СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Эберс
«Невеста Нила (Die Nilbraut). 5 часть.»

"Невеста Нила (Die Nilbraut). 5 часть."

- Непременно постарайся настоять на этом! - перебила Паула. - Ты видел дочь моего почтенного хозяина Пульхерию?

- Да, она прелестное создание.

- Пульхерия скоро привяжется всем сердцем к Марии.

- А нашей малышке скучно в одиночестве с тех пор как Сусанна не пускает к нам больше свою дочь.

Тут разговор перешел на Катерину, и молодые люди заговорили о ней и о Марии, как о милых, достойных всяческого расположения детях, а когда Орион заметил, что его племянница умна не по летам, Паула прибавила с легким упреком:

- Катерина также созрела в эти последние дни. Из веселой малютки сделалась взрослой девушкой, пережитые ею испытания лежат тяжелым гнетом на ее когда-то беззаботном сердечке.

- Она скоро утешится, поверь мне! - отвечал сын мукаукаса. - Мое легкомыслие принесло ей много горя; да, пожалуй я изрядно виноват перед Катериной. Зачем я послушался матери и просил ее руки... Однако оставим это. На том пути, который я предначертал себе, у меня может быть только одна избранница...

Эти слова едва долетели до слуха Катерины.

Разговаривавшие направились в тенистое место у фонтана. Молодая девушка не слышала больше их голосов. Но для нее было достаточно сделанного открытия. Теперь она знала, кто была ее соперница. Как они оба равнодушно говорили о ней! Орион, конечно, боялся возбудить ревность своей возлюбленной и - в угоду Пауле - отзывался о покинутой, жестоко оскорбленной невесте, как о девочке, с которой вполне простительно пошутить. А между тем дочь Сусанны старалась всеми силами уверить себя, что этот прекрасный юноша действительно любил ее, что его ласки были искренни, когда он говорил ей о своей любви и предстоящей свадьбе. Расстаться со столь упоительной мечтой было так же горько, как расстаться с жизнью. Бедняжка испытывала невыносимое волнение, кровь стучала в ее висках, в горле пересохло от полуденного зноя, сухая трава и песок набились ей в сандалии, листья с деревьев запутались в волосах, но Катерина ни на что не обращала внимания и снова заняла свой наблюдательный пост. Теперь ей хотелось стать птичкой или мотыльком, чтобы незаметно подслушивать вероломных друзей.Ожидая, что будет дальше, она отряхнула сандалии и не заметила, что одна роза выпала из ее локонов. Вдруг ее глаза загорелись зловещим блеском. Влюбленная пара снова приближалась к изгороди.

XXIII

Орион и Паула успели обсудить в это утро немало вопросов. Переговоры о том, куда поместить состояние дамаскинки, продолжались долго. Наконец, с общего согласия, решили передать половину денег Гамалиилу и его брату, который стоял во главе крупной торговой фирмы в Константинополе. Он случайно оказался в Мемфисе, и братья согласились взять пополам эту часть капитала, чтобы пустить его в оборот, причем взаимно ручались один за другого. Подтверждение условия законным порядком, в присутствии шестнадцати свидетелей, взял на себя казначей Нилус.

Другую половину денег Паулы, по совету Филиппа, решили поручить брату арабского купца Гашима, имевшему банкирскую контору в новом городе Фостате, который строился арабами на восточном берегу Нила. Такое помещение капитала сулило большие практические выгоды в виду господства арабов в стране.

По окончании переговоров Нилус уехал домой, взяв с собой предназначенную мусульманскому банкиру сумму. Орион намеревался завтра повидаться с ним лично. Паула присутствовала на совещании, не принимая, однако, в нем участия. Сын мукаукаса выказал себя при этом серьезным, проницательным дельцом, и хотя решающее слово почти всякий раз принадлежало скромному Нилусу, но мысли Ориона отличались большей широтой взглядов, обличавших в нем чутье будущего государственного деятеля, что не укрылось от внимания Паулы.

Наконец молодых людей оставили наедине. В первую минуту между ними наступило неловкое молчание. Потом юноша опустился на колени перед любимой, прося у нее прощения. Тут Паула немного пришла в себя и напомнила Ориону о его письме, которое внушило ей доверие к нему. Она старалась овладеть собой: сердце неудержимо влекло ее к двоюродному брату, но дамаскинка не хотела обнаружить своей слабости и торопливо спросила, почему Орион пожелал видеть ее с глазу на глаз. Тогда он подошел к ней, опустив глаза, вынул из кармана на груди коробочку, где лежал смарагд вместе с измятой золотой оправой, и подал Пауле с умоляющим видом.

- Вот твоя собственность! - воскликнул он. - Возьми ее и возврати мне твое доверие и уважение.

Девушка отступила назад в радостном изумлении, посмотрела сияющим взглядом сначала на Ориона, потом на драгоценный камень, и не могла промолвить ни слова. Между тем юноша молча протягивал ей смарагд с видом нищего, который решается поднести знатному богачу свое единственное сокровище, считая этот дар слишком ничтожным для того, кому он предназначается. И Паула не заставила долго просить себя. Она приняла подарок, с восторгом любуясь благородным камнем. Еще вчера эта вещь казалась ей оскверненной, запятнанной, и гордой дамаскинке было бы приятно равнодушно швырнуть ее к ногам Нефорис и ее сына. Человек всегда дорожит правом презирать врага, отравившего ему жизнь; но теперь Паула добровольно отказывалась от этого права, чувствуя, что оно было для нее тяжелым гнетом, мешавшим свободно дышать. В настоящую минуту возвращенное ей сокровище снова получило в ее глазах прежнюю цену как собственность покойной матери, как залог признательности великого монарха, полученный ее предками. Однако девушка пристально смотрела не на блестящий изумруд, а на жалкую золотую пластинку, принесшую ей столько горя. Эта ничтожная вещица неожиданно сделалась волшебным талисманом; она могла оправдать Паулу перед судьями и врагами, могла погубить обвинителя Гирама. Но все-таки не это вызвало радостный восторг в сердце дамаскинки. Ей вспомнились слова Филиппа, что нет ничего отраднее, чем приятно ошибиться в человеке. Девушка убедилась в их справедливости. Она слишком строго осудила юношу, который стоял теперь перед ней, готовый на все доброе. Гордый Орион отдавал свою честь в руки врага, рассчитывая на его великодушие. Так могут поступать только истинно благородные люди. Она подняла голову и встретилась с большими, выразительными глазами двоюродного брата. Они были влажны от волнения, и в них отражалась вся его душа. Пауле стало ясно, что этот баловень судьбы, совершивший роковую ошибку, все-таки способен на великое, если у него найдется надежный друг и руководитель, который может указать ему, в чем заключается его священный долг. Дочь Фомы решилась заменить Ориону этого друга.

Они оба долго не находили слов. Наконец молодой человек схватил ее правую руку и крепко прижал к губам. Девушка не сопротивлялась; она не оттолкнула бы его даже и тогда, если бы он привлек ее к своей груди, как приснилось ей вчера. Однако растроганная Паула не поддавалась слабости и слегка отстранила от себя двоюродного брата, говоря с милым лукавством, которого он не подозревал в своей гордой возлюбленной и был несказанно восхищен такой неожиданностью:

- Смотри, Орион, я беру не только смарагд, но и оправу. Это может иметь серьезные последствия. Берегись меня теперь, неосторожный человек!

- Скажи лучше: глупец, только теперь догадавшийся поступить разумно, - отвечал он, вне себя от счастья. - Я тебе возвращаю только твою собственность, но вместе с ней отдаю в твои руки мою честь, а пожалуй, и саму жизнь, чтобы ты могла распоряжаться мной, как властелин покорным рабом. Сохрани изумруд и этот никчемный кусочек золота до того дня, когда твое счастье неразрывно свяжется с моим.

- Я и без того близко принимаю его к сердцу в память о нашем дорогом усопшем. Кто навлек на своего ближнего отцовское проклятие, тот обязан утешить и поддержать пострадавшего. И может быть, это удастся мне, Орион, если ты послушаешь совета неопытной девушки.

- Говори! - воскликнул он с жаром.

Паула предложила выйти в сад. Им обоим становилось тяжело в душной атмосфере комнаты. Увидев их на крыльце, Катерина заметила из своей засады яркий румянец на щеках молодых людей.

Легкий ветерок, поднимавшийся с реки, немного освежал знойный полуденный воздух. Здесь взволнованная дамаскинка нашла в себе достаточно силы изложить перед Орионом взгляды Филиппа на призвание мыслящего человека. Они не были новы для сына Георгия и вполне соответствовали его планам на будущее. Но он все-таки выслушал Паулу до конца, глубоко тронутый ее участием. Смотреть на жизнь как на священный долг, как на обязательное служение человечеству и истине - это правило должно сделаться его девизом.

- Я никогда не забуду твоих слов, - сказал юноша. - Но вспомни, что самые лучшие наставления не в силах исправить человека. Всякий из нас вступает в свет с прекрасными правилами, усвоенными в школе. Однако слова не помогут, если мы не будем подчинять своих поступков твердой воле. Я призвал ее на помощь; она будет моим кормчим, но у моего кормчего есть своя путеводная звезда, которая приведет его к намеченной цели. Ты знаешь ее, Паула, это...

- Твоя любовь ко мне, как утверждаешь ты, и чему я готова поверить, - перебила девушка, краснея еще больше.

- Так ты даешь мне надежду?...

- Надейся, надейся, - снова прервала она, - а до тех пор...

- До тех пор пока я не вполне оправдался перед тобой, я буду терпеливо ждать и сам не произнесу решительного слова. Пусть моя страсть к тебе таится в глубине души до тех пор...

- Пока ты не докажешь, что из врага и неумолимого деспота обратился в моего лучшего друга? Теперь мы узнали наши взаимные чувства; будем же твердо надеяться один на другого и благодарить Всевышнего, который вывел нас на настоящую дорогу. Нынешний день...

- Будет для нас благословенным навсегда! - радостно перебил Орион.

Затем они заговорили о Марии, а когда отошли от изгороди, юноша сказал, что сегодня ему некогда переговорить с матерью о девочке: он должен ехать на ту сторону Нила к Амру. Паула выразила опасение, что мусульмане станут уговаривать его перейти в их веру. Однако Орион твердо заявил:

- Я ни за что не отступлюсь от христианской религии, несмотря на свою ненависть к якобитскому духовенству.

Потом юноша стал излагать любимой девушке свои дальнейшие планы. Орион с жаром говорил о том, что готов посвятить лучшие силы своей несчастной, порабощенной родине, поступить на службу халифа или избрать другую полезную общественную деятельность. Паула искренне интересовалась этими планами. Обширные знания юноши и сила воли восхищали ее. Когда они в своей беседе коснулись прошлого, она спросила, понизив голос, куда девался смарагд, вырезанный из персидского ковра. Орион побледнел и нерешительно заметил:

- Я отослал его в Константинополь, чтобы сделать из редкого камня убор, достойный тебя...

Но вдруг он остановился, с досадой топнул ногой и, взглянув девушке прямо в глаза, воскликнул:

- Нет, не верь мне! Это ложь! С самого детства я был правдив. Но при одном воспоминании о том проклятом дне злой демон вводит меня в соблазн. Несчастный изумруд действительно отправлен мной в Византию, но я предназначил его не тебе, а другой прелестной женщине с голубиной душой, которая любила Ориона. Она была для меня всегда лишь красивой игрушкой, хотя мне казалось порой... Бедное создание!... Только полюбив тебя, понял я все величие и святость этого чувства. Вот теперь я сказал истинную правду!

- Я верю тебе. Забудем мрачное прошлое и станем всецело доверять друг другу! - с жаром воскликнула Паула.

Катерина не совсем поняла смысл этих слов, но продолжал подслушивать дальше.

- И ты не ошибешься во мне, - отвечал Орион взволнованным голосом. - Сегодня я покидаю тебя с облегченным сердцем, несмотря на свое горе. У меня впереди рисуется светлое будущее. О Паула, как многим я тебе обязан! Когда мы увидимся снова, встретишь ли ты меня так же ласково, как тогда, во время прогулки на лодке?

- Конечно. Теперь я узнала тебя гораздо лучше.

И она грациозным жестом протянула ему руку. Юноша страстно прижал ее к губам, прыгнул в седло и быстро выехал из ворот. Конюх следовал за ним на своей лошади.

- Катерина, дитя мое, Катерина! - раздался неприятный голос Сусанны.

Ее дочь вздрогнула от испуга и, приглаживая спутанные волосы, бросила злобный взгляд на дамаскинку. Она была любима Орионом и притворялась перед Катериной! Какое лицемерие! Молодая девушка вне себя от бешенства сжала крошечный кулачок, увидав, что Паула провожает своего возлюбленного сияющим, счастливым взглядом.

Когда юноша скрылся из глаз, дочь Фомы повернула к крыльцу. Ее душа была переполнена блаженством. Она чувствовала, будто бы у нее выросли крылья, и весь мир ликует вокруг. Между тем несчастная Катерина получила от матери строгий выговор за беспорядок своей одежды. На первом же слове она зарыдала и, сославшись на жестокую головную боль, отказалась наотрез встретить патриарха с букетом цветов. Сусанна не могла на этот раз переломить упрямства дочери.

XXIV

Вечером Орион поехал к правителю Египта Амру. Он мчался через понтонный мост на своем лучшем коне. Два года назад на том месте, где мусульманская резиденция Фостат примыкала теперь к старинному форту Вавилон, расстилались только поля и сады. Новое поселение возникло очень быстро, как будто выросло из земли. Дома вытягивались стройной линией вдоль улиц и вокруг площадей; в гавани красовались корабли и лодки; на рынке шла оживленная торговля, а в центре нового городка строилась мечеть с огромным двором, окруженным двойной колоннадой. Эта местность едва напоминала Египет. Можно было подумать, что какой-нибудь волшебник перенес часть Медины из Аравии на берег Нила.

Люди, животные, дома и лавки носили чужеземный отпечаток; и если Орион встречал здесь своего соотечественника, то, как правило, в лице работника или счетовода на службе у арабов, которые так скоро обжились в недавно завоеванной стране. До отъезда юноши в Константинополь на том месте, где теперь возвышался красивый дом Амру, напротив недостроенной мечети, стояла пальмовая роща, принадлежавшая Георгию. Где сновали тысячи мусульман с чалмами на головах, в своих национальных одеждах, частью пешком, частью на богато разукрашенных конях, и где длинные вереницы верблюдов свозили на стройку каменные плиты, прежде встречалась только скрипучая запряженная волами арба, всадник на осле или на неоседланной лошади, а иногда отряд буйных греческих воинов. Вместо языка его предков или греческих завоевателей Ориону слышалась теперь повсюду резкая гортанная речь сынов пустыни. Если бы при нем не было собственного невольника, то сын мукаукаса не знал бы, как объясниться с людьми в своем отечестве. У дома Амру конторщик-египтянин сообщил, что его господин уехал на охоту и ожидает гостя в своей загородной резиденции. Это красивое здание, выстроенное на известковой возвышенности за фортом Вавилон и Фостатом, служило первоначально жилищем для префектов императора. Амру перевез сюда своих жен, детей и любимых коней. Здесь он чувствовал себя привольнее, чем в городском доме, где были расположены также и присутственные места, тем более что строящаяся мечеть заграждала вид на реку, тогда как загородный замок стоял на открытой местности.

Когда Орион подъехал к нему, солнце стояло уже очень низко, а правитель еще не вернулся с охоты, и привратник советовал юноше обождать своего господина.

Сын мукаукаса пользовался большим почетом даже в Византии; небрежный прием со стороны наместника халифа задел его гордость. Кровь бросилась ему в лицо, однако он счел за лучшее покориться и подавить свое негодование. Мысль о том, что одно слово Амру может поставить его наряду с высшими сановниками государства, невольно искушала юношу, но он постарался отогнать ее и молча последовал за провожатым на террасу, защищенную от солнца сетью виноградной листвы.

Орион сел на мраморную скамью у перил и стал рассеянно смотреть вдаль, на знакомые окрестности. Он часто бывал здесь ребенком и в первые годы молодости. Эта красивая картина развертывалась перед ним сотни раз, но теперь она особенно сильно подействовала на воображение юноши. "Существует ли на свете более изобильная и плодородная страна, чем мое отечество? - спрашивал он себя. - Где найдется река, равная многоводному Нилу? Недаром воспет он греческими поэтами! Сам великий Цезарь так пленился красой Нила и так желал открыть его источники, что был готов уступить за это свое господство над целым миром. А эти обширные поля? От их плодородия зависело благосостояние или нищета могущественнейших городов на земном шаре. Даже царственный Рим и Константинополь опасались голода в неурожайные годы в Египте. Где найти такое прилежное земледельческое население и такую ученость в привилегированном классе? Гигантские сфинксы и пирамиды по ту сторону Нила, за разоренным родимым Мемфисом, у подножия Ливийских гор, представляют древнейшие памятники человеческою творчества".

Орион был внуком тех, кто создал эти бессмертные произведения; может быть, в нем текла кровь фараонов, погребенных в исполинских мавзолеях. Потомки их покорили полмира и собирали с него богатую дань. Сын мукаукаса чувствовал себя польщенным, когда в Византии хвалили его чистое греческое произношение и воспитание на эллинский лад, но теперь он сознавал, что не может гордиться ничем, кроме своей национальности.

Глубоко дыша, Орион смотрел на запад. Заходящее солнце как будто хотело еще разукрасить его родную страну, обливая янтарным блеском поля, реку и пальмовую рощу, городские крыши и даже голые утесы и пирамиды. Уступы известковых скал просвечивали, точно ледяные глыбы, а пылающий солнечный диск как будто медленно таял, скрываясь за их гребнем. Его косые лучи, развертываясь гигантским веером по небу, казалось, соединяли родимую долину миллионами золотых нитей с безоблачным небом - обителью божества, которое одарило Египет щедрее всех других стран.

Освободить от иноземного ига этот благословенный уголок земли и свой народ, возвратить ему прежнее могущество и величие, ниспровергнуть полумесяц и заменить его крестом, изгнать мусульман и покорить себе Восток, по примеру великого Сезостриса (62), - вот подвиг, достойный внука Менаса, сына великого и справедливого мукаукаса Георгия! Воображение юноши рисовало Паулу, которая, как вторая Зенобия (63), поддержит его на трудном поприще, готовая ко всему великому.

Поглощенный заманчивыми мечтами о будущем, он давно уже отвернулся от панорамы Нильской долины и опустил глаза. Неожиданно его размышления были нарушены звуком человеческих голосов; он взглянул вниз с высокой террасы и увидел около двадцати египетских рабочих. Эти свободные люди, не знавшие рабства, шли теперь на работу против воли, с тупой покорностью и не думая ни о каком сопротивлении, хотя вся власть над их страной сосредоточивалась в руках одного араба. Такое зрелище подействовало на взволнованную душу Ориона, как проливной дождь на пылающий костер, как град на молодые всходы. Его глаза, только что горевшие воодушевлением, презрительно обратились на жалких рабов, которые являлись, однако, его соплеменниками. Губы юноши сложились в презрительную улыбку, потому что он не считал достойной своего гнева эту толпу порабощенного народа, который был когда-то великим. Ему невольно приходили на ум недавние исторические события, красноречиво доказавшие постыдную трусость и малодушие египтян. Как теперь один Амру, так прежде три греческих префекта управляли несчастной страной. Египетские крестьяне отличались удивительной покорностью. В Александрии и Мемфисе его соотечественники спокойно переносили чужеземное иго и смиренно уступали дорогу грекам, пока завоеватели не касались религиозных верований.

Едва это случилось, египтяне восстали, наделали много шуму, но первая же неудача охладила их воинственный пыл. С таким народом немыслимо победить сильного, смелого завоевателя. Ориону не оставалось ничего иного, как поступить на службу к неприятелю, чтобы по возможности облегчить участь своих собратьев. Так делал его мудрый отец, который предпочел уступить Египет арабам.

"Жалкие выродки!" - с досадой пробормотал молодой человек.

Не уйти ли ему из сада, не показать ли высокомерному арабу, что нашелся хоть один египтянин, способный возмутиться оказанным ему пренебрежением? Да, сын мукаукаса не может перенести незаслуженной обиды! Лучше умереть смертью бунтовщика или сделаться изгнанником, чем терпеть унижение! В эту минуту снова раздались шаги, и Орион увидел людей, шедших к нему с фонарями. Вероятно, то были посланные Амру, которые проводят его сейчас к своему повелителю, а наместник халифа, утомленный охотой, примет его, лежа на диване, и будет объясняться с ним, как с вольноотпущенником. Однако Орион ошибся; великий полководец шел сам к своему гостю; люди со светильниками должны были освещать дорогу не ему, а "любезнейшему сыну его покойного друга".

Гордый правитель Египта был в эту минуту самым радушным хозяином, как требовал священный закон гостеприимства. Полководец заговорил с Орионом по-гречески; он еще в молодости научился этому языку, провожая однажды караван в Александрию. Прежде всего Амру извинился перед посетителем за то, что заставил его дожидаться, и порицал недогадливых слуг, которым следовало провести приезжего господина в дом и угостить его с дороги. Проходя по саду, араб положил руку на плечо юноши и рассказал о своей неудаче на охоте: лев, попавшийся ему, хотя был ранен стрелой, но успел скрыться.

- Однако, - весело прибавил араб, - если нам не удалось догнать хищника, зато мне досталась более благородная добыча.

Орион отвечал любезностью на любезность. Приятный голос полководца, звучавший искренностью, и благородное обращение невольно нравились молодому человеку, располагая его к личности героя. В ярко освещенной комнате, увешенной дорогими персидскими коврами, Амру предложил ему ужин. Сын Георгия сел на диван рядом с хозяином и его приближенным, Обадой, человеком атлетического сложения. Арабы уселись по восточному обычаю, поджав под себя ноги. Великан не понимал по-гречески и только изредка позволял себе замечания на родном языке, а хозяин переводил их Ориону, когда это было кстати. Слова Обады не нравились сыну мукаукаса, так же как его внешность и манеры.

Приближенный Амру родился невольником и достиг высокого положения благодаря собственной энергии. Он жадно утолял голод и, казалось, был совершенно поглощен едой, что не мешало ему, однако, внимательно следить за разговором, хотя он и притворялся непонимающим. Поднимая глаза от кушаний, голиаф так закатывал их, что виднелись одни белки. Когда же он смотрел на Ориона, его взгляд сверкал недобрым огнем. Присутствие этого человека, который славился своей храбростью и умом, стесняло гостя; юноша не понимал слов Обады, но тон его речи заставлял краснеть египтянина и стискивать зубы от гнева. Чем обаятельнее действовала на Ориона личность полководца, тем более возмущала его грубость и недоброжелательство приближенного. Молодой человек сознавал, что их беседа пошла бы гораздо непринужденнее с глазу на глаз. Сначала Амру расспрашивал посетителя о его пребывании в Константинополе и о его покойном отце. Эти вопросы, казалось, очень интересовали хозяина, но Обада резко прервал Ориона, обратившись с каким-то замечанием к своему начальнику; тот быстро отвечал ему по-арабски и разговор принял другое направление. Помощнику правителя не понравилось, что хозяин позволяет молодому египтянину толковать о пустяках, вместо того чтобы перейти прямо к делу. Но полководец возразил ему, что того требует обычай образованных народов и что сын Георгия хорошо образован и его приятно послушать.

Мусульмане не пили ничего, но Ориона угощали превосходным вином, однако он пил немного. Тут Амру упомянул, наконец, о похоронах мукаукаса, о враждебности патриарха и прибавил, что он сегодня утром говорил с Вениамином и удивлялся его недружелюбному отношению к своим единоверцам. Орион объяснил причины вражды патриарха к покойному отцу. Вениамин боялся, что его обвинят в предательстве: он шел против греков и способствовал их изгнанию, не препятствуя мусульманам овладеть Египтом. Ему хотелось свалить всю вину в этом перевороте на покойного Георгия.

- А, теперь я понимаю! - воскликнул Амру.

Кроме того, юноша напомнил о личной ссоре между умершим мукаукасом и патриархом по поводу притязаний якобитского духовенства на имущество монастыря святой Цецилии. Тут полководец обменялся быстрым взглядом со своим помощником и перебил Ориона вопросом:

- Неужели после всего этого благородный Орион готов терпеть обиды от своенравного старика, оскорбившего память его отца?

- Конечно, нет, - возразил гордый юноша.

- Это прекрасно! - воскликнул араб. - Я ожидал от тебя мужественного сопротивления. Но скажи, каким оружием намерен ты бороться против умного и могущественного врага? Ведь патриарх имеет у вас большую власть.

- Я и сам не знаю, что предпринять, - отвечал Орион, опуская глаза под насмешливым взглядом Обады.

Амру встал и подошел к нему.

- Ты напрасно будешь искать оружие против Вениамина Духовенство умеет хорошо защищать свои интересы, прикрываясь благочестием и кротостью, хотя никто не уйдет от его невидимых ядовитых стрел. Берегись, Орион: глава церкви не пощадит тебя, сына мукаукаса! Если же тебе хочется отомстить за поруганную честь отца, то сделать это очень не трудно, только при одном условии.

- Каком? - воскликнул Орион и его глаза сверкнули огнем.

- Перейди на нашу сторону.

- Я с тем и приехал сюда. С сегодняшнего дня я готов служить повелителям моего отечества, арабам, повинуясь тебе и нашему общему владыке, халифу.

- Молодец! - воскликнул Амру, хлопнув юношу по плечу. - Нет Бога, кроме Аллаха, и ваш Бог - также и наш, потому что Он Един и нет ему равного. Сделавшись мусульманином, ты почти не переменишь своих взглядов - Иисуса Христа мы также причисляем к избранникам Божиим, но никто не может сомневаться в том, что величайший из пророков есть Мухаммед; даже исторические события, очевидно, подтверждают это. Твой покойный отец был согласен...

- Мой покойный отец!...

- Он был согласен с тем, что мы строже держимся своей веры и усерднее исполняем религиозные обряды, чем христиане.

- Это, пожалуй, верно.

- Я рассказал почтенному Георгию, что запретил читать Коран на возвышении в нашей новой мечети; в храме все должны быть равны и никому не позволительно возвышаться над другими. Мукаукас с восторгом одобрил меня: учение пророка открывает небесную обитель человеку. Если ты сделаешься мусульманином, патриарх не будет иметь над тобой никакой власти. Ты принял мудрое решение - дай твою руку, юноша, мой будущий единоверец!

Однако Орион отступил назад от протянутой руки и в замешательстве сказал:

- Ты не так понял мое намерение, великий полководец! Твой привет для меня величайшая честь; я готов поражать мечом врагов моего владыки, халифа, готов служить тебе со всем усердием, но не могу изменить вере отцов своих.

- Так пускай Вениамин топчет тебя и других якобитов ногами! - с пылкой досадой воскликнул араб, махнул рукой и повернулся к Обаде с каким-то насмешливым словом, презрительно пожимая плечами.

Орион молча и нерешительно взглянул на обоих, но сейчас же оправился и сказал:

- Выслушай меня, повелитель. Переход в мусульманство принес бы мне одну выгоду, однако я не поддаюсь соблазну; если я не изменяю своей вере, то, значит, не способен изменить и присяге на верность халифу.

- До тех пор, пока христианский священник не заставит тебя нарушить данную клятву, - резко перебил его мусульманин.

- Нет, нет! - воскликнул Орион. - Вениамин мой враг, но я потерял любимого отца и желаю встретиться с ним за гробом.

- И я также, - заверил мусульманин. - Однако ведь на том свете всего один рай и один ад: Бог также един.

- Откуда черпаешь ты свою уверенность?

- Из моей веры.

- Тогда прости мне, что я держусь своей, и надеюсь увидеться с моим отцом в той области...

- Которая, по вашему неразумному убеждению, доступна только христианским душам! А что, если на самом деле будет как раз наоборот? Что вы знаете о будущей жизни? Я читал ваши священные книги; разве она описана в них? Между тем нашему пророку Господь открыл будущее, и он описал все в подробности, что ожидает мусульманина за гробом. Вы же знаете только о своем аде; ваши священники охотнее произносят анафему, чем благословляют. Кто уклонится от их учения на один волосок, того они тотчас предают проклятию. Все мы подлежим осуждению, по их словам: они проклинают меня и мою нацию, греческих христиан и главным образом - поверь мне юноша - твоего отца и тебя.

- О если бы я знал, что встречу его там! - прервал Орион, ударяя себя в грудь. - Я готов следовать за ним повсюду, меня не страшит и самый ад, только бы снова увидеться с отцом!

При этих словах Обада разразился громким хохотом. Амру с неудовольствием обернулся к нему, и они заспорили. Насмешка грубого воина оскорбила Ориона; ему хотелось заставить замолчать дерзкого негра, но он сдержал свой гнев.

- Этот проницательный человек сделал дельное замечание, - с важностью произнес полководец, переходя опять на доброжелательный тон. - Молодой, образованный христианин, как ты, нелегко пожертвует своим счастьем на земле ради обещанного блаженства за могилой. Но так как ты готов отказаться от почестей, богатства, широкого поля деятельности и мести своим врагам, только для того чтобы встретиться после смерти с любимым отцом, значит, у тебя есть к тому особые причины. Успокойся и верь, что я по-прежнему расположен к тебе, что ты всегда найдешь во мне покровителя и друга, если откровенно выскажешься передо мной. Для нас обоих будет лучше действовать заодно, так не отказывай же в доверии пожилому человеку, который был дружен с твоим отцом, и говори!

- В присутствии твоего приближенного - ни в коем случае! Если он не понимает по-гречески, то почему же мои слова вызывают у него презрительные взгляды? Он осмелился даже смеяться надо мной...

- Обада умен и храбр, к тому же он мой векил (64), - наставительно перебил Амру. - Если ты поступишь на службу халифа, то будешь обязан ему повиноваться. Я призвал тебя сюда, чтобы поставить свои условия, а не принимать твои, запомни это, молодой человек! Я говорю с тобой, как повелитель этой страны, как наместник Омара, твоего и моего государя.

- В таком случае, прошу отпустить меня: я не могу быть откровенным в присутствии этого человека, поскольку уверен, что он мне враг.

- Берегись, чтобы векил не сделался действительно твоим врагом! - воскликнул полководец, а Обада презрительно пожал плечами.

Орион понял его жест, и хотя ему и на этот раз удалось сдержать свое негодование, но он чувствовал, что может выйти из себя каждую минуту. Не глядя на векила, юноша почтительно и низко поклонился наместнику, прося, чтобы тот отпустил его.

Амру осуждал в душе поступки негра, оскорблявшие его врожденную деликатность. Не удерживая гостя, он, однако, переменил тон и, сделавшись снова предупредительным хозяином, предложил Ориону переночевать под его кровлей. Тот вежливо отклонил приглашение и вышел из комнаты, не удостоив векила ни одним взглядом. Амру последовал за ним в прихожую. Здесь он взял руку юноши и, понизив голос, сказал искренним, отеческим тоном:

- Ты поступил мужественно, но неблагоразумно, обнаружив свое неудовольствие. Берегись Обады. Что касается меня, то я душевно расположен к тебе.

- Верю этому, - отвечал Орион, тронутый участием араба. - Теперь, когда мы одни, я не скрою ничего. Ты знал моего отца, благородный Амру! Он... был разгневан на меня и лишил своего сына отцовского благословения перед смертью...

Тут его голос прервался от волнения, и он мог продолжать только через несколько секунд:

- Единственный легкомысленный поступок с моей стороны восстановил против меня умирающего. В горе и раскаянии припоминал я потом свою прожитую жизнь и нашел, что она была бесполезна. Я приехал сюда с готовностью посвятить свои силы для общего блага; мне нужно исправить прошлое честной деятельностью, трудными подвигами. Я хочу работать.

Амру перебил его, обняв молодого человека за плечи дрогнувшей рукой:

- Если ты хочешь оправдаться перед тенью справедливого, благородного человека и хочешь искупить заблуждения молодости честными поступками...

- Да, да! Именно для этого я и пришел к тебе, господин! - с жаром прервал Орион слова полководца.

Тот незаметно кивнул головой на дверь и торопливо добавил, понизив голос:

- Я готов помочь тебе в этом похвальном деле, ты так напоминаешь мне любимого сына, который также совершил большое преступление, но искупил свою вину геройской смертью на поле битвы, сражаясь за свою веру. Рассчитывай на меня и приведи в исполнение задуманное тобой, во мне ты нашел верного покровителя. Отправляйся теперь домой; вскоре ты получишь от меня письмо. Говорю еще раз: не раздражай Обаду, остерегайся его, а когда встретишься с ним, смири свою гордость и не выказывай ему неприязни.

Говоря таким образом, Амру печально взглянул на Ориона как будто лицо юноши напоминало ему любимые черты. Наконец, он поцеловал своего гостя в лоб и отпустил его.

Как только сын Георгия вышел из дома, наместник халифа быстрым движением откинул занавес в дверях столовой. В нескольких шагах от порога стоял векил, в смущении поправляя перевязь меча.

- Опять подслушивал! Человек недюжинного ума, герой на поле битвы, муж совета, лев, змея и вместе с тем гнусная жаба! Когда ты вырвешь из своей души низкое коварство, мелкую зависть? Старайся быть тем, чем ты стал, а не тем, чем был, и не напоминай нам ежедневно, что ты родился от невольницы.

- Господин! - хриплым голосом воскликнул Обада, вращая белками. Но Амру не слушал его и продолжал тоном строгой укоризны:

- Ты вел себя с этим юношей, как глупец, как фигляр на ярмарке, как сумасшедший!

- Ну его в преисподнюю! Я ненавижу этого баловня счастья.

- Завистник! Не раздражай Ориона, времена меняются и, может быть, настанет день, когда тебе придется трепетать перед ним.

- Перед ним! - возмутился Обада. - Да я раздавлю его, как муху. Вот увидишь!

- Ну нет, - возразил Амру. - Никто не позволит тебе этого! Сын мукаукаса поважнее для нас, чем ты, понимаешь ли? Если тебе вздумается тронуть волосок на его голове, то тебе отрежут нос и уши. Не забывай ни на минуту, что ты живешь только потому, что двое людей хранят молчание о твоих поступках. Мне поневоле пришлось напомнить тебе о том, господин векил!

Обада застонал, как раненый зверь, и пробормотал сквозь зубы:

- Так вот как награждаются былые заслуги? Мусульманин грозит смертью мусульманину из-за христианской собаки!

- Тебя вознаградили больше, чем ты заслуживал, - продолжал полководец более спокойным тоном. - Вспомни, разбойник, в чем ты каялся, прежде чем я, из-за твоего ума и храбрости, возвысил тебя до звания моего векила? Это сделано только ради торжества ислама. Если хочешь сохранить свое почетное место, то обуздай в себе дикие страсти. Иначе я сегодня же отошлю тебя в армию; а если ты окажешь неповиновение, то отправлю тебя связанным обратно в Медину со смертным приговором за поясом.

При этих словах негр глухо заворчал, но полководец продолжал дальше:

- Всякий ребенок поймет, почему ты ненавидишь Ориона. В сыне и наследнике Георгия ты видишь будущего мукаукаса, тогда как у тебя явилась безумная мысль самому занять этот высокий пост.

- А почему мое желание безумно? - мрачно спросил Обада. - Не считая тебя, кто здесь умнее и сильнее твоего векила.

- Между мусульманами, пожалуй, никто, но благоразумие требует, чтобы мы предоставили место мукаукаса египтянину и христианину, а не тебе и никому другому из поклонников Мухаммеда; таков приказ самого халифа.

- Неужели халифу приятно, что ты оставляешь этой кудрявой обезьяне ее миллионы?

- Так вот чего захотелось тебе, ненасытный человек! Разве совесть не упрекает тебя за прошлое? Ты только и мечтаешь о золоте; оно - единственная цель твоих желаний! Да, конечно, земли мукаукаса, его золотые солиды, драгоценные камни, невольники и дорогие кони - лакомый кусок для тебя. Но, слава Богу, арабы не воры и не разбойники!

- А кто отнял у египтянина Петруса деньги, спрятанные в колодце, и предал смерти его самого?

- Я. Но только для того, чтобы отослать золото в Медину. Ты знаешь это очень хорошо. Петрус скрыл от нас свой капитал, и мы его осудили; а мукаукас и его сын не утаили ни одной драхмы, ни одного клочка земли, которая им принадлежала. Они честно выплатили подати, и нажитое богатство принадлежит им так же неотъемлемо, как нам с тобой наш меч, наш конь и жена. Помни, что ни одна медная монета не попадет в твои руки из богатства Ориона, клянусь всемогущим Аллахом! Нечего хвататься за рукоять кинжала. Ты не посмеешь больше оскорбить сына мукаукаса ни одним непочтительным взглядом. Не выводи меня из терпения, Обада! Иначе тебе придется искать свою голову у себя под ногами; я сказал это и не измению своему слову! Завтра утром ты объяснишь дивану свой план нового раздела страны на участки. Мне твоя мысль не особенно нравится ни в общем, ни в частностях. Я придумал еще немало других реформ.

С этими словами полководец повернулся к векилу спиной и вышел из комнаты. Когда за ним затворилась дверь, Обада сжал кулаки и погрозил ими вслед своему господину и укротителю. Глаза его сверкали бешенством, и он метался по комнате рыча, как пойманный зверь, пока не пришли невольники убирать посуду. Необузданный дикарь не любил, когда ему напоминали о том, что он утаил часть денежного транспорта, посланного наместником халифа в Медину.

XXV

Орион возвращался домой при свете луны и звезд. Он высоко держал голову и чувствовал, что у него так легко на сердце, как не бывало ни разу со времени знаменательной прогулки по Нилу в обществе Паулы.

Переехав плавучий мост, он направился не к своему жилищу, а к дому Руфинуса. Прохладный воздух ночи был так приятен, что не хотелось запираться в комнатах.

Молодой человек чувствовал, как будто с него свалился тяжелый гнет, и его неудержимо влекло туда, где жила любимая девушка. Она, конечно, с радостью примет известие, что наместник сочувствует планам Ориона и относится к нему почти с отеческим расположением.

Покойный Георгий высоко ценил ум, благородство и справедливость этого араба. Орион также видел в Амру идеал благородного мужества. Сравнивая его с важными сановниками и военачальниками, подвизавшимися при византийском дворе, сын мукаукаса не мог удержаться от улыбки: они настолько походили на этого почтенного и вместе с тем живого и добродушного человека, насколько неуклюжие египетские кумиры похожи на изящные статуи греческих ваятелей. Орион невольно благословлял память отца, избавившего родину от владычества греков. Сегодня покойный Георгий был бы доволен своим наследником. Эта мысль наполняла его душу глубокой отрадой, и юноша давал себе слово не изменять намеченной им высокой цели. "Жизнь есть священный долг, обязательное служение общему благу и истине". Этот девиз был подсказан ему Паулой, и Орион надеялся в скором времени оправдать его на деле, что даст ему право соединить свою судьбу с судьбой благороднейшей из жен.

Занятый такими думами, он приблизился к жилищу Руфинуса. В боковой комнате верхнего этажа, выходившего на реку, виднелся свет. Молодой человек не знал, в какой части дома жила Паула, но инстинктивно догадывался, что огонь горит у нее. К освещенному окну подошла женская фигура, в которой нетрудно было узнать кормилицу Паулы Перпетую. Стук подков разбудил ее любопытство, однако сириянка не узнала в темноте всадника.

Орион медленно поехал дальше, и когда оглянулся в надежде увидеть свою возлюбленную, то заметил длинную темную тень, двигавшуюся с одного конца комнаты до другого. Эта тень не могла принадлежать ни Перпетуе, ни ее стройной госпоже, а только мужчине необыкновенно высокого роста.

Остановив коня и хорошенько присмотревшись, Орион узнал Филиппа.

Полночь уже миновала. Каким образом Паула могла принять в своей комнате гостя в такой неурочный час? Не больна ли она? Или, может быть, эта комната не ее? Не пришли ли они сюда совершенно случайно? Женщина, которая проходила в настоящую минуту мимо окна с протянутой рукой, направляясь прямо к фигуре мужчины, была, конечно же, дочь Фомы! Сердце Ориона забилось сильнее. Его самолюбие было задето, хотя он много раз замечал дружеское расположение между Филиппом и Паулой. Неужели что-нибудь большее, чем дружба и невинное доверие молодой девушки, заставило ее принять услуги и покровительство этого человека? Нет, едва ли он мог завоевать сердце Паулы, внушить ей пылкое чувство! Однако... Кто знает?... Филипп имел только два недостатка: некрасивое лицо и низкое происхождение, но зато немало качеств, способных пленить женское сердце. Врач был только на пять лет старше Ориона, и сын мукаукаса вспомнил в эту минуту, какие взгляды бросал он сегодня утром на Паулу.

Очевидно, александриец любил ее. Даже в одежде Филиппа не замечалось прежней небрежности именно с тех пор, как Паула поселилась у Руфинуса.

Орион никогда еще не испытывал чувства ревности, и не раз осмеивал его в других. Теперь ему в душу закралось мучительное сомнение. Неужели он встретит соперника в лице врача? Конечно, молодой ученый обладал многими преимуществами, но в глазах женщин сын мукаукаса должен был иметь над ним перевес. Однако присутствие Филиппа в комнате Паулы в такой поздний час невольно тревожило влюбленного юношу. Он с досадой дернул поводьями, лошадь, не привыкшая к грубому обращению, заупрямилась, совершенно забыв свою превосходную выучку. Всадник затеял настоящую борьбу со своим конем, который вертелся, как волчок, вставал на дыбы. Когда ловкому наезднику удалось наконец укротить его, Орион погладил рукой крутую шею скакуна и огляделся вокруг, тяжело переводя дух.

Тем временем он успел отдалиться от дома Руфинуса на добрую сотню шагов; теперь перед ним виднелись группы деревьев в саду Сусанны; там окна были также освещены. Три окна очень ярко, а два другие гораздо слабее, точно в комнате горела одна-единственная лампа. Сын Георгия не обратил бы на это особого внимания, но возле колоннады под верхним этажом стояла, прислонившись к раме одного из освещенных окон, женская фигура. Ее обладательница так далеко вытянула шею, что свет пробивался сквозь локоны, окружавшие ее головку.

Это Катерина подслушивала разговор Вениамина со священником Иоанном, маленьким, незаметным человеком, но, по словам покойного Георгия, значительно превосходившим старого епископа Плотина умом и энергией.

Молодому человеку было бы легко следить за каждым движением бывшей невесты, но он не хотел подсматривать за ней и продолжал свой путь. Между тем образ Катерины рисовался в его воображении, но рядом с ней Орион видел свою возлюбленную, и Паула затмевала царственной красотой дочь Сусанны.

Юноша припоминал каждое слово, сказанное ему сегодня двоюродной сестрой, это светлое воспоминание рассеяло в нем недавнюю досаду. Та, которая была готова разделять его надежды, которая питала к нему доверие и согласилась принять его покровительство, благородная девушка, умевшая обуздывать его страсти и бурные порывы, дочь великого героя не могла поступать легкомысленно! Недаром покойный мукаукас любил ее, как дочь. Паула неспособна уронить свое женское достоинство, сомневаться в ней - значило оскорбить ее. Если Филипп любил дамаскинку, то она платила ему только дружбой, и в их отношениях не могло быть ничего предосудительного.

Орион свободно вздохнул при этой мысли. Тут на дороге ему встретился собственный слуга, который был послан по делам и теперь возвращался домой.

Сын Георгия спрыгнул с седла, приказав рабу отвести домой коня, ему хотелось пройтись пешком, чтобы обдумать на досуге свое положение. Пробираясь сбоку улицы в тени сикомор, юноша услыхал торопливые крупные шаги человека, шедшего по другой стороне, и узнал в запоздалом пешеходе Филиппа. Бедный молодой человек нисколько не походил на счастливого соперника. Он брел, понуря голову, и даже хватался за нее рукой, как будто в порыве отчаяния. Его печальный вид мог вызвать не зависть, а сострадание. Врач не заметил Ориона. В уверенности, что никто не видит его, он глухо стонал, будто от боли. Через несколько минут ученый повернул в один дом, откуда слышались громкие жалобные крики, и скоро снова вышел на улицу, с недоумением покачивая головой, точно раздумывая над какой-то неожиданностью. Наконец он исчез в воротах другого дома. То было громадное здание, похожее на дворец. Штукатурка на нем частью обвалилась, а окна верхнего этажа представляли собой большие проемы с обломанными косяками. В прежнее время здесь помещалось городское казначейство, а нижние комнаты были красиво и удобно отделаны для высших чиновников финансового управления. Они обычно жили в Александрии, но во время своих разъездов по округам часто проводили по несколько недель в Мемфисе. Однако арабы перенесли финансовое ведомство Египта в новую столицу Фостат, на противоположном берегу Нила, а городское казначейство было переведено в дом наместника. Сенат Мемфиса нашел слишком убыточным для себя разобрать громадное здание и с удовольствием сдал нижние комнаты внаем врачу Филиппу и язычнику Горусу Аполлону.

Оба ученых жили хотя и в отдельных помещениях, но имели общую прислугу и стол. При Филиппе жил его помощник, скромный и образованный александриец. Когда молодой врач вошел в просторный рабочий кабинет своего маститого друга, тот сидел в большом кресле у стола; перед ним лежало множество развернутых свитков, и он так углубился в свои занятия, что не замечал вошедшего до тех пор, пока тот не поздоровался с ним. Старик отвечал невнятным бормотанием и еще несколько минут не отрывался от своих бумаг. Наконец, Горус обратил к Филиппу лицо и отбросил от себя палочку из слоновой кости, с помощью которой он развертывал свитки папируса и разглаживал их.

Темная масса, лежавшая под столом, задвигалась с глухим ворчанием, то был давно заснувший невольник старика.

Три поставленные на письменный стол лампы ярко освещали комнату; Филипп остался в тени, сев на диван у задней стены. Ученый был удивлен упорным молчанием друга, оно смущало его, как смущает жителей мельницы тишина угомонившихся колес. Горус Аполлон вопросительно посмотрел на Филиппа, но тот не сказал ничего, и старик снова углубился в свои рукописи. Однако спокойствие, по-видимому, оставило его; смуглая жилистая рука тревожно передвигала по столу то свиток, то костяную палочку, а ввалившийся рот поминутно шевелился. Наружность этого человека производила странное, не совсем приятное впечатление. Худощавый торс был согнут от старости; лицо, чисто египетского типа, с широкими скулами и торчащими ушами, бороздили глубокие морщины; совершенно безволосый череп лоснился при огне; подбородок был хотя и выбрит, но в глубоких складках кожи росли седые пучки волос, как кустарники в узком русле ручья; бритва не могла до них добраться и они придавали всей физиономии ученого что-то неряшливое и неопрятное. Наружности соответствовала и одежда, если можно было назвать так полотняную опояску и простыню, которую Горус набрасывал после захода солнца на свои худые плечи. Но между тем никто не принял бы его на улице за нищего: полотно на нем было тонким и белым, как снег, а в его выпуклых глазах с кустистыми бровями отражались светлый ум, самоуверенность и некоторая суровость; по лицу ученого часто блуждала насмешливая улыбка. В чертах старика не было ничего мягкого, располагающего. Кто знал его жизнь, тот не мог удивляться, что прожитые годы не смягчили характера Горуса Аполлона, а старость не привила снисходительности, свойственной многим пожилым людям.

Восемьдесят лет назад он родился на прекрасном острове Фила (65)посреди Нила, по ту сторону водопада, близ храма Исиды, единственного египетского святилища, где во время детства Горуса открыто проводилось языческое богослужение. Со времен Феодосия Великого (66)один император за другим посылали конные и пешие отряды, чтобы уничтожить язычество на живописном нильском острове. Но всякий раз греческие полки были разбиты храбрым кочевым народом, носившим название блемми (67)и жившим в пустыне между рекой Нилом и Красным морем. Эти неустрашимые кочевники почитали Исиду Филэйскую как свою покровительницу; ее изображение ежегодно приносилось к ним жрецами в торжественной процессии и оставалось в пустыне по нескольку недель. Отец старого ученого был последним гороскопистом, а его дед - последним верховным жрецом Исиды Филэйской. Детство Горуса прошло на острове богини; наконец императорскому легиону удалось разбить блеммитов, окружить остров, ограбить святилище и закрыть его. К счастью, жрецы не попали в руки византийских разбойников, и Горус Аполлон провел всю молодость вместе с отцом, дедом и двумя младшими сестрами, скрываясь от преследований, постоянно окруженный опасностями. Ему с детства внушали ненависть к гонителям веры отцов, и это чувство перешло в непримиримую вражду, с тех пор как в Антиохии императорские солдаты напали на несчастное семейство, причем старый дед и обе невинные молодые девушки сделались жертвами их жестокости. Это варварство совершилось по воле епископа, который узнал в приезжих египетских идолопоклонников, а императорский префект, необузданный гордый патриций, охотно предоставил в его распоряжение вооруженный отряд своих воинов. Только благодаря счастливой случайности или, как говорил старик, благодаря "великой Исиде", его отцу удалось спастись вместе с сыном и с сокровищами, захваченными верховным жрецом из храма. Таким образом, они получили возможность путешествовать под чужими именами и добрались наконец до Александрии.

Здесь гонимый юноша переменил свое имя Горус на греческое и стал называться дома и в школе Аполлоном. Он был щедро одарен от природы и горячо принялся за учение, неутомимо занимаясь каждой отраслью знания. Кроме того, отец посвятил его в науку египетского гороскопа, которая в ту эпоху не была еще забыта. Они оба не изменяли своей вере, по-прежнему почитали Исиду, хотя жили в среде христиан. Когда жрец умер в глубокой старости, Аполлон переселился в Мемфис, где вел тихую, уединенную жизнь ученого и показывался только на обсерватории между астрономами, астрологами и составителями календарей или посещал лаборатории алхимиков, которые и в христианском Египте настойчиво отыскивали средство обращать простые металлы в благородные. Естествоиспытатели и астрономы вскоре убедились в необыкновенной учености Горуса и нередко спрашивали его совета в минуты затруднений. Желчный и резкий характер старика не отталкивал их.

Слава Горуса Аполлона распространилась и среди арабов-мусульман. При постройке новой мечети они просили ученого египтянина определить, в какую сторону от Мемфиса лежит Мекка, так как по этому направлению надо было устроить нишу для молитвы; последнее слово в спорном вопросе осталось за Горусом Аполлоном. Несколько лет назад он заболел, к нему позвали врача Филиппа, бывшего в то время еще малоизвестным юношей. Серьезное образование и наблюдательность молодого ученого приобрели ему расположение одинокого старика. Мало-помалу он отечески привязался к юному собрату, и когда вторичный приступ болезни едва не свел Горуса в могилу, он сделал Филиппа своим поверенным, открыл перед ним всю душу, посвятил его в свои планы и обещал сделать своим наследником, если тот не покинет его до конца жизни.

Филипп сразу почувствовал большое участие к маститому мудрецу и потому принял его предложение. Впоследствии он заинтересовался научными трудами Горуса, который изучал иероглифический шрифт. Ему хотелось по возможности определить смысл каждого отдельного знака, чтобы оставить потомству ключ к древнеегипетским письменам.

Старик охотно писал только на родном языке и потому поручил своему молодому другу перевести на греческий язык составленное им толкование иероглифов. Эти двое людей, различных по возрасту и характеру, но родственных по вкусам и умственным стремлениям, сошлись к обоюдной пользе очень близко, несмотря на чудачества и резкость старика. Горус Аполлон вел образ жизни древнеегипетского жреца, совершая многочисленные омовения и строго придерживаясь других обрядов. Он питался только хлебом, овощами и домашней птицей; не ел бобовых растений и мяса четвероногих, не говоря уж о свиньях, давно запрещенных его предкам; носил чистую полотняную одежду и посвящал положенные часы языческим молитвам, непоколебимо веруя в их силу.

Филипп отвечал жрецу безусловным доверием на доверие, да ему было бы и трудно скрыть что-нибудь от проницательного ученого. Врач нередко говорил Горусу Аполлону о Пауле, описывая ее совершенства с жаром влюбленного, но старика донельзя раздражали эти похвалы. Он заочно ненавидел дамаскинку как дочь префекта и патриция. Хотя убийца его сестер и деда, жестокий наместник Антиохии действовал по воле епископа, однако несчастное египетское семейство приписывало всю вину ему одному, оправдывая служителя алтаря.

Когда Филипп описывал величественную фигуру Паулы, ее благородные манеры, высокий образ мыслей, старый ученый прерывал его словами:

- Вот это именно и пагубно! Берегись, мальчик, берегись! Ты считаешь добродетелями высокомерие и самомнение. Одно слово "патриций" соединяет в себе все, что мы зовем спесью и бесчеловечностью. Самых дурных, корыстолюбивых и бездушных из них возводят в звание префектов. Жалкие обезьяны в пурпуре, которые позорят трон цезарей! А каковы отцы, таковы и дети; они презирают и топчут в прах людей низшего сословия, причисляя сюда всех тружеников на поприще гражданской жизни, как, например, тебя и меня. Запомни это, мальчик. Сегодня дочь наместника и патриция улыбается тебе, потому что ты ей нужен; а завтра оттолкнет тебя прочь так же хладнокровно, как я приказываю убрать старый ковер из шкуры пантеры, когда приближаются жаркие мартовские дни.

Орион также не пользовался расположением Горуса Аполлона, хотя тот не знал сына мукаукаса в лицо. Узнав о вражде между Паулой и ее двоюродным братом, египтянин засмеялся ядовитым смехом и, как будто обладая даром пророчества, заметил:

- Поверь, что не пройдет трех дней, как они помирятся. Ненависть и любовь недалеки друг от друга. Орион и дамаскинка - люди одной крови, одного рода, и потому между ними существует взаимное тяготение.

Однако предостережения опытного старца не действовали на Филиппа, и даже после отказа Паулы, он не терял надежды добиться со временем ее руки. Сегодня утром, когда обсуждались денежные дела дамаскинки, она с радостью соглашалась выбрать его своим кириосом, то есть опекуном, но он не мог не заметить, что слова жреца оправдывались: между Орионом и его двоюродной сестрой ненависть переходила в любовь. А между тем в тот же вечер в саду Руфинуса молодая девушка была особенно ласкова с врачом; никогда он не видел ее такой веселой и разговорчивой; она постоянно обращалась к Филиппу с вопросами, так что его опасения рассеялись и сам он стал необыкновенно остроумен и находчив. Наконец, незадолго до полуночи, они оба пошли навестить больных.

В каком-то чаду упоения последовал врач за любимой в ее комнату, куда она сама позвала его; но тут все радужные мечты разлетелись прахом... Теперь он сидел в углу обширного кабинета в святилище науки, где не было места нежным движениям сердца.

Филипп почти машинально отыскал дорогу сюда; он помнил только, что входил по пути в дом одного мемфита навестить умирающую мать семейства и нашел там бездыханный труп, который искренне оплакивали родные.

Печальная картина еще усилила его грустное настроение; тогда он повернул домой, но не в свою квартиру, а в комнаты Горуса Аполлона. Ему хотелось уйти от самого себя. Жизнь утратила в его глазах всякую прелесть, всякую цену, однако молодой человек стыдился забывать высокие цели ради неудачной любви, стыдился того, что ему изменила обычная веселость, необходимая для служения человечеству, как понимал его кроткий Руфинус. Зная характер Горуса Аполлона, Филипп предвидел, что тот еще сильнее растравит ему душевные раны, но его недуг требовал энергичного лечения. Старый товарищ давно намеревался низвергнуть Паулу с высокого пьедестала, однако его усилия были напрасны, этого не случится и теперь; Филиппу следует убить только свою пылкую страсть, горячее влечение к прекрасной дамаскинке, вспыхнувшее в ту ночь, когда он боролся с бешеным масдакитом. Старик с неласковыми, строгими чертами, сидевший у стола, где ярко горели три лампы, был действительно способен отрезвить увлекающегося человека, и несчастный ждал его первого слова, как больной ждет первого прикосновения раскаленным железом в свежей ране.

Бедный пациент оставался в своем углу, наблюдая, как Горус Аполлон вопросительно взглядывал на него по временам из-за своих свитков и беспокойно двигался в большом кресле. Молчание врача заметно тревожило старого ученого; по его лицу было видно, что он догадывается о случившемся. Между тем молодой человек и жаждал, и боялся неизбежного объяснения.

Так проходили минуты. Наконец нетерпение и любопытство жреца одержали верх; он опустил на стол папирус, машинально взял в руки костяную палочку и повернул тяжелое кресло в другую сторону с такой силой, которой нельзя было ожидать от человека его лет. Взглянув прямо в лицо Филиппу, Горус Аполлон громко спросил, помахивая палочкой:

- Конец комедии, не так ли? И притом, кажется, трагический?

- Едва ли; ведь я еще жив, - возразил врач.

- Но у тебя в душе жгучая рана и ты изнемогаешь под гнетом горя, - уверенно сказал старик, а потом, помолчав немного, продолжал: - Так всегда бывает с теми, кто не хочет слушаться. Лисице показали капкан, да приманка лакома. Вчера было еще не поздно предотвратить беду и вырваться из силков, стоило лишь захотеть; а теперь остается только проклинать собственную глупость. Ты сегодня что-то чересчур молчалив. Не хочешь ли я сам расскажу тебе все, как было?

- Это совершенно лишнее, - отвечал Филипп.

- Я отлично понимаю, что случилось, - проворчал жрец. - Пока рабочий скот был нужен патрицианке, она обходилась с ним ласково, бросала ему овес и финики; теперь на нее пролился золотой дождь, и ей не надо больше скромного покровителя. Как месяц бледнеет перед восходящим солнцем, так и дружба к бедному труженику побледнела перед любовью к богатому Адонису, будущему наместнику Египта. Ну, признайся, ведь я угадал?

- Вполне! - со вздохом произнес молодой человек. - Ты совершенно прав и в то же время ошибаешься.

- Туманно сказано, - небрежно заметил старик. - Я вижу, однако, в тумане. Факт несомненен, хотя ты в своем ослеплении все еще перетолковываешь по-своему его причины. Но я рад, что твоя любовная история пришла к столь быстрому концу. Поступки этой женщины не касаются меня; я знаю, что ты перенесешь стоически свое горе, но мне все-таки хотелось бы выслушать твою откровенную исповедь.

Филипп быстро поднялся и стал ходить по комнате, останавливаясь по временам перед ученым. Его щеки горели, и он принялся с жаром говорить о своих обманутых надеждах. Обращение Паулы только что дало ему новую уверенность в ее любви, как вдруг она позвала его к себе и открыла перед ним всю душу, как на исповеди. Дамаскинка рассказала обо всем, что было перечувствовано ею с погребения мукаукаса; письмо двоюродного брата и разговор с Орионом убедили ее в чистосердечном раскаянии юноши. Паула была потрясена всем происшедшим и не могла скрыть своей радости.

- Ей во всяком случае не следовало сообщать тебе об этом.

- Девушке было нелегко раскрыть душу передо мной без утайки, однако она не побоялась моих насмешек, предостережений и упреков.

- А почему, с какой целью? - спросил старик. - Хочешь, я объясню тебе? Потому что друг - наполовину поклонник, а женщины ревниво стараются удержать возле себя даже нелюбимого обожателя.

- Вот уж неправда! - перебил Филипп. - Дочь Фомы не скрыла от меня ничего, потому что верила в мою честность и не хотела вводить меня в заблуждение. Этот поступок вполне достоин ее; несмотря на горечь неожиданного открытия, я не мог не восхищаться правдивостью, прямотой и женственной деликатностью молодой девушки... Нет, не прерывай меня и не смейся! Для гордой Паулы не шутка признаться в слабости своего сердца перед мужчиной, который любит ее. Она называла меня своим благодетелем, а себя - моей сестрой; и как бы ты не перетолковывал мои чувства, я верю ей и понимаю эту женщину. Она протянула мне руку, умоляя со слезами на глазах остаться ее другом, защитником и кириосом. Но, Боже мой, где я найду силы подавить свою бурную страсть и удовлетвориться только ласковым взглядом, рукопожатием и вниманием ко мне со стороны той, которой я так жаждал обладать? Как сохранить спокойствие и хладнокровие, когда я увижу ее в объятиях красавца Ориона, внушавшего мне еще вчера одно презрение? Я достиг зрелых лет, не мечтая о любви, воспеваемой поэтами; я знал об этом чувстве только понаслышке, а теперь, когда любовь со всей своей непобедимой силой овладела мной, поработила меня, заковала в цепи, как мне освободиться от нее? Ты заменил мне отца, я не скрываю от тебя ничего: знай, что для меня нет другого исхода, как покинуть Мемфис, отыскать себе новое отечество вдали от Паулы, с которой я наслаждался бы райским блаженством, но которая толкнула меня в бездну адских мук. Я должен бежать отсюда, если ты, ученый и мудрый, не укажешь мне средство убить страсть или обратить ее в братскую дружбу.

Филипп подошел к самому креслу старика и при этих словах закрыл лицо руками, но Горус Аполлон схватил правую руку своего любимца и, отведя ее прочь, заглянул ему в глаза, после чего воскликнул вне себя от гнева и горести:

- Неужели ты говоришь серьезно? Неужели ты мог так далеко зайти в своей глупости? Или тебе мало, что ты погубил свое собственное счастье ради этой нестоящей девицы? Преданность, благодарность, любовь честного человека - все это не имеет цены для надменной интриганки! Неужели из-за этого патрицианского отродья ты готов покинуть на краю могилы старика, который любит тебя, как сына! Неужели ты, прилежный работник, неутомимый служитель долга, будешь изнывать от любви, как малодушная девчонка или, подобно Сафо в пьесе (68), прыгнешь с Левкадийской скалы, что всегда заставляет зрителей в театре покатываться со смеху. Ты останешься в Мемфисе, мальчик, непременно останешься! Я научу тебя, как следует мужчине заглушать позорную страсть!

- Научи, - глухо ответил Филипп, - я не желаю ничего большего. Неужели ты думаешь, что мне не стыдно своей слабости? Я не создан мечтателем и поклонником женщин, и мне не к лицу страдать от безнадежной любви. Я хочу во что бы то ни стало побороть свое чувство; но здесь, в Мемфисе, близ Паулы, в качестве ее кириоса мне будет трудно достичь этого. Моя душа и тело изнемогут в непосильной борьбе; нам нельзя оставаться в одном городе с ней.

- Тогда пусть она убирается отсюда, - проговорил старик сквозь зубы.

- Что это значит? - строго спросил Филипп, быстро поднимая голову.

- Ничего, - небрежно отвечал жрец, пожимая плечами, и прибавил успокоительным тоном: - Мемфис, конечно, больше нуждается в тебе, чем в этой девчонке. - Потом старик вздрогнул как будто от озноба, ударил себя в грудь и сказал: - Здесь у меня все кипит гневом, но теперь я не могу ничем помочь тебе. На востоке скоро займется заря; постараемся заснуть. При солнечном свете мы развяжем узлы, которые кажутся слишком запутанными при лампе; а богиня Исида, пожалуй, укажет мне в часы бессонницы счастливый выход из твоего положения. Нам обоим не мешает успокоиться; старайся забыть свое горе, облегчая страдания других, что тебе приходится делать ежедневно. Я не могу пожелать тебе доброй ночи, но, пожалуй, отдых подкрепит тебя немного. Можешь вполне рассчитывать на мою помощь, прошу тебя только оставить всякую мысль о бегстве и других отчаянных мерах. Я знаю тебя, Филипп, ты не решишься покинуть твоего одинокого, дряхлого друга!

Последние слова были сказаны таким мягким тоном, что Филипп был растроган и позволил старику обнять себя. Молодой человек забыл угрозу Горуса Аполлона и не думал о ней больше.

Оставшись в одиночестве, ученый египтянин с досадой бросил на стол костяную палочку и пробормотал, сверкая глазами:

- За такого труженика, как Филипп, я готов послать в аменту (69)целую дюжину высокородных девиц. Подожди, красавица из красавиц! Ты пренебрегла честным человеком и отбросила его от себя точно косточку съеденного финика. Конечно, у каждого свой вкус. А что будет, если старый Горус заставит тебя оценить Филиппа? Наметив какую-нибудь цель, я всегда достигал ее, в области знания, разумеется, но ведь и жизнь мудреца не что иное, как применение науки. Почему мне не попробовать свой ум на поприще практической жизни? Не мешает сделать такой опыт в конце дней. Тебе приятно оставаться в Мемфисе возле своего возлюбленного, прекрасная очаровательница? Однако волей-неволей ты очистишь дорогу тому, с кем так бессердечно шутила; вот увидишь, клянусь моей честью!... Эй, Анубис!

Египтянин толкнул босой ногой спавшего под столом невольника, и пока тот со светильником в руке провожал его в спальню и присутствовал при тщательных и долгих омовениях своего господина, Горус Аполлон не переставал бормотать отрывистые слова и браниться, временами ядовито усмехаясь.

XXVI

Как Филиппу, так и Ориону плохо спалось в эту ночь. Oн не сомневался больше в Пауле, но его сердце тосковало по ней и ему хотелось убедиться, точно ли она любит только его одного. Едва занялась заря, юноша вскочил с постели, радуясь наступлению утра, и безотлагательно отправился на ту сторону Нила чтобы вручить банкиру Салеху, брату старого купца Гашима половину состояния дамаскинки. Город еще спал, в мертвенной тишине здания Мемфиса казались особенно обветшалыми, близкими к разрушению, между тем как вновь возникающий Фостат поражал своей кипучей деятельностью. Орион невольно сравнил древнюю столицу фараонов с безжизненной мумией, а новую резиденцию Амру с юным, сильным организмом. Здесь все было на ногах, все в движении. Банкир, по обычаю мусульман, вставал очень рано, когда "едва можно было отличить черную нитку от белой"; прочитав утреннюю молитву, он садился за конторку считая свертки золотых и серебряных монет. Казначей Нилус сопровождавший своего молодого господина, в немногих слова уговорился с Салехом о помещении капитала, и араб необыкновенно быстро и точно вычислил проценты и определил срок их выдачи. В мусульманском городе Орион повсюду встречал живые блестящие глаза, смелые, осмысленные лица и ни одного человека с согбенной спиной, с забитым видом, погруженного в тупое раздумье, какие постоянно попадались в его родном городе, по ту сторону Нила.

Здесь, в Фостате, сын мукаукаса, чувствовал себя несравненно бодрее, тогда как дома его постоянно давил какой-то мрачный гнет.

Лавочка Салеха состояла, как и все торговые заведения базара, из деревянного шалаша, где сидел купец со своими помощниками. Перед его прилавком толпились клиенты. Если же переговоры затягивались, то посетителей приглашали сесть на скамейку под навесом.

Ориону и Нилусу также предложили отдохнуть. По базару сновал народ. Вдруг среди покупателей появился черный векил Обада; сын мукаукаса заметил его; к немалому изумлению юноши, приближенный правителя необыкновенно любезно поздоровался с ним. Орион заставил себя вежливо ответить на приветствие негра, помня предостережение Амру. Между тем Обада прошел мимо во второй и в третий раз, как будто шпионя за Орионом, но скорее всего, векил только дожидался ухода посетителей, имея дело к Салеху. Впрочем, Орион скоро забыл о нем, потому что дома его ожидала новая встреча. Как это часто случается, смерть одного человека совершенно изменила образ жизни семьи, хотя близкие мукаукаса не сделались ни беднее, ни богаче после катастрофы, а умерший хозяин уже несколько лет вел по сути замкнутую жизнь, предоставив все домашние заботы расторопной и энергичной жене. В комнатах, где прежде царило оживление, как будто все вымерло. Посетители с просьбами и жалобами не толпились в прихожей, а знакомые, желавшие выразить свое сочувствие вдове и сыну покойного, нанесли визит, по старинному обычаю, все сразу на другой день похорон.

В доме больше не слышалось тихой походки Нефорис, голоса и звона ключей. Хозяйка проводила целые дни в прохладном атрии у фонтана, где любил сидеть ее муж; кроме того, вдова наместника два раза в день посещала церковь, отправляясь туда и приезжая обратно с неизменным выражением безучастия на изнуренном лице. Кто видел ее сидящей на диване, где обычно лежал Георгий, тот едва мог узнать в этой молчаливой, ничем не занятой женщине энергичную и заботливую Нефорис. Она ни на что не жаловалась и даже как будто выплакала все слезы, но ее тупое молчание невольно заставляло опасаться за рассудок несчастной. Вместо тихой печали, к которой примешивается чувство горькой отрады, она испытывала только сознание, что вместе с мужем у нее отнята часть собственной жизни. Теперь вдова мукаукаса считала себя лишней на свете.

Ее отец и отец Георгия были первыми сановниками в Мемфисе да, пожалуй, и в целом Египте. Гордая, счастливая, любящая, вышла она замуж за сына Менаса; в браке с ней Георгий достиг высочайших почестей на государственной службе в своей стране. Нефорис употребила все усилия, чтобы он получил звание мукаукаса и исполнял свою должность вполне достойно.

После многих лет редкого супружеского счастья, трагическая смерть двух сыновей еще теснее сблизила супругов, а когда мужа разбил паралич, жена самоотверженно ухаживала за ним; она всецело разделяла с Георгием мучительные сомнения, которые внушила в последнее время мукаукасу принятая им политика. Сознание, что она составляет для мужа не только многое, но решительно все на свете, льстило Нефорис и служило источником счастья. Даже неприязнь к Пауле началась с того, что Георгий полюбил общество своей красивой, молодой племянницы; когда дамаскинка была при дяде, он обходился без Нефорис. Заботы о муже наполняли ее жизнь, которая после его смерти ей представлялась совершенно бесцельной. Ночью бедная женщина ежеминутно просыпалась от легкой дремоты, по привычке прислушиваясь к слабому, прерывистому дыханию; но тот, кого Нефорис привыкла видеть возле себя ночью и днем, покоился теперь в могиле. Оставляя поутру опустевшую спальню, вдова с грустью думала о наступающем дне и он представлялся ей безотрадным, как пустыня. И ночью, и днем она пыталась воскресить в своей памяти черты умершего, но тут в ее воображении вставала страшная картина смерти мужа, и Нефорис не могла себе представить Георгия иначе, как с проклятиями на устах. Это потрясающее воспоминание отнимало у нее последнюю отраду, отравляя несчастной даже любовь к Ориону, кумиру ее материнского сердца. Нефорис беспрестанно терзалась мыслью о том, что на нем тяготеет позорное пятно; справедливейший из людей осудил виновного сына, и мать не смела смягчить этого удара, она могла только пожалеть своего любимца. Когда Орион приходил к ней в комнату, бедная женщина только гладила рукой его шелковистые кудри и молчала, глубоко вздыхая. Она привыкла изливать всю нежность своего сердца только на немногих, а теперь у нее был отнят главный предмет ее попечений.

Прежде матрона любила слышать в доме детские голоса, когда больной муж не особенно страдал; теперь и они замолкли. Вдова мукаукаса не допускала к себе даже внучку, обвиняя маленькую Марию в ссоре, произошедшей между Орионом и его отцом в роковую минуту. Болезненно возбужденный мозг Нефорис представлял ей бедного ребенка злым демоном семьи и орудием дьявола. Третьего дня она отыскала средство против своих мучений. Во время бессонницы ей случайно попалась под руку только что начатая коробочка пилюль опиума. Нефорис знала, что долгое и частое употребление этого лекарства было вредно для организма, и приступила к первому приему с невольным страхом, но почувствовала большое облегчение. Пилюли не только избавили ее от бессонницы, но так подействовали на воображение больной, что на третий день она могла совершенно ясно представить себе покойного мужа уже не в страшном виде на одре смерти, а молодым и цветущим.

Никто из домашних не догадывался, в чем она искала забвения. Врач Филипп и Орион только порадовались ее бодрому виду. Возвращаясь из Фостата после переговоров с Салехом, юноша заметил у ворот несметную толпу, обширный двор был также полон народу. Стража и прислуга были в волнении: дом наместника посетил сам патриарх и беседовал в настоящую минуту с хозяйкой. По словам домоправителя Себека, он осведомился о молодом хозяине, и госпожа Нефорис велела сыну немедленно по возвращении пройти прямо в ее комнату, чтобы приветствовать святейшего отца.

- Матушка так сказала? - спросил юноша и, бросив одному из невольников дорожную шляпу, остановился в нерешительности.

Воспитанный в уважении к церкви и духовенству, он считал посещение Вениамина высокой честью. Однако сын Георгия не мог забыть оскорбление, нанесенное памяти отца, и советы Амру опасаться вражды патриарха. Ему хотелось избежать встречи с могущественным владыкой, но это было невозможно. Вениамин как раз выходил в ту минуту из комнаты с фонтаном в виридариум; его высокая старческая фигура держалась прямо, белоснежные волосы обрамляли мягкой волной гордую голову, седая борода ниспадала на грудь. Проницательный взгляд патриарха остановился на молодом человеке, в котором он сразу узнал хозяина дома, хотя видел его в последний раз еще мальчиком. Пока Орион низко кланялся, посетитель воскликнул веселым, ласковым тоном:

- Рад видеть тебя, сын моего незабвенного друга! Из ребенка ты сделался великолепным юношей. Сейчас я беседовал с твоей матерью, а теперь мне надо поговорить о делах и с тобой!

- Отвори кабинет отца! - приказал Орион домоправителю, показывая дорогу патриарху церемониальным жестом, достойным опытного царедворца.

Вениамин велел своим провожатым дожидаться в виридариуме. Оставшись наедине с Орионом, он подошел к нему и воскликнул:

- Приветствую тебя еще раз! Так вот каков внук доблестного Менаса, сын мукаукаса Георгия, кумир мемфитов, вращавшийся в обществе золотой молодежи Константинополя! Необычная карьера для египетского христианина! Но прежде всего дай мне руку, дитя!

Орион нерешительно прикоснулся к протянутой руке патриарха, в словах которого звучала нескрываемая ирония. Что хотел выразить Вениамин этим словом "дитя"? Молодой человек не мог отказать высокому гостю в рукопожатии, однако нашел в себе достаточно мужества, чтобы возразить:

- Я должен исполнить твое желание, святой отец, но вместе с тем сомневаюсь, прилично ли мне коснуться руки врага, который оскорбил память моего отца и меня самого на месте последнего успокоения, близ раскрытой могилы. Даже смерть не примирила тебя с отцом!

Патриарх снисходительно улыбнулся, покачал головой и положил руку на плечо юноши. Орион вздрогнул при этом прикосновении, а старик продолжал прежним ласковым тоном:

- Христианину нетрудно простить нарушителю закона, противнику и врагу. И он охотно прощает также сыну, обиженному в лице отца, хотя его гнев несправедлив и безрассуден. Твое неудовольствие настолько же мало оскорбляет меня, как и Всевышнего на небе; оно не было бы даже предосудительным, если бы не проистекало от недостатка смирения, необходимого истинному христианину, а еще более человеку, поставленному так высоко в стране, порабощенной неверными.

Церковный владыка снял руку с плеча юноши, посмотрел ему в глаза испытующим взглядом и, повысив голос, продолжал:

- Да, именно тебе недостает смирения и набожности, мой друг! Что я такое? А между тем как посредник между моим словесным стадом и Господом, перед которым мы все ничтожны, как черви, я должен требовать, чтобы всякий, кто называет себя христианином и якобитом, беспрекословно подчинялся мне как будто от этого зависит его жизнь и смерть. Что с ними будет, если каждый в отдельности захочет идти своей дорогой, наперекор моим приказаниям? Пройдет несколько лет, старое поколение вымрет, и христианская вера исчезнет с берегов Нила. Полумесяц повсюду вытеснит крест, а на небе будет плач великий о многих погибших душах. Вот что произойдет, если христиане перестанут повиноваться своему пастырю и владыке. Научись склоняться перед волей Всевышнего и Его наместника на Земле, непокорный мальчик! Я сейчас покажу тебе, до чего незрелы твои суждения. Ты считаешь меня врагом своего отца?

- Да, - твердо отвечал Орион.

- А между тем я любил его, как брата, - возразил святейший мягким тоном. - Я охотно усыпал бы гроб Георгия пальмовыми ветвями, символом мира, и облил слезами.

- Однако ты лишил моего отца последнего благословения церкви, в чем не отказывают даже ворам и разбойникам, если они покаются. Мой отец также раскаивался...

- Очень рад за него, - перебил старик. - Может быть, Всевышний сподобит возлюбленного Георгия вечного блаженства; но все-таки я запретил духовенству отдать ему последнюю почесть при погребении. А знаешь ли ты, какие причины заставили меня поступить таким образом?

- Знаю; ты хотел заклеймить его перед целым светом, как сообщника неверных.

- Однако ты прекрасно умеешь читать в моем сердце! - воскликнул владыка тоном насмешливого одобрения с примесью легкой досады. - Ну хорошо! Предположим, что я хотел показать мемфисским христианам, какой конец ожидает того, кто предает свою родину неверным и действует с ними заодно. Разве я не вправе сделать это, мальчик?

- Но ведь не мой отец призвал сюда арабов, - перебил юноша.

- Нет, дитя! - воскликнул Вениамин. - Враг пришел сам по себе.

- А не сам ли ты предсказал в пустыне, когда греки изгнали тебя из Александрии, что придут мусульмане и прогонят мелхитов, врагов нашей веры, из Египта?

- Это Господь говорил моими устами, - возразил старец, смиренно опуская голову... - Мне было открыто еще многое другое, когда я изнурял свое тело под жгучим солнцем постом и молитвенными подвигами отшельничества. Берегись, дитя! Слушайся меня, иначе дом Менаса исчезнет с лица земли, как исчезают с горизонта облака, развеянные бурей. Я знаю, твой отец ошибочно истолковал мое пророчество. Я вовсе не советовал смотреть на неверных как на орудие воли Божией и помогать им в борьбе с мелхитами, притеснителями родины.

- Однако твое предсказание очень сильно повлияло на отца. Когда греки на самом деле были разбиты войском халифа, покойный утешился твоими словами, что мелхиты такие же неверные, как и последователи ислама. Ты знаешь, он имел причину ненавидеть тех, которые отняли у него двух цветущих сыновей. Все, сделанное моим отцом, клонилось к тому, чтобы спасти свой народ от погибели. Вот и здесь, в этом письменном столе, лежит ответ на упреки императора. Отец немедленно записал его, отпустив от себя греческую депутацию. Хочешь прочитать этот документ?

- Зачем? Я угадываю его содержание.

- Нет, нет! - с волнением воскликнул юноша, торопливо открывая отцовский письменный стол. Он поспешно вынул оттуда восковую дощечку и стал читать возражение грекам:

"Арабы, напавшие на Египет, при всей своей малочисленности, сильнее нас; один воин в их строю стоит сотни наших, потому что они ищут смерти, которая им милее жизни. Каждый из них рвется в бой и не думает о возвращении в отечество, к родному очагу. За каждого убитого христианина они ожидают великой награды на небе и верят, что павшим в бою открываются врата рая. Их желания очень ограниченны; араб доволен, когда у него есть пища и одежда, а мы, наоборот, любим жизнь и боимся смерти; как же нам устоять против них? Я не нарушу договора, заключенного с арабами"...

- Но что же следует из этого ответа? - прервал чтение патриарх, пожимая плечами.

- То, что мой отец был принужден заключить мир и, как мудрый правитель, протянул руку врагу.

- Он сделал арабам больше уступок и оказал им больше почета, чем следовало верному христианину. В его речи так ясно звучит убеждение, будто райское блаженство ожидает только наших проклятых кровожадных притеснителей. А что такое мусульманский рай? Это не что иное, как преисподняя, место грязных вожделений. Лжепророк придумал его для соблазна своих последователей, чтобы его ложное учение прививалось к одному за другим и поддерживалось необузданным бесстрашием перед смертью. Наш Господь, Иисус Христос, пришел на землю, как воплощенное Слово; Он обращал на путь истинный людей убедительной силой вечной правды, исходящей от Него, как свет исходит от солнца. Я сам принужден покоряться неизбежному, но не могу поддерживать вашего безумия; оно вводит в заблуждение христианские души, и я буду бороться с ним до той минуты, пока смерть не наложит печати на мои уста. А что делаете вы? Что делал твой отец? Справедливо сказано: "Кто забудет на одну секунду неумолимую вражду против безверия и ложных вероучений, тот не будет прощен ни в этой жизни, ни в будущей, он согрешил против Христа и Евангелия". Преступными похвалами набожности и воздержанности врага, этого антихриста во плоти, твой отец осквернил свое сердце и свой язык...

- Осквернил? - повторил юноша и его щеки вспыхнули. - Нет, то и другое осталось чистым, потому что мой отец никогда не лгал! Справедливость к каждому, даже к противнику, была основой его безупречной жизни. Благороднейшие люди среди язычников-греков преклонялись перед тем, кто умел находить великое и истинно прекрасное даже в своих врагах.

- И они были правы, потому что не знали истинной веры, - возразил патриарх. - В светской жизни каждый из нас может подражать им и теперь; но нельзя прощать тем, кто посягает на высокую истину, питающую христианскую душу. В особенности не должен способствовать лжеучениям тот, кто стоит во главе народа и рискует соблазнить единоплеменников своим примером. Твоему отцу следовало покориться только по необходимости, а он сделался союзником арабов и даже другом завоевателя Амру, что стоило мне немало горьких слез. Так поступил глава нашего бедного народа и совратил с истинного пути своих соотечественников. Многие тысячи отпали от христианства и сделались мусульманами, видя, что их мудрый, справедливый мукаукас действует заодно с арабами. Мне нужно было предостеречь от погибели несчастный народ, и потому я не побоялся, наперекор собственным чувствам, отказать в последней почести своему дорогому другу и лишить его христианского погребения, чего он вполне заслуживал своей добродетельной, справедливой жизнью, в смысле светской деятельности. Я все сказал; теперь ты должен забыть свою неразумную досаду и вполне искренне пожать руку, которую протягивает тебе еще раз блюститель чистоты душ.

Старец снова подал руку, но юноша опять лишь нерешительно прикоснулся к ней и, вместо того чтобы посмотреть церковному владыке прямо в лицо, в смущении опустил глаза в землю. Однако патриарх сделал вид, что не замечает этого, и крепко пожал ему руку. Потом он перевел разговор на убитую горем Нефорис, на упадок Мемфиса, на будущее Ориона и, наконец, упомянул о драгоценных камнях, пожертвованных церкви покойным Георгием. Беседа шла в мирном дружеском тоне; патриарх сидел в кресле мукаукаса и вполне естественно и непринужденно перешел от похвалы дорогому ковру к вопросу о крупном смарагде. Орион отвечал, что этот камень не принадлежал к числу пожертвованных, но Вениамин придерживался другого мнения.

Все пережитое Орионом с той несчастной минуты, когда он поддался искушению в таблинуме, пришло ему на ум при неожиданном обороте разговора. Однако его успокоила мысль, что ни мать, ни Сусанна, по-видимому, не проболтались о несправедливом приговоре на домашнем суде над мнимым похитителем смарагда. Мать Катерины, вероятно, умолчала о случившемся ради дочери, виновной в ложном показании. Однако ужасные обстоятельства дела легко могли дойти до ушей строгого старика; Орион не остановился бы ни перед какой жертвой, лишь бы злополучный изумруд был забыт. Он уклончиво отвечал, что камень затерялся, но за него будет выплачена церкви какая угодно назначенная Вениамином сумма, так как патриарх, может быть, пожелает употребить эту часть вклада на дела благотворения. Но владыка упорно настаивал на своем требовании, советуя Ориону отыскать смарагд, и заявил, что он смотрит на него как на собственность церкви, а в случае отказа выдать драгоценность, прибегнет к помощи закона. Ориону оставалось только обещать, что он примет все меры к отысканию сокровища, однако юноша сделал это против воли, с явным неудовольствием. Патриарх принимал все сказанное с видом благодушия, но к концу аудиенции переменил тон и строго сказал:

- Теперь я раскусил тебя, сын мукаукаса Георгия, и с чего начал, тем и кончу: тебе чужда добродетель христианского смирения, ты не сознаешь могущества и высокого достоинства нашей веры, ты чужд ее духу, который повелевает обращать на истинный путь заблудших грешников. Твоя прекрасная мать со слезами на глазах сообщила мне, какая пропасть разверзается у тебя под ногами: ты хочешь связать себя на всю жизнь с неверной мелхиткой. Кроме того, материнское сердце набожной Нефорис страдает за тебя еще по какой-то иной причине, которую она обещала открыть мне в церкви. Я разберу это дело по возвращении; но, говоря по правде, для тебя не может быть ничего хуже брака с дамаскинкой. Чего ты добиваешься? Только непрочного земного счастья; ты просишь руки еретички, дочери еретика; ты отправляешься на ту сторону Нила, в Фостат, как было вчера, и хочешь поступить на службу к арабам; но я, пастырь своего стада, не допущу того, чтобы последний потомок славных предков, самый богатый и знатный юноша среди якобитов, заразил своим примером тысячи людей. У меня достанет сил бороться с тобой. Покорись мне или я заставлю тебя плакать кровавыми слезами.

Патриарх ожидал, что Орион упадет перед ним на колени, но юноша только смотрел на него взволнованным, недоумевающим взглядом; тогда Вениамин продолжал еще с большим жаром:

- Я пришел сюда, чтобы вернуть тебя на путь истины, и потому настаиваю, требую, приказываю: уничтожь всякую связь с врагами своего народа и своей веры; вырви из сердца любовь к мелхитской сирене, грозящую тебе вечной гибелью...

До сих пор Орион молча, с поникшей головой слушал грозные увещевания церковного владыки, но при последних словах юноша потерял самообладание и резко перебил Вениамина:

- Я никогда, слышишь никогда не сделаю этого! Подвергай меня поруганию, если хочешь; я останусь тем, кем есть: верным сыном церкви, к которой принадлежали наши предки и за которую сложили головы мои братья. Я со всем смирением исповедую веру Господа моего Иисуса Христа, пролившего кровь за наше искупление и принесшего с собой заповедь любви в грешный мир. Я никогда не изменю своим единоверцам, но также не покину и ту, которая явилась передо мной, как посланница Божия, как добрый ангел, и научила меня понимать высокое значение жизни. Паулу любил также и мой покойный отец. Ты - глава церкви; требуй же от меня разумного, возможного, и тогда я постараюсь исполнить каждое твое желание, но в угоду тебе я не могу изменить своему слову; а что касается арабов...

- Довольно! - прервал выведенный из терпения Вениамин. - Отсюда я отправлюсь в Верхний Египет, и по возвращении ты дашь мне окончательный ответ. До тех пор я даю тебе время одуматься и еще раз говорю совершенно серьезно: забудь мелхитку. Твой брак с еретичкой невозможен, потому что он послужит греховным соблазном для прочих египтян. О твоих отношениях к арабам и о том, прилично ли тебе в твоем высоком звании поступать к ним на службу, мы поговорим после. Если ты в следующий раз сообщишь мне, что выбрал лучшую подругу - ведь тебе можно искать руки любой якобитской девушки, - то я буду говорить с тобой в другом тоне. Я предложу тебе свою дружбу и помощь; вместо проклятия ты получишь благословение церкви и милость Всевышнего. Твой земной путь сделается гладок, а за гробом будет ждать тебя вечное блаженство. И бедная мать воскреснет душой, когда ты одумаешься. Вот мое последнее слово: откажись от женщины, которая принесет тебе погибель!

- Я не могу, не хочу и никогда не сделаю этого! - твердо возразил Орион.

- Тогда мне остается дать тебе почувствовать всю тяжесть моего проклятия, если ты доведешь меня до крайности.

- Ты волен поступить, как желаешь, - отвечал юноша. - Но тогда я буду искать счастья и отрады в объятиях женщины, проклятой тобой, и по ту сторону Нила у справедливых и честных людей.

- Попробуй! - воскликнул патриарх. Его щеки пылали, глаза горели зловещим огнем, он сделал решительный жест рукой и твердой походкой вышел из комнаты.

XXVII

Орион остался один в кабинете отца; ему казалось, что налетевшая буря в один миг опустошила вокруг него вселенную, что враждебные силы готовы ниспровергнуть все то, чему он привык поклоняться с младенческих лет. Юноша вступил в неравную борьбу, отстаивая личную свободу и счастье. Рядом с грозной фигурой Вениамина в его воображении возник лучезарный образ любимой девушки и образ покойного отца, который как будто горел желанием защитить своего сына Орион перебирал в уме каждое слово, сказанное патриархом. Могущественный церковный владыка, непоколебимый ревнитель веры, точно издевался над неопытностью молодого человека. Он сначала выспросил и выпытал его, а потом уже приступил к тому, с чего следовало начать. Сын Георгия решил твердо держаться своей веры, быть истинным христианином, не поддаваясь, однако, влиянию властолюбивого патриарха. Убитая горем мать каким-то чудом не проговорилась Вениамину о предсмертном проклятии отца, а между тем такая страшная тайна была бы сильным оружием в руках врага. С глубоким состраданием вспомнил юноша о несчастной, одинокой женщине, и тут ему пришло на ум, что высокий посетитель отправился к ней с жалобой на сына и с намерением выпытать у нее то, что она не решалась высказать.

После ухода патриарха прошло уже несколько минут. Орион забыл проводить его, что было явным нарушением приличий. Последний представитель древнего рода упрекнул себя за это, провел рукой по растрепавшимся волосам и поспешил в виридариум. Здесь его подозрение подтвердилось: спутники патриарха стояли у дверей комнаты с фонтаном, где обыкновенно проводила время Нефорис. Вениамин как раз выходил оттуда; увидев юношу, он приветливо взглянул на него, как будто между ними не произошло ничего неприятного.

В виридариуме посетитель спросил у хозяина название некоторых редких растений и посоветовал ему разводить в своих имениях густолиственные деревья. В прихожей по обоим сторонам входной двери стояли мраморные статуи Истины и Справедливости, уникальные произведения александрийца Аристея жившего при императоре Адриане. У первой были в руках весы и меч; вторая смотрелась в зеркало. Приближаясь к ним, патриарх обратился к священнику, шедшему позади: "Все еще на прежнем месте!" Он остановился, повернувшись наполовину к Ориону, наполовину к статуям, и сказал:

- Твой отец не обратил внимания на мои слова, когда я заметил, что эти языческие фигуры неуместны в христианском доме, а в особенности там, где находятся правительственные учреждения. Нам, конечно, известно, что означают атрибуты этих символических изображений, но простой человек, пришедший сюда по делу, легко может принять женщину с зеркалом за богиню тщеславия, а женщину с весами - за олицетворенную продажность: заплатите, сколько мы требуем, иначе я поражу вас мечом.

И Вениамин, улыбаясь, пошел дальше, небрежно бросив Ориону:

- Если, вернувшись сюда, я не увижу больше этих остатков гнусного идолопоклонства, то буду очень доволен.

- Истина и Справедливость, - глухо возразил Орион, - стояли на этом месте и господствовали в этом доме почти пятьсот лет.

- Лучше бы здесь господствовал Тот, Кому принадлежит первое место в христианском жилище. В Его царстве процветают сами собою все добродетели; христианину следует изгнать из своего дома всякие статуи, и в преддверии своего сердца он должен поставить с одной стороны веру, с другой - смирение.

С этими словами он вышел во двор и направился к экипажу Сусанны. Орион помог Вениамину сесть; когда святейший протянул ему руку перед лицом нескольких сотен рабов и служащих в доме наместника, юноша слегка прикоснулся к ней губами. Он стоял, низко опустив голову, пока святой отец благословлял толпу из экипажа; потом Орион торопливо пошел к матери. Он ожидал встретить ее утомленной после беседы с высоким гостем, но Нефорис была бодрее, чем в последние дни, хотя в ней замечалась странная перемена: обыкновенно практичный, все подмечающий взгляд выражал теперь какую-то мечтательную задумчивость и светился внутренним огнем. Вспоминала ли она о покойном муже, или патриарху удалось до такой степени воодушевить ее словами утешения, что вдова забыла свою печаль?

Нефорис собралась в церковь. Упомянув о том, какую честь принесло их дому посещение святейшего отца, она просила Ориона проводить ее к обедне. Любящий сын исполнил эту просьбу, отложив на время собственные дела. Он посадил мать в карруку, велел вознице ехать осторожно и сел рядом с ней. Дорогой юноша спросил, о чем она беседовала с патриархом; ответ Нефорис был успокоителен, но встревожил юношу в другом отношении. Эта бодрая, рассудительная женщина, по-видимому, сильно изменилась под гнетом несчастья. Ее речь стала бессвязной, мысли путались; сын понял только, что она не говорила Вениамину об отцовском проклятии.

Глава якобитской церкви наверняка осуждал в ее присутствии поступки покойного, и это заставило вдову замкнуться в себе. Она жаловалась сыну на то, что Вениамин никогда не умел понять ее мужа. Ей было страшно посвящать патриарха в свои дела; только в церкви, перед лицом самого Искупителя, Нефорис надеялась найти достаточно силы для предстоящей исповеди. Она слышала голос, обещавший ей отпущение грехов и помилование сыну, которое последует в доме Божием. Ей часто слышатся голоса ночью и днем; матери больно огорчать своего сына, но она должна сообщить ему одну важную вещь. Не далее, как вчера, ей почудился голос старшего сына, пострадавшего за святую якобитскую веру. Он сказал, что древний род Менаса должен погибнуть, если мелхитка сделается женой Ориона. Вениамин подтвердил опасения напуганной женщины и заклинал ее на прощание запретить сыну женитьбу на дочери Фомы под угрозой лишить его материнской любви. Если патриарх требует того же, что и таинственный голос, значит, откровение было от Бога, и ему следует повиноваться. Прежняя досада на Паулу снова вспыхнула в сердце вдовы и даже в голосе ее звучало нескрываемое раздражение! Орион умолял мать успокоиться и напомнил ей обещание, данное у постели умирающего отца. Нефорис заплакала, жалуясь на свою судьбу, но в эту минуту экипаж остановился у церкви. Ориону все-таки удалось образумить и успокоить больную; нежный звук его голоса вызвал даже приветливую улыбку на ее лице, когда она входила в храм.

В нартексе (70)возле маленького мраморного бассейна трое кающихся на глазах у всех бичевали себя до крови. Здесь матери и сыну пришлось разойтись в разные стороны, потому что женщины стояли отдельно от мужчин за решеткой с красивой деревянной резьбой. Направляясь туда, Нефорис в раздумье покачала склоненной головой; Орион представил ей выбор: уступить воле патриарха или исполнить желание сына. Ей очень хотелось порадовать юношу, но Вениамин угрожал лишить ее вечного блаженства, если она согласится на брак Ориона с еретичкой. А вечное блаженство было для нее порукой свидания с горячо любимым мужем, и ради этого она не задумалась бы пожертвовать и сыном, и всеми земными благами.

Орион занял место, предоставленное семейству мукаукаса прямо против святая святых, где стоял алтарь и священники совершали богослужение. Алтарь отделялся от главного корпуса церкви, состоявшего из трех частей, иконостасом, украшенным невзрачными картинами и слегка позолоченной резьбой; вообще вся внутренность храма не производила соответствующего внушительного впечатления. Когда-то богатая, базилика при столкновении якобитов с мелхитами была ограблена последними, и обедневший город не смог придать древней святыне хотя бы половину ее былого великолепия. Орион осмотрелся по сторонам; окружающая обстановка не внушала ему благоговения.

Молящиеся оставались на ногах все время божественной службы; она продолжалась очень долго, и потому не только женщины искали опоры, изнемогая от усталости, но даже многие мужчины как будто хромые или параличные поддерживали себя костылями. Неблагозвучное пение египтян ежеминутно прерывалось резким звоном металлического круга; присутствующие бесцеремонно беседовали между собой, а когда между ними возникала перебранка, священник громко унимал их с амвона. Обычно народ расходился из церкви по окончании литургии, если не было причастников, но в этот период всеобщей тревоги уже целую неделю с кафедры гремели проповеди.

Как только Орион занял свое место, на возвышении появился оборванный монах с изможденным лицом. Сын мукаукаса не раз встречал его в харчевне на берегу Нила за кружкой вина. Странный оратор, очевидно, щеголял неопрятностью своей одежды; взойдя на кафедру, он принялся укорять собравшийся народ, утверждая, что обмеление Нила есть не что иное, как кара Провидения за грехи египтян. Вместо того чтобы утешить встревоженных людей, ободрить их, дать им надежду на лучшие времена, монах в пылкой речи изобразил, какие наказания ожидают их за греховное малодушие.

По его словам, разгневанный Господь недаром мучит всю страну нестерпимым зноем. Однако эту жару можно назвать освежающим северным ветром в мартовские дни по сравнению с пеклом адского огня, который сатана уже готовит для грешников. Палящее солнце на земле освещает мир, а пламя преисподней лишено света, чтобы еще усиливать ужас осужденных. Бесы гонят грешников через узкий мост в царство сатаны, ударяя копьями, вилами и кольями, глубоко вонзая в их тела свои острые зубы. В смертельном страхе и тесноте на этом пути мать топчет ногами своего грудного ребенка, отец - свою дочь; а когда грешники переступят через колючий порог ада, навстречу им вырываются клубы зловонного дыма; он душит их, но вместе с тем оживляет, как свежий воздух, и дает несчастным силу чувствовать новые мучения с необыкновенной восприимчивостью. Кроме того, грешников встречает жалобный вопль бесов, от которого сотрясаются своды преисподней. Скрежеща зубами, сатана схватывает осужденных с решетки, где их поджаривают, сжимает и крошит их, как сочный виноград, - железными челюстями, а потом заглатывает в свою раскаленную утробу. Иногда же бесы подвешивают грешников за языки в пылающих печах или сажают их то в лед, то в пламя, а потом дробят на адской наковальне в мелкие куски или стягивают их веревками до смерти и душат плетками. Против такой жестокой пытки самая ужасная боль на земле кажется сладкой, как поцелуй возлюбленной; мать слышит шипение мозга в черепе грудного младенца...

Монах еще долго разглагольствовал на эту тему, но Орион отвернулся от него с невольным содроганием. Жаркий, спертый воздух в церкви мешал свободно дышать, клубы кадильного дыма колыхались и уходили под высокий купол. Юноша почувствовал, что у него начинаются странные галлюцинации под влиянием этой обстановки. И вдруг в душе Ориона заговорила юношеская смелость, жажда свободы, любовь к жизни. Какой-то внутренний голос шептал ему: "Прочь рабские цепи; на волю отсюда! Не преклоняйся перед божеством, которое управляет людьми с помощью страха! Ищи Отца Вселенной, обнимающего своей любовью все человечество. Но, свергнув с себя оковы, не будь рабом страстей. Стремись неутомимо к высокой цели. Употребляй на пользу данные тебе блага: молодость и силу, свободный ум и сокровища души".

"Жизнь есть служение, - сказал он сам себе. - Я буду верен добродетели, подобно стоикам, потому что добродетель прекрасна сама по себе и дает чистое наслаждение. Доискиваться истины, опираясь только на собственную силу, делать только то, что находишь честным и справедливым, - вот к чему следует стремиться каждому. К двум заветным желаниям моего сердца: примириться с отцом и получить руку Паулы я прибавлю еще третье: отыскать высшую цель, которая для меня достижима, и приблизиться к ней, насколько это в моих силах. Меня доведет туда добросовестный труд, а моей путеводной звездой станет любовь".

С пылающими щеками и глубоко дыша, Орион осмотрелся вокруг, как будто отыскивая противника, с которым ему предстояло помериться силами. Проповедь была окончена; молящиеся жалобно пели псалом: "Господи, не погуби меня со беззакониями моими!" Эти слова напомнили юноше его грех, ужасное проклятие умирающего отца, и гордая голова склонилась на грудь. Он подумал, что его совесть удручает слишком тяжкая вина. Сын, лишенный благословения, не может надеяться на счастье в жизни... Но тут перед Орионом возник образ Искупителя, взявшего на себя грехи мира, и ему стало ясно, что Христос не отвергнет кающегося. Юноша опустился на колени и смело исповедал перед Сыном Божиим все, что тяготило и смущало его душу.

Паула была также ревностная христианка, но их понятия о существе Иисуса Христа были неодинаковы. Воспитанный родителями-якобитами, Орион с детства привык презирать мелхитское вероучение. Но в чем же, однако, заключалось различие между одним и другим вероисповеданием? Греческая церковь признавала у Христа два естества: божеское и человеческое. И такое понятие было, конечно, ближе к истине. Сияющий любовью и правдой образ Спасителя становился как-то ближе сердцу при мысли о том, что Он, непорочный и совершенный, чувствовал как человек: радовался жизни, испытывал душевную и телесную боль, усталость и томление, которые удручают смертных, что Он жил среди людей, делил их радости, их печали и, добровольно спустившись с небесной высоты, перенес ради любви к жалкому человеческому роду несказанные унижения, муки и смерть, что Он ужасался перед чашей скорби, которую предстояло Ему испить, и все-таки пожертвовал собой. Да, Христос-Богочеловек мог быть Искупителем преступного сына! Из всемогущего грозного владыки Он обратился в любвеобильного наставника, в дорогого сочувствующего брата, которому хотелось отдать свое сердце, который все видел и был готов простить, потому что некогда страдал, как человек. Вот у кого Орион мог искать исцеления своих душевных ран и недугов.

Сегодня юноша-якобит впервые осмелился думать таким образом, и не одна любовь к мелхитке привела его к этому... Звонкие удары в надтреснутый металлический круг вывели сына мукаукаса из задумчивости: началось таинство причащения, чем обыкновенно заканчивалась главная литургия в якобитском храме. Епископ взошел на амвон, налил вина в серебряную чашу и раскрошил туда две просфоры с отпечатанным на них коптским крестом. Сначала он причастился сам, потом стал подавать святые дары присутствующим. Орион приступил к причастию вслед за двумя церковными старостами. Наконец, священник допил остатки, влил в чашу еще вина, ополоснул сосуд и снова выпил, чтобы ни одна крошка не пропала даром. Орион вспомнил, как билось его сердце, когда он, будучи мальчиком, впервые приступал к этому великому таинству. Он понимал его глубокий смысл, испытывал благодатную силу, подходя к чаше спасения вместе с родителями и старшими братьями. Вся семья каждый раз уходила домой обновленная духом, чувствуя еще сильнее дорогие родственные узы, тесно связывавшие всех ее членов между собой.

Причастившись сегодня тела и крови Христовой, Орион как будто запечатлел этим свой новый союз с Искупителем и ему казалось, что милосердный наставник невидимой рукой снял с него тяжесть греха и отцовское проклятие. Глубокое благоговение осенило юношу, который теперь был убежден, что жизнь на пользу человечества приблизит его к Господу, и он будет жить, совершенствуя во славу Бога дары, ниспосланные ему небом.

XXVIII

Орион с содроганием думал о возвращении домой, однако мать только пожаловалась ему дорогой на Сусанну, которая снова оказала ей пренебрежение при встрече в церкви. Через несколько минут Нефорис склонилась головой на плечо сына и задремала. Когда экипаж подъехал к дому, больную с трудом удалось разбудить; юноша отвел ее под руку в спальню, где она заснула, как убитая.

Орион отправился к ювелиру Гамалиилу и купил у него крупный дорогой бриллиант в простой оправе. Брат еврея взялся отвезти его в Константинополь и передать вдове Элиодоре, своей покупательнице. Войдя в кабинет купца, Орион написал письмо своей бывшей возлюбленной. В горячих, убедительных выражениях просил он ее принять бриллиант, а вместо него возвратить обратно смарагд с проворным, надежным гонцом, которого ювелир Симеон снабдит всем необходимым для поездки в Мемфис.

Усталый и голодный вернулся Орион домой и сел за обед в обществе одной гречанки Евдоксии, воспитательницы Марии. Его племянница не выходила еще из своей комнаты, что радовало Евдоксию хоть в одном отношении: обед с глазу на глаз с красавцем Орионом доставлял большое удовольствие старой деве. Как любезно было со стороны этого знатного, богатого юноши распорядиться, чтобы невольники подавали ей каждое блюдо прежде него! Как приветливо выслушивал он ее рассказы о своей молодости, когда она воспитывала детей в домах аристократов. Гречанка готова была пойти в огонь и воду за молодого хозяина, но так как в этом не было надобности, то она ограничивалась только тем, что предлагала юноше лучшие куски и каждый день украшала свежими цветами его комнату.

Евдоксия необыкновенно усердно ухаживала за своей воспитанницей, с тех пор как та заболела, а бабушка перестала заботиться о ней, тогда как Орион выказывал девочке отеческое участие. Сегодня он еще не успел осведомиться о здоровье племянницы, а узнав от воспитательницы, что Мария снова обнаруживает сильное нервное расстройство, серьезно встревожился и, к немалой досаде своей собеседницы, поспешил в комнату больной, не дождавшись десерта.

Поднимаясь по лестнице, сын Георгия думал, что, несмотря на обширные знакомства и всеобщее заискивание, у него, в сущности, не было в Мемфисе ни одного человека, который бы так хорошо понимал его, как эта десятилетняя девочка. Когда юноша постучал в дверь, ему не сразу позволили войти; в комнате послышался какой-то подозрительный шорох и легкие шаги.

Войдя, дядя нашел Марию, согласно предписанию доктора, на диване у открытого окна, защищенного от солнца. Ее постель была окружена цветущими растениями, на столике стояли два больших букета: один несколько увядший, другой свежий, необыкновенно красивый.

Девочка сильно изменилась в последние дни; ее пухлые щечки осунулись, глаза расширились и неестественно блестели. Вчера, когда у нее не было лихорадки, она казалась очень бледной, но сегодня ее лицо пылало, а губы и правое плечо нервно подергивались; этот симптом проявился у Марии со дня смерти деда и сильно тревожил Ориона.

- Навещала ли тебя бабушка? - был первый вопрос молодого человека. Девочка отрицательно покачала головой, посмотрев на дядю печальным взглядом.

Свежие растения были присланы им, так же как и вянущий букет; другой, свежий, явился неизвестно откуда. Орион спросил, от кого этот подарок, и с изумлением заметил, что его любимица смутилась; он не хотел расстраивать ребенка и был готов перевести разговор на другое, как вдруг ему бросился в глаза веер из перьев.

- Это что такое? - удивился юноша.

Мария покраснела больше прежнего, взглянула на дядю умоляющими глазами и приложила палец к губам. Орион кивнул головой в знак согласия и тихо спросил:

- У тебя была Катерина? Садовник Сусанны перевязывает таким образом букеты, и этот веер из перьев... Когда я постучал... Разве она еще здесь?...

Орион угадал. Мария молча показала на дверь соседней комнаты.

- Но скажи, ради Бога, дитя, зачем Катерина пришла сюда? - спросил Орион, понизив голос. - Что ей здесь нужно?

- Она тайком приехала в лодке, - прошептала Мария. - Через Анубиса, который служит в казначействе, Катерина прислала спросить, можно ли повидаться со мной, так как ей очень скучно одной. Ведь она мне не сделала ничего дурного, не так ли? Я ответила "да"; когда мы услыхали, что ты стучишься в дверь, Катерина спряталась в спальне.

- А если бабушка встретит ее там?

- Ах, тогда будет беда. Боже мой! Если бы ты знал, Орион...

И по щекам Марии покатились две крупные слезы. Орион понял, что она хотела сказать, погладил головку девочки и тихо заметил, оглядываясь на дверь:

- Я хотел поговорить с тобой о Пауле; она приглашает тебя погостить, но не сообщай об этом до времени ни Евдоксии, ни Катерине, потому что я сам пока не знаю, как мне удастся убедить твою бабушку. Вообще нам необходимо действовать умно и осмотрительно. Я тебе сказал об этом заранее, чтобы порадовать тебя и чтобы тебе было о чем думать ночью, когда ты лежишь с открытыми глазами, как глупый зайчик, вместо того чтобы хорошенько поспать. Если бабушка согласится, ты, может быть, завтра увидишь Паулу. Сегодня утром я уже потерял всякую надежду упросить матушку, но вдруг у меня появилась уверенность, что все устроится прекрасно.

Слезы посыпались градом по горячим щекам Марии; однако девочка не рыдала, и ее грудь не поднималась судорожными вздохами; даже губы ребенка не шевелились и только влажные глаза сияли таким счастьем, что Орион почувствовал и у себя на ресницах непрошеные слезы. Больная припала долгим поцелуем к его руке. Как раз в эту минуту дверь спальни с шумом отворилась.

- Почему же вы не хотите войти? - раздался резкий голос Евдоксии. - Мария будет так вам рада! Вот, дитя мое, твоя пропавшая подруга. Какая приятная неожиданность!

И гречанка втащила в комнату Катерину. Евдоксия так и сияла, как будто ей удалось совершить геройский подвиг, но она немного смутилась, увидев, что Орион все еще сидит у племянницы. Бывшие жених и невеста оказались лицом к лицу.

Хозяин дома довольно холодно поклонился гостье. Молодая девушка обмахивалась веером, стараясь скрыть свое смущение, хорошенькое личико Катерины приняло даже вызывающий вид, когда Орион осведомился о ее любимой собаке.

- Я посадила ее на птичьем дворе, - отвечала девушка, - потому что наш гость, патриарх, не терпит собак.

- А также и некоторых людей, - добавил Орион.

- Когда они того заслуживают, - отвечала, не задумавшись, дочь Сусанны.

Разговор продолжался в этом тоне, однако молодому человеку не было охоты выслушивать колкости Катерины и платить ей той же монетой; он поцеловал Марию и собрался уходить. Гостья высунулась из окна и, заметив, что солнце близится к закату, встревожилась:

- Боже мой, как поздно; мне надо домой, а то меня начнут искать к ужину. Моя лодка причалена в Рыбачьей гавани возле вашей. Только бы в казначействе не заперли двери!

Орион также посмотрел на солнце и сказал:

- Сегодня день святого Сануция.

- Я знаю, - ответила Катерина, - поэтому и Анубис сегодня свободен с полудня.

- Значит, в конторе нет ни души, - прибавил юноша.

Дочь Сусанны не знала, что делать; она ни за что не хотела, чтобы ее видели в доме мукаукаса, и теперь придумывала, как бы ей уйти незамеченной. Играя с Марией, Катерина изучила все ходы и выходы. Орион взглянул на ее красивое личико; в настоящую минуту оно выражало столько хитрости и упрямства, что молодой человек был неприятно поражен: ведь он до сих пор считал свою бывшую невесту невинным ребенком. Нет, Катерина не могла быть верной подругой маленькой Марии. Ее общество угрожало нравственным вредом племяннице. Однако Орион поспешил вывести молоденькую гостью из затруднения.

Ключ от конторы был у него, и он предложил проводить посетительницу через крытые ходы, соединявшие присутственные места с жилым домом. Юноша сперва убедился, что в прихожей никого не было, и повел за собой спутницу.

В канцелярии они действительно не встретили ни души. Дойдя до двери, которая выходила на задний двор, он взялся за ключ, собираясь отворить, но вдруг остановился и в первый раз прервал молчание вопросом:

- Что привело тебя к Марии, Катерина? Признайся откровенно.

Ее сердце учащенно билось, когда они шли вдвоем по пустому дому; теперь же оно готово было выскочить из груди. Непонятный страх овладел Катериной. Она пришла сюда не просто так, а с готовым планом в голове. В разговоре с Марией следовало упомянуть о взаимной любви Паулы и Ориона. Внучка, разумеется, сообщит об этом Нефорис, которая не знала, что ее сын формально просил руки дамаскинки. Стоило только предупредить ее, чтобы властная женщина помешала ненавистному браку. Катерина действительно рассказала Марии, что все считают ее дядю женихом Паулы и что сама она видела, как они долго гуляли вдвоем в саду Руфинуса.

Однако больная девочка к изумлению и досаде гостьи, равнодушно приняла неожиданное известие.

На вопрос Ориона, что привело ее в их дом, она отвечала:

- Страстное желание видеть Марию.

- Ты очень любезна, но я попросил бы тебя отложить свой будущий визит на более поздний срок. Твоя мать открыто выказывает неприязнь к моей матери; она может подумать, что мы восстанавливаем тебя против нее. Пожалуй, в скором времени ты получишь возможность видеться с Марией довольно часто в другом месте, а потому, прошу тебя, не говори с ней о таких вещах, которые могут волновать ее. Сегодня ты убедилась в том, как слабы нервы ребенка. Девочке необходимо непременно успокоиться. Ее мысль работает слишком усиленно, а маленькое сердечко чересчур восприимчиво ко всему. При таких болезнях следует избегать сильных ощущений, а ты способна расстроить больную своими разговорами. Патриарх гостит у вас в доме; он мой личный враг; между тем вчера в полночь - я говорю это, вовсе не имея в виду оскорбить тебя, - ты подслушивала его разговор со священником. Конечно, тебе пришлось услышать много важного и вместе с тем некоторые вещи, касающиеся лично меня и моего дома.

Катерина побледнела как смерть. Она чувствовала себя униженной перед бывшим женихом, однако бойкая девушка тотчас нашлась и отвечала оскорбленным тоном:

- Не беспокойся! Я не приду к вам больше. Если бы я могла предвидеть...

- Что встретишься со мной?

- Может быть, но, пожалуйста, не воображай, что мне опасна эта встреча! Что касается моего подслушивания, то я не отрицаю: из комнаты мне было слышно только наполовину и я подкралась к окну со стороны веранды. Моя жизнь так монотонна, и все мы, женщины, любопытны, по примеру праматери Евы, хотя, конечно, не смеем рыться в сундуках наших гостей, отыскивая ожерелье. Но мне всегда не везет в преступных замыслах, мой милый Орион! Два раза я поддавалась соблазну... В первый раз ты ловко воспользовался моей неопытностью, и я совершила отвратительную низость, и до сих пор не могу простить себе ее. Вчера мне только хотелось послушать умные речи великого человека, что вполне извинительно; но в обоих случаях меня постыдно уличили.

- Твои упреки справедливы, - мрачно проговорил Орион. - Однако нам с тобой надо благодарить судьбу; она вовремя остановила нас на ложной дороге. Я просил уже у тебя прощения и теперь повторяю свою просьбу, но, по-видимому, ты не можешь забыть обиду, и я не смею винить тебя за это. Повторяю опять: пожалуй, ничье преступление не было так жестоко наказано, как мое.

- Неужели? - едко спросила Катерина и продолжала, обмахиваясь веером: - Однако ты вовсе не выглядишь несчастным человеком. Я подозреваю, что та, "другая", Паула, если не ошибаюсь, обещала тебе свою взаимность...

- Оставим это! - решительно прервал Орион и приблизился к дверям, собираясь отпереть замок.

Катерина с плутовскою улыбкой погрозила ему.

- Значит, я угадала! Но ты прав, мне не следует вмешиваться в твои любовные дела; я хочу задать тебе только один вопрос, касающийся меня лично: как ты мог видеть что-нибудь через наш забор? Анубис немного ниже тебя, но он...

- Следовательно, ты провела предварительный опыт? - перебил Орион с невольной усмешкой. - Похвальная предосторожность! Однако советую тебе помнить на будущее, что нельзя равнять всех с твоим Анубисом и что, кроме пешеходов, мимо вас ездят и всадники на рослых лошадях.

- Так, значит, это ты проезжал верхом после полуночи?

- Да, и не устоял против искушения заглянуть в твои окна. При этих словах Катерина нервно отшатнулась назад. Ее глаза загорелись огнем, но только на короткое мгновение. Девушка стиснула обеими руками веер и вызывающе спросила:

- Ты, кажется, поднимаешь меня на смех?

- Конечно, нет, - спокойно отвечал Орион. - Хотя ты имеешь основание на меня сердиться...

- Зато у тебя до сих пор нет никакой причины быть недовольным мной, - с живостью прервала Катерина. - В нашей ссоре пострадавшим лицом являюсь только я одна; ты должен сознаться, что виноват передо мной, и что я имею право требовать некоторого удовлетворения.

- Требуй, я к твоим услугам.

Она посмотрела на юношу и спросила:

- Во-первых, сказал ли ты кому-нибудь о моем...

- О твоем подслушивании? Нет, ни одна душа не знает об этом.

- И ты обещаешь не выдавать меня?

- Охотно. Посмотрим, что же следует во-вторых?

Ориону пришлось долго ждать ответа на свой вопрос. Дочери Сусанны, очевидно, было не легко высказаться, однако она начала, потупив взор:

- Мне хотелось бы знать... ты, пожалуй, сочтешь меня глупенькой девочкой... но все-таки я тебя спрошу, хотя это будет еще одним унижением. Поклянись всем, что тебе свято, ответить мне вполне откровенно, как будто ты стоишь перед лицом Всевышнего!

- Какое торжественное вступление! - заметил Орион. - Только я должен тебе сказать, что есть вопросы, касающиеся не только лично меня...

- Нет, нет! - перебила Катерина. - Это касается только нас с тобой.

- В таком случае, у меня нет причины к молчанию, - отвечал юноша. - Но ты можешь оказать мне в свою очередь одну услугу. Я желал бы узнать, о чем разговаривал вчера ночью патриарх со священником Иоанном?

- Постой! - прервала его Катерина. - Тебе следует, кажется, первому загладить свою вину, а потом требовать услуги от других? Но я буду великодушна, тем более что ответить на мой вопрос очень легко. Обещай только, что ты скажешь истинную правду.

- Обещаю.

- Поклянись мне в том спасением своей души.

- Клянусь!

- Хорошо.

- Что же ты хочешь узнать?

Катерина покачала головой и воскликнула со страхом:

- Не сейчас!... Нет, нет!... Так нельзя!... Сначала я расскажу тебе о патриархе, а потом ты отвори дверь и не удерживай меня, не произноси ни слова больше, не спрашивай ни о чем... Дай мне стул, я хочу присесть.

И действительно, побледневшая девушка с трудом держалась на ногах, ее пальцы дрожали, пока она вытирала платком лицо. Опустившись на стул, дочь Сусанны начала свой рассказ. Она говорила торопливо и как-то безучастно, точно думая о другом; но Орион слушал ее с напряженным вниманием.

Оказалось, во-первых, что за ним следили по распоряжению патриарха. Вениамин тогда же узнал о его поездке в Фостат, к арабскому полководцу, впрочем, о сыне мукаукаса говорилось немного. Глава церкви высказал только опасение, что он перейдет на сторону неверных и отречется от христианства. Гораздо важнее было то, что относилось к переговорам прелата с представителем халифа. Амру настаивал на уменьшении числа монастырей и монашествующей братии; эти люди, по уставу святого Пахомия, занимались разными ремеслами и, существуя на пожертвования и подарки набожных прихожан, могли поставлять различные предметы домашнего обихода, начиная с циновки и кончая обувью, гораздо дешевле, чем обыкновенные ремесленники в городе и во всей стране. Промышленность терпела от этого значительный урон; Амру решил ограничить монастырскую работу, так как арабские кожевники, ткачи и канатчики также рисковали остаться без хлеба.

Патриарх ревностно заступался за монастыри, и ему удалось отстоять половину их числа. Вениамин хорошо знал, что он как глава церкви был опасным противником и мог причинить большие затруднения новому правительству страны. Сознавая необходимость уступки, Амру позволил ему самому указать женские и мужские киновии, подлежащие упразднению. Прелат, конечно, прежде всего указал на мелхитский монастырь святой Цецилии. Сестер обители хотели удалить оттуда в трехдневный срок, причем монастырское имущество, земля и здания переходили к якобитской церкви. Все это предполагалось исполнить тайно из опасения, что бедное население Мемфиса вступится за богатых монахинь, которые делали много добра и безвозмездно ухаживали за больными.

Между тем возбуждать недовольство народа в такое тревожное время было бы слишком опасно. Обмеление Нила посеяло среди мемфитов уныние и панику. Городской сенат также, вероятно, не одобрит столь резких мероприятий, которые считались покойным мукаукасом несправедливыми и вредными для общества. Монахинь из упраздненного монастыря намеревались разместить по якобитским обителям в качестве сестер милосердия светского звания; этому бывали уже примеры. Что же касается игуменьи, то она, по своей знатности, выдающемуся уму и влиянию в высших сферах Византии, могла восстановить против патриарха Вениамина всех восточных христиан. Во избежание этого было решено отправить ее в отдаленную эфиопскую киновию, где нельзя было и помышлять ни о какой попытке к бегству. Катерина довольно равнодушно сообщила все эти подробности. Изгнание еретических монахинь не возмущало ее. Молодая девушка рассчитывала, что и Орион со своей стороны не придаст никакого значения предстоящему событию. Мелхиты зверски убили у него обоих братьев и он, конечно, не мог жалеть разоренные греческие монастыри. Молодой человек действительно не дал заметить, как близко принял он к сердцу рассказ своей гостьи.

- Так это все? - спросил он притворно равнодушным тоном, когда дочь Сусанны поднялась с места и с утомленным видом указала на дверь.

- Да, все, - в замешательстве ответила Катерина. - Пожалуй, я не буду спрашивать тебя о том, что мне хотелось давеча узнать. Может быть, так будет лучше... Выпусти меня отсюда.

Однако юноша медлил отворять и ласково сказал:

- Спрашивай. Я охотно отвечу тебе.

- Охотно? - повторила она, недоверчиво пожимая плечами. - Тебе должно быть неприятно даже смотреть на меня; но теперь я убедилась, что многое у нас, в Мемфисе, да и вообще на свете, идет не так, как следовало бы... Разве мужчины беспокоятся о том, что их вероломство губит девушек? Я не хочу упрекать и даже вовсе не сержусь. Боже сохрани! Не я первая и не я последняя страдаю безвинно. Да и что мне роптать на судьбу? Я очень богата и недурна собой, за меня будут свататься сотни женихов. Я была уже помолвлена один раз и надеюсь, что второй жених не так бессердечно обманет меня, как первый. Что ты скажешь на это, Орион?

- Я надеюсь, что ты будешь счастлива, - серьезно отвечал сын мукаукаса. - Хотя твои слова обидны для меня, но я молчу, потому что виноват перед тобой. Я готов на все, чтобы заслужить твое прощение...

- Прошу тебя, не беспокойся! - прервала Катерина презрительным тоном. - Между нами все кончено. Теперь ты для меня решительно ничего не значишь. Судьба свела нас на очень короткое время, но, знаешь ли, это имело важные последствия для меня. Не далее как вчера ты считал меня совершенным ребенком, на самом же деле я быстро созрела в несколько дней и сделалась гораздо хуже, чем ты думаешь.

- Это крайне огорчает меня, - поспешил заверить девушку Орион. - Мое поведение непростительно, но ведь ты знаешь сама, что я уступил желанию матери...

- Которая настаивала на нашем браке, хочешь ты сказать?

- Совершенно верно.

- Однако разве только в угоду госпоже Нефорис ты обнимал меня тогда под акациями, называя своей возлюбленной, осыпая поцелуями? Неужели ты сознательно лгал, или на самом деле любил меня в эти короткие мгновения, как любишь теперь ту, "другую", которую я не смею назвать? Говори правду, Орион, чистую правду! Ведь ты поклялся мне в этом.

Катерина замолчала, но ее блестящий влажный взор ясно говорил, что она еще любит Ориона, надеется на его благородство и ждет утвердительного ответа. Девушка скрестила полные руки на высокой груди, как будто стараясь унять ее бурное волнение. Румянец на хорошеньком личике то ярко вспыхивал, то становился бледнее; маленький ротик, только что произносивший такие жестокие слова, теперь сложился в улыбку, как будто готовый вознаградить нежным поцелуем за одно утешительное, примиряющее слово. Все существо Катерины изнемогало в истом ожидании, а ее умные глаза, в которых блестели слезы, были с мольбой устремлены на юношу. Это беззащитное, любящее создание было так прелестно в своей печали.

"Любил ли ты меня, как ту, другую?..." "Ты поклялся мне в этом!"... - отдавалось в ушах Ориона; его сердце переполнилось жалостью, и он страстно желал примириться с оскорбленной им девушкой, но воспоминание о Пауле придало ему твердости. Юноша протянул руки к милому ребенку и воскликнул:

- Да, Катерина! Ты была так же мила и очаровательна в ту минуту, как теперь, но я... при всем моем расположении... не мог чувствовать к тебе той всепоглощающей, неизмеримой любви, которую можно испытывать только один раз в жизни... Не будем говорить о том, что было после... Поставь твой вопрос несколько иначе, или позволь сказать тебе...

Однако Орион не успел договорить. Катерина выпорхнула в дверь, как легкая птичка, и тотчас исчезла из виду по дороге к Рыбачьей гавани.

XXIX

Орион остался один и печально смотрел ей вслед. Неужели над ним тяготеет отцовское проклятие и каждый, кто любил его, был осужден на страдание и горе? Он невольно содрогнулся при этой мысли, но юношеская энергия взяла верх, и сыну Георгия удалось прогнать уныние. Теперь ему представлялся удобный случай испробовать свои силы. Еще во время рассказа Катерины смелому, предприимчивому юноше пришло в голову спасти мелхитских монахинь. Чем опаснее и труднее будет его подвиг, тем приятнее за него взяться.

Молодой человек запер за собой дверь во двор. Начинало темнеть. В эти часы Марию обыкновенно навещал Филипп; дядя решил прибегнуть к содействию врача, чтобы устроить девочку в дом Руфинуса. Только удалив ее от бабушки, он мог приступить к задуманному плану. Поднимаясь на лестницу, молодой хозяин крикнул одному из невольников:

- Прикажи запрячь моего персидского рысака!

Вслед за тем он вошел в комнату племянницы одновременно с рабыней, принесшей зажженную лампу.

Мария и Филипп не заметили сразу его прихода. Молодой врач держал руку ребенка; Орион слышал, как малышка спросила его:

- Что с тобой сегодня?... Боже мой! - продолжала она, когда свет лампы упал на лицо Филиппа. - Как ты бледен и печален! Постой, а покажу тебе фигурку мальчика, которую слепила из воска.

Мария, очевидно, надеялась, по-детски, развеселить своего друга. Повернувшись к двери, она заметила дядю и крикнула ему:

- Филипп пришел лечить меня, но, кажется, он сам нуждается в лекарстве! Берегись, тебе дадут противную коричневую микстуру.

Эта шутка не вызвала, однако, улыбки у обоих мужчин. Они молча поклонились друг другу. Орион действительно заметил в молодом враче резкую перемену. Между тем Филипп обратился к Марии с несколькими краткими вопросами, посоветовал Евдоксии исполнять его прежние предписания и затем наскоро пожелал всем доброго вечера.

Однако хозяин не ответил на это пожелание и, посмотрев на девочку любящим взглядом, обратился к посетителю:

- Мне нужно сказать тебе несколько слов, Филипп.

Тут глаза обоих соперников встретились, и оба поняли, что у них есть хоть один общий интерес. Филипп знал, с каким участием относился Орион к больной племяннице. Это заставило его молча последовать за ним в ту самую комнату, где прежде жила Паула.

"Я обязан выполнять долг", - повторял он себе, стараясь сохранить хладнокровие и вникнуть в смысл того, что говорил ему звучным голосом красивый юноша. Врачу было странно видеть перед собой Ориона в качестве просителя, и он не ожидал от него той сердечной теплоты и мягкости, которые выказывал теперь сын Георгия. Зная, что Нефорис совершенно охладела к несчастной внучке, он нашел вполне естественным желание молодого человека удалить девочку из дому. Но когда ему сказали, что ребенок будет отдан на попечение Паулы, врач вздрогнул и с неудовольствием потупился. Орион тотчас угадал его мысли. В самом деле, честному александрийцу пришло в голову, что ребенок будет служить только предлогом влюбленному юноше чаще видеться с Паулой. Возмущенный этим, он вскочил с места, готовый тотчас выразить свое негодование, но его соперник не дал ему заговорить и, опустив глаза, произнес кротким и искренним тоном:

- Я хочу устроить это единственно для Марии. Клянусь памятью покойного отца...

Филипп мрачно покачал головой и глухо произнес:

- Для пользы ребенка я готов сделать очень многое. Дом Руфинуса - лучшее убежище для твоей племянницы, а Паула будет заботиться о ней, как мать... Но если тут замешались посторонние расчеты... - прибавил врач, повысив голос и сдвигая брови с угрожающим видом.

- Нет, нет, - мягко прервал его Орион. - Клянусь еще раз, что я думаю только о спасении девочки! А так как между нами дошло уже до объяснений, то я буду откровенен до конца. Дом Руфинуса открыт для тебя днем и ночью; мне же необходимо уехать на некоторое время из Мемфиса. Здесь затевается бессовестная, мошенническая проделка, и я хочу помешать ей, рискуя собственной жизнью. С этих пор у вас не будет больше повода приписывать мне поступки, несвойственные моему настоящему характеру. Если я не ошибаюсь, мы с тобой оба стремимся получить один и тот же приз. Между нами возникло соперничество, но зачем же страдать от этого ребенку?... Забудь свою неприязнь ради маленькой Марии, и такой великодушный поступок прибавит тебе еще больше цены в глазах... Ты знаешь о ком я говорю...

Георг Эберс - Невеста Нила (Die Nilbraut). 5 часть., читать текст

См. также Георг Эберс (Georg Ebers) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Невеста Нила (Die Nilbraut). 6 часть.
- Прибавит мне цены! - презрительно перебил Филипп. - Это нисколько не...

Невеста Нила (Die Nilbraut). 7 часть.
Садовник оплакивал своего любимого господина как родного отца. Никто н...