думаю, - очень спокойно ответил Вольдемар. - Этот человек целый день пьян и именно из-за своей нерадивости привел поместье в совершенно запущенное состояние.

- Кто тебе сказал это? Вероятно, Франк? - спросила княгиня, а так как ее сын молчал, то она продолжала слегка раздраженным тоном: - Я, конечно, не собираюсь оказывать на тебя давление при выборе служащих, но хотела бы в твоих же собственных интересах посоветовать тебе не верить клевете Франка; он интригует против арендатора, потому что тот, в качестве нового управляющего, не устраивает его.

- Вряд ли! - с прежним спокойствием ответил Вольдемар. - Франк ведь знает, что вместо него я не возьму никого. Я сам хочу взять на себя управление имениями.

- Ты сам? - воскликнула княгиня опешив. - Это для меня новость.

- Почему же? Ведь постоянно шла речь о том, что я когда-нибудь сам возьмусь за управление своими имениями; я достаточно знаком с сельским хозяйством; об этом позаботился мой опекун. Мне, конечно, сначала будет трудно освоиться со здешними условиями, но до весны мне будет помогать Франк.

Нордек произнес все это таким равнодушным тоном, как будто говорил о том, что разумелось само собой, и был, по-видимому, совершенно поглощен рассматриванием рисунков, так что не замечал растерянности своей матери, которая испытующе смотрела на него, но ничего не могла прочитать по его лицу.

- Странно, что ты никогда ни слова не говорил об этом! - наконец заметила она.

- Сначала я и не думал оставаться, но теперь вижу, что здесь не хватает хозяйского глаза; вообще мне надо поговорить с тобой, - добавил Вольдемар после небольшой паузы и, закрыв альбом, бросил его на стол.

Княгине впервые пришло в голову, что "предчувствие Ванды" было более верным, чем ее собственный взгляд. Она видела, что надвигается буря, и поспешила приготовиться встретить ее. Выражение ее лица не оставляло никакого сомнения, что Нордеку придется выдержать с ней ожесточенную борьбу.

- Говори, - холодно промолвила она, - я слушаю тебя.

Вольдемар, глядя на нее мрачным взглядом, произнес:

- Когда я четыре года назад предложил тебе поселиться в Вилице, то считал своим долгом создать условия тебе, моей матери, чтобы ты могла быть хозяйкой в замке, но имения-то, как мне кажется, оставались моей собственностью?

- Разве кто-нибудь оспаривает это?

- Нет, но я теперь вижу, что значит оставлять их в течение нескольких лет на попечение Баратовских.

- Что это значит? - гордо воскликнула княгиня, поднявшись с места. - Уж не намерен ли ты обвинить меня в том, что управление имениями не соответствует твоим желаниям? Обвиняй своего опекуна в том, что он в течение стольких лет предоставлял хозяйничать здесь управляющим. Я давно видела всю беспорядочность здешнего хозяйства, но должна заявить тебе, что с выражением своего недовольства и упреками ты должен обращаться к своим подчиненным, а не ко мне.

- К моим подчиненным! - с горечью воскликнул Вольдемар. - К каким это? Мне кажется, что Франк здесь - единственный человек, признающий меня своим хозяином, остальные же состоят на службе у тебя.

- Ты бредишь, Вольдемар, - с рассчитанной язвительностью произнесла княгиня. - Я никогда не думала, что ты всецело находишься под влиянием управляющего, и серьезно прошу тебя отделаться от этого влияния, когда дело касается твоей матери...

- А я прошу тебя оставить свои прежние попытки уязвить меня, - прервал ее Нордек. - Раньше тебе удавалось таким путем подчинить меня своему влиянию, но теперь на меня это не подействует. Я молчал все время, потому что не доверял словам управляющего, и хотел убедиться во всем сам, теперь же спрашиваю тебя, кто сдал все земли в аренду полякам на самых невероятных условиях, кто заменил всех лесничих людьми, которые, может быть, прекрасно служат вашим интересам, но наполовину уменьшили доходы с моих лесов? Кто, наконец, поставил управляющего в такое положение, что ему не остается ничего другого, как уйти? Ты без сожаления принесла в жертву интересам своего рода моих служащих, мое состояние и, наконец, мое положение, так как все думают, что все совершается с моего согласия. Ты имела в виду только одну цель: подготовить Вилицу к восстанию.

Княгиня слушала молча, почти окаменев от изумления, которое увеличивалось с каждой минутой. Эти слова она слышала уже не первый раз; покойный Нордек делал ей точно такие же упреки, но они всегда сопровождались дикими выходками, на которые она отвечала лишь презрительной улыбкой. Если бы Вольдемар сделал ей такую же сцену, то княгиня нисколько не была бы изумлена: теперь же ее поражало то холодное спокойствие, с которым он высказывал ей доказательство за доказательством, обвинение за обвинением; она видела, что в нем все кипит, но он полностью владел собой.

Прошло несколько секунд, прежде чем княгиня ответила; гордость не позволяла ей что-либо скрывать или отрицать, да это было бы напрасно. Вольдемар, по-видимому, знал слишком много, и на его слепоту больше нечего было рассчитывать; надо было изобрести что-нибудь новое.

- Ты преувеличиваешь, - наконец возразила она. - Неужели ты настолько боязлив и тебе кажется, что вся твоя Вилица объята революцией лишь потому, что я иногда пользовалась своим влиянием в пользу нескольких человек, которым покровительствую? Мне очень жаль, если они обманули мое доверие. Но ты же волен отпустить их, и я не понимаю, в чем, собственно, ты упрекаешь меня? Ты никогда не заботился о своих имениях, а потому я, как твоя мать, считала себя вправе взять бразды правления в свои руки. Ты знал, что я всегда стояла на стороне своей семьи и своего народа; я никогда не делала из этого тайны и, мне кажется, не обязана оправдываться в этом перед тобой. Ты не только сын своего отца, но и мой; в твоих жилах течет также и кровь Моринских.

Вольдемар сделал движение, как бы желая горячо запротестовать против этого утверждения, но самообладание все же взяло верх, и он лишь резко ответил:

- Сейчас впервые в жизни ты допускаешь, что в моих жилах течет и твоя кровь, до сих пор ты видела и презирала во мне только Нордека. Конечно, ты не высказывала этого словами, но неужели ты думаешь, что я не понимаю взглядов? Я достаточно часто видел, с каким выражением ты смотрела на Льва! Когда ты была замужем за князем Баратовским, тебе было мало дела до меня; когда же обстоятельства заставили тебя обратиться ко мне, то ты прибегла к этому как к крайнему средству. Я не упрекаю тебя. Возможно, мой отец очень много грешил против тебя, и ты не можешь любить его сына; поэтому не будем ссылаться на чувства и отношения, которых между нами никогда не существовало. В ближайшем будущем мне, вероятно, придется доказать тебе, что во мне нет ни одной капли крови Моринских. Ты передала ее своему Льву, я же сделан из другого теста.

- Я это вижу, - еле слышно ответила княгиня, - ты совсем не такой, как я представляла. Я тебя никогда не знала.

Нордек, казалось, не обратил внимания на эти слова и продолжал:

- Итак, ты теперь знаешь, что я сам буду управлять своими имениями. Теперь еще один вопрос: что это за совещание состоялось у тебя вчера после ужина и продолжалось до утра?

- Это касается только меня, - с ледяной холодностью ответила княгиня. - Надеюсь, что хоть в своих комнатах я еще хозяйка?

- Конечно, если речь идет о твоих личных интересах; партийных же совещаний я не допущу в Вилице. Здесь происходят ваши собрания, отсюда вы рассылаете свои приказы за границу; погреба замка набиты оружием - вы собрали здесь целый арсенал!

При последних словах княгиня побледнела как полотно, но выдержала и этот удар. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

- Почему же ты говоришь все это мне? Почему ты не отправишься в Л., где с большим удовольствием примут твои открытия? Ты проявил такие прекрасные способности к шпионажу, что недалеко и до доноса!

- Мать!

Этот крик страшной ярости сорвался с уст молодого человека, а его кулак с сокрушающей силой обрушился на спинку кресла. Прежняя необузданность снова прорвалась и грозила увлечь за собой все самообладание, с таким трудом достигнутое за последние годы. Вольдемар дрожал всем телом, а выражение его лица было таким, что мать невольно поднесла руку к звонку, как бы желая позвать на помощь. Это движение образумило молодого Нордека. Он порывисто отвернулся и подошел к окну.

Прошло несколько томительных минут. Княгиня почувствовала, что зашла слишком далеко. Она видела, как ее сын борется со своей яростью, и чего ему стоила эта борьба, но видела также, что человек, умевший с такой железной энергией подавлять роковую наследственную черту отца - необузданную ярость, представляет собой противника, равного по силам ей.

Когда Вольдемар снова вернулся к ней, припадок бешенства уже прошел; его губы еще дрожали, но он произнес спокойно:

- Когда ты в Ц. предоставила будущее брата моему "великодушию", то я никак не думал, что последнее приведет меня к сегодняшней сцене. "Шпион"!.. только потому, что я осмелился сорвать покрывало с того, что таится в моем замке! Я мог бы ответить тебе другим словом, которое звучит еще резче! Кто пользуется гостеприимством в Вилице, и кто его нарушил?

- Не будем спорить по этому поводу, - ответила княгиня, не поднимая глаз. - Я делала то, что считала своим долгом и обязанностью; было бы тщетно убеждать тебя в этом. Что ты думаешь делать?

Вольдемар помолчал в течение нескольких минут, а затем, понизив голос, но выделяя каждое слово, проговорил:

- Я завтра уезжаю по делам в Ц. и вернусь только через неделю. К этому времени Вилица будет очищена от всего, что теперь таится в ней, и все незаконные связи с замком должны быть прерваны. Перенеси все это в Раковиц или куда угодно, но мои владения должны быть совершенно освобождены от этого. После моего возвращения немедленно будет устроена вторая охота, на которой будут присутствовать губернатор и офицеры из Л. Надеюсь, ты не откажешься, в качестве хозяйки дома, написать свое имя рядом с моим на приглашениях.

- Нет, не напишу, - энергично ответила княгиня.

- Тогда я подпишу их один; гости будут приглашены в любом случае. Пусть в Л., наконец, узнают, к какой партии принадлежу я. Ты, конечно, имеешь возможность заболеть в назначенный день или поехать к своему брату; твое дело решить, будет ли удобно открыто показывать наш разрыв и тем самым сделать его непоправимым. Теперь для нас обоих еще есть возможность забыть этот разговор. Я не стану напоминать тебе о нем, если увижу, что мои требования выполнены. Я ждал отъезда Льва, потому что его пылкий темперамент не выдержал бы подобной сцены. Он и граф Моринский скорее согласятся выслушать все, что я должен был сказать, от тебя.

- А если я не пожелаю исполнить требования, которые ты предъявляешь мне? - медленно спросила княгиня. - Если я противопоставлю твоему праву на наследство свои права? Я вдова твоего отца, который несправедливым, нелепым завещанием выгнал меня из владений, принадлежащих мне! Перед законами я, конечно, ничего не достигну, но мое убеждение говорит мне, что я не должна уступать тебе Вилицу. И я не уступлю. Княгиня Баратовская после всего того, что выслушала, должна была бы немедленно уйти отсюда со своим сыном, чтобы больше не возвращаться. Но теперь я говорю с тобой в качестве прежней владелицы Вилицы и как таковая предъявляю свои права. Берегись, Вольдемар!.. Для меня нетрудно поставить тебя перед необходимостью отказаться от своих слов или обречь меня, твою мать, и брата на погибель.

- Попробуй, - холодно ответил Вольдемар, - но я не отвечаю за последствия.

Мать и сын стояли друг против друга, и странно - как раз теперь бросалось в глаза громадное сходство между ними. На висках у обоих резко выступила синяя жилка, их лица выражали непоколебимую решимость и железную волю. Теперь, когда между ними разгорелась борьба не на жизнь, а на смерть, они, казалось, впервые почувствовали, что были матерью и сыном.

Вольдемар подошел вплотную к княгине, и его рука тяжело легла на ее рукав.

- Моей матери я предоставляю свободный выход, - с ударением произнес он, - княгине же Баратовской запрещаю какую бы то ни было партийную деятельность в моих владениях, и если это будет продолжаться, и вы доведете меня до крайности, то я не остановлюсь ни перед чем, даже если мне придется всех вас...

Нордек вдруг замолчал, и мать почувствовала, что он вздрогнул и что его рука, как тисками сжимавшая ее руку, вдруг бессильно опустилась. Она с изумлением посмотрела по направлению его взгляда, который был прикован к двери кабинета. Там на пороге стояла Ванда.

В глазах княгини мелькнуло выражение торжества. Наконец-то она нашла уязвимую точку в сердце своего сына; в эту минуту он выдал себя.

- Ну-с, Вольдемар? - спросила она, и в ее голосе прозвучала легкая насмешка, - ты ведь не оскорблен тем, что Ванда была свидетельницей нашего разговора? Он имеет отношение и к ней. Значит, ты хочешь нас всех...

Вольдемар отступил шаг назад; он стоял теперь в тени, так что его лица не было видно.

- Так как графиня Моринская была свидетельницей нашего разговора, то он не требует пояснений; я больше ничего не могу добавить, - ответил он и обратился к матери: - Я уезжаю завтра рано утром. В твоем распоряжении неделя для решения; я остаюсь при своем мнении.

С этими словами он официально, как всегда, поклонился молодой графине и вышел.

Ванда, все еще стоявшая на пороге, вошла в комнату и, приблизившись к тетке, тихо проговорила:

- Теперь ты мне веришь?

Княгиня опустилась на диван; она не могла оторвать взгляд от двери, в которую вышел ее сын, и, казалось, была не в состоянии понять, что произошло.

- Я всегда судила о нем по его отцу, - произнесла она, как бы говоря сама с собой. - Мы все должны поплатиться за эту ошибку. Он показал мне... что не таков, как его отец.

- Он показал еще больше, - сказала Ванда, - а именно твою энергию, твою волю и даже твой взгляд и тон. Ты всегда гордилась тем, что Лев похож на тебя лицом; но твой характер всецело унаследовал старший брат.

В голосе молодой девушки слышалось что-то такое, что заставило княгиню насторожиться.

- А кто же научил именно тебя с такой уверенностью разгадать этот характер? - резко спросила она. - Уж не твоя ли неприязнь к нему заставила тебя видеть то, в чем ошибались мы все?

- Не знаю, - ответила Ванда, опуская глаза, - я с первого же дня почувствовала в нем врага.

- Ты права. Вольдемар сегодня впервые показал, что он - мой сын; но это значит также, что мать сможет бороться с ним. Неужели ты думаешь, что я испугаюсь его угроз? Посмотрим, дойдет ли он до крайних мер!

- Не рассчитывай на какую-нибудь уступчивость со стороны этого человека. Он пожертвует тобой, Львом и всеми, если найдет это нужным.

Княгиня испытующе посмотрела на взволнованное лицо племянницы и твердо ответила:

- Мною и Львом - может быть, но теперь я знаю, чем он не пожертвует, и в решительный момент воспользуюсь этим.

Ванда посмотрела на тетку, не понимая, о чем она говорит.

- Нам надо принять какое-нибудь решение, - продолжала княгиня. - Прежде всего, необходимо уведомить брата. Так как Вольдемар завтра уезжает, то твой отъезд отпадает; ты останешься здесь и вызовешь отца и Льва. Я сегодня же вечером отправлю твое письмо с нарочным, и завтра вечером они могут быть здесь.

Молодая графиня повиновалась. Она вернулась в кабинет и снова села за письменный стол, не подозревая, какую роль ей предназначила тетка. Княгиня не могла простить сыну, что он так решительно отказался признать в своих жилах кровь Моринских. Хорошо же, пусть он тогда потерпит поражение от Моринской, хотя бы даже это была не его мать!

Глава 16

В гостиной управляющего перед раскрытой книгой сидели доктор Фабиан и Маргарита Франк; уроки французского языка, действительно, начались, но насколько серьезно и добросовестно относился к делу учитель, столько же легкомыслия проявляла ученица. Уже на первом уроке, состоявшемся несколько дней тому назад, она занималась тем, что задавала доктору всевозможные вопросы о его прошлом, о жизни в Альтенгофе и тому подобных вещах. Сегодня она, во что бы то ни стало, хотела знать, что, собственно, он изучает, и все больше припирала к стене бедного ученого, ни за что не хотевшего выдавать свою "Историю германистики".

- Не начнем ли мы, наконец, наш урок? - умоляюще произнес он. - Если мы будем продолжать таким же образом, как до сих пор, то сегодня ничего не сделаем; ведь вы все время говорите по-немецки.

- Ну кто теперь может думать о французском языке! - воскликнула Маргарита, нетерпеливо перелистывая одну страницу за другой. - У меня совершенно не то в голове. Жизнь в Вилице так тревожна!

- На мой взгляд, вовсе нет, - произнес доктор, терпеливо переворачивая страницы, чтобы найти место, где они остановились.

Молодая особа смерила его настоящим инквизиторским взглядом.

- Нет? Вы должны были бы лучше других знать, что, собственно, случилось в замке. Вы - друг господина Нордека. Что-то случилось, это не подлежит сомнению, потому что с тех пор, как он уехал, тут все завертелось, словно в колесе; посыльные так и летают между Раковицем и Вилицей. То граф Моринский здесь, то княгиня там. И что это за вещи приносят или уносят через парк? Вы ведь должны были заметить это, так как ваши окна выходят как раз в эту сторону.

Маргарита все время говорила по-немецки, и Фабиан невольно отвечал ей на том же языке. Теперь, услышав ее слова, он с беспокойством задвигался на своем месте и произнес:

- Я ничего не знаю, право, не знаю!

- Папа тоже всегда так отвечает, когда я спрашиваю его, - ответила Маргарита. - Я вообще решительно не понимаю его теперь; он напустился на своего помощника, когда тот пришел с таким же докладом, и строго-настрого приказал ему не трогать парк. Ведь не может быть, чтобы папа тоже принимал участие в заговоре, а все очень похоже на это.

- Цель моего посещения, право, не будет достигнута, если вы постоянно будете заниматься подобными делами! - умоляюще воскликнул Фабиан. - Вот уже полчаса как я тут, а вы не прочитали еще ни одной страницы. Пожалуйста! - и он чуть не в десятый раз пододвинул Маргарите книгу.

Девушка с негодованием взяла ее, воскликнув:

- Хорошо же! Я вижу, что меня не хотят посвящать в тайну. Но я все разузнаю, и тогда все пожалеют, что так мало доверяли мне!

Тут она начала читать французское стихотворение, умышленно делая неверные ударения, что приводило ее учителя прямо в отчаяние.

Молодая девушка читала только вторую строфу, когда во двор въехал экипаж. В нем никого не было, но кучер, вероятно, уже не раз бывал здесь, потому что немедленно принялся распрягать лошадей. Сразу же после этого вошла служанка с докладом, что асессор Губерт будет иметь честь посетить управляющего, что он только на минутку завернул по делу в деревню и послал вперед экипаж с просьбой разрешить ему и на этот раз воспользоваться гостеприимством господина Франка.

Тут не было ничего необычайного, так как асессор часто ночевал в доме управляющего, когда ему приходилось бывать по делам в окрестностях Вилицы, а потому Маргарита тотчас же распорядилась, чтобы позаботились о кучере и лошадях и привели в порядок комнату для гостей.

- Когда придет асессор, придется закончить наш урок, - с легкой досадой сказала она Фабиану. - Но он не будет долго мешать нам. Я вскользь упомяну о таинственных делах, творящихся в парке; он сейчас же побежит туда, чтобы встать где-нибудь за деревом, и мы от него избавимся.

- Ради Бога, не посылайте его туда! - с величайшим ужасом воскликнул Фабиан. - Наоборот, во что бы то ни стало, удержите его от этого!

- Ах, вот как? А я-то думала, что вы ничего не знаете!.. Почему же вы вдруг так перепугались?

Фабиан сидел с опущенными глазами, как преступник, пойманный на месте преступления, и тщетно придумывал какую-нибудь отговорку, но ложь никак ему не удавалась. Наконец он поднял голову и, чистосердечно глядя в глаза молодой девушке, произнес:

- Я человек мирный и никогда не стараюсь проникнуть в чужие тайны. Я, право, не знаю, что творится в замке, но там что-то совершается, это я невольно заметил в последние дни. Господин Нордек только намекнул мне на это, но не подлежит сомнению, что тут кроется опасность.

- Ну не для нас же! - совершенно спокойно произнесла молодая девушка. - Что за беда, если асессор накроет всю эту компанию? Господин Нордек уехал, значит, Губерт не захватит его, да и побоится после той истории; вы находитесь вне всяких подозрений, что же касается княгини и князя Льва...

- То это - мать и брат Вольдемара, - перебил ее Фабиан. - Неужели вы не понимаете, что каждый удар, направленный на них, отразится и на нем? Он - хозяин замка, и ему придется отвечать за все, что там происходит.

- Так и надо! - с горячностью воскликнула Маргарита. - Зачем он уезжает и предоставляет делать здесь все, что угодно! Зачем он заодно со своими родными?

- Вовсе нет, - возразил Фабиан, - наоборот, он противится всеми силами; цель его поездки... Ах, Боже мой, да не заставляйте меня говорить о таких вещах, ведь я вовсе не знаю, могу ли рассказывать вам! Я знаю только одно: Вольдемар хочет, во что бы то ни стало спасти мать и брата. Перед отъездом отсюда он взял с меня слово, что я не буду ничего видеть и слышать из того, что делается в Вилице. И вашему отцу он дал подобное же указание; я слышал, как он говорил ему: "Я возлагаю на вас ответственность, чтобы личность княгини осталась неприкосновенной до моего приезда". Теперь его нет, господина Франка тоже; надо же было непременно явиться этому Губерту, который во что бы то ни стало, хочет что-нибудь открыть и откроет, если предоставить ему свободу!

- Вот что значит скрывать что-нибудь от меня! - наставительно произнесла Маргарита. - Если бы мне доверяли, то я заблаговременно поссорилась бы с асессором, и тогда он не явился бы сюда. Надо что-нибудь придумать!

- Пожалуйста, сделайте это! - попросил доктор, - вы же все можете сделать с асессором! Удержите его! Он ни в коем случае не должен находиться сегодня вблизи замка!

Маргарита озабоченно покачала головой.

- Вы не знаете Губерта; если он нападет на какой-нибудь след, его не удержишь никакими силами. А он, наверное, что-нибудь да разузнает, если останется в Вилице, так как каждый раз выспрашивает служащих. Поэтому он вовсе не должен оставаться здесь. Я знаю средство. Я разрешу ему сделать мне предложение, - он всякий раз начинает на эту тему, только я всегда обрываю разговор, - и потом преподнесу ему отказ. Он так обозлится, что опрометью помчится назад в Л.

- Нет, я ни в коем случае не допущу этого! - возразил доктор. - Что бы ни случилось, вы не должны жертвовать счастьем своей жизни.

- Да неужели вы думаете, что счастье моей жизни зависит от асессора Губерта? - с презрительной гримаской спросила Маргарита.

Фабиан, действительно, так думал, ведь он слышал из уст самого Губерта, что тот с уверенностью может рассчитывать на "да", но вполне понятное смущение удержало его от более подробного расследования.

- С такими вещами никогда не следует шутить, - укоризненно произнес он, - асессор рано или поздно узнает правду, это может глубоко оскорбить его и навсегда удалить от вас... Нет, ни за что!

Маргарита была несколько озадачена; она не понимала, как можно так серьезно отнестись к отказу, и ее очень мало трогало, что Губерт будет "навсегда удален" от нее. Однако упрек все же подействовал на нее.

- Тогда мне не остается ничего другого, как навести его на ложный след, - заявила она после некоторого раздумья. - Но мы ведь с вами берем на себя большую ответственность. Впрочем, здесь, в Вилице, повсюду заговорщики, и мы тоже можем хоть один раз вступить в заговор, хотя, строго говоря, все же нехорошо препятствовать правительственному чиновнику в исполнении его обязанностей.

- Асессор стремится только к осуществлению своих собственных честолюбивых замыслов, - воскликнул Фабиан, вдруг почувствовав себя героем. - Даю вам слово, что всем тайным делам здесь очень скоро придет конец. Я знаю это от самого Вольдемара, а он всегда держит свое слово.

- Прекрасно! В таком случае оставим заговор. Асессор должен уехать и притом немедленно, а то он сейчас же примется за свои розыски. Вот он уже идет по двору. Предоставьте все мне и только поддакивайте. А теперь возьмемся за книжку.

Когда несколько минут спустя в комнату вошел асессор, он услышал третью строфу французского стихотворения и был чрезвычайно доволен, что Фабиан сдержал слово. Он поздоровался, осведомился о Франке и занял предложенное ему место, чтобы рассказать самые последние новости из Л.

- Ваш бывший воспитанник удивил нас всех, - любезно начал он, обращаясь к Фабиану. - Известно ли вам, что господин Нордек, будучи проездом в городе, заехал к губернатору и нанес ему официальный визит?

- Да, об этом была речь.

- Его превосходительство был очень приятно тронут этим, - продолжал Губерт. - Откровенно говоря, все надежды на возможное сближение уже были утрачены. Господин Нордек, как говорят, был чрезвычайно любезен, попросил губернатора принять участие в охоте, которая вскоре состоится в Вилице, и пригласил еще многих, что очень всех удивило.

- Губернатор принял приглашение? - спросила Маргарита.

- Конечно! Его превосходительство даже счел своей обязанностью поддержать молодого хозяина Вилицы. Право, вы очень обязали бы нас, если бы дали некоторые указания относительно образа мыслей господина Нордека.

- От доктора Фабиана вы ничего не узнаете; он еще более замкнут, чем сам господин Нордек, - перебила его Маргарита, которая сочла своей обязанностью прийти на помощь своему союзнику, так как видела, что он никак не может освоиться со своей ролью заговорщика. - Вы останетесь ужинать, господин Губерт? - добавила она. - А может, вы поедете в Яново?

- Почему именно туда? - спросил Губерт.

- Так... я думала... ходит так много слухов... особенно в последние дни. Я думала, вам поручено расследование этого дела.

Асессор насторожился.

- Что же слышно? Пожалуйста, не скрывайте от меня ничего. Яново - тоже такое место, с которого нельзя спускать глаз. Что вы знаете о нем?

Доктор незаметно отодвинул стул немного дальше - ему казалось, что он ужаснейший из всех преступников; Маргарита же проявила необычайный талант к интриге. Она ничего не рассказывала но, предоставив асессору расспрашивать себя, понемножку, с самым невинным видом, выложила ему все наблюдения, сделанные ею за последние дни, причем только перенесла место действия в Яново - большое соседнее имение, прилегавшее к Вилице. Удача этого плана превзошла все ожидания. Губерт тотчас же попался на эту удочку, пришел в лихорадочное возбуждение и вскочил.

- Извините, но я не могу ждать приезда господина Франка! - воскликнул он. - Я должен немедленно вернуться в Е.

- Неужели пешком? Да ведь туда больше получаса ходьбы.

- Я не хочу обращать на себя внимание, - таинственно прошептал Губерт. - Мой экипаж, во всяком случае, останется здесь; это гораздо лучше; все будут думать, что я здесь. До свиданья! Пожалуйста, не ждите меня к ужину! - И, наскоро простившись, он выбежал из комнаты.

- Теперь он отправился в Е., - с торжеством в голосе заявила Маргарита Фабиану, - чтобы взять с собой обоих жандармов, находящихся там, и с ними помчится прямо в Яново; там они, наверное, пробегают все трое до самой ночи, и Вилица будет от них освобождена.

Молодая девушка не ошиблась в своих предположениях. Асессор вернулся лишь поздно ночью, причем был очень не в духе, совершенно подавлен и сильно простужен. На следующий день у него был такой насморк, и он почувствовал себя так скверно, что даже Маргарите стало жаль его. Она сварила ему чай и целый день ухаживала за ним с такой заботливостью, что Губерт забыл все свои неудачи. Доктор Фабиан также пришел посмотреть, как чувствует себя пациент, и проявил столько участия, что асессор был совершенно растроган, постепенно успокоился и, наконец, хотя и с насморком, но в очень приподнятом настроении вернулся в Л.

В замке, конечно, не имели понятия о том, кого, собственно, следует благодарить за то, что сам он, парк и его окрестности остались в течение этой ночи в неприкосновенности. Почти в то же самое время, когда доктор Фабиан и Маргарита вступили в заговор, в комнатах княгини Баратовской состоялся семейный совет, по-видимому, носивший очень серьезный характер. Граф Моринский и Лев были в дорожных костюмах, и экипаж, прибывший полчаса тому назад с графом и его дочерью, еще стоял во дворе. Лев и Ванда удалились в глубокую оконную нишу и шепотом разговаривали между собой, тогда как княгиня с братом тоже вели беседу вполголоса.

- Как бы то ни было, я считаю большим счастьем, что обстоятельства требуют вашего немедленного отъезда, - сказала она, - уже ради Льва, который не вынесет дальнейшего пребывания в Вилице, если Вольдемар станет разыгрывать роль хозяина; он не умеет сдерживаться, и могло бы произойти несчастье, если бы я заставила Льва встречаться с братом. Теперь они не будут видеться, и это самое лучшее.

- А ты действительно хочешь остаться здесь, Ядвига? - спросил граф.

- Я должна, - ответила княгиня, - только это я теперь и могу для вас сделать. Я согласна с твоими доводами, которые доказали мне, что борьба с Вольдемаром опасна и бесполезна. Мы отказались от мысли сделать Вилицу нашим центром, но, тем не менее, она останется местом, куда вы будете посылать известия. Эту свободу я сумею отстоять. В крайнем случае, замок будет вам убежищем, если вы вынуждены будете вернуться. Когда вы думаете перейти через границу?

- Вероятно, сегодня же ночью; мы подождем на окраине в лесничестве, туда же сегодня будет отправлен последний транспорт с оружием; я нашел эту предосторожность необходимой. Бог знает, может быть, твоему сыну вздумается послезавтра, сразу же после своего приезда, обыскать весь замок.

- Он найдет его очищенным, как... - княгиня от ярости сжала кулаки, губы ее дрожали, - он приказал. Но клянусь тебе, Бронислав, я заставлю его раскаяться в этом приказании; это еще в моей власти.

- Ты уже делала мне подобные намеки, - сказал граф, - но я совершенно не представляю себе, чем ты хочешь подавить подобную натуру. Судя по тому, как Ванда изобразила мне сцену, происшедшую между вами, я не думаю, чтобы он подчинился какой-нибудь власти.

Княгиня молчала. Она, по-видимому, не хотела отвечать, да ей и не пришлось, так как в эту минуту к ней подошли Ванда и Лев.

- Мама, Ванду невозможно переубедить, - проговорил последний. - Она наотрез отказывается переехать в Вилицу и хочет остаться в Раковице.

Княгиня строго обратилась к племяннице:

- Это глупо, Ванда. Ведь уже давно решено, что ты приедешь ко мне, когда состоится давно предусмотренный отъезд твоего отца. Ты не можешь и не должна оставаться в Раковице одна; я являюсь твоей единственной защитой, и ты должна принять ее.

- Прости, милая тетя, но этого я не сделаю, - возразила молодая графиня. - Я не желаю быть гостем в доме, хозяин которого проявил к нам такое отношение. Я, как и Лев, не могу вынести этого.

- А разве твоей тете легко? - с упреком произнес граф. - Она приносит нам эту жертву, потому, что хочет оставить за нами Вилицу на крайний случай. Я могу требовать и от тебя такого же самопожертвования.

- Но почему же мое присутствие так необходимо? - воскликнула Ванда с плохо скрытой запальчивостью. - Те обстоятельства, которым подчиняется тетя, не имеют значения для меня. Отпусти меня домой, папа!

- Уступи, Ванда, - попросил Лев, - останься у мамы! Вилица гораздо ближе к границе, чем Раковиц, и до нее легче добраться; может быть, мне удастся повидать тебя. Я ненавижу Вольдемара, наверное, не меньше, чем ты, но ради меня преодолей себя и останься.

Он взял девушку за руку, но Ванда порывисто отдернула ее.

- Оставь меня! Если бы ты знал, почему твоя мать непременно хочет, чтобы я осталась здесь, то, вероятно, первый воспротивился бы этому.

Княгиня нахмурилась и, не дав племяннице продолжить разговор, обратилась к брату:

- Воспользуйся же, наконец, своим отцовским авторитетом, Бронислав, и прикажи ей остаться! Она должна остаться в Вилице!

Молодая графиня вспыхнула; эти слова вывели ее из себя.

- Хорошо же. Пусть тогда отец и Лев узнают причину, по которой ты хочешь заставить меня остаться. Тогда я не поняла твоих слов, теперь же они для меня ясны. Я должна быть щитом, которым ты будешь прикрываться от своего сына. Ты думаешь, что я единственная, кого Вольдемар не принесет в жертву, и единственная, кто может удержать его. Я этого не думаю, потому что знаю его лучше, чем ты, да, кроме того, не хочу и пробовать.

- А я этого ни в коем случае не допущу, - воскликнул Лев. - Если причина заключается в этом, то Ванда останется в Раковице, и ее ноги больше не будет в Вилице. Я думал, что прежней склонности Вольдемара уже давно не существует; если это не так, - а это не может быть так, потому что иначе не мог бы появиться подобный план, - то я ни одного часа не оставлю тебя здесь.

- Успокойся, - проговорила Ванда, хотя ее голос был вовсе не спокоен, - я больше не позволю пользоваться собой в качестве орудия, как тогда в Ц. Вольдемар дал мне почувствовать свое презрение. Нет, я скорее соглашусь умереть, чем снова прочитать презрение в его глазах.

Ванда так разгорячилась, что, казалось, забыла обо всех присутствующих. С пылающими щеками и сверкающими глазами она произнесла эти слова так страстно, что граф посмотрел на нее с изумлением, а княгиня - с негодованием, Лев же, стоявший возле молодой девушки, отшатнулся и страшно побледнел.

- Скорее умереть! - повторил он. - Значит, уважение Вольдемара имеет для тебя такое громадное значение? Ты так хорошо умеешь читать в его глазах? Как это все странно!

Ванда бросила на него негодующий взгляд и хотела ответить ему, но отец опередил ее.

- Пожалуйста, без сцен ревности, Лев! - серьезно проговорил он. - Неужели ты хочешь отравить нам прощание и в последнюю минуту оскорбить Ванду? Если теперь и ты настаиваешь на этом, то пусть она остается в Раковице, моя сестра уступит вам, но не оскорбляй Ванды подобными подозрениями. Время не терпит! Пора прощаться!

Он привлек дочь к себе и с чувством глубокой нежности поцеловал ее. Княгиня тщетно ожидала, что Лев подойдет к ней; он все стоял в стороне, опустив глаза и до крови кусая губы.

- Ну, Лев, - произнесла она, - ты не хочешь попрощаться со мной?

Он очнулся от своего мрачного раздумья.

- Еще нет, мама! Я последую за дядей потом; пока я ему не нужен; я хочу еще несколько дней побыть здесь.

- Лев! - с гневом воскликнул граф.

Это, казалось, только еще усилило упорство молодого князя.

- Я останусь, - проговорил он, - два или три дня не имеют никакого значения. Я хочу сначала сам проводить Ванду в Раковиц, чтобы убедиться, что она благополучно доберется. Я подожду, приезда Вольдемара и выскажу ему то, что думаю относительно его чувств к моей невесте; я...

- Князь Баратовский сделает то, что повелевает ему долг, - перебила его княгиня, причем ее холодный тон представлял собой полный контраст взволнованному голосу сына. - Он последует за своим дядей, как было решено, и ни на минуту не оставит его.

- Я не могу! - вне себя воскликнул Лев, - не могу уехать с таким подозрением в душе. Вы согласились на мой брак с Вандой, но я никогда не смел предъявлять свои права на нее; теперь же я требую, чтобы Ванда была объявлена моей невестой здесь, в присутствии Вольдемара. Раньше я не уеду отсюда. Вольдемар так неожиданно превратился в хозяина и повелителя, чего никто не ожидал от него, и может так же внезапно превратиться в пламенного поклонника.

- Нет, Лев, - с гневным презрением воскликнула Ванда, - но твой брат, без сомнения, не стал бы уклоняться от исполнения своего долга, если бы даже это стоило ему счастья и любви.

Это было самое худшее, что она вообще могла сказать. Ее слова окончательно лишили молодого князя самообладания, и он, горько рассмеявшись, воскликнул:

- О, ему, конечно, это не стоило бы любви и счастья, но я, без сомнения, могу лишиться того и другого, если теперь уеду! Дядя, я требую, чтобы мой отъезд был отложен на три дня, и если ты мне даже откажешь в этом, то я все равно останусь. Я знаю, что в первое время не произойдет ничего серьезного, и еще успею приехать.

Княгиня хотела вмешаться, но граф опередил ее:

- Это решаю я, а не ты, - убедительно произнес он. - Я назначил наш отъезд на сегодня и считаю это необходимым. Так и будет. Если мои приказы должны сначала подвергаться твоей критике или находиться в зависимости от твоих припадков ревности, то тебе лучше совсем не следовать за мной. Я требую повиновения, которым ты обязан мне как старшему. Или ты немедленно последуешь за мной, или я исключаю тебя из всего, что находится в моем распоряжении. Выбирай!

- Он последует за тобой, Бронислав, - с мрачной серьезностью произнесла княгиня, - или он мне больше не сын. Решай, Лев!

В душе молодого князя происходила ужасная борьба. Слова дяди и повелительные взгляды матери, может быть, оказались бы бессильными против его безграничной ревности, но он видел, что и Ванда отвернулась от него. Он знал, что если останется, то она будет презирать его, и это заставило его принять решение. Он бросился к молодой девушке и, схватив ее за руку, произнес:

- Я еду, но можешь ли ты обещать в мое отсутствие избегать Вилицы и Вольдемара?

- Это будет и без обещания, - более мягким голосом произнесла Ванда, - ты забываешь, что твоя совершенно безосновательная ревность вызвана моим отказом остаться в Вилице.

При этих словах Лев с облегчением вздохнул и спокойнее ответил:

- Может быть, я впоследствии попрошу прощения за эту обиду, Ванда, но сейчас я еще не в состоянии. - Он порывисто сжал ее руку. - Я не верю, чтобы ты когда-нибудь могла полюбить Вольдемара, нашего врага, но довольно того, что он тебя любит и находится здесь, вблизи от тебя.

- Эта буйная голова доставит тебе много хлопот, - вполголоса сказала княгиня брату. - Он никак не может усвоить слово "дисциплина".

- Он должен научиться этому, - со спокойной решимостью ответил граф. - А теперь прощай, Ядвига. Нам пора.

Прощание было непродолжительным и менее сердечным, чем могло бы быть при подобных обстоятельствах.

Женщины остались одни. Ванда бросилась на диван и закрыла лицо подушкой. Княгиня стояла у окна и смотрела вслед экипажу, увозившему ее любимца навстречу борьбе и опасности; когда она снова обернулась, то на ее лице было заметно, чего стоило ей это прощание. Она с трудом удерживала обычное внешнее спокойствие и, наконец, с горьким упреком произнесла:

- С твоей стороны было непростительно как раз в такую минуту возбуждать ревность Льва; ты ведь достаточно знаешь его в этом отношении.

Молодая графиня подняла голову; ее лицо было заплаканным.

- Ты сама вынудила меня, тетя; мне не оставалось никакого другого средства. Кроме того, я не могла предполагать, что Лев оскорбит меня подобным подозрением.

Княгиня подошла и испытующе посмотрела на нее.

- Он действительно так оскорбил тебя этим? Будем надеяться, что это так.

- Что ты хочешь этим сказать? - испуганно вскакивая, спросила Ванда.

- Дитя мое, - ледяным тоном ответила княгиня, - ты знаешь, я никогда не становилась на сторону Льва; сегодня я сделала это, хотя ничего не сказала, чтобы не раздражать его еще больше. Тон, которым ты произнесла "лучше умереть", был таков, что я сама теперь отказываюсь от твоего пребывания в Вилице.

Ванда встала. Она была бледна как смерть и, не будучи в состоянии произнести ни слова, неподвижным взглядом смотрела на говорившую. У нее было такое чувство, будто под ее ногами разверзлась пропасть.

- Ты ошибаешься или хочешь обмануть меня, - наконец произнесла она. - Я этого не заслужила.

Княгиня не спускала глаз с лица племянницы.

- Я знаю, что ты еще ничего не подозреваешь, а потому говорю тебе это. Лунатиков надо будить, прежде чем они заберутся на опасную высоту. Берегись своей ненависти к Вольдемару! Как бы она не превратилась во что-нибудь другое! Я открываю тебе глаза, пока еще есть время, и думаю, что ты будешь мне благодарна за это.

- Да, - ответила Ванда совсем упавшим голосом, - я очень благодарна тебе.

- Тогда оставим все это в покое. Надеюсь, что теперь опасности еще нет, а завтра я сама отвезу тебя в Раковиц. Теперь мне надо позаботиться о том, чтобы сегодня были соблюдены все предосторожности, чтобы напоследок над нами не стряслось еще какой-нибудь беды.

С этими словами княгиня вышла из комнаты в полной уверенности, что исполнила свой долг и предотвратила грядущую беду, безжалостно разорвав завесу, скрывавшую от молодой графини ее собственное сердце. Если бы она оглянулась назад, то, вероятно, убедилась бы, что уже была достигнута та "опасная высота", когда внезапное пробуждение может иметь смертельный исход. Оно уже не могло спасти, так как явилось слишком поздно!

Глава 17

Наступила зима. Поля и леса были покрыты пушистой снежной пеленой, река была скована льдом, и над замерзшей землей пронеслись суровые зимние бури, которые в этом году пробудили и другую бурю, бушевавшую теперь еще с большим ожесточением, чем зимние вьюги. По ту сторону границы вспыхнуло восстание, которого давно боялись. По эту сторону все еще, по-видимому, было спокойно, но мирным настроение, конечно, назвать было нельзя.

Вилица из-за своего географического положения сильно страдала от подобного состояния пограничных областей; недаром она играла такую важную роль в планах княгини и графа. Правда, со дня отъезда Льва и его дяди там многое изменилось, так как с того самого времени началась ожесточенная борьба между матерью и Вольдемаром, не окончившаяся еще до сих пор. Княгиня сдержала слово. Она не уступила сыну места, на которое, по ее мнению, также имела права, а Вольдемар теперь на деле убедился, что значило в течение многих лет оставлять свои владения в ее руках: его называли хозяином, но настоящей хозяйкой считали его мать. Никто не выказывал ему открытого неповиновения, тем не менее он знал, что борьба и сопротивление были лозунгом, ежедневно произносившимся против него; но вместе с тем он не мог отпустить своих служащих, потому что они были связаны контрактами, а также нельзя было так скоро найти им замену, особенно в такое беспокойное время.

Княгиня поставила своего сына в подобное положение в расчете на то, что борьба утомит его, и он откажется от нее. Однако она ошиблась в нем и на этот раз. Вольдемар проявил такую непоколебимую волю и неутомимую энергию, которые она до того времени привыкла считать исключительно свойствами своего характера. Несмотря на все препятствия и затруднения, воздвигаемые княгиней на его пути, он не отступил ни на шаг и методично устранял их одно за другим.

Вольдемар уединялся еще больше чем раньше, и встречался с матерью только за столом, да и то редко, потому что княгиня часто уезжала в Раковиц к племяннице, которая сдержала слово и ни разу не была в Вилице.

Со времени отъезда графа Моринского и его племянника прошло уже более трех месяцев. Было известно, что они принимают активное участие в восстании, в котором граф играет значительную роль. Несмотря на большое расстояние и различные затруднения, они постоянно общались со своими родными, и княгиня с Вандой получали самые подробные известия о том, что делается по другую сторону границы.

Был полдень довольно холодного дня, когда асессор Губерт и доктор Фабиан вышли из деревни, где они случайно встретились. Асессор был закутан до ушей. Доктор тоже поднял воротник своего пальто; суровый климат явно вредил его здоровью, так как он был бледнее обычного и выглядел болезненно. Губерт же был в очень хорошем настроении. Тревожное состояние пограничных областей часто заставляло его бывать в Вилице или ее окрестностях, и он, как правило, останавливался в управляющего.

- Великолепно! - торжественным тоном произнес он. - Поведение господина Нордека просто великолепно. Губернатор считает, что восстание давно перешло бы сюда, если бы господин Нордек так энергично не противился ему. В Л. все этим восторгаются!

Доктор Фабиан вздохнул.

- Я хотел бы, чтобы он меньше заслуживал этих восторгов; его энергия с каждым днем вызывает все больше ненависти. Я дрожу всякий раз, когда он уезжает один; его невозможно заставить принять хоть какие-нибудь меры предосторожности.

- Да, - озабоченно произнес асессор, - от здешнего народа всего можно ожидать, даже выстрела из-за угла. Я думаю, что до сих пор господина Нордека охраняло единственно то, что он - сын княгини Баратовской. Никто не может понять, как это княгиня еще остается в замке; ведь всем известно, что она - ярая полька. Между ней и сыном, вероятно, бывали неприятные сцены. Не правда ли?

- Помилуйте, господин асессор, ведь это семейные дела, - ответил Фабиан, - но могу вас заверить, что никаких сцен не было.

Губерт сгорал от нетерпения узнать что-нибудь такое, что он мог бы рассказать в Л. после своего возвращения, а потому был очень разочарован таким ответом.

- Я понимаю вас, но вы представить себе не можете, что рассказывают по этому поводу в Л.. Ведь заговор-то все-таки был, и господин Нордек раскрыл его и один вступил в борьбу с заговорщиками; теперь мы знаем, что здесь был тайный склад оружия. Как жаль, что тогда меня не было в Вилице!.. Я поехал в Яново, где все равно ничего не нашел. Не понимаю, как это фрейлейн Франк могла так ошибиться! Она ведь всегда такая разумная!

Доктор молчал и имел очень смущенный вид; к счастью, они дошли до того места, где дорога в замок сворачивала в сторону, а потому Фабиан распрощался со своим спутником, который направился к дому управляющего.

Там между отцом и дочерью происходил разговор, по-видимому, грозивший принять очень ожесточенный характер. Маргарита стояла возле отца в очень воинственной позе, скрестив руки на груди и упрямо закинув белокурую головку, и даже топнула ногой, чтобы придать своим словам больший вес.

- Говорю тебе, папа, что мне твой асессор не нравится, и если он даже еще полгода будет вздыхать тут около меня, и ты будешь стоять за него горой, все равно ты не заставишь меня выйти за него замуж!

- Господи, дитя, никто тебя и не заставляет; ты знаешь, что я предоставляю тебе полную свободу, но ведь если ты настаиваешь на отказе, так незачем подавать ему надежду.

- Никаких надежд ему я не подаю, - ответила Маргарита, чуть не плача от досады, - наоборот, я обхожусь с ним очень скверно, но это нисколько не помогает; он твердо уверен, что я разделяю его чувства; если бы я сегодня же ответила ему отказом, то он, без сомнения, произнес бы с улыбкой: "Ошибаетесь, фрейлейн, вы все-таки любите меня", и завтра опять был бы здесь.

Франк взял свою дочь за руку и привлек к себе.

- Маргарита, будь благоразумна и скажи мне, что ты, собственно, имеешь против асессора? Он молод, обладает довольно сносной внешностью и может доставить тебе вполне приличное положение в обществе. Я согласен, что он немного смешон, но разумная жена сумеет что-нибудь из него сделать. Сначала ты не относилась к нему так отрицательно; что же случилось в последнее время?

Маргарита ничего не ответила на этот вопрос, казалось, несколько смутивший ее, но вскоре овладела собой и решительно заявила:

- Я его не люблю; я не хочу и не пойду за него замуж.

После такого категорического заявления отцу, конечно, не оставалось ничего другого, как пожать плечами.

- Ну, твое дело, - с недовольством сказал он, - тогда я выложу асессору всю правду, прежде чем он уедет от нас.

Молодая девушка с равнодушным видом подошла к столу, взяла лежавшую на нем книгу и начала читать. Управляющий, несколько раздраженный, ходил взад и вперед по комнате и, наконец, остановился перед дочерью.

- Что это за толстая книга, которую я постоянно вижу в твоих руках? Вероятно, грамматика? Ты так усердно изучаешь французский язык?

- Нет, папа, грамматика слишком скучна, чтобы ее постоянно читать. Я изучаю историю германистики.

- Что ты изучаешь? - переспросил Франк, не веря своим ушам.

- Историю германистики! - повторила дочь с полным сознанием своего достоинства. - Прекрасная книга! Не хочешь ли почитать? Вот первый том!

- Оставь меня в покое со своей германистикой! - воскликнул Франк. - Мне и так некогда. Но каким образом к тебе попала эта ученая музыка? Вероятно, через доктора Фабиана? Только это против уговора; он ведь обещал заниматься с тобой французским языком, а вместо этого приносит тебе из своей библиотеки всякую рухлядь, в которой ты все равно ничего не понимаешь.

- Я все понимаю! - оскорбленно воскликнула молодая девушка, - да, кроме того, это вовсе не рухлядь, а совершенно новое произведение. Доктор Фабиан сам написал его, и две наши знаменитости - профессоры Шварц и Вебер - поссорились из-за этой книги будущей третьей знаменитости, то есть из-за доктора Фабиана. Вот увидишь, папа, он когда-нибудь будет известнее, чем эти оба взятые вместе...

- Послушай-ка, дитя мое, асессор, кажется, сделал большую глупость, выдумав эти уроки французского, - перебил ее отец. - Если ты, у которой не хватало раньше терпения дочитать до конца роман, теперь ревностно изучаешь историю германистики, то это что-то подозрительное, и я считаю необходимым прекратить эти уроки.

Дочь осталась очень недовольна этой речью и собралась энергично возразить, но управляющего вызвали по делу, и он ушел. Маргарита осталась в очень скверном настроении. Асессор Губерт не мог бы сделать ничего более неудачного, как войти в эту минуту в комнату, но его злой рок, конечно, привел его сюда именно теперь. Он был, как всегда, воплощенной вежливостью и вниманием, но избранница его сердца принимала это так немилостиво, что он не мог удержаться, чтобы не высказать этого.

- Вы, кажется, не в духе? - начал он после многих тщетных попыток завязать разговор. - Нельзя ли узнать причину?

- Мне досадно, что действительно выдающиеся люди обычно крайне робки и совершенно лишены всякой самоуверенности, - ответила Маргарита.

Лицо асессора просияло. "Выдающиеся люди", отсутствие самоуверенности, робость... конечно, речь шла о нем, намек не мог быть более ясным.

Маргарита тотчас же заметила, что Губерт принял ее неосторожные слова на свой счет, и решила немедленно исправить свою оплошность.

- Вам совершенно незачем окидывать меня таким "полицейским" взглядом, я не заговорщица, - сказала она, - а это, кажется, единственное, что вас теперь интересует.

- Фрейлейн, - с достоинством произнес слегка уязвленный асессор, - вы упрекаете меня в моем ревностном отношении к службе, тогда как я считаю это своим достоинством. На нас, чиновниках, лежит вся забота о порядке и безопасности страны; только благодаря нам...

- Ну, если бы вы один заботились о нашей безопасности, так нас давно тут убили бы, - прервала его молодая девушка. - Наше счастье, что у нас есть господин Нордек.

- Господин Нордек, кажется, возбуждает всеобщее восхищение, не исключая и вашего? - обиженно заметил Губерт.

- Да, и моего, - подтвердила Маргарита, бросая очень выразительный взгляд на асессора, - я восхищаюсь только им и больше никем!

- О, - улыбнулся Губерт, - другие и не претендуют на холодное восхищение, они рассчитывают на гораздо более теплое чувство родственной души.

Маргарита увидела, что дерзости не помогают; Губерт шел к своей цели прямо, но она вовсе не имела желания выслушивать его объяснение; ей было неприятно ответить ему отказом, и она предпочитала предоставить все это дело отцу, а потому задала ему первый пришедший ей в голову вопрос:

- Вы давно не рассказывали мне ничего о вашем знаменитом дядюшке в И.. Что он поделывает?

Асессор, увидевший в этом вопросе лишь интерес к его семейным делам, охотно ответил на него:

- У моего бедного дяди в последнее время много неприятностей. В университете образовалась целая партия противников, во главе которой стоит профессор Вебер. Этот Вебер, назло моему дяде, выдвигает какого-то невежественного человека и ставит его никому не известное произведение наряду с сочинениями моего дяди. Последний так рассержен, что хочет подать в отставку. Конечно, его не отпустят, потому что это будет для университета невосполнимой потерей. Меня очень трогает, что вы так интересуетесь моим дядей; я часто писал ему о вашей семье, и он был бы очень рад...

Девушка в отчаянии вскочила, подбежала к открытому роялю и начала играть, но Губерт тотчас же очутился возле нее.

- Ах, мой любимый вальс! - воскликнул он. - Конечно, музыка лучше всего передает чувства. Не правда ли?

Маргарита отчаялась: сегодня все было в заговоре против нее. Это была единственная пьеса, которую она знала наизусть, но она не решилась играть по нотам, так как видела, что Губерт только и выжидает паузы, чтобы выразить словами чувства, переполнявшие его сердце, а потому изо всех сил в самом бурном темпе барабанила этот вальс. Получалось что-то ужасное; лопнула струна, но шум был такой, что должен был заглушить всякое объяснение.

- Разве здесь уместно фортиссимо? - отважился спросить Губерт. - Мне кажется, вся пьеса должна исполняться совсем пиано?

- А я исполню ее фортиссимо, - заявила Маргарита, так ударив по клавишам, что лопнула вторая струна. Асессор, будучи немного нервным, вздрогнул:

- Вы испортите этот прекрасный инструмент, - произнес он.

- На что же существуют на свете настройщики? - крикнула Маргарита.

Заметив, что этот "музыкальный шум" неприятен Губерту, она забарабанила с еще большей силой, хладнокровно пожертвовав третьей струной. Это, наконец, подействовало. Асессор убедился, что сегодня не удастся объясниться, и решил отступить.

Когда он ушел, Маргарита встала и заперла рояль.

- Лопнули три струны, - произнесла она с некоторым удовлетворением, - но все же я не дала ему объясниться; пусть с ним разделывается папа.

Она села к столу, взяла книгу и снова углубилась в "Историю германистики".

Несколькими часами позднее Вольдемар Нордек возвращался верхом из Л., куда поехал сегодня утром и где довольно часто бывал в последнее время. Он знал, что его отношения с матерью являлись предметом разговоров в Л., а потому старался не давать пищи всяким вздорным слухам и показывал всем, что совершенно спокоен. Теперь, когда он был в лесу один, его лицо выражало глубокую тоску, а лоб был мрачно нахмурен. Он ехал шагом, не разбирая дороги, и на одном из перекрестков машинально придержал лошадь, чтобы пропустить летевшие во весь дух сани.

Норман вдруг поднялся на дыбы; всадник так сильно дернул узду, что лошадь испугалась и бросилась в сторону, попав при этом в канаву, шедшую вдоль дороги и только слегка прикрытую снегом, и чуть не упала вместе с всадником. Однако Вольдемар быстро заставил коня выскочить из канавы.

Между тем сани по приказанию сидевшей в них дамы остановились, и молодой человек приблизился к ним. Сидевшая в них дама была бледна и заметно взволнована.

- Простите, графиня Моринская, если я перепугал вас, - произнес он, - моя лошадь испугалась неожиданной встречи.

Ванда была не из пугливых и причиной ее сильной бледности являлся, вероятно, не столько испуг, сколько неожиданная встреча.

- Надеюсь, вы не ушиблись? - спросила она.

- Я - нет, но Норман... - Вольдемар не договорил и быстро соскочил с седла. Лошадь, видимо, повредила себе заднюю ногу. Вольдемар быстро осмотрел ее и снова обратился к молодой графине. - Это пустяки, - произнес он прежним холодным и принужденным тоном, - прошу вас не терять из-за этого своего времени.

Вслед за тем он, поклонившись, отступил в сторону, чтобы пропустить сани.

- Разве вы не сядете на лошадь? - спросила Ванда, видя, что он обернул поводья вокруг руки.

- Нет, Норман сильно хромает; ему больно идти, и он не может нести всадника.

- Но ведь до Вилицы два часа езды, - заметила Ванда, - не можете же вы проделать этот путь пешком, да еще медленным шагом.

- Но мне не остается ничего другого, - спокойно ответил Нордек. - Я должен отвести свою лошадь хотя бы в ближайшую деревню, куда потом могу послать за ней.

- Но уже стемнеет, прежде чем вы достигнете замка.

- Не беда, я знаю дорогу.

Молодая графиня бросила взгляд на дорогу, ведущую в Вилицу и терявшуюся в лесу.

- Не лучше ли было бы, если бы вы воспользовались моими санями? - тихо, не подымая глаз, произнесла она. - Мой кучер мот бы тем временем отвести вашу лошадь в деревню.

Вольдемар с изумлением посмотрел на нее; это предложение крайне поразило его.

- Благодарю вас, но вы, вероятно, едете в Раковиц...

- Крюк через Раковиц не так велик, - поспешно перебила его Ванда, - а оттуда вы сможете один ехать в моих санях.

Эти слова были произнесены с трудом, и в них слышалась большая тревога. Прошло несколько секунд, пока Вольдемар ответил:

- Я думаю, будет лучше, если я поеду прямо в Вилицу.

- Но я прошу вас не делать этого, а ехать со мной.

На этот раз в голосе Ванды так ясно слышался страх, что Вольдемар перестал противиться. Он передал кучеру лошадь, приказав ему как можно осторожнее доставить ее в ближайшую деревню, и вскочил в сани, причем разместился на находящемся позади сиденья месте для кучера и взял вожжи.

Поездка происходила в полном молчании. Вольдемар сосредоточил все свое внимание на лошадях, а Ванда, завернувшись в шубу, даже ни разу не повернула головы.

Было уже начало марта, но зима в этом году, казалось, вовсе не хотела кончаться. Дорога сначала шедшая по полю, снова повернула в лес, где снег был так глубок, что лошади, с трудом передвигая ноги, шли шагом. Темные сосны, стоявшие по бокам дороги, низко склонялись под тяжестью покрывавшего их снега; одна из ветвей задела голову Вольдемара, и облако белых хлопьев посыпалось на его спутницу. Последняя слегка обернулась к нему и проговорила, указывая на деревья:

- Дорога в Вилицу все время идет по такому лесу.

- Это для меня не новость, - улыбнулся Вольдемар, - я достаточно часто езжу по этой дороге.

- Но не ходите пешком и притом в сумерки. Неужели вы не знаете или не хотите знать, что вам грозит опасность?

Улыбка сбежала с лица молодого человека и уступила место обычной серьезности.

- Если бы я сомневался в этом, то пуля, на днях пролетевшая над моей головой, когда я возвращался из пограничного лесничества, наверное, сделала бы меня умнее.

- Ну, если вы уже имели опыт в данном отношении, то ваши постоянные поездки без провожатого являются прямо-таки вызовом, - воскликнула Ванда, не будучи в состоянии скрыть свой страх.

- Я никогда не выезжаю без оружия, а от выстрела из-за угла меня не оградит никакой провожатый. Если я начну выказывать страх и принимать всякие меры предосторожности, то моему авторитету наступит конец.

- А если бы та пуля попала в вас? - слегка дрожащим голосом спросила Ванда. - Вы понимаете, как близка была опасность?

Молодой человек слегка наклонился к ней и спросил:

- Так, значит, вы хотели спасти меня от подобной опасности, когда настаивали на том, чтобы я проводил вас?

- Да, - последовал еле слышный ответ.

Нордек хотел что-то сказать, но вдруг выпрямился, натянул вожжи и с горечью произнес:

- Вам придется ответить за это перед вашей партией!

Ванда обернулась к нему и посмотрела ему прямо в глаза.

- Да, потому что вы открыто объявили нам войну, хотя в вашей власти было предложить нам мир.

- Я сделал то, что должен был сделать; вы забываете, что мой отец - немец.

- А ваша мать - полька.

- Вам незачем с таким упреком говорить мне это. Эта роковая рознь уже стоила мне достаточно дорого.

- Да, но всякий другой постарался бы добиться примирения; при некоторых уступках между сыном и матерью оно было бы вполне возможным.

- Между сыном и матерью - может быть, но не между княгиней Баратовской и мной, - сухо и твердо произнес Нордек.

Ванда ничего не ответила; она осознавала, что он прав, а вместе с тем чувствовала, что этот человек, считавшийся холодным и черствым, сильно страдал от разлада со своей матерью. Он до сих пор не мог простить ей безграничную любовь к младшему сыну и полное равнодушие к нему, старшему.

Лес кончился, лошади побежали быстрее, и вскоре показался Раковиц. Вольдемар хотел свернуть на большую дорогу, но Ванда остановила его.

- Высадите меня, пожалуйста, у деревни, я пойду пешком.

Нордек несколько мгновений молча смотрел на нее, а затем спросил:

- Значит, вы не решаетесь показаться в Раковице в моем обществе? Да, да, я совсем позабыл, что этого вам никогда не простят. Ведь мы - враги.

- Исключительно по вашей вине, - заявила Ванда. - Никто не заставлял вас враждовать с нами. Наша борьба не затрагивает вашего отечества.

- Лучше не будем касаться этого вопроса, - с горечью произнес Вольдемар. - Я не могу находиться между двумя враждующими партиями. Я должен был на чем-либо остановить свой выбор. Никто не знает, чего он мне стоил, но все равно я его сделал и на том останусь, хотя знаю, что он, быть может, будет стоить мне жизни и обязательно вызовет ненависть всей Вилицы, моей матери, брата, а также и вашу. Но я не избалован любовью и лаской, а потому можете ненавидеть меня, Ванда! Быть может, это самое лучшее для нас обоих!

Они подъехали к деревне. Соскочив со своего места, Нордек протянул руку и хотел помочь молодой графине выйти из саней, но она молча отстранила ее и обошлась без его помощи. Не произнеся ни слова, она только поклонилась и хотела идти.

Вольдемар отступил, его лицо снова стало мрачным, отказ явно глубоко оскорбил его.

- Я пришлю сани завтра, - холодно произнес он, - с благодарностью, если вы только не откажетесь от нее, как от той ничтожной услуги, которую я только что попытался оказать вам.

Казалось, Ванда боролась сама с собой; она уже собралась идти, но остановилась и, запинаясь, произнесла:

- Господин Нордек!.. Я... вы должны обещать мне, не подвергаться опасности, как хотели сделать это сегодня. Вы правы; вас ненавидит вся Вилица: не облегчайте ей возможность сразить вас... прошу вас об этом.

Услышав слова Ванды, Вольдемар густо покраснел.

- Вы просите? Хорошо... я буду осторожнее, - тихо произнес он.

- Тогда прощайте!

Ванда повернулась и пошла по дороге в деревню. Нордек смотрел ей вслед до тех пор, пока она не исчезла за ближайшим домом, а затем вскочил в сани и помчался по направлению к Вилице. Вынув револьвер из кармана, он положил его рядом с собой и, с обычной уверенностью управляя лошадью, внимательно оглядывался по сторонам. Этот упрямый человек, не знавший страха, вдруг стал осторожным и осмотрительным; ведь теперь он знал, что есть существо, которое беспокоится за его жизнь.

Глава 18

Со времени отъезда отца Ванда жила в Раковице одна, но княгиня часто навещала ее и в данный момент как раз находилась в этом имении, решив провести тут несколько дней.

Утром на следующий день после ее приезда они сидели в комнате молодой графини; только что были получены известия от своих и они еще держали в руках распечатанные письма. Однако эти известия, казалось, были малоутешительны, так как Ванда была очень серьезной, а княгиня - очень хмурой. Наконец, отложив в сторону письмо своего брата и сына, графиня проговорила:

- Опять отброшены! Настоящего успеха все еще нет! Можно совсем прийти в отчаяние!

Ванда опустила лист, который держала в руках, и заметила:

- Папа пишет в очень мрачном тоне; все хотят повелевать, никто не хочет повиноваться. Что из этого выйдет!

- Твой отец видит все в слишком черном свете, - успокоила ее княгиня, - это уже черта его характера. Лев, несмотря на все неудачи, вероятно, теперь счастлив; мой брат, наконец, внял его просьбам и поручил ему самостоятельное командование. Его отряд находится совсем близко от границы, но ни я, ни ты, ни на минуту не можем повидаться с ним.

- Ради Бога, не внушай ему подобных мыслей! - воскликнула Ванда, - ради свидания с нами он сделает какое-нибудь безумие.

- Этого он не сделает, - серьезно произнесла княгиня, - так как получил строжайший приказ не покидать своего поста. Что он пишет тебе? Письмо ко мне очень короткое и написано наспех; твое, кажется, более содержательное?

- Оно содержит очень мало из того, что для нас, вынужденных бездействовать, представляется самым важным. Лев пишет только о своей любви и в самый разгар войны находит время мучиться своей ревностью.

- Странный упрек из уст невесты! - с легкой насмешкой заметила княгиня. - Другая на твоем месте была бы счастлива, что даже в такое время мысли ее жениха поглощены ею.

- Речь идет о борьбе не на жизнь, а на смерть, и я требую от мужчины подвигов, а не любовных клятв.

- Теперь, когда представляется случай проявить себя, Лев, без сомнения, воспользуется им, - возразила княгиня, нахмурившись и складывая письма. - По всей вероятности, на этих днях надо ждать сражения около самой границы. Какое большое значение могла бы иметь при этом Вилица!

Ванда посмотрела на тетку своими темными глазами.

- Вилица? - повторила она. - Знаешь, тетя, я, конечно, понимаю необходимость, удерживающую тебя там, но не была бы в состоянии приносить такую жертву и ежедневно видеться с человеком, с которым была в таких же отношениях, как ты со своим сыном.

- Да этого никто, кроме нас двоих, и не выдержит, - с горькой иронией ответила княгиня. - Надо отдать справедливость, Ванда, ты была права в своем суждении относительно Вольдемара; я представляла себе борьбу с ним более легкой.

- Он - твой сын; ты все время забываешь об этом.

Княгиня подперла голову рукой.

- Он достаточно позаботился о том, чтобы я этого не забывала; к несчастью, Нордек не оставил мне мальчика и я никогда не могла быть ему настоящей матерью. Будь иначе, я воспитала бы его в духе нашего народа. - Тон, которым говорила княгиня, был совершенно необычен в ее устах по отношению к старшему сыну; ведь до сих пор все нежные чувства, столь редко проявлявшиеся у нее, относились к младшему. - Но все равно мы враги и останемся ими. Это надо перенести так же, как и многое другое! - воскликнула княгиня и, вдруг оборвав свою речь, как бы не желая поддаваться овладевшему ею настроению, поспешно встала.

В эту минуту вошел слуга с докладом, что приехал дворецкий из Вилицы и немедленно желает видеть княгиню.

- Павел? Значит, что-то случилось? Пусть войдет!

Вошел Павел. Это был слуга покойного князя Баратовского, последовавший за ним в изгнание и теперь занимавший в Вилице место дворецкого. Старик казался взволнованным и встревоженным.

- Что скажешь? Что случилось в Вилице? - спросила княгиня.

- В самой Вилице ничего, - доложил Павел, - но в пограничном лесничестве... там опять вышли неприятности с солдатами. Лесничий наставил патрулю всяких препятствий по дороге, дело чуть не дошло до открытого столкновения.

С уст княгини чуть не сорвался возглас сильнейшего недовольства.

- Глупость этих людей вечно нарушает наши планы! Именно теперь, когда нужно во что бы то ни стало отвлечь внимание от этого лесничества, они умышленно обращают его на себя. Ведь я же приказывала Осецкому быть осторожным и сдерживать своих подчиненных. Туда непременно надо послать нарочного и напомнить ему это строгое приказание.

Ванда также подошла ближе; происшествие в пограничном лесничестве, очевидно, сильно заинтересовало и ее.

- Господин Нордек, к сожалению, уже предупредил нас, - нерешительно продолжал Павел. - Он уже дважды предостерегал лесничего под угрозой наказания, теперь же, после этого нового случая, послал ему приказание со всеми своими людьми перебраться в Вилицу.

- А что сделал Осецкий? - поспешно прервала его княгиня.

- Он решительно отказался подчиняться и велел передать хозяину, что пограничное лесничество поручено ему, и он там останется.

На лице княгини выразился испуг. Прошло несколько секунд, пока она проговорила:

- А как решил мой сын?

- Господин Нордек заявил, что после обеда сам съездит туда.

- Один? - воскликнула Ванда.

- Молодой барин всегда ездит один, - ответил Павел.

Княгиня, казалось, не слышала последних слов, очевидно, будучи поглощена своими мыслями, но затем, как-то очнувшись от них, проговорила:

- Позаботься, Павел, о том, чтобы сейчас же запрягали; ты поедешь со мной в Вилицу. Ступай!

Старик ушел.

Не успела дверь закрыться, как Ванда быстро подошла к тетке и воскликнула:

- Ты слышала, тетя? Он хочет ехать в лесничество!

- Ну, да! - холодно ответила княгиня. - Что же дальше?

- Что дальше? Ты думаешь, что Осецкий покорится?

- Нет, он ни в коем случае не должен этого делать. Его лесничество в данный момент крайне важно для нас; нам непременно нужно иметь там преданных людей. Безумно именно теперь начинать эту историю.

- Теперь лесничество для нас пропало, - с запальчивостью воскликнула Ванда. - Вольдемар заставит там всех подчиняться только ему.

- В данном случае он этого не сделает, - ответила княгиня, - так как избегает какого бы то ни было, насилия. Я знаю, что его очень просили об этом; власти очень боятся, что восстание перейдет сюда. Осецкий уступит только силе, Вольдемар же так не поступит.

- Но ты ведь не допустишь этого? - воскликнула молодая графиня, - ты ведь поедешь в Вилицу, чтобы предостеречь и удержать его?

Княгиня с изумлением посмотрела на свою племянницу.

- Что тебе вздумалось? Предостережение из моих уст выдало бы Вольдемару все, что теперь еще, может быть, можно предотвратить.

- Ты думаешь, что твой сын допустит, чтобы ему отказывались повиноваться? Тетя, ты ведь знаешь, что этот дикий человек, Осецкий, способен на все, да и его помощники не лучше его.

- Вольдемар также знает это, - с полным спокойствием ответила княгиня, - а потому не станет раздражать, их.

- Они ненавидят его, - дрожащими губами проговорила Ванда. - Однажды, когда он ехал в это лесничество, пуля уже пролетела над его головой, другая же может в него попасть.

- Откуда ты это знаешь?

- Один из наших рассказывал мне, - быстро спохватившись, ответила Ванда.

- Басня, вероятно, выдуманная доктором Фабианом, - заметила княгиня. - Ведь он все время дрожит за своего воспитанника. Вольдемар - мой сын, и это спасет его от всяких нападений.

- Если страсти разгорятся, то уже не спасет, - довольно неосторожно воскликнула Ванда, теряя самообладание. - Лесничему ты тоже приказала быть осторожным и видишь, как это исполняется.

Княгиня угрожающе посмотрела на племянницу.

- Не лучше ли было бы тебе приберечь свои усиленные заботы для наших? Кажется, ты забываешь, что Лев ежедневно подвергается такой же опасности.

- Да, но если бы мы знали это и имели возможность его спасти, то, не теряя ни минуты, поспешили бы к нему на помощь, - горячо воскликнула молодая графиня.

- Вольдемар знает о грозящей ему опасности и должен быть благоразумным; теперь не такое время, чтобы играть ею. Если же он, несмотря ни на что, прибегнет к насилию, то пусть сам и отвечает за последствия.

Ванда слегка вздрогнула, заметив взгляд княгини, сопровождавший эти слова.

- И это говорит мать! - воскликнула она.

- Это говорит глубоко оскорбленная мать, которую сын довел до крайности! Он виноват в том, что мы стали друг другу врагами, он, только он. Так пусть же он один отвечает за все, что связано с этой враждой!

В ее голосе звучала ледяная холодность, в нем не было и следа материнского чувства. Она собиралась выйти, чтобы приготовиться к отъезду, но тут ее взгляд упал на Ванду.

Молодая девушка не произнесла ни слова, но ее взгляд с такой угрюмой решимостью встретился с глазами тетки, что та остановилась,

- Я хотела бы напомнить тебе одно, - сказала княгиня, и ее рука тяжело легла на руку племянницы, - если я не предупреждаю Вольдемара, то это не смеет сделать и никто другой, потому что это будет изменой нашему делу. Почему ты так вздрогнула при этом слове? А как бы ты оценила, если бы владелец Вилицы получил - хотя бы через третьи или четвертые руки - известия, которые открыли бы ему наши тайны? Ванда, до сих пор Моринским еще никогда не приходилось раскаиваться в том, что они доверяли свои планы женщинам из своей семьи. Между ними еще никогда не было изменниц!

- Тетя! - Ванда воскликнула с таким ужасом, что княгиня медленно сняла свою руку с ее руки.

- Я только хотела втолковать тебе, что тут поставлено на карту, - продолжала княгиня, - и думаю, что ты захочешь прямо посмотреть отцу в глаза, когда он вернется обратно. Как ты после того смертельного страха, который теперь снедает тебя, и который ты тщетно стараешься скрыть, встретишь взгляд Льва, это твое дело! Но если бы я когда-нибудь подозревала, что этот удар ожидает Льва и притом со стороны брата, то постаралась бы всеми силами подавить его роковую любовь к тебе, вместо того чтобы поощрять ее. Теперь уже слишком поздно как для него, так и для тебя; в этом я убедилась только что.

Молодой графине не пришлось что-либо отвечать, так как в эту минуту вошел Павел с докладом, что лошади поданы. Десять минут спустя княгиня была готова и садилась в ожидавшие ее сани. Прощание с племянницей было непродолжительным и происходило в присутствии слуги, но Ванда прекрасно поняла взгляд, который бросила ей тетка. Она молча положила свою холодную как лед руку на руку княгини и та, казалось, удовлетворилась этим безмолвным обещанием.

Молодая графиня, наконец, осталась наедине с собой и со своей тревогой, указывавшей ей на опасность, которой не хотела верить мать. Ванда стояла у письменного стола, на котором еще лежали письма отца и Льва. Несколько слов, набросанных на бумагу и посланных в Вилицу, могли предотвратить все. Молодая девушка была достаточно посвящена в планы организации и знала, какое значение имело пограничное лесничество; там хранилась часть оружия, а потому было необходимо иметь преданного человека, на которого можно было бы рассчитывать; удаление лесничего было равносильно потере этого значимого для партии поста.

Нордек редко приезжал в это отдаленное лесничество, так как у него было слишком много дел в Вилице; если он увидит теперь, что там открыто противятся его приказаниям, то без всякого сожаления примет свои меры. А он неминуемо должен будет открыть все, если получит предупреждение, что там ему грозит опасность.

Все это очень четко представилось Ванде, но в то же время ей была ясна опасность, грозившая Вольдемару. Увы! Ужасное слово "измена" парализовало всю силу ее воли. Она сама угрожала Льву своим презрением, когда он в припадке ревности колебался исполнить свой долг, теперь же этот долг повелевал ей не писать тех слов, которые могли избавить Нордека от опасности.

Ванда тщетно искала какой-либо выход, перед ней все время неумолимо стояло грозное "да" или "нет".

Прошло уже более часа, и молодая девушка совершенно обессилела от этой ожесточенной борьбы; ее лицо ясно выражало, что она пережила за этот час; она была не в состоянии больше бороться и даже думать и, в изнеможении опустившись в кресло, закрыла глаза.

Тут перед ней снова тихо выплыло сотканное когда-то из солнечного света и шума моря видение, которое оплело своими чарами два юных сердца, не подозревавших тогда, что оно означало. С того осеннего вечера в лесу оно часто появлялось перед молодой графиней, и никакие усилия воли не могли заставить его исчезнуть. Теперь оно снова стояло перед ней, как бы начертанное волшебной рукой и озаренное ярким золотистым сиянием. Ванда боролась против этого очарования со всей страстностью и энергией своего характера. Она отдалила разлукой и расстоянием человека, которого хотела ненавидеть, потому что он не принадлежал к друзьям ее народа; она искала спасения в этой теперь столь ярко вспыхнувшей вражде обеих наций... но какой смысл имела вся эта отчаянная борьба, когда победа все-таки не была достигнута? Теперь уже больше не могло быть речи о мечте или самообладании. Она знала теперь, какие чары завладели ею тогда на Буковом полуострове; она осознавала, что разорванные нити этих чар начали опутывать ее тогда в лесу и окончательно сковали теперь. Она знала также, какие сокровища открыл ей старый чудесный город - увы! - лишь на несколько мгновений, чтобы затем снова исчезнуть в морской пучине. Только в одном старая легенда не солгала ей; воспоминание о нем не хотело исчезать, тоска не прекращалась, и среди всей этой вражды, борьбы и сопротивления нежно и таинственно звучали из морской глубины волшебные колокола Винеты.

Ванда медленно поднялась. Ужасная борьба в ее душе между любовью и долгом была окончена; эти последние минуты решили все. Она не поспешила к письменному столу и не взялась за перо, а дернула за звонок и позвала слугу. Она опиралась на стол, ее рука дрожала, но лицо было спокойно и выражало твердую решимость.

- Если дело дойдет до крайности, то я вмешаюсь, - дрожащими губами прошептала она. - Его мать совершенно спокойно и равнодушно позволяет ему идти навстречу опасности, ну, так я спасу его!

Опасное лесничество находилось всего на расстоянии получаса ходьбы от границы. Довольно большой красивый дом, назначенный для лесничего и построенный покойным Нордеком, имел теперь запущенный вид, так как в течение двадцати лет совершенно не ремонтировался; теперешний лесничий был обязан своим местом исключительно влиянию княгини, которая воспользовалась смертью его предшественника, чтобы устроить одного из своих приверженцев, который был предан ей телом и душой.

Глава 19

Лес и дом лесничего были еще сильно занесены снегом. В большой комнате первого этажа находился сам лесничий вместе со своими помощниками и несколькими работниками; у всех за плечами были ружья и они, по-видимому, ожидали своего хозяина, но о повиновении, очевидно, не было и речи; насупленные, упрямые лица людей не предвещали ничего хорошего. Тем не менее, все они стояли в данную минуту в почтительных позах, так как с ними была и молодая графиня Моринская.

- Вы поставили нас в скверное положение, Осецкий, - проговорила она. - На вас возлагалась обязанность заботиться о том, чтобы лесничество осталось вне подозрений, а вместо этого вы заводите ссоры с патрулем. Княгиня очень недовольна. Я явилась от ее имени, чтобы еще раз запретить вам какие бы то ни было выходки. Ваше самовольство уже причинило нам много вреда.

Этот упрек, по-видимому, произвел на лесничего впечатление; он опустил глаза, и в его голосе прозвучало нечто вроде раскаяния.

- На этот раз я не мог сдержать своих людей. Ах, если бы только княгиня и вы, ваше сиятельство, знали, каково нам тут сидеть, сложа руки, когда по ту сторону границы идет такая борьба! У всякого терпение лопнет. Если бы я не знал, что мы тут необходимы, то мы уже давно были бы там.

- Вы останетесь здесь! - решительно проговорила Ванда. - Вам известно приказание моего отца; это лесничество непременно должно быть нашим, а там у него людей достаточно. Но теперь главное вот в чем: сегодня здесь будет господин Нордек.

- Да, - с насмешкой произнес лесничий, - он хочет заставить нас подчиниться. Повелевать Нордек умеет, но еще вопрос, найдется ли хоть один человек, который захочет ему повиноваться!

- Что вы хотите этим сказать? - спросила графиня. - Разве вы забыли, что Вольдемар Нордек - сын вашей госпожи?

- Князь Баратовский - ее сын и наш господин, - воскликнул лесничий, - если же она и потеряет своего Нордека, то вряд ли будет горевать о нем больше, чем о его отце. Да и вообще это было бы самое лучшее; тогда управлять всем станет княгиня, а молодой князь будет ее наследником, как, в общем, следовало бы.

Ванда побледнела. Так вот до чего довела роковая рознь между матерью и сыном!.. Подчиненные уже хладнокровно рассуждали о том, какие выгоды представляет смерть Вольдемара его ближайшим родным! Ванда чувствовала, что к ней здесь относятся с уважением только как к дочери графа Моринского и племяннице княгини, явившейся от ее имени; если бы только находящиеся здесь догадались, что именно привело ее сюда, то ее власти пришел бы конец, а вместе с тем исчезла бы и возможность спасти Вольдемара. Поэтому молодая девушка поняла, что ей необходимо сохранить полное самообладание.

- Не смейте трогать вашего хозяина, - произнесла она повелительно, но так спокойно, как будто действительно исполняла возложенное на нее поручение. - Что бы ни случилось, княгиня хочет, чтобы ее сын оставался невредимым. Осецкий, вы должны повиноваться во что бы то ни стало - именно этого от вас ждет княгиня. Вы уже разгневали ее однажды своим непослушанием, не делайте этого вторично!

Лесничий с недовольством стукнул своим ружьем о пол, но ни он, ни остальные не решились даже роптать, ведь речь шла о приказании княгини, которая пользовалась авторитетом.

Ванда, безусловно, достигла бы своей цели, если бы имела возможность дольше воздействовать на этих людей. Но в эту минуту подъехали сани, и все посмотрели в окно. Молодая графиня всполошилась; тревожно оглядевшись по сторонам, она скользнула к маленькой двери, находившейся в глубине комнаты, и быстро произнесла:

- Уже! Откройте мне скорее эту дверь, Осецкий! Вы ни одним звуком не должны выдавать мое присутствие!

Лесничий поспешно подчинился; он знал, что молодой хозяин ни в коем случае не должен был видеть здесь графиню Моринскую. Ванда проскользнула в маленькую полутемную каморку; дверь за ней захлопнулась.

Две минуты спустя появился Вольдемар. Он остановился на пороге и долгим взглядом обвел лесников, с ружьями в руках окруживших своего начальника. Затем совершенно спокойно обратился к лесничему:

- Я не предупреждал о своем приезде, Осецкий, но вы, тем не менее, кажется, подготовлены к этому?

- Да, господин Нордек, мы ждем вас, - последовал лаконичный ответ.

- С оружием? Что означают эти ружья в ваших руках? Уберите их!

Предостережение графини Моринской, вероятно, оказало свое действие - лесники повиновались. Лесничий первый поставил ружье, хотя на таком расстоянии, что мог свободно достать его рукой; остальные последовали его примеру.

Вольдемар вошел в комнату.

- Я приехал сюда, Осецкий, чтобы потребовать от вас объяснений по поводу недоразумения, которое произошло вчера, - снова начал он. - Посыльный, вероятно, не понял вашего ответа на мое письменное приказание. Что, собственно, вы поручили мне передать?

Этот краткий, точный вопрос не допускал никаких отговорок и требовал такого же определенного ответа, однако лесничий колебался, у него явно не хватало мужества повторить в лицо своему хозяину то, что он сказал вчера посыльному.

- Я пограничный лесничий, - наконец произнес он, - и думаю, что останусь им, пока нахожусь у вас на службе, господин Нордек. Я отвечаю за свое лесничество, а потому управлять им должен я, а не кто-либо другой.

- Однако вы показали, что неспособны на это, - серьезно ответил Нордек. - Вы или не хотите, или не можете сдерживать ваших людей. Я уже дважды предупреждал вас, вчерашний случай был третьим и последним.

- Я не могу сдержать своих людей, когда они в такое смутное время сталкиваются с солдатами.

- Поэтому-то вы и должны отправиться в Вилицу.

- А мое лесничество?

- Останется под присмотром помощника управляющего Фельнера, пока приедет новый лесничий, который был предназначен для Вилицы, а вы займете его место. Во всяком случае, вы должны завтра же очистить лесничество. Вам, я думаю, известно, что я не отменяю отданных мной приказаний. Дом лесничего в Вилице в данное время пуст. Или вы завтра со всеми вашими людьми переберетесь туда, или же будете уволены.

Среди лесников послышался угрожающий ропот. Осецкий, подойдя вплотную к молодому Нордеку, воскликнул:

- Ого! Так не годится! Я не поденщик, которого сегодня нанимают, а завтра увольняют. Вы можете уволить меня, но до осени я имею право оставаться здесь, так же как мои люди, которых нанял я. Мой участок - пограничное лесничество; другого я не хочу и не пойду никуда. Ну, а если кто-нибудь захочет прогнать меня отсюда, то пусть попробует.

- Вы заблуждаетесь, - ответил Вольдемар, - лесничество принадлежит мне, а лесничий должен подчиняться моим приказаниям. Не предъявляйте прав, которые вы утратили сами, по своей вине. То, что учинили вчера ваши люди, заслуживает лишь строгого наказания, и если вы не подверглись ему, то лишь благодаря моему ходатайству в Л. Вы немедленно подчинитесь моим требованиям, или я сегодня же предложу командующему войсками лесничество в качестве наблюдательного поста, и завтра же здесь будут солдаты.

Осецкий сделал движение, чтобы схватить ружье, но одумался.

- Этого вы не сделаете, господин Нордек, - глухо сказал он,

- Это я сделаю, как только дело дойдет до неповиновения и сопротивления. Решайте! Будете вы завтра в Вилице или нет?

Элизабет Вернер - Винета (Vinetar). 3 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Винета (Vinetar). 4 часть.
- Нет, десять раз нет! - со страшным раздражением крикнул Осецкий. - Я...

Герой пера (Ein Held der Feder). 1 часть.
ГЛАВА I В ясный январский день яркие лучи полуденного солнца заливали ...