СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Винета (Vinetar). 2 часть.»

"Винета (Vinetar). 2 часть."

Он не окончил, но в его тоне и взгляде выражалась такая угроза, что Лев подошел к Ванде, чтобы защитить ее.

Однако ярость Вольдемара вернула ей самообладание.

- Я не допущу, чтобы мне делали выговор в таком тоне, - заявила она.

Звук ее голоса, видимо, заставил молодого Нордека опомниться; его кулаки разжались, но он так плотно сжал губы, словно они не должны были произносить больше ни одного слова. Его грудь тяжело вздымалась от того ужасного усилия, которое он приложил, чтобы подавить свой гнев. Вольдемар покачнулся и ухватился за кресло.

- Что с тобой, Вольдемар? - спросил пораженный Лев. - Если бы я знал, что это так подействует на тебя, то молчал бы.

Вольдемар выпрямился, молча отстранил брата и повернулся, чтобы уйти, вся краска сбежала с его лица.

В эту минуту в комнату вошла княгиня в сопровождении Фабиана. Громкие голоса, доносившиеся до ее комнаты, возвестили ей, что в гостиной творится что-то необычайное. Однако в первую минуту ее появление не было замечено. Тоном ребенка, осознавшего свою вину, Ванда крикнула вслед уходившему Нордеку:

- Вольдемар!

- Вы желаете еще что-то сказать мне, графиня?

Ванда вздрогнула; этот тон ледяного презрения впервые коснулся ее слуха, и яркая краска, залившая ее шею, доказывала, как глубоко он задел ее. Однако в тот же момент княгиня заступила дорогу своему сыну, спрашивая:

- Что случилось? Куда ты идешь, Вольдемар?

- Прочь отсюда, - глухо ответил тот, не поднимая глаз.

- Объясни же мне...

- Не могу. Пусти меня, я не могу оставаться, - и, отстранив мать, Вольдемар выбежал из комнаты.

- В таком случае я буду вынуждена обратиться к вам за объяснением, - обратилась княгиня к остальным. - Останьтесь, господин Фабиан, - продолжала она, когда доктор, испуганно стоявший все это время у дверей, собрался последовать за своим воспитанником. - Несомненно, здесь произошло какое-то недоразумение, и я попрошу вас объяснить его моему сыну. Что случилось? Я хочу это знать.

Ванда вместо ответа бросилась на диван и залилась горькими слезами. Лев подошел к матери и вполголоса стал рассказывать ей о случившемся. При каждом его слове лицо княгини становилось все мрачнее, и ей стоило большого труда сохранить внешнее спокойствие, когда она, наконец, обратилась к Фабиану и проговорила:

- Как я и предполагала, простое недоразумение и больше ничего! Подтрунивание моей племянницы и младшего сына дало Вольдемару повод почувствовать себя оскорбленным. Прошу вас сказать ему, что я очень сожалею об этом и ожидаю от него, что он не придаст значения глупости этих детей.

Последние слова она произнесла с особым ударением.

- Я думаю, мне следовало бы отыскать своего воспитанника, - отважился заметить Фабиан.

- Конечно, сделайте это, - согласилась княгиня, которой очень хотелось теперь удалить этого нежелательного свидетеля семейной сцены. - До свиданья! Я твердо рассчитываю, что вы скоро опять приедете к нам в сопровождении Вольдемара.

Она очень милостиво произнесла последние слова и с улыбкой отпустила доктора, но как только дверь за ним закрылась, быстро подошла к Ванде и Льву; ее лицо предвещало страшную бурю.

Фабиан тем временем узнал от Павла, что молодой господин Нордек вскочил на коня и умчался; поэтому ему ничего не оставалось, как тоже отправиться в Альтенгоф. Однако тут он узнал, что Вольдемар еще не вернулся. Фабиан начал беспокоиться - конец сцены, которую он видел, поведение Вольдемара и выражение его лица дали ему повод заподозрить что-то неладное. Прошел весь день, а молодой человек не возвращался. Фабиан был очень рад отсутствию хозяина дома, уехавшего в ближайший город, так что можно было пока избежать расспросов.

Наступил вечер, но ни управляющий, ездивший в лес, ни работники, возвратившиеся с поля, нигде не видели молодого барина. Тревога заставила Фабиана выйти из дому; он направился по дороге, ведущей в Альтенгоф. На некотором расстоянии от нее находился широкий ров, на дне которого торчали большие острые камни. С моста, перекинутого через него, открывался вид на окрестные поля. Фабиан в отчаянии стал на мосту, не зная, что делать, как вдруг вдали увидел всадника, скакавшего во весь опор. Доктор облегченно вздохнул и, обрадованный тем, что его опасения оказались напрасными, пошел вдоль рва навстречу приближавшемуся Вольдемару.

- Слава Богу, что вы приехали! - воскликнул он, - я так беспокоился за вас!

Вольдемар, увидев своего учителя, задержал лошадь.

- Почему? - холодно спросил он, - разве я ребенок, что с меня нельзя спускать глаз?

Несмотря на деланное спокойствие, в его голосе прозвучало что-то такое, что снова возбудило улегшуюся, было тревогу доктора. Он увидел, что несчастная лошадь вся в пене, но всадник не выказывал никаких признаков утомления и, вместо того, чтобы направиться к мосту, собирался перескочить через ров.

- Ради Бога! - воскликнул Фабиан, - вы не станете делать подобного безумия! Вы ведь знаете, что Норман никогда не брал этого рва.

- Ну, так он возьмет его сегодня! - заявил Вольдемар, всаживая шпоры в бока коня.

Норман взвился на дыбы и бросился в сторону, вероятно, почувствовав, что у него не хватит сил перескочить ров.

- Послушайте! - стал просить Фабиан, подходя ближе, несмотря на свой страх перед конем. - Вы хотите добиться невозможного! Вы ведь разобьете себе голову о камни на дне рва.

Вместо ответа Вольдемар снова пришпорил своего Нормана.

- Уйдите с дороги! - крикнул он, - я хочу перескочить ров... говорю вам, прочь с дороги!

Дикий, сдавленный голос выдал Фабиану душевное состояние молодого человека, и он, обычно робкий, под влиянием страха схватил коня за узду. Но в эту минуту на упрямое животное обрушился сильнейший удар хлыста; конь встал на дыбы и стал бить передними ногами. Одновременно с этим до слуха всадника долетел слабый крик; он поспешно отдернул коня, но было слишком поздно. Фабиан уже лежал на земле, и Вольдемар, соскочив с лошади, увидел своего наставника, залитого кровью и распростертого без всяких признаков жизни.

Глава 9

Обитатели Альтенгофа прожили неделю, полную забот и треволнений. Витольд, вернувшись в тот вечер домой, застал весь дом в большом волнении. Фабиан, все еще не приходя в сознание, окровавленный, лежал в своей комнате, тогда как Вольдемар, с лицом, испугавшим его приемного отца еще больше, чем вид раненого, старался остановить кровотечение. Молодой человек то и дело твердил Витольду, что виноват во всем он. Приехавший вскоре врач признал рану на голове больного, причиненную, вероятно, копытом, очень серьезной. Сильная потеря крови и слабое телосложение раненого заставляли опасаться самого худшего. Витольд, не знавший, что такое болезнь, уверял, что ни за какие сокровища мира не согласится больше переживать такие дни. И только сегодня, когда он сидел у постели больного, его лицо впервые имело свое обычное добродушное и беззаботное выражение.

- Ну, самое худшее, значит, мы, слава Богу, пережили, - сказал он. - А теперь, доктор, сделайте мне одолжение и приведите Вольдемара в чувство, - и он указал на своего приемного сына, смотревшего в окно. - Теперь вы можете вертеть им как угодно, а то молодчик совсем зачахнет у меня от всей этой несчастной истории.

У Фабиана был еще очень болезненный вид, а на его лбу виднелась широкая белая повязка, тем не менее, он уже сидел на постели; он спросил довольно твердым голосом:

- Что же должен сделать Вольдемар?

- Быть благоразумным, - произнес Витольд с сердцем, - и благодарить Бога, что все окончилось благополучно; он ведь так изводится, как будто у него на совести действительно лежит убийство. Я не могу больше видеть, как он целыми днями ходит с таким лицом и часами не говорит ни слова.

- Да ведь я не раз уверял Вольдемара, что во всем виноват сам; я был так неосторожен, что схватил лошадь под уздцы, и она меня опрокинула.

- Вы схватили Нормана под уздцы? - вне себя от изумления воскликнул Витольд, - вы, обходивший каждую лошадь десятой дорогой и никогда, не решавшийся даже приблизиться к этому дикому животному! Как это вам пришло в голову?

Фабиан посмотрел на своего воспитанника и кротко ответил:

- Я боялся несчастья.

- Которое, без сомнения, и случилось бы, - докончил Витольд. - Вольдемар в тот вечер был, вероятно, не в своем уме; скакать через ров в том месте на загнанной до полусмерти лошади, да еще в сумерки! Так вот, отчитайте его хорошенько; вам теперь разрешено говорить, а вас он послушается.

С этими словами он встал и вышел из комнаты.

Оставшиеся несколько минут молчали, затем Фабиан спросил:

- Вы слышали, Вольдемар, что мне поручено?

Молодой человек, до тех пор молча и безучастно стоявший у окна, повернулся и, подойдя к постели, произнес:

- Не слушайте дяди, со мной ровно ничего не случилось.

Доктор Фабиан взял за руку своего воспитанника.

- Господин Витольд думает, что вы все еще упрекаете себя за происшедшее несчастье; но теперь, когда опасность миновала, этого не может быть; я боюсь, что тут кроется что-то другое. До сих пор я не решался коснуться этого вопроса; я вижу, что он и теперь причиняет вам боль. Может быть, мне лучше замолчать?

Из груди Вольдемара вырвался глубокий вздох.

- Нет, я и без того должен поблагодарить вас за то, что вы скрыли от дяди правду. Он до смерти замучил бы меня своими вопросами. Мое душевное состояние в тот вечер чуть не стоило вам жизни. Перед вами я не буду отрицать того, что вы и так уже знаете.

- Я ничего не знаю и могу только строить предположения на основании той сцены, которую видел. Скажите ради Бога, что тогда произошло.

- Ребячество! - с горечью произнес Вольдемар, - глупость, которая вовсе не стоит того, чтобы к ней относились серьезно; так, по крайней мере, третьего дня написала мне моя мать. Но я отнесся к этой "глупости" так серьезно, что она стоила мне нескольких лет жизни, быть может, самых лучших.

- Вы любите графиню Моринскую? - тихо спросил Фабиан.

- Я любил ее; это прошло. Теперь я знаю, что она вела со мной низкую игру. Я покончил с ней и со своей любовью.

Фабиан покачал головой, тогда как его тревожный взгляд был обращен на лицо молодого человека.

- Покончили? Вы еще далеко не покончили. Разве я не вижу, как тяжело вы страдаете до сих пор?

- Все пройдет. Если я это перенес, то сумею и окончательно побороть. Еще одна просьба: не говорите об этом ничего ни с дядей, ни со мной. Я поборю эту слабость, но говорить об этом не могу, даже с вами. Дайте мне одному справиться.

Дрожащие губы Вольдемара выдавали, какое мучение доставляло ему прикосновение к этой ране.

- Я буду молчать, - ответил Фабиан, - в будущем вы больше никогда не услышите об этом ни слова.

- В будущем? - повторил Вольдемар, - разве вы хотите остаться у меня? Я предполагал, что вы покинете нас сразу после выздоровления. Неужели вы согласитесь и дальше терпеть возле себя ученика, так зло отплатившего вам за все ваши заботы о нем?

- Да разве я не знаю, что вы перенесли у моей постели больше, чем я сам? Моя болезнь одно хорошее все-таки принесла с собой: я приобрел убеждение, которого, простите, раньше не имел. Теперь я знаю, что у вас есть сердце.

Вольдемар, казалось, совершенно не слышал последних слов и мрачно смотрел перед собой.

- В одном дядя прав, - вдруг сказал он, - каким образом вы, именно вы решились схватить Нормана под уздцы?

- Страх за вас сделал меня храбрым... я знал, что вы искали смерти, что вы желали этого падения, знал, что оно будет для вас смертельным, если не удержу вас насильно. Тут я забыл о своей обычной робости и схватил лошадь под уздцы.

Вольдемар с изумлением смотрел на говорившего.

- Значит, это был не несчастный случай, не простая неосторожность с вашей стороны? Вы знали об опасности, которой подвергались? Разве моя жизнь имеет для вас какое-нибудь значение? Мне кажется, до меня никому нет дела!

- Никому? А вашему приемному отцу?

- Дяде? Может быть, но он - единственный.

- Кажется, я доказал вам, что он не единственный, - с легким упреком произнес Фабиан.

- А я вовсе не заслужил этого. Но поверьте мне, я получил урок, которого не забуду всю жизнь. Вам не придется больше жаловаться на меня.

Их разговор был нарушен приходом Витольда.

- А вот и я опять! - произнес он входя. - Вольдемар, тебе придется спуститься; приехал молодой князь Баратовский.

- Лев? - с удивлением спросил Вольдемар.

- Да, он хочет видеть тебя; я, конечно, буду там лишним и лучше посижу с доктором.

Молодой человек вышел из комнаты, тогда как Витольд снова занял свое прежнее место у постели больного.

При входе в угловую комнату Вольдемар застал там брата, ожидавшего его. Лев пошел ему навстречу и проговорил поспешно, как бы желая отделаться от неприятной необходимости:

- Мое посещение удивляет тебя, но ты уже целую неделю не был у нас и даже не ответил на мамино письмо; мне не оставалось ничего другого как приехать к тебе.

Нетрудно было заметить, что молодой человек при этом посещении действовал не по собственному побуждению. Его поклон и все манеры носили вынужденный характер.

- Ты пришел по приказанию мамы? - спросил Вольдемар.

Лев покраснел; ему было хорошо известно, какую борьбу пришлось выдержать княгине, прежде чем она добилась этого визита.

- Да, - наконец ответил он.

- Мне очень жаль, что тебе пришлось совершить поступок, который ты, конечно, считаешь унизительным для себя. Если бы я знал это, то избавил бы тебя от него.

Лев с изумлением посмотрел на брата; тон Вольдемара был для него новостью. Наконец он произнес:

- Мама находит, что тебя оскорбили в нашем доме, а потому я должен сделать первый шаг к примирению. Я убедился в том, что она права. Надеюсь, ты веришь, что без такого убеждения я не сделал бы этого шага.

- Я верю тебе, - последовал короткий, но решительный ответ.

- Ну, в таком случае не осложняй мне моего извинения! - воскликнул Лев, протягивая руку, но брат отстранил ее.

- Я не могу принять твое извинение. Ни твоя мать, ни ты не виноваты в оскорблении, которое было нанесено мне в вашем доме; оно уже забыто, не будем говорить о нем.

Изумление Льва возрастало с каждой минутой; он никак не ожидал подобного холодного спокойствия, так как сам был свидетелем ужасного волнения Вольдемара; а ведь с того дня прошла всего неделя. Поэтому он произнес с непритворным изумлением:

- Я не думал, что ты так скоро забудешь...

- Оставим это! - перебил его брат. - Надеюсь, мама, конечно, не ожидает, чтобы я попрощался с ней лично; она поймет, что этой осенью я не могу приехать в Вилицу, как мы условились. Может быть, будущей осенью...

Молодой князь с мрачным видом отступил назад.

- Ты, видимо, полагаешь, что после этой размолвки и после той ледяной холодности, которую я встретил с твоей стороны, мы не можем быть твоими гостями?

- Ошибаешься; о какой бы то ни было, размолвке между нами не может быть и речи. Да и какое отношение может иметь вся эта история к вашему пребыванию в моем имении? Ты всегда противился этому плану, но почему?

- Потому что считаю его унизительным; а то, что раньше для меня было неприятным, теперь стало прямо невозможным. Пусть мама решает, что угодно, нога моя...

Вольдемар положил руку на рукав брата.

- Не говори так! Дело тут вовсе не в тебе. Я предложил матери поселиться в Вилице; она согласилась; при данных обстоятельствах это было моей обязанностью. К тому же ты поедешь в университет, и только на каникулы будешь приезжать в Вилицу, чтобы видеться с матерью; наконец, с тем, что она считает совместимым со своей гордостью, ты можешь смело примириться.

- Я оскорбил тебя и теперь осознаю это; ты не можешь требовать, чтобы я все получил из твоих рук.

- Ты меня не оскорбил, - серьезно проговорил Вольдемар, - наоборот, ты один был правдив по отношению ко мне, и если в тот момент это и огорчило меня, то теперь я только благодарен тебе. Тебе следовало бы только заговорить раньше. Но, конечно, я не могу требовать от тебя, чтобы ты был доносчиком. Всякая вражда между нами кончена.

В душе Льва происходила борьба между упрямством и стыдом. Он приготовился к бурной сцене с братом и теперь совершенно растерялся. Молодой князь был еще слишком плохим знатоком людей, чтобы даже подозревать, что скрывалось под этим непонятным спокойствием Вольдемара и чего оно тому стоило. Он принимал его за чистую монету. Однако Лев все же заметил старания брата, чтобы происшедший случай не отразился на княгине и не лишил их возможности поселиться в его имении. Сам Лев при подобных обстоятельствах, быть может, был бы неспособен на такое великодушие, но, тем не менее, он глубоко чувствовал его.

- Обещай мне проводить маму в Вилицу, - серьезно продолжал Вольдемар, - и если ты думаешь, что обидел меня, то я требую от тебя этой услуги в качестве залога нашего примирения.

- Значит, ты не хочешь сам попрощаться с мамой, - после паузы спросил Лев, опустив голову. - Это огорчит ее.

Вольдемар с горькой улыбкой ответил:

- Она примирится с этим. Прощай, Лев! Я очень рад, что видел тебя.

Молодой князь несколько мгновений смотрел на брата и затем вдруг обнял его шею руками. Вольдемар принял это объятье, но не ответил на него.

- Прощай! - Лев был обескуражен холодностью брата.

Несколько минут спустя коляска, в которой сидел молодой Баратовский, снова выехала со двора, а Вольдемар вернулся в свою комнату. Кто увидел бы его теперь с подергивающимися губами и мрачным, неподвижным взглядом, тот убедился бы, чего стоили ему холодность и спокойствие, проявленные по отношению ко Льву. Минута, когда его юношеские идеалы были низвергнуты, оставила в нем глубокий след на всю жизнь и навсегда лишила его доверия к людям.

Глава 10

Замок Вилица со всеми прилегающими к нему владениями находился недалеко от границы; большая часть этих владений была сдана различным арендаторам еще покойным Нордеком. Главные богатства поместья состояли в громадных лесах, покрывавших почти треть всех земель, и они то главным образом и давали те громадные доходы, которые приносили эти имения.

Опекун Вольдемара, унаследовавшего Вилицу, оставил все существовавшие при Нордеке порядки без изменения. Молодой Нордек мало интересовался своими владениями; сейчас же после своего совершеннолетия он отправился в университет, затем долго путешествовал и годами не заглядывал в Вилицу, где жила теперь вдова прежнего владельца, княгиня Баратовская. Все доходы с этого имения молодой хозяин предоставил в ее полное распоряжение. Это нисколько не обеднило богатого наследника, и было вполне достаточно княгине и ее сыну, чтобы они могли жить "сообразно своему положению".

Было начало октября; осеннее солнце ярко освещало гостиную княгини, большую, немного мрачную комнату, где в данную минуту находились сама княгиня и ее брат, граф Моринский; он заметно постарел, между тем как на холодном, все еще прекрасном лице его сестры годы не оставили почти никаких следов.

Между княгиней и графом шел оживленный разговор.

- Не понимаю, почему тебя так поразило это известие, - проговорила она, - мы давно должны были ожидать этого. Меня всегда удивляло, почему Вольдемар так долго и так настойчиво избегает посещений своих поместий.

- Вот именно потому я и удивился, - подхватил граф, - он до сих пор упорно избегал Вилицы, и вдруг приезжает теперь. Что ему здесь надо?

- Что же другое, кроме охоты, может привлекать его? Ты ведь знаешь, что он унаследовал эту страсть от отца.

- Возможно, но он не мог избрать более неудобное время для своего приезда. Именно теперь важно, чтобы ты осталась неограниченной хозяйкой Вилицы. Раковиц находится слишком далеко от границы; мы должны сохранить Вилицу в своем распоряжении.

- Я знаю это, - заявила княгиня, - и позабочусь обо всем. Ты прав, это посещение очень некстати, но не могу же я запретить сыну приехать в свое собственное имение. Мы только должны быть более осторожны.

- Одной осторожности мало; нужно прекратить все наше дело на то время, пока Вольдемар будет здесь, а это невозможно.

- Этого и не нужно; он по целым дням и ночам будет пропадать в лесу, так что не обратит внимания на то, что творится в замке.

- Ну, кто знает? Ведь прошло уже четыре года с тех пор, как ты видела сына. Впрочем, ты уже тогда умела делать с ним что хотела; надеюсь, это удастся тебе и теперь.

- Я думаю, - со спокойной уверенностью проговорила княгиня. - Да это и не так трудно, как ты думаешь; его упрямство является лучшим орудием для того, чтобы повлиять на него. Если ему каждый день повторять, что он - неограниченный хозяин в Вилице, то ему и в голову не придет на самом деле быть им. Мы можем быть спокойны.

- Он приедет один? - задумчиво спросил граф.

- Нет, со своим бывшим воспитателем. Это безобиднейший человек на свете; относительно этого доктора Фабиана совершенно нечего беспокоиться; притом он не имеет ровно никакого влияния на Вольдемара.

- Дело, конечно, главным образом в Вольдемаре, но если ты думаешь, что с его стороны нечего бояться...

- Я думала, - перебила его сестра - что управляющий уже приучил тебя к осторожности!

- Да этот Франк и весь его дом занимаются форменным шпионством, - запальчиво воскликнул Моринский. - Не понимаю, Ядвига, как ты до сих пор не нашла возможности освободиться от этой неудобной личности?

- Не беспокойся, Бронислав, управляющий на днях уходит. Раньше я не могла ничего предпринять против него, так как он безупречно служит уже двадцать лет, и у меня не было никакого повода для его увольнения. Поэтому я предпочла довести его до того, что он сам отказался; мне особенно важно, что этот отказ последовал именно с его стороны, тем более теперь, когда приезжает Вольдемар.

- Давно пора, - с видимым удовольствием произнес граф. - Этот Франк начал становиться опасным. К сожалению, придется еще ждать.

- Ну, вероятно, недолго, раз он решил уйти... Как, Лев, ты уже вернулся с прогулки?

Последние слова относились к молодому князю, только что вошедшему в комнату.

- Ванда не хотела дольше оставаться в парке, - ответил он. - Я помешал вашему разговору?

Граф Моринский встал.

- Мы закончили; я только что узнал о предстоящем приезде твоего брата, и мы обсуждали его последствия; одним из них будет то, что мы должны будем сократить свое пребывание здесь; мы останемся только завтра, на предстоящее празднество, а затем вернемся в Раковиц еще до прибытия Вольдемара. Неудобно, если он застанет нас здесь.

- Почему же? - спокойно спросила княгиня. - Из-за былого ребячества? Да неужели кто-либо еще будет вспоминать о нем? Я считаю самым целесообразным забыть эту историю. Если Ванда встретит Вольдемара совершенно непринужденно, как своего двоюродного брата, то и он вряд ли станет вспоминать, что когда-то питал к ней юношеское обожание.

- Может быть, это было бы самое лучшее, - проговорил граф, поворачиваясь, чтобы уйти, - во всяком случае, я поговорю об этом с Вандой.

Лев против обыкновения не принял никакого участия в разговоре и, когда дядя вышел из комнаты, молча занял его место. Княгиня тотчас же заметила, что сын не в духе, хотя он и старался скрыть это, и промолвила:

- Ваша прогулка окончилась очень скоро... А где Ванда?

- Вероятно, в своей комнате.

- Вероятно? Между вами опять что-то произошло? Не старайся скрыть от меня; твое лицо достаточно ясно выражает это; да к тому же я знаю, что ты сам не уйдешь от Ванды, если она не прогонит тебя.

- Да, она находит особенное удовольствие прогонять меня, - с нескрываемой досадой ответил Лев.

- Ты слишком часто мучаешь ее своей совершенно необоснованной ревностью. Я убеждена, что сегодня это опять было причиной вашей ссоры. Впрочем, я нисколько не оправдываю и Ванду; отец своей безграничной нежностью избаловал ее, она привыкла во всем поступать по-своему, а ты, к сожалению, тоже всегда уступаешь ей.

- Уверяю тебя, мама, что сегодня я далеко не был уступчивым по отношению к Ванде, - раздраженно ответил Лев.

Княгиня пожала плечами.

- Сегодня - может быть, а завтра ты снова будешь стоять перед ней на коленях и умолять о прощении. Сколько раз я должна объяснять тебе, что таким образом ты не внушишь этой гордой и своенравной девушке того уважения, которым во что бы то ни стало должен пользоваться ее будущий супруг.

- Я неспособен на такие холодные расчеты, - с горячностью воскликнул Лев. - Когда я люблю, когда я боготворю, то не могу вечно раздумывать о том, достойно ли мое поведение будущего супруга.

- Тогда и не жалуйся, - холодно ответила княгиня. - Насколько я знаю Ванду, она никогда не будет любить человека, беспрекословно подчиняющегося ей. Такая натура, как ее, хочет, чтобы ее любовь брали силой, а ты до сих пор не сумел сделать этого.

- Да я вообще еще не имею прав на любовь Ванды; мне все еще не разрешают открыто называть ее своей невестой; наш союз все откладывают, - отвернувшись и надувшись, произнес Лев.

- Потому что теперь не время думать о свадьбе, - решительно прервала его мать, - потому что теперь тебе предстоят другие, более серьезные задачи, чем поклонение молодой жене. Заслужи себе раньше невесту; удобных для этого случаев будет предостаточно. Да, кстати, дядя недоволен тобой. Неужели я должна напоминать тебе, что ты должен безоговорочно повиноваться ему как старшему родственнику и влиятельному лицу. Вместо этого ты доставляешь ему совершенно ненужные неприятности и вместе с несколькими сверстниками составляешь оппозицию. Что это значит?

На лице Льва появилось выражение упрямого своенравия, когда он ответил:

- Мы больше не дети и пользуемся правом иметь свое собственное мнение. Я только высказал его, больше ничего. Ты сама постоянно повторяешь мне, что мое происхождение и имя дают мне право быть лидером, а дядя заставляет меня довольствоваться положением подчиненного.

- Потому что не может поручить что-нибудь важное такому неуравновешенному молодому человеку как ты. Он дал мне слово, что когда наступит решительный момент, князь Баратовский займет подобающее ему место... мы оба надеемся, что ты проявишь себя достойным этого.

- Разве вы в этом сомневаетесь? - вскочил Лев.

- В твоем мужестве - конечно, нет. Но тебе не хватает рассудительности, и я боюсь, что ты никогда не приобретешь ее, потому что у тебя отцовский характер; но все-таки ты - и мой сын и что-нибудь да унаследовал от меня. Я поручилась за тебя брату; твое дело - оправдать это поручительство.

В этих словах было столько материнской гордости, что растроганный Лев бросился ей на грудь.

Княгиня улыбнулась, и, обняв сына, нежно проговорила:

- Зачем мне повторять, какие надежды я возлагаю на твое будущее. Ты всегда был моим единственным сыном и всем для меня!

- Твоим единственным? А мой брат?

- Вольдемар! - княгиня выпрямилась; при этом имени вся нежность исчезла с ее лица, которое снова приняло серьезное и строгое выражение, и она продолжала жестким, холодным тоном: - Да, я и забыла о нем. Судьба сделала его владельцем Вилицы, и мы должны с ним примириться.

Глава 11

Управляющий имением в Вилице жил недалеко от господского замка. Красивый дом, окружавшие его хозяйственные постройки и порядок, царивший во дворе, в значительной степени отличались от того, что привыкли встречать в соседних имениях, и хозяйство Вилицы во всей окрестности считалось образцовым. Положение же управляющего, как в отношении получаемого содержания, так и по условию жизни было таково, что ему мог позавидовать любой помещик.

Уже вечерело. Длинный ряд окон первого этажа замка начал освещаться; сегодня у княгини должно было состояться большое празднество. В гостиной управляющего еще не была зажжена лампа, но двое мужчин, находившихся в ней, казалось, были так поглощены своим разговором, что вовсе не замечали сгущавшейся темноты. Старший из них был в самом расцвете сил, с открытым, сильно загоревшим лицом. По внешности же младшего можно было заключить, что он не является местным жителем; его маленькая фигура в самом модном костюме представляла собой комический контраст с его напыщенной важностью.

- Так и будет, - сказал старший, - я ухожу. Уже третьего дня я заявил княгине, что доставляю ей это удовольствие, и уезжаю из Вилицы; она уже давным-давно добивается этого.

Более молодой собеседник покачал головой.

- Замечательная, но вместе с тем в высшей степени опасная женщина. Говорю вам, господин Франк, эта княгиня Баратовская представляет собой опасность для всей нашей округи

- Еще чего! - с досадой воскликнул управляющий, - вот для Вилицы она, действительно, опасна; она забрала всю власть в свои руки, я для нее был последним камнем преткновения, а теперь она убрала с дороги и его. Я терпел, пока мог, и пока был жив старый господин Витольд, было еще сносно; тогда княгиня не решалась трогать меня. Но теперь я уйду.

- Да ведь это же - несчастье для Вилицы! - воскликнул молодой человек. - Вы были единственным, кто еще смел оказывать некоторое сопротивление княгине и чьего зоркого глаза она побаивалась. А теперь здесь будет полное раздолье для всяких подпольных интриг. Мы, правительственные чиновники, - он с особым ударением произнес эти слова, - прекрасно знаем, что значит, когда такие громадные владения, как Вилица, да еще лежащие так близко от границы, будут находиться под управлением княгини Баратовской.

- Да, за эти четыре года она достигла многого, - с горечью произнес управляющий. - Ей удалось устроить так, что вся аренда попала в руки ее земляков. Моего будущего заместителя я тоже знаю. Это пьяница, который погубит Вилицу, но зато националист чистейшей воды.

- Эх, если бы господин Нордек как-нибудь заглянул сюда! - проговорил асессор. - Ведь он, вероятно, не имеет понятия о том, что здесь делается.

- Наш молодой хозяин? Ему никогда не было никакого дела до Вилицы! Я думал, что по достижении совершеннолетия он приедет сюда на продолжительное время, но вместо этого он прислал свою мамашу; мы даже не имеем с ним прямых связей, а по всем делам обращаемся к его поверенному. Впрочем, перед уходом я решил испробовать последнее средство и написал ему самому, причем открыл ему глаза на все, что здесь творится. Я отправил это письмо уже месяц тому назад, но, представьте, даже не получил ответа. Нет, тут не на что надеяться. Но что же это? Я в своей досаде совсем забыл, что мы сидим впотьмах. Не понимаю, почему Гретхен не несет лампы? Она, вероятно, не знает, что вы здесь?

- Знает, - с некоторым раздражением произнес асессор. - Когда я въехал во двор, ваша дочь стояла в сенях, но только она не дала мне времени даже поклониться, а сейчас же побежала вверх по лестнице на чердак.

На лице Франка выразилось легкое смущение.

- Вы, вероятно, ошиблись? Нет? Мне очень жаль, но в таком случае я при всем желании не могу вам помочь.

- Не можете помочь? - с живостью воскликнул асессор. - Да ведь авторитет отца неограничен, и если вы скажете вашей дочери: "Я хочу...".

- Этого я не сделаю ни в коем случае, - со спокойной решительностью произнес Франк. - Вы знаете, я ничего не имею против вас и вашего сватовства, потому что думаю, что вы искренне любите мою дочь. Получить ее согласие - это уже ваше дело, и я не стану

вмешиваться. Впрочем, мне кажется, что у вас на это очень мало шансов.

- Вы ошибаетесь, - сказал асессор, - безусловно, ошибаетесь; будьте спокойны, я получу согласие.

- Буду очень рад, - ответил управляющий, обрывая разговор, потому что та, о которой шла речь, вошла в комнату с лампой в руках.

Маргарите было около двадцати лет, но ее далеко нельзя было назвать нежным созданием, зато она являлась олицетворением молодости и здоровья. Озаренная ярким светом лампы, она была прелестна со своим свежим розовым личиком, ясными голубыми глазами и густыми белокурыми косами, венком уложенными на голове. Вполне понятно, что, увидев ее, асессор совершенно забыл о ее коварном бегстве "на чердак" и поспешно вскочил, чтобы приветствовать избранницу своего сердца.

- Добрый вечер, господин асессор! - произнесла молодая девушка, довольно холодно отвечая на приветствие. - Так, значит, это вы приехали? Я это и предположить не могла, потому что вы были только в воскресенье.

- На этот раз я приехал по служебным делам, - ответил асессор, - меня привело сюда поручение большой важности, которое было доверено мне и которое задержит меня в этих краях на несколько дней. Я позволил себе воспользоваться гостеприимством вашего батюшки. Нам, правительственным чиновникам, теперь приходится плохо; повсюду брожение, революционные стремления. Весь округ представляет собой один громадный заговор.

- Об этом вам нечего говорить нам, - сухо заметил управляющий, - в Вилице мы знаем это лучше вас.

- Да, Вилица и есть самый очаг заговора. В Раковице заговорщики не смеют так открыто вести игру - там граф Моринский хоть немного стесняется, здесь же ему очень удобно.

- Да и к тому же здесь благоприятные условия, - добавил Франк, - все лес, а все лесничие поставлены княгиней.

- Мы все это знаем, - уверил асессор с таким лицом, как будто он был всеведущим, - все, говорю вам, но ничего не можем поделать, потому что у нас нет прямых доказательств. При малейшем приближении кого-нибудь из наших все как сквозь землю проваливаются. Моя миссия связана с этим, и так как полицейская власть здесь в ваших руках, то мне придется обратиться к вам за помощью.

- Если это необходимо. Вы знаете, я очень неохотно занимаюсь подобным делами, хотя меня в замке и считают шпионом за то, что я не закрываю глаз и строго преследую всякое недовольство среди своих подчиненных.

- Это необходимо. Речь идет о двух очень опасных субъектах, которые шатаются под разными предлогами в этих краях и которых необходимо захватить. Когда я ехал сюда, то видел двух очень подозрительных индивидов. Они шли пешком.

- Да разве это может дать повод к подозрению? - расхохоталась Маргарита. - У них, вероятно, не было денег, чтобы ехать на почтовых.

- Простите, у них было вполне достаточно денег, так как они проехали мимо меня даже в экипаже, но на последней станции вышли из него и очень подозрительным образом расспрашивали мельчайшие подробности о Вилице. Они отказались от провожатого и направились туда пешком прямо через поле. К сожалению, я прибыл на станцию, когда они уже уехали оттуда, и наступившая темнота помешала моим дальнейшим розыскам, но завтра я с утра займусь ими. Во всяком случае, они недалеко.

- Может быть, даже там, - проговорила Гретхен, указывая на ярко освещенные окна замка, - у княгини сегодня большое конспиративное собрание.

- Конспиративное собрание? Как, что? Вы это точно знаете? Я накрою их... я...

Управляющий со смехом усадил его.

- Не давайте же морочить себя; это просто выдумка Маргариты.

- Папа, но ведь ты же сам говорил, что у них в замке недаром теперь устраивается праздник за праздником, - заметила молодая девушка.

- Я и не отрицаю этого. Эти балы и охоты являются самым удобным предлогом для того, чтобы в Вилице собирались всевозможные люди, тем более что большинство гостей остается ночевать.

Асессор с напряженным вниманием слушал эти столь интересные для него сообщения. К сожалению, они были прерваны, так как управляющему доложили, что заболела одна из лучших верховых лошадей, и он ушел. Молодые люди остались одни; Маргарите это было, по-видимому, не особенно приятно, асессор же был очень доволен и решил воспользоваться удобным случаем.

- Господин Франк сообщил мне, что собирается покинуть свой пост, - начал он. - Эта новость поразила бы меня как громом, если бы я сам собирался надолго остаться в Л.

- Разве вы собираетесь уезжать? - с удивлением спросила молодая девушка.

- Я ожидаю повышения по службе, а это, как правило, сопряжено с переводом в другое место.

- Вы, кажется, уже давно ожидаете его, - заметила Маргарита.

- Потому что у меня не было случая отличиться. Теперь же я получил важное поручение, и если удачно выполню его, то, безусловно, получу повышение. - Он бросил многозначительный взгляд на молодую девушку, но та упорно молчала. Поэтому он снова заговорил: - Тогда, вероятно, состоится и мой перевод в столицу, у меня там есть влиятельные родственники. Вы еще не знаете столицы... - и тут асессор в ярких красках начал описывать все прелести столичной жизни, а затем с пафосом продолжал: - Но, несмотря на все это, я буду, чувствовать себя одиноким и заброшенным, потому, что мое сердце останется здесь.

После этих слов асессор сделал большую паузу и встал, с явным намерением опуститься на колени. Молодая девушка струсила и тоже вскочила.

- Простите, мне кажется, входная дверь захлопнулась на засов, и папа не попадет домой, когда вернется. Надо открыть ее, - и с этими словами она выпорхнула из комнаты.

Озадаченный асессор так и остался стоять с согнутыми коленями.

Предлог, которым воспользовалась девушка, не был ею выдуман. Большая входная дверь, закрытая неопытным человеком, действительно, с большим шумом захлопнулась на засов. Маргарита, стрелой вылетевшая из комнаты, со всего размаха распахнула дверь в коридор, при этом раздался слабый крик; какой-то человек отскочил назад и, вероятно, упал бы, если бы его не подхватил его спутник.

- Боже мой, что случилось? - с испугом воскликнула Маргарита.

- Тысячу раз прошу извинить, - крайне вежливо ответил робкий голос.

Молодая девушка с изумлением посмотрела на человека, который так вежливо извинялся за то, что его ударили дверью. Но не успела она что-либо ответить, как подошел второй незнакомец и обратился прямо к ней:

- Мы хотим видеть господина Франка; нам сказали, что он дома.

- Папы сейчас нет, но он скоро придет, - проговорила Гретхен, которой это неожиданное посещение принесло большое облегчение, избавляя от необходимости занимать асессора до возвращения отца. В силу этого же она ввела посетителей не в кабинет, как обычно, а прямо в гостиную, и, обращаясь к асессору, с изумлением смотревшему на вошедших, произнесла в виде пояснения:

- Эти господа желают видеть папу.

Вслед за тем Маргарита вызвалась уведомить отца и вышла. Послав прислугу за управляющим, она собиралась вернуться в комнату, но, к величайшему ее изумлению, в коридоре появился асессор и деловито спросил, послано ли за господином Франком. Молодая девушка ответила утвердительно. Асессор подошел к ней вплотную и шепотом произнес:

- Это - они... оба подозрительных субъекта. Они в западне. Я приму свои меры и, в крайнем случае, арестую их. Прежде всего, следует запереть дверь, чтобы они не могли убежать, - и он, действительно, запер дверь и опустил ключ в карман.

- Что вы выдумали? - запротестовала Маргарита. - Папа не сможет попасть в дом, когда вернется.

- Мы поставим у двери служанку и дадим ей ключ, - прошептал асессор, - она откроет, как только придет господин Франк, и тотчас же позовет работников. Неизвестно, сдадутся ли эти преступники добровольно.

Маргарита отнеслась к его словам с большим недоверием.

- У вас нет полицейского глаза, - авторитетно заявил асессор. - Говорю вам, у них самые типичные физиономии заговорщиков. Я допрошу их, пока вернется господин Франк. Конечно, это очень опасно, но что делать, когда долг повелевает! А теперь разрешите мне действовать.

Он позвал служанку и, дав ей соответствующие указания, вернулся в гостиную. Маргарита последовала за ним. Оба незнакомца, очевидно, и не подозревали о той грозе, которая собиралась над их головами; младший из них, скрестив на груди руки, ходил взад и вперед по комнате, а старший спокойно расположился в кресле.

- Я еще не представился вам, господа, - начал асессор пока еще в вежливом тоне, - губернский асессор Губерт из Л.

Очевидно, это были не новички в своем преступном деле, потому что они даже не побледнели, услышав эти слова. Старший приподнялся со своего места и, молча, но очень вежливо поклонившись, снова сел, младший же только слегка кивнул головой и небрежно проговорил:

- Очень приятно.

- Могу ли я со своей стороны узнать ваши имена, милостивые государи? - продолжал Губерт.

- К чему это? - равнодушно ответил молодой незнакомец.

- Я желаю их знать.

- Очень сожалею, но мы не желаем называть их.

Асессор кивнул головой, как бы желая сказать: "Я так и знал", и с ударением произнес:

- Я служу в полицейском управлении А.

- Завидное положение! - произнес незнакомец, окидывая Губерта равнодушным взглядом.

Последний просто опешил; даже упоминание о полиции не вызвало у этих закоренелых преступников никакого страха. Однако он знал, как заставить их заговорить.

- Часа два тому назад мимо меня в коляске проехали вы?

На этот раз младший совсем не ответил, а старший вежливо заговорил:

- Совершенно верно; мы тоже заметили ваш экипаж.

- Однако вы вышли на последней станции и, избегая большой дороги, пошли через поле.

Асессор с самым грозным видом произносил свои обвинения, и на этот раз они возымели некоторое действие. Старший из заговорщиков забеспокоился, но младший, которого "полицейский глаз" асессора тотчас же признал более опасным, быстро подошел к своему спутнику и успокаивающе положил руку на спинку кресла.

- Кроме того, когда стало прохладно, мы надели пальто и забыли на станции пару перчаток, - произнес он с нескрываемой иронией. - Может быть, к вашим наблюдениям вы прибавите и эти интересные сведения.

- Таким тоном не говорят с представителем власти!

Незнакомец пожал плечами и отвернулся к окну.

Губерт воспылал гневом: так как управляющий мог вернуться каждую минуту, то он решил отбросить всякую осторожность и продолжал повышенным тоном:

- Извольте назвать мне свои имена и предъявить документы. Я требую этого и настаиваю на этом. Одним словом, вы внушаете мне подозрение.

Это, наконец, подействовало. Старший господин обнаружил все признаки страха.

- Господи, помилуй! - произнес он.

- Ага, наконец-то вы начинаете осознавать свою вину! - торжествовал Губерт. - Вы вздрогнули, я видел это, не отрицайте! Еще раз повторяю, ваши имена!

- Кто же мы, по-вашему? - спросил молодой человек.

- Заговорщики и государственные изменники!

- И государственные изменники! Ну да, конечно, тут одно обычно дополняет другое.

Асессор от подобной дерзости совсем опешил.

- Я в последний раз требую, чтобы вы назвали свои имена и предъявили документы! - воскликнул он. - Вы отказываетесь? Знаете ли вы, что этим вы еще усугубляете свою вину! Полицейское управление в Л...

- Вероятно, находится в очень плачевном состоянии, если вы являетесь его представителем, - докончил молодой незнакомец.

Это было чересчур. Оскорбленный вскочил как ужаленный.

- Это неслыханно! Вы оскорбляете в моем лице правительство. Я арестую вас и отправлю в Л.

Губерт, как разъяренный петух, подскочил к своему противнику, но тот без всякой церемонии отстранил его; это было только одно движение сильной руки, однако асессор, как мячик, полетел на диван.

- Караул! - вне себя закричал он, - покушение на мою особу; Маргарита, позовите своего отца!..

- Лучше принесите стакан воды и вылейте ее на голову этого господина! - сказал незнакомец. - Ему это необходимо.

Молодая девушка не успела исполнить эти столь разноречивые поручения, так как в соседней комнате послышались торопливые шаги, и вошел управляющий, который, к своему удивлению, увидел меры, принятые у дверей, и услышал громкие голоса в гостиной. Асессор еще барахтался на диване и старался встать на ноги.

- Господин Франк! - воскликнул он, - охраняйте выход и позовите работников! Вы ведаете полицейским надзором в Вилице и должны помочь мне! Я арестую этих двух субъектов именем...

Тут голос его сорвался, но после отчаянного усилия ему удалось встать.

Молодой незнакомец подошел к управляющему:

- Господин Франк, ведая по моему поручению полицейским надзором в Вилице, вы, вероятно, не выдадите своего собственного хозяина?

- Кого? - воскликнул управляющий отскакивая.

Незнакомец вынул из кармана бумагу и подал ее Франку.

- Я приехал совершенно неожиданно, и вы вряд ли узнаете меня после десяти лет; это письмо, которое вы сами написали мне несколько недель тому назад, может послужить удостоверением моей личности.

Франк бросил беглый взгляд на письмо, а затем посмотрел на лицо стоявшего перед ним молодого человека и спросил:

- Господин Нордек?

- Вольдемар Нордек, - подтвердил тот, - которого при первых же шагах, сделанных им по своей земле, собираются арестовать в качестве какого-то "субъекта". Действительно, приятное приветствие!

Он посмотрел в направлении дивана, где сидел асессор, от изумления превратившийся в соляной столб.

- Какое досадное недоразумение, - в крайнем смущении произнес управляющий. - Мне очень жаль, что оно произошло в моем доме. Господин асессор, вероятно, крайне сожалеет...

Бедный асессор! Он был совсем уничтожен, и у него не было даже сил извиниться. К его счастью, Вольдемар не обращал больше на него никакого внимания; он представил Франку своего спутника.

- Доктор Фабиан, мой друг и наставник. Мы увидели, что замок освещен, и узнали, что сегодня там большое празднество. Я совершенно незнаком с гостями моей матери, а потому мы предпочли зайти сюда и пробыть здесь до отъезда гостей. Кроме того, я должен поговорить с вами относительно вашего письма, которое получил всего несколько дней тому назад, так как был в отъезде. Можем ли мы без посторонних побеседовать с полчаса?

Франк отворил дверь в кабинет.

- Прошу вас пройти сюда.

Вольдемар, выходя из комнаты, обернулся.

- Пожалуйста, подождите меня здесь, господин доктор. Надеюсь, вам не грозит больше опасность быть арестованным в качестве заговорщика. Я скоро вернусь.

Он слегка поклонился молодой девушке, совершенно игнорируя асессора, и в сопровождении управляющего вышел из комнаты.

- Господин асессор, - вполголоса произнесла Маргарита, - поздравляю вас с повышением!

- Сударыня! - простонал асессор.

- Ведь у меня нет "полицейского глаза"! Кто бы мог подумать, что у нашего хозяина столь ясно выраженная физиономия заговорщика!

Асессор не мог больше выносить насмешки из этих уст и, пробормотав какое-то извинение, поспешно вышел из комнаты.

Глава 12

Большая часть гостей, оставшихся ночевать в вилицком замке, уехала ранним утром следующего дня; только граф Моринский с дочерью находились еще в Вилице. Так как молодой хозяин застал их там, то вежливость требовала, чтобы они приветствовали его; однако граф Моринский счел необходимым предоставить своего племянника в первые часы свидания исключительно матери, да и Ванда совершенно не торопилась предъявлять свои родственные права.

Княгиня была одна с обоими сыновьями: она сидела на своем обычном месте в зеленой гостиной; Вольдемар расположился напротив, тогда, как Лев стоял возле кресла брата; по внешнему облику это была совсем мирная семейная картина.

- Я никак не могу простить тебе этого, Вольдемар, - укоризненным тоном произнесла княгиня. - Остановиться у управляющего! Как будто замок каждую данную минуту не находится в полном твоем распоряжении и как будто для меня не было бы радостью представить тебя моим гостям!

- Право, я вовсе не был расположен тотчас же по приезде вступать в совершенно чуждый мне круг, у меня было далеко не такое настроение.

- Ты все еще питаешь прежнюю антипатию ко всему, что называется обществом? Тогда нам придется сократить наши приемы.

- Только не ради меня. Я очень прошу тебя не обращать на меня внимания в этом отношении и извинить, если я не слишком часто буду появляться в твоих салонах.

Княгиня улыбнулась; эта нелюбовь Вольдемара к обществу, которую она давно знала, вполне соответствовала ее желаниям.

- И ты, действительно, привез с собой своего бывшего учителя? - весело заговорил Лев. - Удивляюсь твоему поступку, Вольдемар! Я был рад, когда смог отделаться от своего ментора, и ни в коем случае не стал бы брать его с собой в университет и путешествовать с ним.

Холодность, которую молодой Нордек обычно выказывал при разговоре с матерью, совершенно исчезала в обращении с братом.

- Ты не должен смотреть на господина Фабиана как на простого учителя; он давно оставил эту профессию и теперь всецело посвятил себя истории; душой и телом он всегда был ученым, и только нужда заставила его стать "ментором".

- Это заметно, - проговорила княгиня. - Он всегда отличался сухостью и педантичностью ученого.

- Разве ты была недовольна его отчетами, которые он аккуратно посылал тебе в первое время моего пребывания в университете? - спокойно спросил Вольдемар. - Он не знал, что, собственно, ты желала знать, а потому я посоветовал ему писать подробнее о моих занятиях.

Княгиня опешила.

- Ты, кажется, знаешь все подробности нашей переписки и даже отчасти... придавал ей известное направление?

- У доктора Фабиана нет от меня тайн, а я со своей стороны находил вполне естественным, что тебя интересуют мои занятия, - ответил Вольдемар так равнодушно, что подозрения матери относительно того, что ее тогдашний план был открыт, тотчас же исчезли.

- Лев очень радуется тому, что будет иметь возможность служить тебе гидом во время твоих охотничьих экскурсий в окрестностях Вилицы, - сказала княгиня, чтобы переменить разговор.

Нордек посмотрел на брата, все еще стоявшего возле его кресла, и произнес:

- Боюсь только, что мы совершенно по-разному понимаем охоту. Ты и на охоте остаешься элегантным кавалером, могущим прямо из леса показаться в гостиной, со мной же ты должен будешь гоняться за дичью, не разбирая дороги; не знаю, понравится ли тебе это?

- Ну, в наших польских лесах дело обстоит посерьезнее, чем в спокойных рощах Альтенгофа; ты сам скоро увидишь, возможно ли при встречах с волками иметь "салонный вид". Я часто предпринимаю довольно смелые прогулки, и так как Ванда тоже страстно любит охоту... ты ведь знаешь, что она в Вилице?

Этот вопрос был задан совершенно неожиданно, тем не менее, Вольдемар очень спокойно ответил:

- Графиня Моринская? Да, я об этом слышал.

- Графиня Моринская! - с упреком повторила княгиня. - Ведь это - твоя двоюродная сестра, да к тому же она вскорости станет тебе еще ближе. Лев, ты, вероятно, не станешь скрывать от брата то, что для посторонних еще является тайной?

- Конечно, нет! - быстро подхватил князь. - Ты, Вольдемар, само собой разумеется, узнаешь, что Ванда... моя невеста.

При этих словах Лев с напряженным вниманием посмотрел на брата; княгиня в течение нескольких секунд тоже пристально смотрела на его лицо, но на нем не было заметно ни малейших признаков волнения; черты Вольдемара оставались неподвижны, и он не изменил даже своей удобной, слегка небрежной позы.

- Твоя невеста? - произнес он. - Вот как?

- Это, кажется, нисколько не удивляет тебя?

- Нет, - холодно ответил Вольдемар, - я ведь знаю, что ты всегда был неравнодушен к двоюродной сестре и что ни мама, ни граф Моринский не станут противиться этому браку. Желаю тебе счастья, Лев!

Последний с искренней сердечностью пожал протянутую ему руку, хотя ему было все-таки неприятно касаться этого вопроса. Княгиня тоже предпочла не разбирать его более подробно и перешла на другую тему:

- Ты еще сегодня увидишь Ванду и ее отца, мы часто с ними видимся. Но, прежде всего, как тебе нравится Вилица? Ты не сдержал слова; тогда, в Ц., ты обещал приехать весной, а вот прошло целых четыре года, пока ты, наконец, решил побывать здесь,

- Я все собирался и не мог собраться, - Вольдемар встал и подошел к окну. - Ты права - Вилица стала мне совершенно чужой, и я должен буду на днях опять осмотреть все владения, для того чтобы поближе познакомиться с ними.

Княгиня насторожилась.

- Все владения? Не думаю, чтобы они представляли для тебя интерес, не говоря, конечно, о лесах, которые имеют громадную прелесть для охотника. Что же касается остального, то управляющий может сделать тебе подробный доклад. Он, вероятно, уже сказал тебе, что хочет уйти?

Этот вопрос был брошен совершенно между прочим, и ничто не выдавало того напряжения, с которым ожидали ответ.

- Да, - ответил Вольдемар, глядя в окно, - он уходит весной.

- Мне очень жаль, что ты теряешь такого хорошего служащего, тем более что я являюсь косвенной причиной его ухода. Во многих отношениях его трудно будет заменить; к сожалению, он слишком привык к постоянному отсутствию хозяина, и не признает никакого авторитета; мне пришлось несколько раз напоминать ему, что замок и княгиня Баратовская ему не подчинены. Мне кажется, что он не прочь остаться, если ты разрешишь ему по-прежнему разыгрывать роль неограниченного властелина. Все, конечно, зависит от тебя, и я всецело подчиняюсь твоему решению.

Молодой Нордек сделал отрицательное движение.

- Я только вчера приехал и ничего не знаю. Если Франк хочет уходить, то я не буду его удерживать, и если причиной его ухода, действительно, являются недоразумения с замком, то ты, надеюсь, не думаешь, что я приму сторону управляющего, чтобы обличать свою мать.

Княгиня вздохнула свободнее; она все-таки была не совсем спокойна за Франка.

- Я знала, что могу рассчитывать на тебя, - заявила она, вполне удовлетворенная этим первым свиданием с сыном. Все вполне соответствовало ее желаниям. - Я хотела... А, вот и ты, Бронислав, - обратилась она к брату, который как раз входил в комнату под руку с дочерью.

Вольдемар при последних словах княгини также обернулся. По-видимому, он был все-таки поражен тем, что увидел; он знал только шестнадцатилетнюю девочку, а эта Ванда была совершенно незнакома ему. "Она обещает стать красивой", говорила когда-то княгиня про свою племянницу и, очевидно, сама не ожидала, насколько оправдается ее предсказание, особенно красивы были большие темные глаза, красоту которых графиня Моринская прекрасно сознавала и умела ею пользоваться.

- Вольдемар, вы удивили всю Вилицу своим приездом, - проговорил граф, - и с первого же момента застаете в своем доме гостей. Мы, собственно, хотели уехать уже сегодня, но, узнав, что вы здесь, решили остаться, чтобы приветствовать вас.

- Конечно, кузен Вольдемар, - подтвердила Ванда, обворожительно улыбаясь, и с самой грациозной непринужденностью протянула ему руку.

Нордек поклонился своей прекрасной кузине очень официально. Он, по-видимому, не заметил протянутой руки и не услышал любезного родственного обращения, так как, не ответив на него ни слова, обратился к Моринскому:

- Надеюсь, вы уезжаете не из-за меня, граф! Пока я - тоже гость моей матери, и мы в одинаковом положении.

Граф был очень приятно удивлен подобной вежливостью, которой, вероятно, не ожидал от своего племянника, и ответил очень любезно, тогда как Ванда молчала, плотно сжав губы. Она сочла подходящим встретить молодого родственника со всей непринужденностью светской дамы, чтобы великодушно избавить его от неприятных воспоминаний, и вдруг увидела, что ее великодушие отвергнуто. Ледяной взгляд, с холодным равнодушием скользнувший по ней, доказал девушке, что Вольдемар забыл свое прежнее чувство к ней, но не простил обиды и теперь мстит за нее.

Разговор вскоре стал общим, так как княгиня и Лев тоже приняли в нем участие. В темах недостатка не было: говорили о путешествиях Вольдемара, о его неожиданном приезде и т. д.

Так как была осень, то разговор вскоре коснулся охоты, являвшейся любимым развлечением всех окрестных помещиков, в котором принимали участие и дамы. В связи с охотой Лев упомянул о громадной коллекции оружия покойного Нордека и с большой похвалой отозвался о находящихся в ней ружьях. Граф Моринский начал возражать, Вольдемар же стал на сторону брата. Разгорелся спор, для разрешения которого мужчины направились в зал, где висело оружие, чтобы осмотреть, а затем испытать ружья.

- Вольдемар все тот же, - сказала княгиня, глядя ему вслед, - он проявляет интерес только тогда, когда дело касается охоты; все остальное ему безразлично. Как по-твоему, Ванда, он изменился?

- Да, - ответила девушка, - он стал каким-то слишком спокойным.

- Слава Богу, теперь его можно показать людям, без страха быть смешным и можно не бояться бешеной вспышки при самом пустом разговоре. Но с окружающими он, вероятно, все тот же, и при первой же небрежности конюха по отношению к лошадям, без сомнения, снова проявится вся дикость его нрава. Уже один его приезд - настоящая нордекская штука, - с недовольством продолжала княгиня. - Мало того, что он с последней станции пришел пешком, как какой-нибудь бродяга, так нет, увидев замок освещенным и узнав, что там гости, он отправился к управляющему из страха, что его сейчас же потащат к гостям. Только поздно вечером он пришел в замок, и, назвав себя Павлу, велел проводить его в отведенные для него комнаты, причем строго-настрого запретил беспокоить меня. Я, конечно, через пять минут знала о его приезде, но, считаясь с его строгим приказом, должна была сегодня утром сделать вид, что мне ничего неизвестно.

- Благодаря чему мы были вынуждены остаться, - нетерпеливо заметила Ванда, - но я надеюсь, что папа скоро вернется, и мы сможем уехать.

- Не сейчас же. Останьтесь хоть обедать.

- Нет, милая тетя, я попрошу папу сейчас же велеть запрягать. Неужели ты думаешь, что мне доставляет удовольствие видеть, как господин Вольдемар Нордек совершенно не замечает меня? Он с упорством, достойным удивления, избегал отвечать мне и ни разу не обратился ко мне ни с одним словом.

- Ну, при первой встрече ты можешь разрешить ему эту маленькую месть. Это скоро сгладится. Как ты находишь его внешность? Мне кажется, он изменился к лучшему.

- Я нахожу, что он так же несимпатичен, как и раньше, но, несмотря на это, - не знаю почему, - может быть, потому, что у него теперь лоб не закрыт волосами, - его наружность по сравнению с внешностью Льва не теряет теперь так много как раньше.

Княгиня молчала; только что, когда братья стояли рядом, она сделала то же самое открытие. Несмотря на бесспорную красоту младшего, на которую старший не мог иметь никакой претензии, Вольдемар все же не подвергался опасности быть отодвинутым на задний план. Мать была вынуждена признать это.

- Такие богатырские фигуры всегда имеют преимущество, - заметила она, - они импонируют при первом взгляде; но это и все, у них никогда не следует искать характера или ума.

- Ты в этом уверена? - как-то странно спросила Ванда.

Вероятно, княгиня нашла этот вопрос праздным и совершенно ненужным и с изумлением посмотрела на племянницу.

- Нам обеим известно, каким целям еще должна послужить Вилица, - продолжала молодая девушка, подавив раздражение, - и ты, вероятно, согласишься, что было бы очень неудобно и опасно, если бы твоему сыну вдруг вздумалось проявлять "ум". Будь осторожна! Мне вовсе не нравится спокойствие Вольдемара и, главным образом, его лоб.

- Дитя мое, - со спокойной рассудительностью ответила тетка, - предоставь мне судить о характере моего сына. Неужели ты думаешь, что в твои двадцать лет ты обладаешь более богатым жизненным опытом, чем я? Это - Нордек, и этим все сказано.

- И этим ты ограничила свое суждение о нем. Весьма возможно, что он представляет во всем точную копию своего отца, но лоб с резко очерченной синей жилкой на виске у него твой. Неужели ты считаешь, что он когда-нибудь не покажет, чьей матери он сын?

- Нет, - резко ответила княгиня. - То, что можно было унаследовать от меня, всецело досталось одному Льву. Не глупи, Ванда; не понимаю, как ты на основании того, что Вольдемар все еще злится на тебя, могла сделать вывод, что у него есть характер! По-моему, это доказывает как раз противное. Другой на его месте был бы благодарен за то, что ты хотела помочь ему избежать неприятных воспоминаний, и с такой же непринужденностью отнесся бы к невесте своего брата.

- Вольдемар уже знает?

- Конечно! Ведь Лев сообщил ему это.

- А как он воспринял это известие?

- С безграничным равнодушием. Он очень быстро покончил со своим юношеским увлечением тобой, но до сих пор с мальчишечьим упорством цепляется за мнимую "обиду". Неужели же ты хочешь, чтобы я после этого считала, что у него есть "характер"?

Ванда с нескрываемым раздражением поднялась с места.

- Вовсе нет, но я не хочу иметь дело с его упорством, а потому ты нас извинишь, милая тетя, если мы покинем Вилицу. Я, во всяком случае, ни за что не останусь, а папа, вероятно, не захочет отпустить меня одну, так что через час мы уедем.

Все возражения княгини были тщетны; ей пришлось только лишний раз убедиться, что ее племянница не хуже нее самой умела поставить на своем, и полчаса спустя был подан экипаж, который увез графа и его дочь в Раковиц.

Глава 13

После приезда молодого хозяина прошло несколько недель, но в Вилице не произошло никаких существенных перемен. Его присутствие почти не было заметно; как и предвидела княгиня, его очень редко можно было видеть в замке, так как он целыми днями бродил по лесу. Страсть к охоте, казалось, снова овладела им с прежней силой и оттесняла все остальное на задний план. Даже за столом Вольдемар появлялся очень редко; охотясь, он забирался обычно так далеко, что бывал вынужден зайти к какому-нибудь арендатору или лесничему; домой он возвращался поздно, проводил вечера в своей комнате вместе с Фабианом и появлялся в салоне своей матери только в необходимых случаях.

Лев уже с первых дней отказался сопровождать брата, потому что, действительно, оказалось, что они совершенно по-разному относились к охоте. Молодой князь был здесь, как и во всем остальном, горяч, смел, но невыдержан. Он отстреливал все, что ему попадалось под руку, презирал все препятствия и находил большое удовольствие, когда охота принимала опасный характер. Вольдемар же, наоборот, с неутомимой выдержкой мог целыми днями преследовать дичь, которую себе наметил, забывая об отдыхе и еде. Лев очень быстро стал находить все это утомительным, скучным и неудобным, а, заметив, что брат предпочитает уединение, с удовольствием предоставил его самому себе.

Собственно говоря, о какой-нибудь совместной жизни Вольдемара с матерью и братом не могло быть и речи, хотя они ежедневно виделись и говорили друг с другом. Молодой Нордек был все таким же необщительным, как и раньше, а его замкнутость еще больше усилилась. Княгиня была очень довольна, что он вполне оправдал ее предположения и даже оказался податливее, чем ожидали; так, например, он даже согласился нанести визит в Раковиц; благодаря этому общение между обоими замками стало оживленнее, чем когда-либо, и граф Моринский очень часто приезжал с дочерью в Вилицу. Единственно, что иногда сердило княгиню, это отношения между ее старшим сыном и Вандой, которые оставались холодными, принужденными и даже враждебными. Однажды она попробовала выступить посредницей, но безуспешно, и, наконец, отказалась от мысли "исправить" этих упрямцев; да, в общем, это не имело никакого значения, так как по отношению к самому графу Моринскому Вольдемар проявлял такую любезность и предупредительность, на какую только была способна его неприветливая натура.

Ввиду стоявшей хорошей погоды в Вилице снова была назначена охота, на которую собирались обычно все окрестные помещики. На разосланные приглашения и на этот раз были получены утвердительные ответы, и собравшееся общество, состоявшее исключительно из окрестного польского дворянства, было даже многочисленнее чем всегда. Княгине было очень приятно, что в данном случае ей не приходилось считаться с желаниями сына. Вольдемар до сих пор не был знаком ни с кем из окрестных жителей, а также избегал знакомства с чиновниками и офицерами, квартировавшими в Л., чего так боялась княгиня. В этих кругах решили, что молодой Нордек примкнул к Баратовским и всецело находится во власти своей матери, старательно отстраняющей всякий чуждый элемент.

На этот раз общество выехало на охоту очень поздно, так как с утра стоял такой густой туман, что в нескольких шагах нельзя было ничего различить. Пришлось изменить программу дня, завтракать дома, а не в лесу, как предполагалось, и выехать только около полудня, когда погода прояснилась.

Мужчины и молодые дамы, также принимавшие участие в охоте, собираясь выехать, прощались с княгиней, стоявшей вместе со Львом посредине зала. Тот, кому было незнакомо действительное положение дел, без сомнения, принял бы молодого князя за хозяина Вилицы, так как он являлся центром внимания всего общества, тогда как Вольдемар одиноко стоял около окна, разговаривая с Фабианом, который не принял участия в охоте и остался в замке.

Поведение молодого хозяина никого не удивляло, так как он всегда добровольно выбирал второстепенную роль и, по-видимому, сам считал себя гостем своей матери; поэтому все скоро привыкли не обращать на него внимания. С ним вежливо здоровались и прощались, внимательно слушали, когда он снисходил до участия в разговоре, и даже приносили ему жертву, разговаривая в его присутствии по-немецки.

- Только, пожалуйста, Лев, не скачи так безумно, - предостерегала княгиня, обнимая младшего сына. - Ты и Ванда всегда состязаетесь во всевозможных отчаянных выходках. На этот раз я серьезно прошу об осторожности. - Затем она обернулась к подошедшему к ней старшему сыну и с холодной любезностью протянула ему руку. - До свидания, Вольдемар, сегодня ты, вероятно, в своей родной стихии?

- Вовсе нет, подобная парадная охота, когда весь лес наполнен загонщиками и охотниками, не в моем духе.

- Вольдемар доволен только тогда, когда он наедине со своим любимым ружьем, - со смехом произнес Лев. - Я подозреваю, что ты умышленно потащил меня в самую густую чащу и водил по самым непроходимым болотам, чтобы поскорее отделаться от меня. Я вовсе не неженка, но в данном случае мне было вполне достаточно тех лишений и трудностей, которые я испытал, и которые ты называешь "удовольствием".

- Я же с первого дня сказал тебе, что наши вкусы в данном случае расходятся, - равнодушно проговорил Вольдемар, когда они вместе сходили с лестницы.

Часть общества уже собралась на большой лужайке перед замком; граф Моринский с дочерью также находились там. Все мужчины любовались великолепной лошадью Нордека, присланной ему только третьего дня, и единогласно решили, что в этом отношении у него очень хороший вкус.

- Чудный конь! - сказал граф, похлопывая животное по шее. - Вольдемар, неужели это тот же самый Норман, на котором вы ездили тогда в Ц.? Павел чуть не умирал со страха всякий раз, когда ему приходилось держать его, так как он никого не подпускал к себе, а теперь он стал таким кротким.

Вольдемар, только что вышедший из замка вместе со своим братом, подошел к этой группе.

- Норман был тогда еще очень молод, - ответил он, - и только первый год ходил под седлом. С тех пор он должен был привыкнуть к спокойствию, так как и я тоже отучился от безумной скачки. Что же касается кротости, то спросите Льва: он почувствовал ее вчера, когда хотел сесть на Нормана.

- Черт, а не лошадь! - с досадой воскликнул Лев, - ты, вероятно, специально выдрессировал его так, чтобы он начинал бесноваться, как только кто-нибудь чужой захочет вдеть ногу в стремя. Но я все-таки заставлю его слушаться.

- Оставь это! Норман слушается только меня, ты его не усмиришь, я думал, что ты уже вчера убедился в этом.

Яркая краска залила лицо молодого князя; он поймал взгляд Ванды, повелительно требовавшей от него, чтобы он опроверг утверждение своего брата; однако возражения не последовало, но этот взгляд все-таки задел Льва и был, вероятно, причиной запальчивости, с которой он ответил:

- Если тебе доставляет удовольствие так дрессировать свою лошадь, чтобы она не давала никому садиться на нее, то это - твое дело, своего Вальяна я не обучал таким штукам, - и он указал на прекрасного рыжего жеребца, которого конюх держал под уздцы. - Но ты, вероятно, тоже не справишься с ним, как и я с твоим Норманом? Не хочешь ли попробовать?

- Нет, - спокойно ответил Вольдемар, - твоя лошадь иногда очень непослушна и капризна; ты разрешаешь ей различные выходки, которых я не допускаю. Мне пришлось бы проучить ее, а это - твой любимец; я знаю, как ты к нему привязан.

- Но ведь это была бы только проба, господин Нордек, - вмешалась Ванда (она уже после первой встречи отбросила "кузена Вольдемара"). - Мне кажется, что вы ездите верхом почти так же хорошо, как и Лев.

Ни один мускул не дрогнул на лице Вольдемара при этом выпаде со стороны молодой графини; он оставался совершенно спокойным.

- Вы очень добры, графиня Моринская, - ответил он.

- О, я вовсе не хотела обидеть вас, - заявила Ванда тоном, который был еще оскорбительнее, чем перед тем ее "почти". - Я была уверена, что немцы ездят довольно хорошо, но все-таки они не могут сравниться с нашими наездниками.

Нордек, ничего не ответив на это, обратился к брату:

- Не уступишь ли ты мне сегодня своего Вальяна?

- Согласен, - с горящими глазами ответил Лев.

- Не делайте этого, Вольдемар! - вмешался Моринский, которому вся эта история была, по-видимому, неприятна. - Вы были совершенно правы: лошадь непослушна и с большим норовом; самому лучшему всаднику, не привыкшему к ней, ни за что не справиться с ней; она обязательно вас сбросит.

- Ну, попробовать все-таки можно, - бросила Ванда, - конечно, если господин Нордек не боится подвергнуться опасности.

- Не беспокойтесь, - ответил Вольдемар графу, бросившему недовольный взгляд на дочь, - я сяду на лошадь; видите, графиня Моринская непременно желает... видеть меня сброшенным. Пойдем, Лев!

- Помилуй, Ванда, - шепнул Моринский дочери, - между тобой и Вольдемаром возгорается настоящая вражда; ты все время дразнишь его.

Молодая графиня раздраженно ударяла хлыстом по складкам своей бархатной амазонки.

- Ошибаешься, папа, этот Нордек никому, а тем более мне, не позволит дразнить себя.

- Так зачем же ты все время нападаешь?

Ванда ничего не ответила; отец был прав, она не упускала ни единого случая, чтобы не подразнить брата.

Другие гости также насторожились; они знали Нордека как хорошего наездника, но считали вполне установленным, что он не сможет тягаться с молодым князем.

Оба брата уже стояли около Вальяна; стройная, горячая лошадь нетерпеливо взрывала копытами землю и своим беспокойством доставляла много хлопот конюху. Лев взял поводья и сам держал коня, пока его брат садился на него. Его глаза светились глубоким удовлетворением, он знал своего Вальяна; отпустив его, он отошел в сторону.

Действительно, лошадь, почувствовав, что повод в чужих руках, сейчас же начала проявлять свой норов. Она становилась на дыбы, била ногами и всеми силами старалась сбросить всадника; однако тот сидел как пригвожденный, оказывая порывистой страстности коня спокойное, но энергичное сопротивление, и тот, наконец, покорился своей судьбе. Но этим покорность Вальяна и ограничилась; несмотря на все старания Вольдемара, он не двигался с места и только все больше и больше горячился. Терпение всадника истощилось, он поднял хлыст и с силой ударил упрямое животное. Эта непривычная строгость привела избалованного коня в бешенство. Он сделал такой прыжок, что все стоявшие рядом отскочили в сторону, и затем стрелой помчался через лужайку по большой аллее, ведущей к замку. Эта скачка представляла собой ожесточенную борьбу между конем и всадником. Вальян делал все возможное, чтобы выбить его из седла, и если Вольдемар оставался в нем, то лишь с опасностью для своей жизни.

- Лев, положи конец всему этому! - с беспокойством сказал Моринский своему племяннику, - Вальян успокоится, если ты подойдешь к нему. Уговори брата сойти, иначе может произойти несчастье.

Лев, скрестив руки на груди, смотрел на эту борьбу, не обнаруживая никакого намерения вмешиваться в нее, и холодно ответил, что если он умышленно бесит лошадь, то пусть и терпит последствия этого; он же знает, что она не выносит строгости.

В эту минуту Вольдемар возвратился; он остался в седле, и ему даже удалось вынудить лошадь держаться известного направления, но о покорности не могло быть и речи, так как Вальян быстрыми неожиданными поворотами все еще старался сбросить всадника. В ответ на это последний так безжалостно работал хлыстом и шпорами, что Лев вышел из себя. Он оставался совершенно спокойным, когда опасность угрожала брату, но не мог видеть плохого обращения со своим любимцем.

- Вольдемар, перестань! - гневно воскликнул он, - ты испортишь мне лошадь. Мы все видели, что Вальян не сбросил тебя. Оставь, наконец, его в покое.

- Сначала я научу его послушанию!

В голосе Вольдемара слышалась дикая ярость, и слова Льва возымели лишь то действие, что он при втором круге стал обращаться с лошадью еще безжалостнее, чем раньше. При третьем круге она, наконец, покорилась воле всадника и послушно остановилась около замка.

Нордек соскочил на землю: его окружили мужчины; в комплиментах и похвалах его искусству недостатка не было; один Лев не произносил ни слова; он молча гладил дрожащую, потную лошадь, на блестящей шерсти которой выступили капли крови - это были следы шпор Вольдемара.

- Вы проявили громадную волю. Вальян, наверное, не скоро забудет эту скачку, - с усилием произнес Моринский.

Вольдемар уже овладел своим волнением, и о нем свидетельствовала только вздувшаяся жилка на виске, когда он возразил:

- Да ведь я должен был оправдать слова графини Моринской, что езжу верхом почти так же хорошо, как и Лев.

Ванда стояла возле молодого князя; ее лицо имело такое выражение, как будто она сама потерпела поражение, за которое должна была жестоко отомстить; ее темные глаза угрожающе сверкнули.

- Я очень сожалею, что из-за моих неосторожных слов бедный Вальян подвергся такому ужасному обращению, - задыхаясь, ответила она. - Благородное животное вовсе не привыкло к этому.

- А я не привык к такому сопротивлению, - резко ответил Вольдемар. - Не моя вина, что лошадь слушается только хлыста и шпор, а она должна была послушаться.

Лев положил конец этому разговору, очень громко и демонстративно приказав конюху отвести лошадь, которая "еле держится на ногах", в конюшню, окружить ее там заботливым уходом, а ему скорее оседлать и привести другую. Граф Моринский подошел к племяннику и отвел его в сторону.

- Успокойся, Лев! - тихо, но внушительно произнес он, - не показывайся гостям с таким лицом! Ты, кажется, ищешь ссоры с братом?

- А почему бы и нет? - произнес молодой князь. - Разве он не выставил меня на посмешище всему обществу своим бестактным рассказом о Нормане? Разве он не загнал до полусмерти моего Вальяна? И все это только ради пустого хвастовства?

- Хвастовства? Опомнись! Ведь ты сам предложил ему попробовать сесть на лошадь; ведь он отказывался!

- Он хотел показать всем, что является прекрасным наездником, тогда как тут все дело в грубой силе. Как будто кто-нибудь отнимает у него это! Говорю тебе, дядя, если он еще раз поставит меня в такое глупое положение, то мое терпение лопнет, будь он хоть десять раз хозяином Вилицы.

- Будь осторожней! - предостерегающе заметил граф. - Ты и Ванда привыкли считаться исключительно с личными побуждениями. Как только дело касается Вольдемара, я не могу добиться от вас ни малейшей сдержанности.

- Ванда хоть имеет возможность открыто показывать свою неприязнь, - проворчал Лев, - тогда как я...

Привели оседланную лошадь, и все отправились в путь. К счастью, охота держала братьев на отдалении друг от друга, иначе раздражение Льва все-таки могло бы стать причиной какого-нибудь столкновения.

Вольдемар был вполне прав, питая нелюбовь к "парадной охоте". Весь лес был наполнен загонщиками и охотниками; последние в элегантных костюмах скакали возле своих дам на горячих изящных лошадях, за ними несся целый штат слуг, трубивших в рога, и с громким лаем мчались собаки.

Туман рассеялся, и погода не оставляла желать ничего лучшего. Само собой разумеется, общество стремилось наверстать упущенное, и, несмотря на то, что короткий ноябрьский день уже склонялся к вечеру, не думало заканчивать охоту, которая была очень удачной.

На небольшом расстоянии от домика лесничего, который был назначен сборным пунктом, расстилалась большая лужайка, как бы затерявшаяся в чаще. Под одним из деревьев, далеко простиравших свои ветви над этой лужайкой, стояла Ванда Моринская. Ее уединение было, очевидно, добровольным - она не могла заблудиться, потому что шум охоты был слышен по всему лесу, к тому же лесничество, где молодая графиня, по-видимому, оставила свою лошадь, было совсем близко. Прислонившись к стволу, она пристально смотрела в воду и, по-видимому, не замечала окружающей обстановки. Ее мысли витали где-то далеко, она, казалось, боролась с каким-то неприятным чувством, но по глубокой складке на лбу и капризно надутым губкам можно было заключить, что это чувство было не так-то легко побороть. Шум охоты все больше и больше удалялся и, наконец, в лесу наступила полная тишина.

Уже довольно много времени Ванда стояла совершенно неподвижно, как вдруг совсем близко от нее послышался шорох. Молодая девушка с недовольством обернулась, желая узнать причину шума; в этот момент кусты раздвинулись, и из них появился Вольдемар. Увидев графиню, он несколько опешил; неожиданная встреча была ему, по-видимому, так же неприятна, как и ей, но отступать было уже поздно. Поэтому он слегка поклонился и произнес:

- Я не предполагал, что вы не участвуете в охоте. Вы ведь известны как неутомимая охотница.

- Я могу ответить вам тем же. Почему именно вы не участвуете в последнем загоне?

- С меня вполне достаточно. Шум и суета подобной охоты лишают меня всякого удовольствия, мне не хватает лесной тишины и уединения.

Это было именно то, чего недоставало Ванде, и чего она искала здесь, но она, конечно, не хотела сознаваться в этом и спросила:

- Вы из лесничества?

- Нет, я только отправил туда своего Нормана. Охота, вероятно, скоро кончится и на обратном пути пройдет здесь, да и место сбора недалеко отсюда.

- А что мы будем делать до тех пор?

- Будем ждать, - лаконично ответил Вольдемар, снимая ружье.

Это "будем ждать" было произнесено так уверенно, как будто он не сомневался, что Ванда останется здесь. Складка на лбу молодой графини стала еще глубже; ей очень хотелось сейчас же вернуться в лесничество, но она тут же решила, что Вольдемар должен сам уступить ей место, где так непрошено нарушил ее уединение. Однако молодой Нордек, по-видимому, вовсе не собирался уходить; он прислонил ружье к дереву и, скрестив руки, осматривал местность.

Молодая графиня мрачно смотрела на его лицо, как бы желая что-то в нем разгадать. Он, видимо, почувствовал этот взгляд, так как неожиданно повернулся к ней и равнодушно проговорил:

- В подобном осеннем пейзаже все-таки есть что-то тоскливое.

- Но, тем не менее, он имеет свою поэзию. Вы этого не находите?

- Я? - резко спросил он. - Я никогда ничего не понимал в поэзии; ведь вы, кажется, знаете это, графиня.

- Да, я знаю это, - таким же тоном ответила она. - Но бывают моменты, когда она невольно приходит к каждому.

- Романтическим натурам - может быть, нашему же брату приходится стараться прожить свой век без поэзии, терпеть так или иначе.

- Как спокойно вы это говорите! Кажется, раньше терпение было вам не свойственно. Я нахожу, что вы очень изменились в этом отношении.

- Нельзя же всю жизнь оставаться необузданным мальчиком. Или вы думаете, что я не могу забыть мальчишеские глупости?

Ванда закусила губы; он прекрасно доказал ей, что может забыть эти глупости.

- Я не сомневаюсь в этом, - холодно промолвила она, - и считаю даже, что вы способны на многое другое, чего не находите нужным показывать.

Вольдемар насторожился и в течение нескольких мгновений пристально и испытующе смотрел на молодую девушку, но затем спокойно ответил:

- В таком случае ваш взгляд противоречит мнению всей Вилицы, где все довольно единогласно считают меня совершенно безвредным.

- Потому что вы непременно хотите показать себя таким. Я этому не верю.

- Вы очень добры, - с нескрываемой иронией произнес Вольдемар, - но я нахожу жестоким с вашей стороны отнимать у меня единственную заслугу, которую я имею в глазах моей матери и брата - быть безобидным и незначительным.

- Если бы тетя слышала тон, которым вы говорите это, то она, вероятно, изменила бы свое мнение, - заявила Ванда, задетая насмешкой. - До сих пор мои взгляды не встречали поддержки.

- Так оно и останется, - заметил Вольдемар. - Меня считают неутомимым охотником, а с сегодняшнего дня, может быть, станут признавать и неплохим всадником, и ничем больше.

- Разве вы на самом деле охотитесь, когда целый день бродите с ружьем и ягдташем? - спросила молодая графиня, пристально посмотрев на Вольдемара.

- А что же я делаю, по-вашему?

- Не знаю, мне кажется, что вы производите очень основательную ревизию Вилицы. В ваших владениях нет ни одного лесничества, ни одной деревни, ни одного самого отдаленного хутора, в котором бы вы не побывали; вы посетили даже все фольварки (Фольварк (польск.) - отдельное поселение, усадьба, хутор), отданные в аренду. Вы очень редко появляетесь в гостиных своей матери и играете в них лишь второстепенную роль, но из того, что там происходит, от вас не укрывается ни одно слово, ни один взгляд, одним словом - ничего. Вы, по-видимому, не обращаете никакого внимания на наше общество, а, тем не менее, нет ни одного человека, которого вы не осмотрели бы, и который не подвергся бы вашей критике.

Ванда высказала все это с уверенностью и определенностью, рассчитанной на то, чтобы привести Нордека в замешательство, и действительно, в данный момент он не знал, что ответить. Он стоял с мрачным лицом и сжатыми губами и явно боролся со своей досадой. Однако его не так-то легко было сбить с толку. Когда он снова поднял глаза, его лоб был еще нахмурен, но в голосе слышалась лишь язвительная насмешка:

- Вы совсем сконфузили меня, графиня, только что доказав мне, что с первого же дня моего пребывания здесь я был предметом вашего постоянного наблюдения и исключительного внимания; это, право, гораздо больше, чем я заслужил!

Ванда была вне себя; она бросила гневный взгляд на смельчака, решившегося с такой уверенностью отпарировать ее удар.

- Я нисколько не отрицаю, что наблюдала за вами, - гордо ответила она, - но вы, вероятно, сами знаете, господин Нордек, что интерес к вашей особе тут не играет совершенно никакой роли.

- Вы совершенно правы; я вовсе не предполагаю в вас никакого интереса к моей особе; от этого подозрения с моей стороны вы полностью гарантированы.

Ванда сделала вид, что не понимает его намека, но, тем не менее, старалась избегать его взгляда.

- Вы, по крайней мере, можете засвидетельствовать, что я была откровенна, - продолжала она, - ваше дело теперь подтвердить или опровергнуть мои наблюдения.

- А если я не желаю отвечать вам?

- Значит, я была права и серьезно постараюсь убедить тетю, что ее сын вовсе не так безопасен, как она думает.

Насмешливая улыбка снова заиграла на губах Вольдемара, когда он ответил:

- Ваше мнение, может быть, имеет большое значение, графиня, но, во всяком случае, вы - не дипломат, иначе были бы осторожнее в своих выражениях. "Безопасен"! Это слово наводит на размышления.

Молодая девушка невольно вздрогнула.

- Я только повторяю ваше собственное выражение, - сказала она, быстро овладев собой.

- А, это другое дело! А я уж подумал, что в Вилице творится что-то такое, чему мешает мое присутствие.

Ванда не ответила; она убедилась теперь, как была безгранично неосторожна. Разговор в этом направлении продолжать было нельзя, а потому она приняла быстрое решение и энергично разорвала сеть, которой опутала себя по собственной неосмотрительности!

- Оставьте насмешки! - сказала Ванда, в упор посмотрев на Нордека своими большими темными глазами. - Я ведь прекрасно знаю, что они относятся не к делу, о котором идет речь, а исключительно ко мне. Вы заставляете меня коснуться предмета, который я давно предала бы забвению, если бы вы постоянно не напоминали мне о нем. Оставим открытым вопрос о том, насколько подобное поведение является "рыцарским", но вы, вероятно, чувствуете так же хорошо, как и я, что оно поставило нас в положение, которое начинает становиться невыносимым. Я вас оскорбила, и вы до сегодняшнего дня не простили мне этого. Ну, хорошо... - она на мгновение остановилась и глубоко вздохнула, - я была неправа и теперь это признаю. Довольно вам этого?

Это было своеобразное извинение, а манера, с которой оно было произнесено, была еще своеобразнее. В ней выражалась вся гордость женщины, которая прекрасно осознает, что для нее не является унижением, если она снисходит просить прощения у человека за то, что сделала его игрушкой своего каприза. Однако ее слова произвели совершенно другое действие, чем она ожидала. Вольдемар отступил на шаг, и его глаза впились в ее лицо.

- Вот как! - медленно произнес он, выделяя каждое слово, - я не знал, что Вилица имеет такое важное значение для вашей партии.

- Вы думаете? - запальчиво, воскликнула графиня.

- Я думаю, что однажды я очень дорого заплатил за то, что являюсь владельцем этих имений, - перебил ее Нордек, причем по тону его голоса было слышно, что его терпение лопается, - тогда речь шла о том, чтобы приобрести Вилицу, теперь нужно во что бы то ни стало удержать ее. - Но только вы забыли, что я больше не прежний неопытный мальчик. Вы сами, графиня, открыли мне глаза, и теперь уж я буду держать их открытыми, даже не взирая на опасность получить упрек в "не рыцарских" поступках.

Ванда побледнела как смерть, ее рука судорожно мяла складки бархатной амазонки.

- Довольно! - сказала она, стараясь овладеть собой, - я вижу, вы не желаете примирения и, чтобы сделать его невозможным, прибегаете к оскорблению. Прекрасно! Я принимаю предложенную мне вражду!

- Ошибаетесь, - спокойнее ответил Вольдемар, - я не предлагаю вам вражды; это было бы совсем не "по-рыцарски" по отношению... к невесте моего брата.

Ванда вздрогнула; странно, это слово поразило ее как болезненный удар; она невольно опустила глаза.

- Я до сих пор не поздравил вас, - продолжал Вольдемар, - и прошу принять мое поздравление сегодня.

Ванда молча кивнула головой. Она сама не знала, что сковало ее уста.

Воцарилось молчание, только свист ветра и шелест сухих листьев нарушали тишину. Уже начало смеркаться, и со всех сторон на сырой лужайке поднимался густой туман, из которого как будто выплывали, сменяя друг друга, тысячи различных фигур и образов. В этом море тумана медленно вырисовывались старые буки, синие волны, из которых поднимался сказочный город с его несметными сокровищами, а из глубины моря мощно звучали волшебные колокола Винеты.

Молодой человек первым прервал молчание; он провел рукой по лбу и произнес:

- Не лучше ли нам вернуться в лесничество? Уже смеркается.

Ванда сразу же согласилась; она, во что бы то ни стало, хотела положить конец этому пребыванию наедине, так как больше не хотела видеть того, что ей мерещилось в море тумана.

Она подобрала свою амазонку, собираясь идти. Вольдемар вскинул ружье на плечо, но вдруг остановился.

- Я оскорбил вас своим подозрением; может быть, я был неправ. Но... будьте откровеннее... разве извинение, до которого вы снизошли, относилось к Вольдемару Нордеку? Вернее, к владельцу Вилицы, с которым ищут примирения, чтобы он не обращал внимания на то, что творится в его владениях.

- Значит, вы знаете? - перебила его подавленная Ванда.

- Достаточно, чтобы снять с вас всякую заботу о том, что вы только что были неосторожны. Неужели же меня считают таким ограниченным и думают, что я один не буду знать того, о чем говорят даже в Л., а именно что Вилица является центром партийной деятельности, во главе которой стоит моя мать. Вы спокойно можете согласиться с тем, что уже знает вся окрестность и что было мне известно, прежде чем я приехал сюда.

Ванда молчала и тщетно старалась прочитать на лице Вольдемара, что именно ему известно.

- Не об этом речь, - снова начал он, - я просил дать ответ на мой вопрос. Был ли этот поступок добровольным или же... являлся исполнением возложенного поручения? Ванда, не негодуйте так, вы должны простить мне, если я недоверчиво отношусь к приветливости с вашей стороны.

Молодая графиня, наверное, сочла бы эти слова за новое оскорбление, если бы в них не было бы чего-то, что обезоруживало ее. Голос Вольдемара звучал теперь как-то совсем иначе, и Ванда даже слегка вздрогнула, когда он в первый раз назвал ее по имени.

- Если моя тетка когда-то без моего ведома пользовалась мной для осуществления своих планов, упрекайте ее, а не меня, - тихо ответила Ванда, - я ни о чем не подозревала. Теперь же, - она гордо подняла голову, - я сама отвечаю за свои поступки, и то, что сделала - сделала по своему собственному усмотрению. Вы правы, извинение не относилось к Вольдемару Нордеку, так как он со времени своего приезда не давал мне повода искать или даже желать примирения с ним. Я хотела заставить владельца Вилицы поднять забрало; теперь мне этого больше не нужно. С сегодняшнего дня я знаю то, о чем до сих пор только подозревала. В вашем лице мы имеем озлобленного и беспомощного противника, который в решительный момент воспользуется своей властью, если бы ему даже пришлось попрать все родственные узы.

- С кем же меня должны связывать эти узы? - мрачно спросил Вольдемар, - с матерью? Она теперь менее чем когда-либо может простить мне, что наследником богатств моего отца являюсь я, а не младший сын... Со Львом? Возможно, что между нами существует нечто вроде братской любви, но я не думаю, чтобы она оказалась прочной, в случае, если наши интересы столкнутся.

- Лев охотно относился бы к вам как к брату, если бы вы не сделали это невозможным, - перебила его Ванда. - Вы всегда были неприступны, но раньше все же бывали минуты, когда он мог быть вам ближе. Теперь же он должен был бы поплатиться своей гордостью, если бы попытался разрушить ту ледяную холодность, которую вы проявляете по отношению ко всему, что окружает вас здесь. Было бы совершенно напрасно, если бы мать или брат с любовью пошли вам навстречу; они все равно не нашли бы в вашей душе отклика.

- Вы судите совершенно правильно и беспощадно, - медленно произнес Нордек. - Но спросили ли вы хоть раз, что сделало меня таким? Было время, когда я был другим, по крайней мере, по отношению к вам; когда вы могли управлять мной одним взглядом, одним словом, когда я терпеливо подчинялся даже вашим капризам. Вы могли сделать со мной многое, может быть - даже все. Что вы этого не хотели, что вы предпочитали моего брата, было, пожалуй, естественно... что бы вы стали делать со мной?! Но вы должны понять, что это произвело переворот в моей жизни. Теперь я считаю за счастье, что мои юношеские мечты были разрушены, а то моя мать, вероятно, захотела бы повторить драму, которая разыгралась много лет тому назад, когда один из Нордеков женился на Моринской. Может быть, вы подчинились бы этому семейному желанию, а меня постигла бы та же участь, что и моего отца. Судьба оградила нас от этого, и теперь все предано забвению; я хотел только напомнить вам, что вы не имеет никакого права упрекать меня в суровости. Разрешите теперь проводить вас до лесничества?

Ванда молча выразила свое согласие.

Они по-прежнему расстались врагами, но оба почувствовали, что борьба между ними приняла другое направление, хотя, быть может, не стала благодаря этому менее ожесточенной.

Глава 14

Обе комнаты, занимаемые Фабианом, окнами выходили в парк и были изолированы от остальных помещений замка. Когда княгиня приказала приготовить для сына комнаты своего умершего мужа, которые до тех пор пустовали, бывшему воспитателю была выделена маленькая, прилегавшая к ним комнатка, которая, на ее взгляд, была вполне подходящей для доктора. Однако Вольдемар сразу же после своего приезда нашел это помещение никуда не годным, велел открыть расположенные в другом конце замка комнаты для гостей и выбрал две из них для Фабиана, причем коридор сразу же был заперт, чтобы его не беспокоила беготня прислуги. Случилось так, что именно эти комнаты были специально подготовлены для графа Моринского и его дочери, которые нередко неделями жили в Вилице.

Узнав об этом, княгиня ни слова не сказала сыну, так как взяла себе за правило никогда не противоречить ему в мелочах. Она тотчас же велела приготовить для брата другое помещение, но результатом явилось то, что она очень немилостивыми глазами смотрела на невольную причину всего - Фабиана. Конечно, она не высказывала этого, потому что весь замок очень быстро узнал, что Вольдемар был очень требователен ко всему, что касалось Фабиана. Это была единственная сфера, в которой он проявлял свои хозяйские права, благодаря чему все, начиная с княгини и кончая прислугой, очень внимательно относились к доктору. Да это было и нетрудно по отношению к скромному, тихому, всегда вежливому человеку. Фабиана видели очень мало; он редко выходил к столу, целыми днями сидел за книгами, а вечера проводил у своего бывшего воспитанника, с которым был, по-видимому, в очень хороших отношениях.

У Фабиана были гости, что являлось чрезвычайно редкостным событием. Рядом с ним на диване сидел не кто иной, как асессор Губерт из Л., явившийся на этот раз, по-видимому, с совершенно миролюбивыми намерениями и без всяких мыслей об аресте. То печальное недоразумение и положило начало знакомству. Фабиан являлся единственным утешителем несчастного асессора, когда это дело получило огласку. История о предполагавшемся аресте владельца Вилицы облетела весь город и стала известна в замке (Вольдемар сам рассказал ее княгине) и во всей окрестности. Бедный Губерт никуда не мог показаться, чтобы не подвергнуться насмешкам и не выслушать различных намеков. Он на следующий же день явился к Вольдемару с извинением, но не застал его, и тут-то Фабиан и проявил свое великодушие. Он принял совсем уничтоженного Губерта, утешил его по мере сил и взялся передать его извинение Вольдемару.

Губерт вбил себе в голову во что бы то ни стало исправить все это недоразумение и доказать всем свой необычайный ум. Он решил непременно изловить каких-нибудь настоящих заговорщиков, и главное внимание было обращено на Вилицу, неблагонадежность которой была хорошо известна в Л.

Обо всем этом асессор, само собой разумеется, и не заикнулся Фабиану. Последний, конечно, не должен был заметить, что визит Губерта был главным образом вызван его горячим желанием проникнуть в замок, и надо было также найти подходящий предлог для этого визита, так как асессор встречался с Фабианом у управляющего и мог говорить с ним там.

- У меня к вам большая просьба, доктор, - начал Губерт после различных приветствий и предисловий. - Не согласитесь ли вы сделать небольшое одолжение, собственно, не для меня, а для семьи Франка? В качестве бывшего наставника господина Нордека вы, вероятно, владеете французским языком?

- Да, я говорю по-французски, но в последние годы не имел практики. Господин Нордек не любит этого языка, а здесь из вежливости к нему говорят только по-немецки.

- Да, да, вот именно практики-то и не хватает дочери господина Франка; она очень мило говорила по-французски, когда несколько лет тому назад вернулась из пансиона, но здесь, в деревне, все больше забывает этот язык. Поэтому я хотел бы просить вас иногда почитать или поговорить с этой молодой особой, чем вы меня крайне обяжете.

- Вас, господин асессор? - с изумлением спросил Фабиан. - Должен сознаться, меня несколько удивляет, что подобное предложение исходит от вас, а не от господина Франка или самой барышни.

- Это имеет свои причины, - с достоинством проговорил Губерт. - Может быть, вы уже заметили, да я и не делаю из этого никакой тайны, что имею известные намерения и желания, которым в ближайшем будущем, по всей вероятности, суждено будет осуществиться. Одним словом... я считаю фрейлейн Франк своей будущей невестой.

Доктор быстро наклонился, чтобы поднять лист бумаги, лежавший на полу, долго рассматривал его, хотя на нем ничего не было написано, и, наконец, сухо произнес:

- Поздравляю вас...

- О, пока я еще не могу принять поздравление, - самодовольно улыбнулся асессор, - мы еще не объяснились, хотя я смело могу рассчитывать на ее согласие. Откровенно говоря, я хочу подождать повышения, которое надеюсь скоро получить. Надо вам сказать, госпожа Франк - очень хорошая партия.

- Неужели?

- Прекрасная партия. Управляющий, без сомнения, очень богатый человек; Маргарита и ее брат, который учится теперь в сельскохозяйственном институте, единственные дети; я могу рассчитывать на хорошее приданое, а в будущем - на значительное наследство. Да, кстати, эта молодая особа прелестна, и я ее обожаю.

- Кстати! - проговорил доктор очень тихо, но с совершенно несвойственной ему злобой.

Элизабет Вернер - Винета (Vinetar). 2 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Винета (Vinetar). 3 часть.
Асессор не слышал этого и с важностью продолжал: - Франк ничего не жал...

Винета (Vinetar). 4 часть.
- Нет, десять раз нет! - со страшным раздражением крикнул Осецкий. - Я...