СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«В добрый час (Gluck auf!). 5 часть.»

"В добрый час (Gluck auf!). 5 часть."

- Тогда? В подъемной? - вскричал Артур в страшном волнении. - Коварное нападение на безоружного? Гартман не способен на это.

- Он ненавидел покойного, - многозначительно сказал инженер, - и никогда не скрывал этой ненависти. Господин Берков мог вызвать его гнев каким-нибудь словом или приказанием. Действительно ли канаты оборвались случайно, и он воспользовался этим, чтобы самому спастись, а его столкнуть в пропасть, было ли это заранее обдумано, - все покрыто мраком неизвестности, но я готов поручиться, что он не безгрешен.

Видно было, что это сообщение сильно взволновало Артура. Он тяжело оперся на стол.

- Следствие выяснило, что это несчастный случай! - неуверенно возразил он.

- Следствие ничего не выяснило - все свалили на несчастный случай. Никто не решился обвинить его без доказательств, и, кроме того, это привело бы к бесконечным стычкам с рабочими, защищавшими бы своего вожака, и в конце концов он был бы оправдан. Мы знали, господин Берков, что из-за сложившихся обстоятельств вам не удалось бы избежать борьбы с ним, и мы хотели, по крайней мере, избавить вас от угрызений совести в связи с тем, что боретесь с таким противником. Вот почему мы молчали.

Артур провел рукой по влажному лбу.

- Этого я не подозревал. Нет! И даже если это не более чем подозрение... Вы правы, я не должен был протягивать руку этому человеку.

- И этот же человек, - энергично продолжал инженер, - стоя во главе своих товарищей, навлек на нас все эти несчастья, бесконечно тянул и раздувал этот раздор, а теперь, когда власть его колеблется, старается не допустить примирения. Неужели вы и теперь готовы его пощадить?

- Его? Нет! С ним я покончил еще тогда, когда он так грубо отверг мое предложение о примирении, а после сегодняшних событий я не хочу больше щадить и остальных - они доводят меня до крайности. Двести человек хотели сегодня утром начать работы, а они вправе требовать себе защиты, и потому шахты должны быть защищены во что бы то ни стало. Один я не в состоянии с этим справиться, следовательно...

- Следовательно... Мы ждем ваших приказаний, господин Берков.

Наступила минутная пауза; на лице Артура отражалась борьба, которая постепенно уступила место суровой решительности.

- Я напишу в М. Письмо дойдет сегодня же. Чему быть, того не миновать!

- Наконец-то! - как бы с упреком вполголоса сказал инженер. - Давно пора.

Артур подошел к письменному столу.

- Теперь идите и позаботьтесь о том, чтобы директор и остальные служащие остались на тех местах, которые я им указал, когда был на заводе. Пусть они не трогаются с места, пока я сам не приду. Сегодня утром было бесполезно вмешиваться в этот дикий хаос; может быть, это возможно теперь. Через полчаса я приду туда. Если за это время случится что-нибудь особенное, сообщите мне немедленно.

Собираясь уходить, инженер еще раз обратился к хозяину.

- Я знаю, чего вам стоило это решение, господин Берков, - серьезно сказал он, - и никто из нас не упрощает положения, но не следует всегда предполагать только худшее. Может быть, обойдется и без кровопролития.

Выйдя из кабинета, инженер так спешил и настолько был поглощен разными мыслями, что не заметил спрятавшейся за портьерой молодой женщины. Не взглянув ни разу в ее сторону, он быстро пересек комнату и затворил за собой дверь. Супруги остались одни.

На последние слова инженера Артур ответил горькой усмешкой.

- Слишком поздно, - глухо сказал он. - Они не сдадутся без кровопролития. Я должен ответить за содеянное отцом!

Он бросился в кресло и положил голову на руку. Теперь, когда он остался один, когда ему не надо было как хозяину подавать пример мужества другим, лицо его резко изменилось: только что решительное и энергичное оно стало изможденным и измученным, как это бывает и с самым сильным человеком, если он неделями живет в напряжении, на пределе нравственных и физических сил. Это лицо выражало отчаяние и безысходность, столь естественные для того, кто постоянно тщетно борется с проклятием прошлого, которое неожиданно обрушилось на него всей своей тяжестью. Казалось бы, вина его - всего лишь в безразличии к делам отца, в равнодушном отношении к предстоящим обязанностям. Горький упрек отцу, готовый сорваться с его уст, невольно замер при воспоминании о только что прозвучавшем ужасном намеке. Но ведь именно он, отец, был единственным виновником сложившегося положения, когда его сын, на грани разорения, покинутый женой и друзьями, после отчаянной борьбы доведен до страшной необходимости использовать крайнюю меру, чтобы спасти себя и то, что еще в эту минуту считал своим, от застарелой ненависти, которая росла долгие годы и теперь принесла свои горькие плоды. Артур закрыл смертельно усталые глаза и облокотился на спинку кресла... Силы покинули его.

Евгения тихо вышла из своей засады и переступила порог кабинета. Все было забыто: и угрожающая ей опасность, и обвинение, заставившее ее только что содрогнуться, и тот, кого оно касалось, и все, что с ним связано. Теперь, приближаясь к своему мужу, она видела только его одного и думала лишь о нем. Завеса, так долго разделявшая их, должна была, наконец, разорваться, и все выясниться, а между тем она трепетала перед развязкой, как перед смертным приговором. Что, если она ошиблась и будет встречена не так, как этого ожидала и заслужила, принеся в жертву свою гордость? Кровь бурным потоком приливала к сердцу женщины, и оно бешено колотилось от страха, - в следующую минуту для нее решалось все.

- Артур! - тихо окликнула она.

Он вскочил, озираясь вокруг, как будто услышал голос духа. Там, на пороге, где она сказала ему последнее "прощай", стояла его жена, и в ту минуту, когда он узнал ее, исчезли все сомнения и раздумья. Он сделал движение, чтобы броситься ей навстречу, а вырвавшийся у него крик радости и блеск в глазах выдали ей все то, что скрывало долгое самообладание.

- Евгения!

Молодая женщина вздохнула свободно, как будто гора свалилась у нее с плеч. Его взгляд и тон, каким он произнес ее имя, убедили ее, что все сомнения напрасны. Хоть он сдержал свое страстное движение и, как будто защищаясь, облекся в прежнюю маску, было уже поздно - она увидела слишком много.

- Откуда ты? - наконец, спросил он, с трудом овладев собой. - Так внезапно, так неожиданно... и как ты попала в дом? На заводах самый разгар бунта, и там ты никак не могла пройти.

Евгения медленно приближалась к нему.

- Я пришла несколько минут тому назад и, разумеется, пробивалась сюда с большим трудом. Не спрашивай меня, каким образом... довольно того, что добралась. Я хотела быть рядом с тобой прежде, чем придет опасность.

- Что это значит, Евгения? Что означает этот тон? Курт, очевидно, напугал тебя своими рассказами, несмотря на мои просьбы и даже запрещения. Я не хочу никаких жертв по долгу или из великодушия. Ты знаешь это!

- Да, я это знаю! - твердо возразила молодая женщина. - Ты уже раз оттолкнул меня. Ты не мог простить мне того, что я была несправедлива к тебе и из мести за это чуть было не пожертвовал мной и собой. Артур, кто же из нас более жесток и беспощаден?

- Это была не месть! - тихо сказал он. - Я дал тебе свободу... Ты сама хотела этого.

Евгения стояла уже совсем близко. Слово, которое прежде ни за какие сокровища в мире не сорвалось бы с ее языка, ей так легко было произнести теперь, когда она поверила, что любима. Она подняла на него свои темные, полные слез глаза.

- А если я скажу своему мужу, что не хочу свободы без него, что я вернулась, чтобы делить с ним все, что бы нас ни постигло... что я полюбила его! Неужели он опять прогонит меня?

Ответа она не услышала, но тут же оказалась в его объятиях. И в этих руках, обнимавших ее так горячо и крепко, как будто никогда не хотели расставаться с тем, что приобрели с таким трудом, по этим страстным ласкам, которыми он осыпал ее, Евгения поняла, как тяжело ему было потерять ее и что для него значило в эту минуту ее возвращение. Его темные глаза сияли таким блеском, какого она до сих пор не видела в них, даже при прежних мимолетных вспышках! Молодая женщина доверчиво прижалась к груди мужа, когда он, склонившись к ней, прошептал:

- Евгения, дорогая моя!

В открытое окно, будто приветствие, доносился к ним шелест зеленых лесистых гор; они не могли не откликнуться на это новое счастье, которому сами же помогали утвердиться: они давным-давно разгадали их обоих, когда те еще сами не понимали себя и с гордым упрямством произнесли слово разлуки как раз в ту минуту, когда сердца их слились воедино. Но что значит вся борьба и упорство смертных, если они встретятся со своей любовью или ненавистью на волшебной дорожке, которую прокладывает горный дух, обходя в колеблющемся тумане первого весеннего дня свои владения? Чувство, пробудившееся там, сохранится вечно!

Глава 17

День, так бурно начавшийся в колонии Беркова, оканчивался гораздо спокойнее, чем можно было ожидать после утренних событий. Человек, незнакомый с обстоятельствами, мог бы принять воцарившийся к вечеру покой на заводах Беркова за полное спокойствие, хотя это было только затишье среди бури, после которого она разражается с еще большей силой.

И в домике шихтмейстера царила такая же гнетущая тишина, заключавшая в себе что-то зловещее. Шихтмейстер молча сидел в своем кресле у печки; Марта прибирала в комнате, бросая по временам взгляд на Ульриха, который, скрестив руки, молча ходил взад и вперед по маленькой комнате. Никто не говорил с ним, молчал и он. Прежние дружеские отношения, которые, хотя часто нарушались бурными сценами и вспышками из-за необузданного характера молодого штейгера, но тотчас же восстанавливались после примирения, теперь совсем прекратились. Ульрих и дома властвовал так же неограниченно, как над товарищами; даже отец не смел противоречить его решениям и планам; но здесь, как и там, ему подчинялись только из страха; о любви и доверии больше не было и речи.

Молчание длилось довольно долго и, может быть, продолжалось бы и дальше, если бы не вошел Лоренц. Марта, увидевшая его в окно, пошла ему навстречу и отворила дверь. Но отношения между женихом и невестой были необыкновенно холодны; несмотря на тревожное время, мало располагавшее к нежности, или даже в связи с этим, поклон девушки мог бы быть теплее. Молодой рудокоп, вероятно, почувствовал это: он не скрыл обиды и оборвал на полуслове свое приветствие; но Марта не заметила ни того, ни другого, и Лоренц тут же обратился к Ульриху.

- Ну, что? - спросил тот, прерывая свою ходьбу.

Лоренц пожал плечами.

- Случилось то, что я предсказывал! Завтра выходят на работу четыреста человек, да столько же еще колеблются, не зная, на что решиться. Ты теперь можешь рассчитывать только на половину.

На этот раз Ульрих не рассердился, как обычно в подобных случаях; бешеная ярость, которую он проявил сегодня утром, узнав об отколе значительно меньшего числа товарищей, странно противоречила почти неестественному спокойствию, с каким он повторил слова Лоренца.

- Только на половину! А долго ли выдержит эта половина?

- Это молодежь, - сказал Лоренц, не отвечая на вопрос, - ребята с самого начала были преданы тебе и не покинут тебя, что бы завтра ни случилось в шахтах. Ульрих, ты все еще настаиваешь на своем?

- Он будет до тех пор упорствовать, - сказал шихтмейстер, вставая с кресла, - пока все они мало-помалу не отойдут от него и он останется совсем один. Я вам говорил, что вы ничего не добьетесь своими безрассудными требованиями и бессмысленной ненавистью, которая была еще уместна при отце, но сын, право, ее не заслуживает. Того, что предложили вам, совершенно достаточно; я знаю, ведь сам работал в шахтах, да и сердце у меня не камень, особенно по отношению к своему брату рабочему! И многие согласились бы на его предложение, но не смели раскрыть рта, потому что Ульрих вбил себе в голову требовать невозможного. Вот уж несколько недель мы терпим горе, беспокойство и нужду - и все напрасно. Погоди - придет день, что женщины и дети начнут умирать с голоду, и это уже не за горами. Ты довел до этого, Ульрих, ты один! Положи этому конец!

Старик почти с угрозой смотрел на сына, но Ульрих даже при этом упреке, который в другое время вызвал бы с его стороны целую бурю, сохранил полное спокойствие.

- Не стану спорить, отец, - холодно возразил он, - я это давно знаю! Ты доволен, если можешь спокойно съесть свой черствый кусок хлеба, а все остальное ты считаешь безумием и преступлением. Я поставил на карту все. Я надеялся достигнуть цели и достиг бы, если бы не объявимся этот Берков со своим точно железным лбом. Если же мне не удастся добиться своего, то я и с половиной товарищей, оставшихся, по словам Карла, со мной, покажу ему, чего стоит наша гибель. Он дорого заплатит за свою победу!

Шихтмейстер посмотрел сначала на Лоренца, который стоял с поникшей головой, не принимая участия в разговоре, а потом на сына.

- Смотри, останется ли половина-то верна тебе, если хозяин опять поговорит с ними, как сегодня утром, когда ты лишился половины, Ульрих. Неужели ты думаешь, что его манера общения не подействовала с первого же дня, как вы начали ему угрожать? Разве все они не понимают, что он выше и тебя, и их и при необходимости сумел бы с ними справиться, если бы они не боялись тебя? Сегодня утром первая партия приступила к работе; если бы осмелились, они сделали бы это еще три недели тому назад. Начало положено, теперь их трудно удержать.

- Может быть, ты и прав, отец! - едва слышно произнес Ульрих. - Теперь их удержать трудно. Я надеялся на них, как на скалу, а оказалось, что это жалкий песок, рассыпавшийся у меня в руках. Берков умеет привлекать трусов своими речами, своей проклятой манерой лезть прямо в толпу, как будто не существует камней, которые могут полететь в голову, - потому-то никто и не смеет его тронуть. Знаю я, отчего сегодня он так высоко поднял голову, почему бросился в толпу в момент самого большого напряжения с такой уверенностью, как будто победа и успех ему обеспечены. Знаю я, что теперь так и будет, и я сам сегодня утром дал все это ему в руки!

Последних слов, заглушенных стуком захлопнувшейся за ним двери, никто из присутствующих не понял. Выйдя на свежий воздух, Ульрих кинулся на скамейку; его охватило какое-то неестественное спокойствие; оно казалось страшным в человеке, привыкшем давать полную волю своим неуемным страстям. Подействовала ли на него измена товарищей, или что-то другое угнетало его, но твердая уверенность в победе, не покидавшая его до сегодняшнего утра, будто надломилась, если не окончательно исчезла.

Около их садика протекал широкий ручей, который вращал колеса фабричных машин, сейчас, разумеется, бездействующих. Это был дикий, коварный ручеек: он не сверкал серебристой струей, как его горные собратья, хотя, подобно им, брал начало в глубине горы, в том месте, где лежали шахты. Сколько раз увлекал он в свою пучину беспечно игравших на его берегу детей, а кого не мог погубить, того старался напугать и замучить, будто бы в отместку людям за то, что они заставляли его работать для их заводов и фабрик. Его мутные, бурные волны выглядели неприветливыми в последних лучах заката, и еще более неприветливым было журчание. Он бурлил так насмешливо и злорадно, как будто там, в глубине, научился у подземного духа всем козням, какими тот опутывал людей, отнимавших у него сокровища, и похитил уже не одну юную жизнь. Что-то недоброе слышалось в его журчании и не радовало слуха молодого рудокопа, неподвижно глядевшего в воду, как будто прислушивавшегося к какому-то таинственному голосу.

Неизвестно, сколько времени он бы так просидел, если бы позади него не раздались шаги и перед ним не появилась Марта.

- Чего тебе? - спросил Ульрих, не отводя глаз от ручья.

- Я хотела посмотреть, где ты, Ульрих! - в голосе ее слышался испуг.

Ульрих пожал плечами.

- Где я? У тебя есть жених - заботься о нем, а меня оставь в покое!

- Карл уже ушел! - быстро ответила Марта. - Он прекрасно знает, что с ним ничего не случится, если я поговорю с тобой.

Ульрих обернулся и взглянул на девушку: ему, очевидно, хотелось отогнать мысли, навеянные шумом ручья.

- Знаешь, Марта, то, что тебе позволяет Карл, позволит не всякий. Я бы не потерпел, чтобы меня так встречали. Ты не должна была принимать его предложения, если не любишь его.

Девушка упрямо отвернулась от него.

- Он знает это, - я ему это сказала еще тогда, когда он сватался; несмотря на это, он настаивал на своем. Я тут ничего не могу изменить, по крайней мере, теперь... может быть, научусь после свадьбы.

- Может быть, - в словах Ульриха слышалась глубокая и язвительная горечь. - Конечно, и после свадьбы постигают это... другие, по крайней мере; отчего же не научиться и тебе?

Он опять устремил взгляд на темную, манящую воду ручья, будто не в силах оторваться от нее, а она плескалась и шумела, словно нашептывая ему злые мысли. Марта стояла в нескольких шагах от него: невольный страх, который после "несчастья в шахте" отдалял от него всех, сковывал и ее. Несколько недель она не оставалась с ним наедине и вообще избегала всякого сближения, но сегодня прежняя любовь проснулась в ней и властно, почти против воли влекла ее к нему. Его нарочитое спокойствие не обмануло ее - она чувствовала, что скрывается за ним.

- Ты не можешь примириться с изменой товарищей? - тихо спросила она. - Но ведь еще половина за тебя, и Карл останется с тобой до последней минуты.

Ульрих презрительно улыбнулся.

- Сегодня половина, завтра останется четверть, а послезавтра... к чему это, Марта! Что же касается Лоренца, он и с самого начала не поддерживал этого. Он предан не делу, а лично мне, так как мы были друзьями, но и дружба наша скоро окончится. Ты слишком сильно завладела его сердцем, чтобы он мог искренно любить меня.

- Ульрих! - взволнованно воскликнула она.

- Что же, разве это может оскорблять тебя! Ведь ты не согласилась быть моей женой, когда я просил тебя об этом. Если бы ты согласилась тогда, многое теперь было бы иначе.

- Ничего не было бы иначе! - решительно сказала Марта. - Я не могла бы переносить того, что изо дня в день терпит Карл, и отношения между нами были бы такими, как сейчас у нас с Карлом, только вся тяжесть пришлась бы на меня. Твое сердце совсем не принадлежит мне, и твоя любовь целиком отдана другой.

В этих словах заключался горький упрек, но даже и этот намек не мог сегодня вывести из себя Ульриха. Он встал со скамьи и смотрел на окутанный сумраком парк, точно выискивал что-то между деревьями.

- Ты думаешь, что я мог бы найти ближе и лучше, если бы захотел поискать, - и ты права. Но этого не ищут, Марта! Это охватывает человека вдруг и держит его в своей власти до тех пор, пока он жив. Я испытал это! Я сильно огорчил тебя, девушка, но только теперь понял, насколько сильно. Поверь мне, над такой любовью нет благословения; от нее часто страдают больше, чем от ненависти.

Этими словами он как бы просил прощения. И как странно звучали они в устах Ульриха Гартмана, который обычно нисколько не заботился о том, огорчил ли он кого или нет что-то вовсе не свойственное его характеру, - тупая покорность судьбе и боль, но не дикая и страстная, а потому еще более потрясающая, - слышалось в его голосе. Марта забыла о своем страхе и приблизилась к нему.

- Что случилось, Ульрих? Ты сегодня такой странный, я тебя таким еще никогда не видела. Что с тобой?

Он откинул с висков белокурые волосы и прислонился к деревянной решетке.

- Не знаю! Целый день меня тяготит что-то, от чего я не могу избавиться, что отнимает у меня все силы, которые мне так необходимы завтра. Но как только я подумаю об этом, все делается темно и мрачно, как будто за этим "завтра" ничего больше не будет, как будто с этим "завтра" все должно кончиться, все!

Ульрих вдруг по-прежнему порывисто тряхнул головой.

- Дурацкие мысли! Должно быть, этот проклятый ручей нагнал их на меня своим журчанием. Благо, есть время сидеть!

Он хотел уйти, но девушка, испугавшись, удержала его.

- Куда ты? К друзьям?

- Нет, хочу пройтись один. Прощай!

- Ульрих, прошу тебя, останься!

Мягкость молодого человека как рукой сняло, и он нетерпеливо оттолкнул ее.

- Оставь меня! Мне некогда с тобой разговаривать... в другой раз потолкуем!

Он отворял ногой калитку и, направившись к парку, растворился вскоре в сумерках.

Марта стояла со сложенными на груди руками и смотрела ему вслед. На лице ее боролись чувства обиды и горя, и последнее одержало верх.

"Над такой любовью нет благословения!" - отозвалось снова в ее сердце, и она подумала, что и над ее тоже нет благословения.

Евгения Беркова, между тем, была одна в кабинете мужа. У молодых супругов не оставалось времени наслаждаться завоеванной с таким трудом любовью и своим новым счастьем. Артур уже дважды вынужден был оставлять ее одну: днем, когда усмирил бунт, бросившись в самую гущу бунтовщиков, и теперь, когда его присутствие было необходимо в зале совещаний. Однако, несмотря на страх за мужа и на беспокойство перед грозящей им опасностью, лицо молодой женщины дышало безграничным счастьем, которое, преодолев, наконец, такую долгую и трудную борьбу, не страшилось больше никаких потрясений. Она была теперь рядом со своим мужем, под его защитой, и Артур как нельзя лучше сумел заставить свою жену забыть все и всех, кроме него одного.

Вдруг в соседней комнате отворилась дверь и послышались шаги. Евгения встала, чтобы поспешить навстречу, так как была уверена, что это Артур, но ее удивление при виде незнакомой фигуры сменилось ужасом, когда в вошедшем она узнала Ульриха Гартмана. Он тоже был поражен, увидев ее, и остановился как вкопанный.

- Это вы, госпожа? Я искал господина Беркова.

- Его здесь нет. Я жду его с минуты на минуту, - быстро ответила Евгения дрожащим голосом.

Она знала, как опасен для Артура этот человек, какую роль он играл на заводах, и все-таки ни минуты не колебалась сегодня утром, доверившись ему, когда у нее не было другого выбора. А затем она стала свидетельницей обвинения, высказанного главным инженером. Это было лишь подозрение, но и одно подозрение в низком, коварном убийстве безоружного человека - страшная вещь; оно-то и возбудило в молодой женщине непреодолимый ужас. Беспощадному, но открытому врагу своего мужа она еще могла довериться, но с ужасом отступила от человека, руки которого, возможно, обагрены кровью ее свекра. Ульрих отлично заметил это ее движение. Он остановился на пороге и сказал с нескрываемой насмешкой:

- Я, кажется, испугал вас? Я не виноват, что явился без доклада. У вас плохая прислуга, госпожа. Ни на лестнице, ни в коридоре я никого не встретил. Вероятно, я отшвырнул бы в сторону любого, кто попробовал бы не пустить меня, но поднятый при этом шум послужил бы своеобразным докладом.

Евгения знала, что он мог войти беспрепятственно, - оба лакея, по строжайшему приказанию Артура, находились в прихожей на ее половине. В такое беспокойное время никто не мог поручиться, что необузданность и распоясанность некоторых не дойдет до крайности, и кто-то ворвется в дом. Тревога заставила молодую женщину пойти в комнаты мужа, находившиеся в другом флигеле, откуда можно было увидеть из окна, когда он будет возвращаться домой; здесь никто не стерег входа в дом, и она была здесь одна.

- Что вам нужно, Гартман? - спросила она, собравшись с силами. - Я думала, что после всего случившегося вы не решитесь войти в наш дом, а вы проникли даже в кабинет вашего хозяина. Ведь вам известно, что он больше не может принять вас.

- Я искал его, чтобы сказать ему два слова. Я думал найти его одного. Вас я не искал!

Говоря это, он сделал несколько шагов по направлению к ней. Евгения невольно отступила в самую глубину комнаты - он горько засмеялся.

- Как все может измениться за какие-то два часа! Сегодня утром вы требовали моей помощи и опирались на мою руку, когда я вел вас среди разъяренных рабочих; теперь вы бежите от меня, явно опасаясь за свою жизнь. Господин Берков отлично воспользовался этим временем, чтобы представить меня разбойником и убийцей, не правда ли?

Тонкие брови молодой женщины нахмурились, когда она, преодолев страх, ответила ему резко и решительно:

- Оставьте меня! Ведь вы видите, что моего мужа здесь нет; да если бы он и пришел сейчас, едва ли я оставила бы его наедине с вами.

- Почему же? - медленно спросил Ульрих, сурово глядя на нее. - Почему же? - повторил он еще раздраженнее, не дождавшись ответа.

Смелость Евгении уже не раз толкала ее на неосторожные поступки. Она и теперь не подумала о возможных последствиях своих слов, когда, твердо выдержав его взгляд, решительно сказала ему:

- Потому что ваше присутствие уже привело к гибели одного из Берковых.

Гартман вздрогнул и страшно побледнел. С минуту казалось, что в нем вспыхнет вся его ярость, но он сдержался. Лицо его осталось спокойным и неподвижным, и голос был так же глух и беззвучен, как и на протяжении всего разговора.

- Так вот что! - сказал он вполголоса. - Конечно, мне следовало ожидать, что это дойдет и до вас.

Молодую женщину потрясло это спокойствие, которого она никак не ожидала и которое, хоть и внушало безотчетный страх, но вместе с тем делало ее еще смелее. Сегодняшнее утро показало ей, как безгранична ее власть, и ради Артура хотела убедиться, что за человек его противник. Она знала, что истина, не известная никому в мире, откроется ей.

- Значит, вы знаете, о чем я говорю? - начала она. - Вы понимаете мой намек, Гартман? Можете ли вы назвать ложью слухи, связанные с тем несчастным случаем?

Он скрестил руки и сурово смотрел вниз.

- А если бы я это сделал, вы бы поверили мне?

Евгения молчала.

- Вы бы поверили мне? - переспросил он таким тоном, как будто от ее ответа зависела его жизнь.

Она взглянула ему в лицо, на котором, как и в голосе, отражалось мучительное, напряженное ожидание; обращенное прямо к ней, оно все еще было покрыто мертвенной бледностью.

- Я считаю вас способным на преступление в ярости, но на ложь - нет.

Из могучей груди Ульриха вырвался вздох облегчения, и он отодвинулся от нее на несколько шагов, чтобы окончательно избавить ее от страха.

- Так спрашивайте, госпожа! Я отвечу вам.

Женщина слегка дрожала, прислонившись к спинке дивана; она сознавала всю опасность подобного разговора с таким человеком и все-таки задала роковой вопрос.

- Моего мужа уверяли, что в тот злополучный день веревки оборвались не случайно. Как это случилось, Гартман?

- Это была случайность или, пожалуй, точнее... правосудие! Наш хозяин исправил подъемный снаряд кое-как, как и все, что он делал только по необходимости, а не ради безопасности. Какое ему дело, что сотни рудокопов, поднимавшихся в нем ежедневно, подвергали свою жизнь опасности? Да, кроме того, им же поднимали безумные тяжести, что и имело свои последствия, только на этот раз поплатились не рабочие, а сам хозяин. Не человеческая рука, и тем более не моя оборвала канаты как раз в ту минуту, когда поднимался он. Я видел приближение опасности; мы были как раз над предпоследними подмостками; я решился спрыгнуть на них, а его...

- А его столкнули вниз? - глухим голосом добавила Евгения, когда он остановился.

- Нет, я только позволил ему свалиться! Я мог бы его спасти, если бы хотел; на это еще оставалось с полминуты времени; конечно, это могло стоить мне жизни, - он мог бы увлечь меня за собой, если бы я схватил его, когда соскакивал на подмостки, но я сделал бы это для каждого из товарищей, для каждого из служащих, для него же не мог. В этот миг в моей голове пронеслось все то зло, какое он причинил нам, и я подумал, что теперь он подвергается тому, чему ежедневно подвергал нас, чтобы только не тратить денег, и что я не должен мешать небу, если оно, в виде исключения, захотело хоть один раз быть справедливым. Я не пошевелил даже пальцем, несмотря на его крик, а минуту спустя было поздно - он уже летел вниз!

Гартман замолчал. Евгения смотрела на него со страхом, смешанным с состраданием. Она знала, что все, в чем он обвинял покойного Беркова, было справедливо, и хотя она сама в минуту опасности, вероятно, протянула бы руку спасения и недругу, но понимала, что стоящий перед ней человек не умел прощать и забывать; он на своих глазах спокойно дал погибнуть своему врагу.

- Вы сказали мне всю правду, Гартман? По совести и чести?

- По совести и чести, госпожа!

Его потемневшие глаза твердо выдержала ее взгляд; у Евгении исчезло всякое сомнение, и она сказала с упреком:

- Почему же вы не рассеяли этого заблуждения? Почему не сказали всем того, в чем признались сейчас мне?

На его лице выразилось презрение.

- Потому что никто бы мне не поверил! Никто, даже отец! Да он, впрочем, прав: я всегда был чересчур необуздан и дик, отбрасывал в сторону все, что лежало у меня поперек дороги, и не заботился о том, что говорят обо мне другие, теперь я должен искупить это. Все знали, что я ненавидел покойного Беркова, а так как несчастье случилось в тот момент, когда я был рядом, - значит, я и стал причиной его. Тут не могло быть никакого сомнения. Родной отец высказал мне это прямо в глаза и не хотел ничего больше слушать, когда я не мог сказать, как он этого требовал, что я совсем не виновен в смерти Беркова, а не мог я этого сказать потому, что мне стоило только протянуть руку, чтобы спасти его, чего я не сделал. Он все равно не поверил бы мне, если бы я даже поклялся ему в этом. Тогда я попробовал сказать это кое-кому из товарищей, и, хотя они не возражали, я читал по их лицам, что они, кроме того, считают меня еще лгуном. Я не мог просить, чтобы мне поверили, и потому махнул рукой на это дело. Если бы меня привлекли к судебной ответственности, тогда бы я все сказал, и то еще вопрос, поверил ли бы мне кто-нибудь.

Евгения медленно покачала головой.

- Вы должны были заставить верить вам, Гартман, и вы могли бы это сделать, если бы всерьез захотели; но вам помешали гордость и упрямство. Вы отвечали презрением на подозрение и этим только усиливали его. Теперь вас подозревают все товарищи, все служащие, мой муж...

- Какое мне дело до вашего мужа, - грубо перебил он ее, - как и до всех остальных! Мне решительно все равно, подозревают они меня или нет. Я бы не перенес только вашего презрения, госпожа, а вы верите мне, я вижу это по вашим словам... а до остальных мне дела нет.

- Я верю вам! - серьезно сказала Евгения. - Я уверю в этом и моего мужа и сниму с вас, по крайней мере, это ужасное подозрение. За то, что вы не спасли его, когда могли и должны были это сделать, мы не вправе судить вас, - это дело вашей совести. Но Артур не должен больше думать, что ему приходится бороться с убийцей своего отца. Примирение, разумеется, уже невозможно - вы зашли слишком далеко. Я только несколько часов тому назад узнала обо всем, что здесь произошло и еще может произойти, если завтра возобновится нападение на шахту. Гартман! - Евгения имела неосторожность совсем близко подойти к нему и с мольбой дотронуться до его руки. - Гартман, мы накануне страшной катастрофы. Вы заставляете моего мужа прибегнуть к помощи солдат, чтобы защитить себя и служащих, и он решился на это. Если завтра прольется кровь, подумайте, на кого она падет.

Ее близость и ее рука, лежащая на его руке, не преминули оказать свое действие на Ульриха, но на этот раз оно не было благотворно. Голос его все больше и больше терял спокойствие.

- Вы думаете, на меня?- возразил он. - Берегитесь, сударыня! Она может пасть и на вас, если, например, коснется того, кого вы любите. Господин Берков наверно не будет сидеть дома, когда начнут драться; я это знаю, а также знаю и то, кого при этом буду искать прежде всего.

Евгения уже давно с содроганием отняла свою руку и отступила от него. Его тон и взгляд настораживали: все же это был лишь укрощенный тигр, который сейчас еще слушается ее голоса, а в следующую минуту может яростно броситься на нее, и эта минута, кажется, настала; взгляд стал угрожающим.

- Гартман, вы говорите с женой вашего хозяина! - вскричала она, тщетно стараясь заставить его опомниться. - Если вы ненавидите его...

- Хозяина? - перебил он ее с злобной иронией. - О нем не может быть и речи, - с ним я имею дело, когда нахожусь во главе своих товарищей. Я ненавижу Артура Беркова, потому что вы его жена, потому что вы любите его, а я... я люблю вас, Евгения, больше всего на свете! Не приходите в такой ужас от этого! Вы ведь давно знаете это, - разве я мог владеть собой, когда вы были рядом со мной? Я всеми силами старался подавить, заглушить это чувство и... не мог; не могу и сегодня, хотя сегодняшний горький опыт убедил меня в том, что только равные могут принадлежать друг другу, и на нашу долю остается лишь наблюдение со стороны, не смотря на то, что пришлось даже рисковать жизнью. Если бы это понадобилось снова, я никогда больше не поступил бы, как тогда, когда бросился под копыта ваших лошадей; пусть жертвует собой кто хочет, но не я. Я смертельно ненавидел старика Беркова и считал, что нет на земле человека, которого я мог бы ненавидеть так же сильно. Теперь-то я думаю иначе. И все-таки я не стал его убийцей; но есть человек, которого я убью не задумываясь. Отца я не убивал, но если придется столкнуться с сыном, то... или он, или я!

Это была страшная минута: дошедшая почти до безумия страсть этого человека перешла границы, как прорвавший плотину опустошительный поток, который уже не в силах удержать никакая преграда. Евгения видела, что каждое слово, любое убеждение бессильно и что власть ее кончилась. Бежать она не могла - он преградил ей дорогу к двери. Она бросилась к звонку и рванула его изо всей силы. Хотя слуги были в другом конце дома, звонок могли услышать и там.

Гартман рванулся к ней. Он хотел отнять ее руку от звонка, но в тот же миг был схвачен чьей-то рукой, которая из-за ярости оказалась настолько сильной, что отбросила в сторону исполинскую фигуру Гартмана, как ребенка. Между ними стоял Артур; с криком радости и одновременно в смертельном страхе бросилась Евгения к мужу, - она знала, чего следовало теперь ожидать.

Ульрих с искаженным злобой лицом молча вскочил на ноги. По его загоревшимся глазам, увидевшим и узнавшим противника, было понятно, что катастрофа неизбежна, но Артур с удивительной выдержкой быстро схватил один из висевших над письменным столом пистолетов и, обняв левой рукой жену, правой навел смертоносное дуло на бунтаря.

- Отойдите, Гартман! Не смейте приближаться! Сделайте только шаг к моей жене, только один шаг, и вам конец!

Угроза остановила Ульриха. В ярости он было рванулся вперед, но увидел, что оружие твердо и верно направлено на него, и рука, державшая его, не дрожала; еще шаг - и пуля поразит его, а победа останется за противником. Он сжал кулак, которому недоставало такого же оружия.

- У меня нет пистолета! - проскрежетал он. - Будь он у меня, мы бы стояли как равный с равным, господин Берков. Вы запаслись лучше меня; против ваших пуль я могу выставить только свои кулаки, и нет никакого сомнения, на чьей стороне будет перевес.

Артур не сводил с него глаз.

- Вы, Гартман, позаботились о том, чтобы у каждого под рукой был заряженный пистолет. По крайней мере, свою жену и дом я готов защищать от вас даже ценой жизни. Уйдите, еще раз говорю вам!

Опять в продолжение секунды они безмолвно созерцали друг друга, как тогда, при первой роковой встрече, когда каждый из них, казалось, измерял силы противника, и опять, как тогда, молодой хозяин остался победителем, но теперь ему пришлось пустить в ход не только глаза, а и оружие.

Он все еще стоял неподвижно, держа палец на взведенном курке пистолета и следя за малейшим движением противника, пока тот, наконец, не отступил.

- Я никогда особенно не дорожил жизнью, - надменно сказал Ульрих, - мне кажется, это известно вам обоим, но я не хочу быть подстреленным на вашем пороге, - мне еще надо свести счеты с вами. Что вы так дрожите, сударыня? Ведь вы в его объятиях, и он сейчас в безопасности, конечно, только пока, ведь борьба не окончена. И хоть сейчас вы стоите так, будто ничто не может разлучить вас, будто прикованные друг к другу навеки, но настанет и мой час... вспомните тогда меня!

Он ушел. Его тяжелые шаги прозвучали сначала в соседней комнате, потом в прихожей и, наконец, замерли на дворе. Молодая женщина крепче прижалась к мужу; теперь только она испытала, как умели защищать обнимавшие ее руки.

- Ты пришел как раз вовремя, Артур, - сказала она, все еще дрожа от ужаса. - Несмотря на твое предостережение, я ушла из своих комнат. Я знаю, это была большая неосторожность, но мне хотелось дождаться тебя здесь, и я думала, что в доме еще можно чувствовать себя в безопасности.

Артур опустил руку, в которой держал пистолет, и привлек ее ближе к себе.

- Оказалось, что нет, как мы сейчас убедились! Что понадобилось Гартману в моем кабинете?

- Не знаю. Он искал тебя и, вероятно, не с добрыми намерениями.

- С этой стороны я готов ко всему, - спокойно возразил он, кладя пистолет на письменный стол. - Как видишь, я уже запасся для подобных случаев, но боюсь, что это был предлог, а настоящая драма разыграется завтра. Ты очень боишься, Евгения? Помощь может подоспеть только к вечеру, и нам придется одним справляться целый день с бунтовщиками.

- Рядом с тобой я не боюсь ничего! Только, Артур, - в ее голосе послышалась мольба, - не ходи один в толпу, как сегодня: он будет там, ведь он поклялся убить тебя.

Артур приподнял голову жены и твердо посмотрел ей в глаза.

- Жизнь и смерть не в руках Гартмана, не беспокойся, Евгения! Я исполню свой долг, но сделаю это иначе, чем делал до сих пор, ведь я знаю теперь, что за меня волнуется моя жена; это не так легко забыть!

Уходя, Ульрих Гартман остановился на террасе. Совсем стемнело, и нельзя было разглядеть выражения его лица, когда он смотрел вверх, на окна дома, из которого только что вышел, но о чувствах его можно было догадаться по голосу, когда он снова повторил угрозу, брошенную им Евгении: "Он или я! А если надо, то и оба!".

Глава 18

Что-то произойдет завтра?

Эта мысль тревожила не только Артура и его жену, но и всех, кто имел отношение к их дому. Наконец наступило это страшнее завтра и, казалось, обещало сбыться самым страшным ожиданиям. Несмотря на раннее утро, все служащие собрались в доме хозяина. Явились ли они сюда, чтобы обсудить положение, или укрылись от опасности?.. Скорее можно было предположить последнее, потому что все были бледны, смущены и расстроены; вопросы и ответы, тревожные предположения и заверения следовали один за другим.

- Я стою на своем! Мы совершили большую ошибку, арестовав тех троих! - утверждал Шеффер, обращаясь к директору. - На это можно было бы решиться, если бы уже подоспела помощь; теперь они станут брать дом приступом, чтобы освободить своих, и нам все равно придется их выпустить,

- Извините, этого не будет! - воскликнул главный инженер, всегда находившийся в оппозиции к своим служащим. - Мы выдержим приступ, в крайнем случае будем защищаться и в доме, господин Берков твердо решился на это.

- Ну, конечно, вам лучше знать его намерения; он только с вами и советуется обо всем! - довольно колко парировал директор, который никак не мог похвалиться подобными доверительными отношениями с молодым хозяином, хотя его положение давало ему на то больше прав.

- Господин Берков не имеет обыкновения советоваться о своих намерениях, - сухо возразил инженер. - В этом же случае, как и всегда, я вполне с ним согласен. Мы поступили бы против правды и совести, если бы оставили на свободе троих злоумышленников. Несомненно, они хотели испортить машины.

- По приказанию Гартмана! - вставил Шеффер.

- Все равно, по чьему приказанию они это делали. Господин Берков пришел как раз вовремя, чтобы помешать им; посмотрел бы я, у кого после этого хватило бы выдержки отпустить безнаказанно негодяев. Он велел их арестовать и был совершенно прав. Гартмана, конечно, при этом не было; он находился около шахт, где происходила главная сумятица и где он в конце концов не осмелился помешать рабочим спуститься в шахты, потому что там был его отец.

- Да, счастье еще, что шихтмейстер пришел нам на помощь, - согласился директор, - он, должно быть, понял, что не остается другого средства избежать крайности, когда добровольно вызвался вести рабочих в шахту, хотя это вовсе не входило в его обязанности. Он был уверен, что сын не посмеет тронуть его, а прочие оставили в покое своих товарищей, когда увидели, что сам вожак их отступил. Только старику мы обязаны тем, что спуск совершился благополучно.

- Вот и я говорю, - настаивал Шеффер, - спуск произошел благополучно, большая часть рабочих сохраняла нейтралитет, и, если бы их не взбудоражили арестом товарищей, все обошлось бы тихо и мирно.

- Тихо и мирно! Это когда Гартман распоряжается ими! - рассмеялся инженер с иронией. - Вы глубоко заблуждаетесь: он искал любого повода к нападению, а в крайнем случае решился бы на это и без повода. Сегодняшнее утро показало ему, что его власть стремительно близится к концу и что, возможно, сегодня последний день, когда он может распоряжаться своими приверженцами, и потому пошел на риск, увлекая за собой в пропасть всех, кто еще следует за ним из страха или по привычке. Ему нечего больше терять, и он не пощадит никого, а тем более нас!

Их разговор был прерван Вильбергом, который, бледный, отошел от окна, где занимал наблюдательный пост.

- Шум все усиливается! - робко сообщил он. - Нет ни малейшего сомнения, что они намерены напасть на дом, если господин Берков не уступит. Решетка парка уже повалена, цветники смяты и вытоптаны. Ах, а великолепные розы на террасах...

- Убирайтесь вы с вашей сентиментальностью! - вскричал инженер.

Шеффер и директор бросились к окну.

- Теперь, когда бунтовщики готовятся напасть на дом, - продолжал инженер, - вы думаете о вытоптанных розах! Не хотите ли взяться за перо и в стихах излить свою тоску по розам? Мне кажется, теперь самое время для поэтического вдохновения.

- С некоторых пор я имею несчастье каждым словом и поступком навлекать на себя гнев господина инженера, - произнес Вильберг обиженно, но с полным сознанием собственного достоинства, что, по-видимому, еще больше раздосадовало его начальника.

- Потому что вы не говорите и не делаете ничего разумного! - сердито сказал он, поворачиваясь к нему спиной и присоединяясь к своим товарищам, наблюдавшим из окна за возраставшими волнениями.

- Дело принимает серьезный оборот, - с беспокойством заключил директор, - они уже у входных дверей, надо бы известить хозяина.

- Да оставьте его хоть на минуту в покое! - вмешался инженер. - Ведь он с самого рассвета на ногах, дайте ему отдохнуть и побыть хоть пять минут с женой. Необходимые меры приняты, а в случае опасности он быстро явится сюда, вы сами это знаете.

Инженер был прав. Артур с самого раннего утра отдавал приказания и лично следил за их выполнением, он почти не видел свою жену и потому удалился теперь к ней на несколько минут в одну из соседних комнат. Он, должно быть, сообщил ей, в каком положении дела, так как руки молодой женщины с волнением и страхом обвились вокруг его шеи.

- Ты не должен выходить к ним, Артур! Это было бы безумным, отчаянным риском. Что можешь ты сделать одни с бунтующей толпой? Вчера между ними случился разлад; сегодня же все они против тебя. Ты дорого поплатишься за свою отвагу, я не пущу тебя!

Артур тихо, но решительно освободился из ее объятий.

- Я должен идти, Евгения! Это - единственное средство на некоторое время сдержать бурю, да и не впервые мне выдерживать такие сцены. А как ты вчера попала сюда?

- Я ведь шла к тебе! - ответила Евгения таким тоном, будто это оправдывало любой риск. - А ты хочешь уйти от меня, чтобы пасть жертвой слепой ярости Гартмана. Вспомни его вчерашние угрозы. Если ты непременно должен идти, то позволь, по крайней мере, мне находиться рядом. Я не робка, я боюсь опасности только потому, что ты один подвергаешься ей.

Он с любовью наклонился к ней и сказал серьезно:

- Я знаю, что ты смела, моя Евгения, но я потерял бы присутствие духа из страха, что какой-нибудь камень, брошенный из толпы, может попасть в тебя. Сегодня мне необходимо все мое мужество, которого я лишусь, когда увижу, что тебе угрожает опасность, а я не в состоянии защитить тебя. Я знаю, почему ты хочешь сопровождать меня: ты надеешься уберечь меня от одной руки, если будешь рядом со мной. Не обольщайся. Bce кончилось после вчерашнего вечера, теперь и к тебе он питает такую же ненависть, как и ко мне. - Голос его потерял свою нежность и мягкость. - Но если даже и не так, я не хочу быть обязанным своей безопасностью чувству, оскорбительному как для тебя, так и для меня; одно это требует удаления этого человека, не говоря уже о его предыдущем поведении.

Молодая женщина, очевидно, почувствовав справедливость его слов, с безмолвной покорностью опустила голову.

- Опять поднялся шум! - воскликнул Артур. - Я должен идти. Мы сможем видеться сегодня только урывками, и те будут довольно тревожными для тебя, моя дорогая. Ты не могла выбрать более трудного времени для своего возвращения.

- Разве ты хотел бы пережить эту бурю один, без меня? - тихо спросила Евгения.

Выражение страстной нежности осветило омраченное заботами лицо молодого человека.

- Без тебя? До сих пор я выдерживал борьбу, как солдат, который отвоевывает потерянный пост. Только со вчерашнего дня я знаю, что стоит бороться, когда речь идет о счастье всей жизни и нашем будущем. Ты возвратила мне и то, и другое, и если бы мне теперь пришлось выдерживать нападки более сильного врага, я был бы уверен в победе, потому что ты опять со мной!

Взволнованные разговоры служащих при появлении Беркова с женой тотчас же прекратились, но движение, происшедшее при этом, выражало больше чем простое внимание к хозяину. Все взгляды - серьезные, озабоченные и боязливые, устремились на его лицо, как будто собравшиеся хотели прочитать на нем, нужно ли им надеяться или опасаться. Все теснились к нему, как к центру, где могли найти опору и защиту. Все вздохнули свободно, когда он вошел в комнату, как будто одним своим появлением он устранял часть опасности. Это совершенно невольное движение ясно показало Евгении, какое положение занял ее муж среди служащих, и по той твердости, с какой он держался, она поняла, как он умел пользоваться своим влиянием. Его лицо, которое Евгения видела несколько минут тому назад хмурым и озабоченным, выражало теперь, при виде стольких встревоженных лиц, только хладнокровие и ничего больше; он вел себя так уверенно, что это должно было вселить мужество в сердца самых робких людей.

- Ну, господа, кажется, дела принимают довольно угрожающий характер. Мы должны быть готовы выдержать осаду, а, возможно, и приступ. Что вы думаете по этому поводу?

- Они хотят, чтобы выпустили арестованных! - сказал директор, требуя взглядом поддержки Шеффера, который тотчас же подошел к ним.

- Да, господин Берков, боюсь, что мы будем не в состоянии сдержать здесь их натиск, единственным поводом к которому в настоящую минуту служит, разумеется, арест трех рудокопов; если устранить этот повод...

- Тогда они найдут другой, - обрезал его Артур, - а проявленная нами слабость окончательно развяжет им руки. Нам не следует теперь выказывать ни колебания, ни страха, иначе можно проиграть все дело. Приказав арестовать злоумышленников, я заранее предвидел все последствия, но против подобного надо было действовать с неумолимой строгостью, и они останутся под арестом до прихода солдат.

Директор отошел от него, а Шеффер пожал плечами; они слишком хорошо знали своего молодого хозяина и по его тону поняли, что всякие возражения напрасны.

- Я не вижу в толпе Гартмана! - обратился Артур к инженеру. - Обычно он тотчас появляется там, где шум и гвалт, а сегодня, кажется, только подзадорил рабочих и оставил одних, его нигде не видно.

- Я уже четверть часа как потерял его из виду, - задумчиво сказал инженер. - Не затевает ли он еще какой-нибудь новой каверзы? Это вы, господин Берков, велели снять караулы у машинного отделения?

- Да, в доме нам нужны люди, на которых можно положиться, а машины в полной безопасности с той самой минуты, как рабочие спустились в шахты. Бунтовщики не могут повредить их, не подвергнув при этом опасности своих же товарищей.

- Да разве такой человек, как Гартман, примет это в соображение? - с сомнением произнес инженер.

Артур нахмурился.

- Мне кажется, Гартман необузданный, даже свирепый человек, если его раздразнить, но не злодей, а то, что вы предполагаете, было бы злодейством. Он хотел испортить машины, чтобы помешать рабочим спуститься в шахты, а раз это не удалось, зачем же бессмысленно бросаться на машины? Не захочет же он погубить отца и товарищей. Он сам уже намеревался отменить свое приказание и, когда увидел, что мы его предупредили, выместил на нас всю ярость. Только спуск рабочих в шахты спас нам машины. Никто не коснется и пальцем, пока шихтмейстер и все остальные находятся внизу, но зато теперь они накинулись на дом. Я выйду и попробую уговорить их.

За последние недели служащие привыкли видеть, как их хозяин в решающие минуты с непостижимой смелостью, нисколько не заботясь о себе, появлялся среди бунтовщиков, но сегодня со всех сторон раздались уговоры не делать этого; даже инженер присоединился к остальным, а Шеффер, знавший, чьи увещания могут оказаться всего действеннее, обратился к Евгении, все еще стоявшей рядом с мужем.

- Не допускайте этого, госпожа Беркова! Сегодня это невозможно... сегодня самый опасный день. Люди страшно раздражены, и Гартман не остановится ни перед чем. Удержите вашего супруга!

Молодая женщина страшно побледнела, предостережение Шеффера подтверждало ее собственные опасения, но она быстро овладела собой, спокойствие Артура, по-видимому, передалось и ей.

- Мой муж считает, что ему необходимо сделать такую попытку, - твердо возразила она, - и я не хочу, чтобы потом он сказал, что я слезами и жалобами удержала его от того, что он считает своим долгом. Пусть идет!

Артур все еще крепко держал ее руку в своей; он только взглядом поблагодарил ее.

- Вот, господа, берите пример мужества с моей жены. Ведь ей следовало бы бояться больше всех. Повторяю вам, что необходимо попытаться. Велите отворить дверь!

- Мы все пойдем с вами! - вскричал инженер. - Не бойтесь, госпожа Беркова, я не отойду ни на шаг от вашего супруга.

Артур спокойно, но решительно отстранил его.

- Благодарю вас, но вы и все прочие останетесь здесь. Я должен идти один.

Увидев хозяина, державшегося с невозмутимым спокойствием и твердостью, рабочие, лишенные своего командира, растерялись и расступились, дав ему дорогу.

- Как видите, я вышел к вам один, без защиты, чтобы воззвать к вашему благоразумию, - обратился к ним Артур. - Вы ничего не добьетесь насилием и только погубите себя. Все справедливые ваши требования я готов удовлетворить, но не позволю портить машины. Подумайте о своих товарищах, которые останутся под землей, если вы сделаете это. Что касается арестованных, то они будут наказаны - тут я не уступлю.

Среди рудокопов произошло какое-то движение. В словах хозяина они почувствовали столько силы, напора и твердой решимости стоять на своем, что невольно сделали шаг назад. Через минуту они нехотя освободили террасу и побросали камни.

"Если бы только Господь удержал где-нибудь Гартмана, то опасность миновала бы", - сказал себе Артур.

Он не знал, конечно, с каким смертельным страхом Евгения повторила в душе его слова. До сих пор она еще не видала в толпе этой страшной фигуры, и потому мужество не покидало ее и она не боялась за Артура, но скоро настал конец ее спокойствию и надеждам. Внезапное ли прекращение шума, который он с намерением разжег, или предчувствие, что наступает решительная минута, привлекло сюда Гартмана, только он вдруг как из-под земли вырос у решетки парка. Бросив быстрый взгляд на толпу, он сразу понял положение дела.

- Ах, вы трусы! - загремел он на товарищей, прокладывая себе с помощью Лоренца и штейгера Вильмса дорогу. - Я так и чувствовал, что вы опять попались в его сети, пока мы разыскивали, куда они девали арестованных. Теперь мы знаем, что они в подвале правого флигеля, как раз под большим залом; туда и направимся! Бейте окна, чтобы не надо было ломать дверей!

Никто еще не слушался его приказания, но оно не осталось и без последствий. Нет ничего более непостоянного и лишенного воли, как возбужденная толпа, как правило, сразу подчиняющаяся воле и энергии одного человека. Первое наступление происходило без определенного плана и потому закончилось ничем, - им недоставало тогда вождя, теперь он явился, и, как только взял в свои руки поводья, волнение приняло определенное направление. Теперь стало известно, где находятся арестованные, узнали дорогу к ним, и миновавшая было угроза нависла с прежней неотвратимостью.

В данную минуту Ульриха не очень заботило, исполняют ли его приказания, - он пробился наконец сквозь толпу и с гордым и упрямым видом стоял у террасы, лицом к лицу с молодым хозяином; его колоссальная фигура на целую голову возвышалась над остальными рабочими. Он был прирожденным вожаком народных масс, неуемная энергия и железная воля которого требуют слепого повиновения. Несмотря на некоторую растерянность рабочих, в эту минуту его власть над толпой была безгранична. Победа, одержанная Артуром, становилась сомнительной, если не совсем сводилась на нет одним появлением этого человека, который действовал на толпу так же магически, как и он сам.

- Где наши товарищи? - с угрозой спросил Гартман, еще ближе подступая к Артуру. - Мы хотим, чтобы их немедленно освободили. Мы не потерпим никакого насилия над товарищами!

- А я не потерплю, чтобы портили мои машины! - с холодным спокойствием прервал его Артур. - Я велел арестовать этих людей, хотя они были только орудием в чужих руках. Кто отдал приказ испортить машины?

Глаза Ульриха страшно сверкали, но в них выражалось торжество. Он заранее предвидел, что Артур должен поступить именно так, и на этом построил весь план. Он действительно не нуждался в предлоге для нападения, если решил во что бы то ни стало выместить на ком-нибудь свою ненависть, но в нем нуждались его приверженцы, которые уже начали колебаться и готовы были покинуть его; надо было вновь подбодрить сомневающихся.

- Я не обязан давать вам отчет, - насмешливо ответил Гартман, - и вообще не позволю разговаривать с собой таким повелительным тоном. Повторяю вам, выпустите арестованных! Все рабочие требуют этого, а то...

И его взгляд дополнил угрозу.

- Они останутся под арестом! - твердо заявил Артур. - А вы, Гартман, вообще не имеете права говорить от имени всех рабочих; уже больше половины покинуло вас. Мне не о чем больше разговаривать с вами.

- А мне есть о чем! - вскричал Ульрих вне себя. - К нашим товарищам! - призвал он, обращаясь к бушующей толпе. - Крушите все, что попадется на пути! Вперед!

Он хотел броситься на Беркова и тем подать сигнал к нападению, но, прежде чем он успел это сделать, прежде чем можно было решить, послушает его толпа или откажется повиноваться, раздался необычный гул, от которого задрожала вся окрестность, и Ульрих в ужасе остановился, а все остальные прислушивались, затаив дыхание. Гул этот походил на далекий глухой подземный удар и сопровождался раскатом, длившимся несколько секунд; затем наступила могильная тишина, и сотни помертвевших от страха лиц обратились к заводу.

- Господи! Ведь это что-то случилось в шахтах! - вскричал Лоренц.

- Это взрыв! - раздался голос главного инженера, который в течение последних минут стоял у самой двери вместе со всеми остальными служащими, готовый броситься на помощь хозяину. - В шахтах случилось несчастье, господин Берков! Надо спешить туда!

На минуту все словно окаменели от ужаса: никто не трогался с места, положение было действительно ужасное. Именно тогда, когда одна группа людей готова была броситься на другую, чтобы погубить ее, гибель постигла их братьев в глубине земли и повелительно воззвала к спасению несчастных.

Артур опомнился первым.

- К шахтам! - крикнул он служащим, которые, выбежав из дома, окружили его, и бросился к заводам, показывая пример остальным.

- К шахтам!- скомандовал и Ульрих рудокопам, но это распоряжение было лишним: вся толпа уже стремглав ринулась по тому же направлению. Ульрих и Берков бежали впереди всех и почти одновременно достигли шахт.

Снаружи трудно было судить о силе взрыва; только густой столб дыма, вырывавшийся из шахт, возвещал о случившемся, но и он говорил достаточно. Менее чем за десять минут вся окрестность оказалась запружена людьми, их немой испуг сменился теперь громкими криками ужаса и отчаяния. Всегда есть что-то пугающее и вместе с тем возвышенное в таком большом несчастье, происходящем не от человеческой руки. Переворот в общем настроении совершился так неожиданно, так мгновенно, что, казалось, это была не та самая толпа, которая совсем недавно бушевала около дома, грозя разрушением и даже смертью. Споры, вражда, ненависть - все забылось, всеми владела только одна мысль - спасти погибающих. Рудокопы и служащие, друзья и недруги - все стремились оказать помощь, и самые ярые бунтовщики оказались впереди всех. Час тому назад они угрожали этим людям, намеревались напасть на них и, наверное, перебили бы их, не будь с ними отца их вожака, а теперь, когда те очутились в опасности, каждый не боялся рисковать собственной жизнью ради их спасения.

- Назад! - повелительно крикнул Артур толпе, стремительно и беспорядочно бежавшей к шахтам. - Вы ничем не можете помочь и только помешаете служащим. Прежде всего надо выяснить, каким образом можно попасть вниз. Пропустите инженеров!

- Пропустите инженеров! - повторили в передних рядах, и этот возглас, переходя из ряда в ряд, заставил плотную толпу людей расступиться и очистить путь главному инженеру с помощниками, которые быстро направлялись сюда с противоположного конца шахты.

- С той стороны нет ни малейшей возможности спуститься в шахту! - сказал главный инженер Артуру, показывая на нижнюю штольню, сообщающуюся с верхней, откуда валил густой дым. - Мы даже не пытались проникнуть туда, потому что в таком адском дыму человек не может дышать. Гартман не сделал и шести шагов, как начал задыхаться и вынужден был вернуться, вытащив Лоренца, который последовал было за ним, но у самого входа упал без чувств. Единственная надежда на то, что они успели добраться до шахты, где находится подъемная машина. Пустите ее в ход! Надо спуститься туда!

Машинист, к которому были обращены последние слова, стоял бледный и расстроенный и не двигался с места.

- Машина не действует уже более часа! - робко сообщил он. - Я хотел доложить об этом, но человек, которого я послал, не мог пробиться через толпу в дом, и я подумал, что в случае необходимости рабочие могут выйти через нижнюю штольню. Мы уже целый час напрасно бьемся над машиной: она ни с места.

- Милостивый Боже! Только этого недоставало! - вскричал главный инженер, бросаясь к машине.

- А нельзя ли спуститься через верхнюю штольню? - торопливо обратился Артур к директору, который отрицательно покачал головой.

- Вход туда закрыт с самого утра. Ведь вы знаете, господин Берков, что Гартман велел сломать все верхние лестницы, чтобы воспрепятствовать спуску в шахты. Ему не удалось это, потому что рабочие спустились с помощью подъемной машины, и сейчас это единственный способ попасть в шахты.

В это время появился Ульрих в сопровождении Вильмса и других своих обычных спутников.

- Там, внизу, ничего нельзя сделать! - закричал он товарищам, пробираясь через их ряды. - Там мы будем только напрасно рисковать жизнью, которая теперь нужна для спасения товарищей. Что, если спуститься здесь? Отчего машина не запущена?

Он порывисто бросился к машине и столкнулся с молодым хозяином, решительно выступившим ему навстречу.

- Машина не действует уже более часа, - резко и громко сказал он, - а несчастье случилось только десять минут тому назад, так что это никак не связано одно с другим, однако как раз час тому назад мы арестовали троих ваших товарищей. Что они сделали с машиной, Гартман?

Ульрих отшатнулся, словно от удара.

- Я отменил свой приказ тотчас после того, как мой отец и другие спустились в шахту! - воскликнул он. - Я шел, чтобы их остановить... но уже было поздно. Я не хотел этого! Клянусь Богом, не хотел!

Артур отвернулся от него и обратился к инженеру, выходившему из машинного отделения.

- Ну, что, как дела?

Инженер пожал плечами.

- Машина не слушается. Мы никак не можем понять, в чем дело, во всяком случае причина не во взрыве, который произошел часом позже, да и машинное отделение в целости. Поломка произведена чьими-то руками, а мы ее проглядели сегодня утром. Если не удастся запустить машину, то в шахты так быстро не проникнешь... и несчастные там, внизу, погибнут, в том числе и шихтмейстер Гартман.

При последних словах он возвысил голос и взглянул на бледного как смерть Ульриха, который стоял не двигаясь с места. Услыхав слова инженера, он вздрогнул и рванулся вперед, но Артур загородил ему дорогу.

- Куда?

- Я должен пробраться туда и помочь им! - крикнул он. - Пропустите меня, господин Берков! Я должен помочь, говорю вам!

- Вы не в состоянии помочь! - с горечью прервал его Артур. - Руками тут ничего не поделаешь. Вы могли только сломать машину и этим удесятерить опасность. Ремонт предоставьте служащим. Только одни могут помочь нам спасти погибающих, а чтобы никто не мешал им, велите запереть машинное отделение, господин директор, а вы, господин Вильберг, приведите сюда арестованных. Они должны сказать, что сделали с машиной; возможно, они дадут какое-нибудь указание инженерам. Поспешите!

Вильберг повиновался; директор тоже поторопился исполнить распоряжение хозяина; толпа не оказала ни малейшего сопротивления, люди знали, что теперь все зависит от инженеров, и беспрекословно подчинялась приказаниям. Все чувствовали, как справедливы были слова Артура, брошенные им в ответ на настойчивые требования их вожака убрать служащих с рудников: "Попробуйте обойтись без ненавистных вам служащих, которые направляют ваши руки, управляют машинами и являются мозгом всего дела!"

Сейчас тут были сотни рук, сотни людей, готовых помочь, но они оказались бессильны. Шанс на спасение их товарищей находился в руках немногих, которые только и могли еще что-то сделать, в то время как вся толпа вместе со своим вожаком способна была лишь на то, чтобы бессмысленно рисковать жизнью. Взгляды всех с надеждой устремились теперь на этих ненавистных, нередко подвергавшихся оскорблениям служащих.

Минута проходила за минутой в мучительном, тревожном ожидании. Вильберг давно уже вернулся с тремя арестованными, которые были заперты в одном из подвалов. Узнав о случившемся, они что было сил побежали к шахтам, чтобы, подобно другим, метаться во все стороны в беспомощном отчаянии. Они уже были не нужны - неисправность в машине нашли еще до их прихода; она оказалась незначительной и легко исправимой. Пока инженеры трудились над ремонтом подъемника, предпринимались все новые попытки проникнуть в шахту с какой-нибудь другой стороны, но они оказались тщетными. В обстановке опасности сразу восстановилась нарушенная дисциплина. Все беспрекословно повиновались приказам и работали лучше и быстрее, чем прежде.

Энергичнее всех действовал сам хозяин. Он все видел и всем распоряжался, ободряя и воодушевляя остальных. Хотя Артур почти совсем не обладал знаниями и опытом, столь необходимыми в подобной ситуации, он владел тем, что не дается никакой наукой: умением направлять людей и повелевать ими, что, главным образом, и требовалось теперь, когда единственный энергичный человек среди служащих - главный инженер был занят машиной, а директор и остальные, подавленные случившимся, несмотря на свой опыт и способности, совершенно растерялись. Артур вернул им присутствие духа, он тотчас же нашел каждому его настоящее место и, воодушевляя своим примером, помог им обрести уверенность. Характер молодого человека, остававшийся так долго непонятным для окружающих, блестяще проявился в минуту опасности.

Наконец раздался шум заработавшей машины; заскрипев, подъемник двинулся сначала с остановками, толчками, потом начал опускаться и подниматься с правильными промежутками. Главный инженер, все еще мрачный, подошел к Беркову.

- Машина пошла, - облегченно сказал он, - боюсь, однако, что спускаться либо уже слишком поздно, либо еще слишком рано. Дым прорывается теперь и здесь - должно быть, газы проникли и в эту шахту. Надо подождать.

Артур сделал нетерпеливое движение.

- Подождать? Мы и так уже ждали целый час! Подождать, когда дорога каждая минута, от которой, возможно, зависит жизнь несчастных! Как вы считаете, нельзя ли уже пройти через верхнюю штольню?

- Вероятно, и можно, оттуда идет только пар, но кто захочет спуститься туда сейчас, рискуя жизнью? Я бы не решился на это.

- А я решаюсь! - раздался голос Ульриха. Как только машина начала действовать, он протиснулся вперед и теперь стоял у самого подъемника.

- Я спускаюсь! - повторил он решительно. - Но одному там трудно что-то сделать, мне нужны помощники. Кто пойдет со мной?

Никто не вызвался; каждый боялся спуститься в наполненную парами и газами пропасть. Все видели, как падали, лишаясь сознания, храбрецы, пытавшиеся проникнуть туда другими ходами.

Лоренца до сих пор еще не могли привести в чувство после его смелой попытки. Ни у кого не хватало мужества последовать примеру Ульриха и спуститься туда, откуда скорее всего не вернешься.

- Никто? - спросил Ульрих после короткой паузы. - Хорошо, так я спущусь один. Давайте сигнал!

Он прыгнул в ларь подъемника; вдруг за его почерневший край схватилась чья-то тонкая белая рука, и звучный голос отчетливо сказал:

- Подождите, Гартман! Я спущусь с вами!

Крик ужаса вырвался из груди служащих, со всех сторон послышались решительные протесты.

- Ради Бога, господин Берков, не жертвуйте напрасно своей жизнью. Помочь им вы все равно не можете! - раздавались тревожные возгласы.

Артур выпрямился.

- Я делаю это не для помощи, а для примера, - произнес он с гордым сознанием своей правоты. - Если я спущусь туда, за мной последуют остальные. Обеспечьте нам безопасность, господин инженер, а господин директор пусть позаботится о порядке около шахт. В настоящую минуту я ничего не могу сделать, кроме как воодушевить людей, и думаю, что сделаю это.

- Но не один и не с Гартманом! - вскричал главный инженер, почти оттаскивая его от ларя. - Берегитесь, господин Берков! Эта машина и этот спутник оказались роковыми для вашего отца... и вам может угрожать там, в глубине, нечто другое, чем взбунтовавшаяся стихия!

Впервые недвусмысленное обвинение было высказано вслух при стольких свидетелях, и, хотя никто не осмелился поддержать его, по лицам многих можно было понять, что они вполне разделяют его. Ульрих стоял на своем месте, не шевелясь и не произнося ни слова; он не возражал и не защищался, только взгляд его был пристально устремлен на молодого хозяина, словно от него одного он ждал себе оправдания или осуждения.

Только на один миг глаза Артура встретились с его глазами, затем молодой человек вырвался из удерживавших его сильных рук.

- Там, в глубине, погибнет более сотни людей, если мы не окажем им помощи, и я уверен, что ничья рука не поднимется там для худого! Давайте сигнал! Вашу руку, Гартман, помогите мне!

Ульрих быстро протянул руку, и через минуту Артур уже стоял рядом с ним.

- Как только мы благополучно спустимся вниз, пусть все, кто может и хочет, следуют за нами. В добрый час!

- В добрый час! - повторил Ульрих глухим, но твердым голосом. Страшно и даже как-то мистически прозвучал привет, который эти два человека посылали в поглощавшую их бездну. Машину пустили, и подъемник начал медленно опускаться; стоявшие наверху успели заметить, как пошатнулся молодой хозяин, у которого от непривычного движения закружилась голова и захватило дыхание от пара, к счастью, выходившего довольно слабо, и как Гартман быстро поддержал его своей сильной рукой; затем оба исчезли в дымящейся мгле.

Артур оказался прав; его пример вдохновил всех, тогда как примеру Ульриха никто не последовал. Все привыкли к тому, что штейгер Гартман отчаянно рисковал жизнью, часто из-за пустяков, и всегда оставался цел и невредим, так что у его товарищей рудокопов создалось суеверное убеждение, что его не берет никакая опасность. Он закрыл доступ в верхние штольни, повредив машины, помощь запоздала на целый час, а там, внизу, находился его отец, который, может быть, уже погиб из-за него... Что же удивительного, что он, рискуя жизнью, без колебания бросился туда, куда не решились пойти другие? Но когда это сделал хозяин, избалованный, важный господин, никогда не ступавший в шахты, когда они еще были сравнительно безопасны, и спускавшийся туда теперь, все последовали за ним. Первыми под руководством одного из инженеров спустились три рудокопа, арестованные утром, за ними последовали и другие, никого не приходилось уговаривать. Вскоре главный инженер стал даже отказывать желающим - спасателей собралось уже достаточно.

Проходил час за часом; день уже клонился к вечеру, а там, в недрах земли, ум и воля человека все еще боролись с мятежными силами природы, стараясь вырвать у них их жертвы. Это была длительная борьба: приходилось отвоевывать каждый шаг, каждый фут земли с опасностью для жизни, но люди все-таки упорно продвигались вперед, и, казалось, героические усилия должны были получить и беспримерную награду. Уже напали на след несчастных, судя по всему, они были живы, если не все, то по крайней мере большинство. Счастливая случайность - находка двух фонарей, потерянных или брошенных при поспешном бегстве, - навела на настоящий след. Взрыв, судя по всему, только отчасти коснулся верхней шахты, и рудокопы вовремя успели укрыться в одну из безопасных боковых штолен, куда не проникали пары. Однако штольню завалило обломками и они оказались отрезаны от выхода. Главное теперь состояло в том, чтобы добраться до них таким путем, где спасающим можно было бы дышать.

- Даже если бы на них обвалился весь земной шар, мы должны добраться до них! - вскричал Ульрих, когда напали на первый след, и это стало девизом, который каждый повторял про себя. Никто не отступил, никто не уклонился от выполнения долга, но у многих рвение превосходило их физические возможности, и приходилось то одного, то другого, измученного и почти лишенного сознания, отсылать назад и заменять новыми. И только двоих ничто не могло сломить: Ульриха Гартмана с его железной силой и Артура Беркова с его непреклонной волей, которая помогала ему, изнеженному человеку хрупкого телосложения, стойко выдерживать нагрузки, непосильные и более крепкому муж чине. Бок о бок пробивались эти двое вперед, и всюду оказывались первыми. Где богатырская сила Ульриха творила чудеса, преодолевая казавшиеся невероятными для человеческих возможностей препятствия, там от "хозяина" требовалось только, чтобы он стоял во главе дела и руководил им. И хотя он не мог делать ничего, кроме как вдохновлять рабочих, он оказывал этим гораздо больше пользы, чем если бы работал руками. Уже трижды более опытный спутник отталкивал его назад, когда он слишком неосторожно заходил вперед; уже несколько раз инженеры упрашивали его вернуться, так как там хватало и людей для работы, и служащих для руководства ими - Артур решительно отказывался. Он понимал значение своего присутствия среди рабочих, в самый разгар бунта бросившихся спасать товарищей. Они теперь с уважением смотрели на молодого хозяина, который с первого дня своего управления заводами выступал против них, а сегодня, в беде, действовал заодно с ними, так же, как и они, он подвергался риску и оставил дома в смертельном страхе молодую жену. Своим поведением в часы опасности он завоевал их доверие, в котором так долго и упорно отказывали сыну и наследнику Беркова. Там, в глубине шахт, были погребены ненависть и раздоры, там кончилась борьба. Артур сознавал, что на карту было поставлено его будущее, понимал, что если выдержит до конца, то выйдет победителем и обеспечит дальнейшее процветание своих заводов, - ради этого он и оставлял Евгению одну в таком отчаянии, ради этого он и не покидал шахты.

С энергией и настойчивостью, медленно, но упорно, шаг за шагом спасатели продвигались вперед, и наконец коварные подземные силы уступили человеку. Когда солнце уже садилось за горизонт, начали поднимать на свет Божий спасенных - хотя и раненых, полузадохнувшихся, оцепеневших от ужаса, но все-таки живых; за ними последовали смертельно уставшие спасатели. Спустившиеся первыми, хозяин и Гартман не хотели уходить, пока все не будут в безопасности.

- Что это значит, почему господин Берков и Гартман все еще медлят там, внизу? - с беспокойством сказал главный инженер служащим. - Ведь они уже были у выхода, когда поднимали последних пострадавших. Гартман, кажется, достаточно опытен, чтобы оставаться там хоть одной минутой дольше, чем того требуют обстоятельства. Но они не подают сигнала и не отвечают ни на один из наших... Что все это значит?

- Только бы в последнюю минуту не случилось еще какой-нибудь беды! - со страхом сказал Вильберг. - Мне послышалось что-то странное в шахте, когда поднимали последних людей. Слишком большое расстояние и шум машины помешали мне расслышать хорошенько, но, кажется, там что-то грохнуло. Не произошел ли обвал?

- Боже мой! Весьма возможно, что вы и правы! - вскричал инженер. - Подайте еще сигнал! Если на него не ответят, придется спуститься и посмотреть, что там произошло.

Но прежде чем успели выполнить его приказание, снизу быстро и сильно подали сигнал к подъему. Стоявшие наверху вздохнули свободно и придвинулись к выходу, где вскоре показался подъемный ларь, в котором стоял Ульрих с грязным, искаженным болью лицом; одежда его была изорвана и выпачкана землей, а со лба струилась кровь. Как и при спуске, он поддерживал своего бледного как мел хозяина, голова которого лежала на его плече, а обмякшее тело безжизненно висело на руках Ульриха, изо всех сил старавшегося удержать его.

Со всех сторон раздались крики ужаса. Насилу дождались, пока остановилась машина. Более десяти человек бросилось к бесчувственному телу молодого человека, чтобы отнести его к жене, которая, как и все, ни на минуту не покидала места несчастья. Все суетились вокруг него, взывали о помощи, послали за доктором, и никто не обратил внимания на Ульриха, который с каким-то странным спокойствием выпустил из рук свою ношу. Он не выпрыгнул, как обычно, быстро и энергично из ларя, а вышел из него с трудом и очень медленно, причем два раза хватался за цепи, чтобы не упасть. Он и теперь не издал ни одного звука, но зубы его были крепко стиснуты, как от мучительной боли, кровь текла все сильнее, и под густым слоем грязи было незаметно, что лицо его выглядело не менее бледным, чем лицо хозяина. Шатаясь, он сделал несколько шагов к группе людей, обступивших Артура, потом остановился, судорожно ухватившись за столбы, чтобы не упасть.

- Успокойтесь, это только обморок, - утешал между тем Евгению подоспевший доктор, который до этого оказывал помощь пострадавшим в шахте. - Я не нахожу у него никаких ранений, он скоро придет в себя.

Евгения не слушала его утешений, она видела лишь бледное лицо с закрытыми глазами и распростертое тело, не подававшее никаких признаков жизни. Давно ли она после венчания, когда посторонняя рука спасла ее от смерти и она не знала еще о судьбе своего мужа, спокойно и безучастно бросила своему спасителю: "Посмотрите, пожалуйста, что с господином Берковым!". Всю тогдашнюю холодность и равнодушие она искупила терзаниями этих последних часов, когда узнала, что значит дрожать за любимого человека, не будучи в состоянии помочь ему, не имея возможности быть рядом. Теперь она не посылала других узнать, что с ним, а бросившись на колени, как и любая другая женщина, вскричала в смертельном страхе:

- Артур!

Это был вопль страстной любви и бесконечного отчаяния. Лицо молодого рудокопа, стоявшего у столба, судорожно передернулось, и он вздрогнул, услышав этот крик. Его мрачные голубые глаза еще раз обратились на молодых супругов, но в них уже не ощущалось прежней ненависти, а было одно глубокое, безмолвное страдание; потом они померкли, рука его поднялась, но не к окровавленному лбу, а к груди, где не было ран, и прижалась к ней так крепко, словно там-то и жила самая сильная боль, и в ту минуту, когда Артур открыл глаза в объятиях своей жены, Ульрих упал на землю...

Хотя теперь все уже благополучно выбрались из шахты, в толпе царили необыкновенная тишина и уныние. Не слышалось криков радости и дружеских приветствий - состояние спасенных не допускало этого. Еще неизвестно было, останутся ли все они живы, и не призовет ли смерть к себе с таким трудом вырванных у нее жертв. Молодой хозяин оправился от обморока скорее, чем думали. Действительно, в непредсказуемом в своем поведении подземном царстве произошел новый обвал, в самую последнюю минуту чуть было не накрывший Артура и его спутника, но каким-то чудом им удалось спастись. Теперь он, еще слабый и бледный, уже стоял на ногах, опираясь на руку жены и стараясь припомнить все случившееся, чтобы ответить на тревожные расспросы Евгении.

- Мы находились уже у самого выхода из шахты. Гартман шел на несколько шагов впереди и, следовательно, был в полной безопасности; вдруг он, очевидно, заметив какой-то зловещий признак, бросился ко мне и схватил за руку, но поздно - все колебалось вокруг нас и над нами. Я только почувствовал, что он повалил меня на землю и сам бросился на меня, прикрыв собственным телом от падавших камней, потом я потерял сознание...

Евгения молчала; ее охватил панический страх, когда она узнала, что Артур спустился в шахту с Гартманом, а между тем она обязана ему тем, что Артур вернулся к ней живым и невредимым.

К ним подошел встревоженный главный инженер.

- Доктор думает, что все оправятся, кроме одного, - сказал он серьезно. - Только одному Гартману нельзя помочь... То, что он сделал сегодня в шахтах, оказалось непосильным даже для его богатырской натуры, остальное довершила рана. Непонятно даже, как он мог с таким тяжелым ранением выкарабкаться из-под развалин да еще вытащить вас, поднять в ларь и поддерживать до тех пор, пока вы очутились в полной безопасности. Такое под силу только ему, но и он должен поплатиться за это жизнью.

Артур посмотрел на жену; их взгляды встретились, и они поняли друг друга. Несмотря на слабость, он схватил руку Евгении и повел ее туда, где оказывали первую помощь пострадавшим. Гартман лежал в стороне от остальных, распростертый на земле; его отец еще не пришел в чувство и ничего не знал о судьбе сына, но Ульрих был не один, его окружали не чужие люди - рядом с ним стояла на коленях молодая девушка, она поддерживала его голову и с бесконечным горем смотрела ему в глаза, не обращая внимания на своего жениха, находившегося тут же, по другую сторону от умирающего друга. Ульрих не видел их и, вероятно, не сознавал даже, что они находятся здесь, - глаза его были широко открыты и устремлены на вечернее небо и заходящее солнце, точно ему хотелось задержать у себя хоть один луч вечного света и взять его с собой в долгую темную ночь.

Артур вполголоса спросил у доктора о состоянии больного, на что тот ответил пожатием плеч; для Артура этого было достаточно. Выпустив руку жены, он шепнул ей несколько слов и отошел прочь, а Евгения наклонилась к Ульриху и назвала его по имени.

Ее голос пробудил в нем последнюю искру жизни, и взгляд его еще раз вспыхнул на минуту.

- Гартман, вы очень тяжело ранены? - тихо и робко спросила она.

На лице его выразилось сильное страдание, и голос звучал глухо, но ровно:

- Что вам беспокоиться обо мне! Ведь он вернулся к вам? Зачем же мне жить? Я вам и раньше говорил: он или я! Конечно, я думал, что все будет иначе, но когда стала рушиться стена, все мои мысли перевернулись. Я подумал о вас и о вашем горе и вспомнил, что там, наверху, он один протянул мне руку, когда никто не хотел этого сделать и... я бросился к нему и закрыл его собой!

Силы оставили его; вспыхнувшая было искра жизни угасла от усилий, которые ему пришлось приложить, чтобы произнести эти слова, но эта кипучая, клокочущая жизнь покидала тело спокойно, без мучений. Этот человек, жизнь которого была беспрерывной борьбой с теми, кого судьба поставила выше его, умирал, став жертвой своего великодушия, спасая жизнь своему самому ненавистному врагу.

С большой дороги послышался мерный звук шагов, раздались команда и бряцание оружия - приближался отряд солдат, вызванных из города для усмирения бунта. Еще при вступлении на территорию рудников начальник отряда уже знал, что тут произошло. Оставив отряд на дороге, в сопровождении нескольких человек он отправился к месту катастрофы, чтобы переговорить с хозяином. Артур вышел к нему навстречу.

- Благодарю вас, милостивый государь, - сказал он спокойно и твердо. - Но вы пришли слишком поздно, мне не нужна больше ваша помощь. Во время десятичасового сражения за жизнь их товарищей мы заключили мир и, надеюсь... навсегда!

Глава 19

Снова наступило лето, снова яркое солнце сияло над долинами и лесистыми горами, над всеми владениями Беркова, где шла такая же деятельная жизнь, как и прежде, только более спокойная и радостная. Для преодоления последствий катастрофы потребовались не недели и месяцы, а целые годы. Нелегко было пережить эта время. Возобновив работы в шахтах, молодой хозяин взвалил на свои плечи огромный груз, дела его шли не лучшим образом - он был на волос от разорения. Прошло то время, когда требовались личное мужество и самоотверженность в борьбе с мятежной толпой бунтовщиков, наступила пора тяжелых забот, неусыпного труда, упорного сопротивления силе обстоятельств, которые чуть не сломили Артура. Однако он уже успел испробовать и узнать свои силы и теперь сумел воспользоваться ими. Более года никто не знал, начнет ли работать завод и вообще останется ли он в собственности прежнего хозяина. Еще в последние годы жизни старика Беркова дерзкие спекуляции, чрезмерное мотовство и главным образом безбожная система быстрой наживы, которая в конце концов оборачивается против самого же предпринимателя, значительно истощили состояние Берковых. Забастовка рабочих, продолжавшаяся почти целый месяц, взрыв в шахтах, для ликвидации последствий которого понадобились огромные суммы, грозили полным крахом пошатнувшемуся делу. Много раз казалось, что он на грани банкротства и что нельзя залечить нанесенные раны, но поздно пробудившаяся энергия Артура помогла ему справиться, а характер его только закалился в этой вечной борьбе с препятствиями.

Все было расшатано и грозило полным разрушением, когда молодой хозяин взял на себя тяжелую задачу из того хаоса, какой представляли собой дела, оставленные ему в наследство отцом, создать новую стройную систему, но он научился верить в свои силы, рядом с ним была его жена, и ему предстояло построить для нее и для себя счастливое будущее. Именно это и вселяло в него мужество в критические минуты, когда любой другой на его месте в отчаянии опустил бы руки; это поддерживало его, когда по временам задача казалась непосильной, и это же принесло ему, наконец, успех. Теперь, когда все печальные последствия той катастрофы были в прошлом, удача вновь вернулась ко всем предприятиям, связанным с именем Беркова, с которого стерлось все дурное, лежавшее на нем прежде, - оно было теперь незапятнанным в глазах всего света и пользовалось почетом. Огромные рудники и заводы Беркова процветали, их положение было более чем твердым, и богатство семейства Берковых приумножалось. Богатство, которое чуть было не погубило молодого наследника, воспринимавшего его с презрительным равнодушием, вероятно, оттого, что в нем не заключалось ни капли его собственного труда, теперь, когда было добыто годами упорной борьбы и стало источником благосостояния многих других людей, приобрело в его глазах настоящую цену.

Было обеденное время; директор и главный инженер шли домой с завода. Оба они постарели за эти годы, но почти совсем не изменились. Один сохранил свое великодушие, другой свою иронию, которая слышалась в его голосе, когда он сказал, продолжая начатый разговор:

- Барон Виндег опять изволил докладывать о своем прибытии через старшего сына. Теперь они гордятся родством, которое прежде едва терпели. С тех пор, как наши рудники и заводы пользуются лестным покровительством правительства и стали вызывать интерес в высших сферах, они сделались объектами, "достойными внимания" и старого аристократа. Зять его уже давно вознесся высоко и, как мне кажется, мог бы стоять по меньшей мере в одном ряду с Виндегами. Их великолепный майорат Рабенау не может даже приблизительно сравниться с владениями Беркова и влиянием их хозяина. Барон отлично видит, что, несмотря на свое богатство и знатность, все-таки теряется в толпе, между тем как мы теперь сила, которую признают все.

- Да, дела наши идут лучше, чем у кого-либо! - заметил директор. - Все изучают теперь наши приемы и нововведения, но никто не может тягаться с нами.

- Конечно, если так будет продолжаться, наши заводы сделаются "образцовым филантропическим заведением", против чего так протестовал покойный Берков. Ну, слава Богу, - главный инженер поднял голову с чувством собственного достоинства, - теперь мы достигли этого. Мы тратим значительные суммы, которые другие прячут себе в карман, на своих рабочих! А давно ли, кажется, мы думали не столько о состоянии наших рудников, сколько о самом их существовании. Впрочем, едва ли нам удалось бы сохранить их, если б в самые критические минуты нам не сопутствовала удача.

- И если бы рабочие не вели себя так отлично, - добавил директор. - Разве легко им было оставаться спокойными, когда на всех заводах в округе продолжались волнения и беспорядки? Обвал в шахтах потребовал громадных денежных затрат как раз в такое время, когда приходилось экономить каждую копейку, но мне кажется, это обошлось не слишком дорого по сравнению с тем, что хозяин выиграл у рабочих. Никто из них до сих пор не забыл, да и никогда не забудет, что он провел вместе с ними самые опасные и тревожные часы внизу, - такие воспоминания связывают людей навеки. С того дня он приобрел их полное доверие; они безоговорочно поверили ему, когда он дал им слово все исправить, как только сам вздохнет свободно, и честно ждали исполнения этого обещания. Что же удивительного, что он делает теперь для них больше, чем обещал?

- По-моему, он может сейчас позволить себе некоторую роскошь в этом отношении, - сухо заметил инженер. - Впрочем, утешает тот факт, что и филантропия при случае помогает вершить блестящие дела, что и доказывают наши годовые отчеты. Цифры их гораздо значительнее, чем при старых методах управления, не отличавшихся, мягко говоря, особенным человеколюбием - в то время выжимали все соки из рабочих и старались не тратиться на ремонты.

- Вы неисправимый насмешник! - сердито сказал директор. - Ведь вы отлично знаете, что господин Берков иначе смотрит на вещи.

- Да, он слишком большой идеалист, - произнес инженер, равнодушно принимая упрек. - К счастью, он перестал им быть на практике, он прошел слишком трудную школу, чтобы не знать, что практическая польза должна лежать в основе и быть главным условием всех подобных устремлений. Как вам известно, я совсем не стою за идеализм.

Директор иронически усмехнулся:

- Да, это известно всем, но не изменятся ли ваши взгляды с вступлением в вашу семью такого идеалиста, как Вильберг? Ведь это скоро случится?

Судя по всему, этим намеком директор нанес своему коллеге маленький удар, потому что тот нахмурился и сердито вскричал:

- Не говорите хотя бы вы об этом! Довольно и того, что я слышу дома. И надо же было такому случиться именно со мной, который больше всего ненавидит сентиментальность и экзальтацию! И именно мне судьба посылает зятя, который пишет стихи и играет на гитаре. Этот человек не дает мне покоя своими домогательствами и вздохами, а Мелания и слышать ничего не хочет об отказе. Но я еще не дал согласия, да едва ли и дам.

- Ну, об этом постарается фрейлейн Мелания! - засмеялся директор. - Она ведь вся в папашу и, если потребуется, сумеет поставить на своем. Должен заметить, что Вильберг ходит победителем, хотя на все поздравления отвечает уклончивым, но многозначительным: "Еще нет!" Молодые люди, конечно, уже давно договорились. Прощайте, любезный коллега! Смотрите же, мне первому сообщите о радостном семейном событии.

На этот раз подтрунивал директор и, кажется, небезуспешно, потому что инженер в очень дурном расположении духа поднимался по лестнице своего дома, где его встретила дочь. Фрейлейн Мелания была сегодня особенно нежна с отцом; поздоровавшись с ним, она взяла у него шляпу и перчатки и ласково обхаживала его. После предварительных приготовлений она сочла возможным приступить к нему со своей просьбой.

- Папа, кое-кто хочет поговорить с тобой сейчас же. Он там, у мамы, можно его привести к тебе?

- Я теперь не принимаю, - проворчал он, догадавшись о том, что ему предстояло, но молодую особу нисколько не смутил его отказ. Она исчезла в смежной комнате и через минуту вытолкнула оттуда "кое-кого", быстро шепнув ему на ухо несколько слов для придания мужества. Последнее было действительно необходимо, потому что хотя Вильберг, тщательно расчесанный и во фраке, и выглядел очень торжественно, он стоял перед инженером с таким видом, будто нечаянно попал в пещеру ко льву. Конечно, он приготовил для столь торжественной минуты прекрасную речь, но суровое лицо начальника, далеко не ободряющим тоном спросившего, что ему от него нужно, словно отшибло у него память.

- Мои желания и надежды... - заикался он... - Ободренный благосклонностью фрейлейн Мелании... высшее счастье назвать ее своей...

- Так я и знал! Даже предложение человек не умеет сделать как надо, - проворчал инженер, не понимая, что от такого холодного приема растерялся бы даже более храбрый человек. Когда же молодой человек, все более и более конфузившийся, совсем запутался, он резко оборвал его:

- Ну, замолчите, наконец. Я отлично знаю ваши желания и надежды. Вы хотите иметь меня своим тестем?

По лицу Вильберга можно было заметить, что мысль об этом неизбежном дополнении к его будущему супружеству вовсе не привела его в восторг.

- Извините, я главным образом желаю, чтобы фрейлейн Мелания стала моей женой, - робко заметил он.

- Вот как! Меня-то вы, конечно, неохотно берете в придачу? - спросил раздраженный будущий тесть. - Впрочем, я вообще не понимаю, как вы осмелились явиться с подобным предложением? Разве вы не были влюблены в госпожу Берков? Разве вы не писали ей стихов на нескольких листах? Что же вы отказываетесь от своей платонической любви?

- Боже мой! Ведь это было несколько лет тому назад! - воскликнул обескураженный молодой человек. - Мелания знает обо всем, собственно, именно это и способствовало нашему сближению. Есть два рода любви: юношеская, мечтательная, которая ищет идеалов на недосягаемой высоте, и другая, более прочная, которая находит на земле то, что составляет настоящее счастье.

- Так для этой земной, так сказать, тривиальной любви и пригодна моя дочь? Черт бы вас побрал с вашей любовью! - яростно вскричал инженер.

- Вы не хотите меня понять! - сказал глубоко огорченный Вильберг, которого все-таки не покидало чувство собственного достоинства, к тому же он знал, что в соседней комнате у него было могущественное подкрепление. - Мелания понимает меня, она уже отдала мне руку и сердце...

- Очень мило! - перебил его с ожесточением инженер. - Если дочери так свободно распоряжаются рукой и сердцем, то желал бы я знать, для чего вообще существуют на свете отцы? Вильберг! - Лицо его и голос несколько смягчились. - Я отдаю вам должное: в последние годы вы стали несколько благоразумнее, но далеко не настолько, как следует. Например, вы до сих пор не перестали писать стихи. Держу пари, что вы опять носитесь с каким-нибудь лирическим бредом.

Он подозрительно покосился на его боковой карман, молодой человек, уловив его взгляд, слегка покраснел.

- В качестве жениха я, кажется, имею на это полное право! - недовольно пробормотал он.

- Еще бы, даже и на серенады! Что за отличное меня ожидает лето! - проговорил с отчаянием инженер. - Знаете, Вильберг, если бы я не был уверен, что у Мелании мой характер и что она вышибет из вас всю романтическую дурь, я отказал бы вам наотрез. Но, мне кажется, вам нужна не умная жена, а скорее умный тесть, который время от времени учил бы всю уму-разуму, а так как последнее невозможно без первого, то уже берите обоих.

Сомнительно, чтобы последнее приобретение было действительно заманчивым для Вильберга, но в восторге от первого он забыл все остальное и поспешил обнять будущего тестя, который, впрочем, поторопился поскорее покончить с этой неизбежной формальностью.

- Пожалуйста, без нежностей! - сказал он решительно. - Я этого терпеть не могу, да и ни к чему оно. Теперь пойдемте к Меланин! Вы славно обстряпали все у меня за спиной, но предупреждаю: если застану вас за рифмоплетством, а у моей дочери увижу заплаканные глаза, - Боже вас сохрани тогда!..

В то время как главный инженер, покорившись неизбежной судьбе, проводил работу с будущим зятем, на террасе виллы Берковых стояли Артур и Курт фон Виндег. Последний, простившись с сестрой, ждал, пока ему подадут лошадь.

Разительная перемена, происшедшая в характере Артура, отразилась и на его внешности. Это был уже не тот нежный, стройный и хрупкий молодой человек, здоровье и юношеская свежесть которого едва не сделались жертвой столичного образа жизни; его внешность вполне соответствовала его положению главы и руководителя огромного солидного дела. Разумеется, обретенные покой и счастье не могли стереть морщин, некогда появившихся на его лбу, - такие следы не изглаживаются, напротив, со временем морщины стали резче и глубже, но они шли ему, придавали его чертам мужественность и живость. Курт остался прежним веселым офицером; его глаза сияли радостью, а на свежих губах играла веселая улыбка.

- Уверяю тебя, Артур, - с пылом убеждал он, - ты несправедлив к папе, подозревая в нем какое-то предубеждение против тебя. Желал бы я, чтобы ты слышал, как он ответил недавно старому графу Вальдштейну, когда тот сказал, что в последних волнениях рабочих роль горнопромышленников незавидна. "Это не имеет отношения к моему зятю, ваша светлость, - сказал он с апломбом, - он прочно поставил свое дело и пользуется непререкаемым авторитетом у своих рабочих, глубоко преданных ему... Вообще мой зять в состоянии теперь выдержать какое угодно столкновение!" Но все это не может заставить его простить тебе твой тогдашний отказ от дворянства, и он до сих пор не смирился с мыслью, что его внук носит фамилию Берков.

Артур улыбнулся.

- Ну, я думаю, ему не стыдно будет вступить в жизнь с этим именем, а твой отец, надеюсь, еще увидит и другого внука... фон Виндега, - сказал он с усмешкой. - Что же твое сватовство, Курт?

Молодой человек поморщился.

- Думаю, скоро состоится! - нехотя проговорил он. - Вероятно, когда мы будем опять в Рабенау. Ведь поместья графа Вернинга граничат с нашими, а графине Альме весной исполнилось восемнадцать лет. Папа думает, что мне как наследнику майората пора серьезно подумать о женитьбе, и велел этим летом непременно сделать предложение графине.

- Велел! - рассмеялся Артур. - Значит, ты женишься по приказу!

- А ты как женился? - спросил несколько рассерженно Курт.

- Да, конечно, ты прав. Но ведь у нас был исключительный случай.

- У нас же нисколько не исключительный, - сказал Курт равнодушно. - В нашем кругу это в порядке вещей. Папа хочет, чтобы я поскорее женился соответственно моему званию, а он ведь не терпит возражений ни от кого, исключая тебя. Ты имеешь на него такое влияние, что тебе он позволяет все. Впрочем, я ничего не имею против женитьбы, хотя мне еще немного хотелось бы пожить на свободе.

Берков покачал головой.

- Мне кажется, Курт, что в данном случае ты хорошо сделаешь, покорившись планам отца. Альма Вернинг, насколько я заметил во время последнего посещения Рабенау, премилая девушка, а тебе пора начинать играть роль будущего владельца майората и распроститься с буйным лейтенантом, который достаточно подурачился.

Курт надулся.

- Как же! Отец вечно ставит мне в пример своего зятя, воздавая ему такие похвалы, что только благодаря моей искренней любви к этому зятю, у меня еще не возникло к нему отвращения. Во время одной из таких головомоек я позволил себе сказать: "Артур прежде делал еще хуже, чем я. Он стал таким правильным только после женитьбы!". Тогда у папы и явилась мысль сделать меня таким же образцовым, женив на Альме. Что ж, я ничего не имею против Альмы, а в остальном буду брать пример с тебя и с Евгении. Вы вступили в брак, испытывая друг к другу полнейшее равнодушие, даже ненависть, а кончили романом, который продолжается до сих пор. Может быть, и нам посчастливится так же.

Артур не мог удержаться от насмешливой улыбки.

- В этом я сомневаюсь, милый Курт: ты совсем не создан быть героем романа, а главное, не всякая женщина похожа на Евгению.

Молодой барон громко засмеялся.

- Я так и ожидал услышать что-нибудь в этом роде. Сегодня утром, когда мы затронули эту тему, Евгения сказала точно таким же тоном: "Нельзя же ставить Артура на одну доску с другими мужчинами!". Право, ваш медовый месяц тянется слишком долго.

- Мы должны были отказаться от него вначале, а потерянное всегда стараются возместить с избытком... Неужели ты в самом деле не можешь еще остаться у нас?

- У меня отпуск только до вечера. Ведь я приехал в основном для того, чтобы предупредить вас о прибытии отца и братьев. До свидания, Артур!

Он вскочил на лошадь, кивнул еще раз зятю и ускакал. Артур хотел уже войти в дом, когда на террасе появился старый рудокоп.

- А, шихтмейстер Гартман! - ласково сказал Артур. - Вы ко мне?

Сняв шляпу, шихтмейстер почтительно подошел к хозяину.

- С вашего позволения, господин Берков. Я проходил мимо и видел, как вы провожали молодого барона. Тут мне пришло на ум поблагодарить вас за то, что вы произвели Лоренца в штейгеры. Это доставило нам большую радость.

- Лоренц так отлично работал последние годы, что вполне заслужил это место, да оно и необходимо ему, ведь семья его растет с каждым годом.

- Ну, на жену и детей ему хватает, - сказал добродушно шихтмейстер. - Спасибо Марте: она хорошо сделала, что поставила ему условие войти в мой дом, по крайней мере, я не одинок на старости лет и радуюсь их детям. Ведь, кроме него, у меня никого не осталось на белом свете.

При последних словах лицо старика омрачилось и на глаза навернулись слезы. Артур с состраданием посмотрел на него.

- Вы все еще не можете преодолеть своего горя, Гартман?

Шихтмейстер покачал головой.

- Не могу, господин Берков. Ведь он был у меня один, и, хотя я видел от него больше горя, чем радости, так как в последнее время с ним не было никакого сладу - он во всем хотел быть умнее меня, - забыть его я не могу. Милостивый Боже, надо же было тогда мне, старику, спастись, чтобы пережить это горе! Он унес с собой в могилу все мои радости.

- Вы не должны так говорить, Гартман! - сказал Артур с кротким упреком, - Разве Марта и ее муж не утешают вас?

Старик вздрогнул.

- Да, Марта! Она тоже не может забыть его, хотя у нее есть дети и муж, к тому же хороший муж. Вижу я, каково у нее иной раз на сердце. Бывают ведь такие люди, господин Берков, от которых ничего не видишь, кроме горя и обиды, и все-таки любишь их больше, чем хорошего и смирного человека. Таков был и мой Ульрих. Кем он являлся для товарищей до этого злосчастного бунта, вы сами знаете, и, хотя он сделал им мало хорошего, они до сих пор помнят его.

Старик отер слезы и, пожав протянутую ему руку Артура, тихо побрел домой. Евгения, появившаяся в дверях еще во время их разговора и не желавшая мешать им, подошла теперь к мужу.

- Что, Гартман все еще не может утешиться? - тихо спросила она. - Я никогда не думала, что он был так глубоко и страстно привязан к сыну.

Артур взглянул на удалявшегося старика.

- Я понимаю его, - сказал он. - Так же, как мне понятна и слепая привязанность к нему его товарищей. В личности этого человека было что-то могущественное, покоряющее. Если я, вынужденный бороться с ним, испытал это на себе, что же должны были чувствовать те, за кого он боролся? Кем мог бы стать Ульрих для окружающих, если бы иначе понимал свою задачу и не считал своим долгом ненавидеть и разрушать все существующее?

Молодая женщина с упреком взглянула на мужа.

- По-моему, он доказал нам, что мог не только ненавидеть. Он был твоим врагом, но, когда пришлось выбирать, он спас тебя и обрек себя на верную смерть.

По лицу Артура пробежала тень; без сомнения, ее вызвало воспоминание о том времени.

- Я менее всех имею право обвинять его и никогда не делал этого с тех пор, как он спас меня. Но, поверь мне, Евгения, полного примирения между нами никогда не могло быть. Он вечно угрожал бы благополучию моих заводов, постоянно портил бы мои отношения с рабочими, всегда оспаривал бы у меня право руководить ими... да и дело зашло слишком далеко, чтобы он мог избежать наказания после всей этой истории. Если бы я даже и не стал жаловаться на него в суд, другие сделали бы это.

Евгения положила голову на плечо мужа; это была та же прелестная, белокурая головка с темными глазами, только не бледным, а румяным и свежим личиком; вместе с бледностью исчезла и мраморная холодность, сменившись выражением безграничного счастья.

- Тяжелое время пережили мы после той катастрофы! - сказала она с легкой дрожью в голосе. - Тебе приходилось так много трудиться, и порой было так трудно, что я готова была пасть духом, когда видела, что лицо твое омрачается все больше и больше и глаза становятся печальными, а я ничем не могла помочь тебе, кроме как оставаться рядом.

Он нежно наклонился к ней.

- А разве этого мало? Знаешь, какие два слова вдохновляли меня, придавали мне мужество и вселяли надежду? Я так часто повторял себе их, когда волны житейского моря грозили поглотить меня! Эти два слова - жена и ребенок, они помогли мне одержать победу.

Солнце стояло высоко в безоблачном небе и бросало свои лучи на виллу с ее садами и террасами, увитыми цветами, на благоденствующие рудники и заводы, на возвышающиеся вокруг величественные горы, скрывающие в своих недрах спрятанные от людских глаз сокровища, которые силой человеческого гения из мрака ночи вынесены теперь на свет Божий старинным волшебным изречением рудокопов: "В добрый час!".

Элизабет Вернер - В добрый час (Gluck auf!). 5 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Винета (Vinetar). 1 часть.
Глава 1 Жаркий летний день клонился к вечеру. Солнце уже зашло, и толь...

Винета (Vinetar). 2 часть.
Он не окончил, но в его тоне и взгляде выражалась такая угроза, что Ле...