СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Эберс
«Невеста Нила (Die Nilbraut). 4 часть.»

"Невеста Нила (Die Nilbraut). 4 часть."

- Георгий, сын мукаукаса и сам великий мукаукас, и весь наш род, все это были высокие, статные люди. Вспомни, Нефорис, моего отца, дядю, наших покойных сыновей, взгляни на Ориона, ведь все мы, точно на подбор, крепкие, рослые, как пальмы и дубы!... И вдруг в нашу семью богатырей вступит Катерина, такая карлица, такое ничтожество!... Какие потомки произойдут от подобного брака?... Между тем Паула, этот роскошный кедр Ливана, обновит благородную кровь нашего великого старинного рода.

- Все это хорошо, но вера?... - возразила со стоном Нефорис. - Кроме того, Орион, вспомни, как ненавидит тебя дамаскинка.

- Не будем говорить об этом в настоящую минуту, - уклончиво заметил глубоко взволнованный юноша. - Если бы я только предвидел, отец мой, что могу рассчитывать на твое согласие...

- Но вера... вера!... - прервал его слабеющим голосом наместник.

- Я не изменяю своей вере! - с жаром воскликнул Орион, целуя руку отца. - Представь себе, как мы будем жить, Паула и я, в этом доме, где вырастет новое поколение, достойное своих славных предков.

- О я вижу это светлое будущее! - пролепетал костенеющим языком мукаукас и опрокинулся на подушки в глубоком забытьи.

Нефорис побежала за Филиппом, в ту же минуту в спальню вошла заплаканная Мария.

Врачу удалось вскоре привести больного в чувство. Он открыл глаза и сказал отчетливо и довольно громко:

- Здесь пахнет мускусом; ангел смерти близко!

После этого он долго лежал без движения, не говоря ни слова, но на его лице отражалась напряженная работа мысли. Наконец Георгий глубоко вздохнул и едва внятно проговорил:

- Что случилось, того не вернешь. Греки убили моих сыновей, притесняли египтян. Мусульманин тоже чужестранец, но он справедливее. Что сделано, то сделано... Теперь в нашей стране стало хорошо... - Повторив несколько раз подряд последнее слово, мукаукас опять глубоко вздохнул и простонал: - У меня ужасно озябли ноги... Нет, оставьте, не надо прикрывать их: я люблю прохладу.

Филипп и дьяконисса принесли ему грелку для ног, и больной взглянул на них с благодарной улыбкой.

- В доме Божьем я всегда находил приятную прохладу, - продолжал он. - Теперь прощение церкви ободряет меня в минуту смерти. Помни, сын мой, не отступай от нее. Глава нашего дома не должен быть отступником. Новая вера приобретает все больше и больше последователей. Тщеславие и корысть покоряют тысячи сердец. Но мы обязаны твердо держаться заветов Иисуса Христа, обязаны свято хранить заветы отцов своих. Если бы я, мукаукас, захотел в угоду калифу перейти в мусульманство, он сделал бы меня своим наместником, облек в пурпур и поручил мне управление страной. Как много наших соотечественников перешло на сторону арабов! Ты также подвергнешься искушению, Орион, но, смотри, не уступай. Мусульманская вера имеет много привлекательного для невежественной массы. Наши победители придумали соблазнительные приманки для загробной жизни. Однако мы с тобой, сын мой, будем стремиться к тому непорочному раю, который обещан нам божественным Искупителем.

- Да, да, отец! - воскликнул юноша. - Я останусь христианином, буду тверд и непоколебим в православной вере!

- Хорошо! - прервал его больной. Он боялся напоминания, что его сын хочет жениться на мелхитке, и торопливо продолжал: - Паула... Но не станем говорить об этом... Вера... не изменяй своей... Во всем остальном, дитя мое, поступай, как хочешь. Ты честный человек, я уверен в своем сыне и потому умираю спокойно. Земных благ у тебя достаточно, материально ты вполне обеспечен. О Господи, удалось ли мне исполнить вовремя святую волю твою? Кажется, я был добрым мужем и заботливым отцом. Как думаешь ты, Нефорис? Но самым лучшим утешением для меня служит то, что много лет я был судьей в здешней стране и никогда, ни разу в жизни не поступил против совести, Господь мне в том свидетель. Для меня все были равны: богатый и бедный, могущественный и беззащитный. Кто осмелился бы сказать...

Тут Георгий замолк: силы изменили ему. Беспомощно осматриваясь кругом, он увидел внучку, стоявшую на коленях у его изголовья, напротив Ориона. Это прервало нить размышлений умирающего, который подводил итоги своей долгой, богатой значительными событиями жизни. Мария заметила, что он напрасно старается повернуть к ней голову. Ее не испугал неподвижный взор мукаукаса и багровый оттенок кожи, страшно изменивший дорогие черты. Девочка вскочила с колен и бросилась к нему на грудь в порыве отчаяния, покрывая горячими поцелуями губы и щеки страдальца.

- Дедушка, дедушка, - кричала она, - не покидай нас! Умоляю тебя, поживи еще с нами!

На запекшихся губах старика мелькнуло что-то похожее на улыбку. Ему хотелось выразить словами всю нежность, которую он питал к этому юному любящему созданию, но у больного не хватило голоса, и он смог только почти беззвучно пролепетать:

- Мария, душа моя! Ради тебя я прожил бы еще долгие годы, но передо мной открывается лучший мир... Я стою на пороге вечности... Настало время покинуть вас.

- Нет, нет, я буду так горячо молиться, что ты непременно выздоровеешь! - воскликнула девочка.

- Полно, дитя мое, - возразил Георгий. - Спаситель зовет меня. Прощай, живи! Не привела ли ты с собой... Я не вижу ее, однако... Не привела ли ты своей Паулы? Скажи, она ушла отсюда оскорбленной?... Ах если бы Паула знала... Дочь Фомы несправедливо судила о нас!...

В сердце маленькой Марии происходила мучительная борьба. Ей хотелось откровенно высказаться перед умирающим дедом. Зачем на Паулу бросили тень подозрения? Правдивый ребенок возмущался обманом, недаром вчерашние события не давали девочке спать целую ночь.

- Послушай, дедушка, - начала она решительным тоном, припадая головой к подушке больного, - ты должен узнать одну вещь, прежде чем Спаситель возьмет тебя в свои небесные селения. Паула сказала правду на суде, она вовсе не лгала даже ради своего любимого слуги, несчастного Гирама. Золотая пластинка, а вовсе не резной камень, висела вчера утром на ее ожерелье. Орион может говорить, что угодно, но я видела жемчужный убор своими глазами, клянусь в том памятью моего отца! Катерина также опомнилась и созналась мне сегодня утром в своей лжи. Она дала несправедливое показание перед судьями в угоду Ориону, который для нее дороже всего на свете. Я не знаю, в чем провинился перед ним Гирам, но судьи приговорили сирийца к смертной казни, поверив словам Катерины. Между тем Паула нисколько, решительно нисколько не причастна к краже смарагда!

Ориону, стоявшему на коленях по другую сторону постели, было слышно каждое слово Марии, хотя она говорила шепотом. Юноша переживал жестокую пытку. Во время этой обвинительной речи ему не раз хотелось вскочить на ноги, броситься на девочку и на глазах отца ударить ее об пол. Но он был так сильно потрясен, что не мог опомниться и молчал.

Как пораженный громом, сын Георгия схватился рукой за кровать. Умирающий взглянул на него и спросил хриплым голосом:

- Значит, наш домашний суд вынес несправедливый приговор?

Уничтоженный Орион утвердительно кивнул головой. Мукаукас снова заговорил, на этот раз бессвязнее и глуше прежнего:

- Камень... из ковра... Неужели ты... ты сам... большой смарагд... О я не могу!...

Молодой человек скорее умер бы на месте, чем солгал отцу в такую минуту.

- Да, отец, - с решимостью отчаяния ответил он, - я взял смарагд. Однако клянусь моей любовью к тебе и к матери, это первый легкомысленный поступок в моей жизни, который повлек за собой столько ужасного...

Юноша хотел прибавить: "...будет и последним", но едва с его губ сорвались слова: "Я взял смарагд", умирающий задрожал всем телом, его взгляд страшно изменился, и прежде чем сын успел договорить свою клятву, несчастный старик выпрямился на постели... Бледный, испуганный Орион громко рыдал, закрыв лицо руками.

- Ты, ты! - грозно заговорил, задыхаясь и делая отчаянные усилия, Георгий. - Позор нашему древнему, неподкупному суду мукаукасов! Ты? Вон отсюда, мальчишка!

После этого грозного возгласа Георгий, кроткий, справедливый мукаукас, опрокинулся на подушки. Его налитые кровью глаза остановились, губы шептали все тише и тише невнятные слова, распухшие руки судорожно мяли простыню, дыхание со свистом вырывалось из открытого рта, и наконец безжизненный труп великого сановника свалился, как подрубленный пальмовый ствол, прямо на Ориона. Юноша вскочил, обезумев от ужаса, и принялся трясти за плечи бездыханного отца, как будто хотел возвратить его к жизни хотя бы на несколько мгновений, чтобы тот дослушал клятву раскаявшегося сына, увидел его слезы и взял назад свои страшные слова.

Пока Орион предавался взрыву отчаяния, в комнату вошел Филипп. Врач взглянул на искаженное лицо покойника, положил руку на сердце и, отведя маленькую Марию прочь от постели деда, сказал торжественным и печальным тоном:

- Не стало больше доброго и справедливого человека!

Орион громко вскрикнул. Он с гневом оттолкнул от себя племянницу, которая подошла к нему приласкаться. Несмотря на свой детский возраст, она понимала, что ее необдуманная откровенность навлекла на дядю большое несчастье. Мария приблизилась к бабушке, но Нефорис оттолкнула ребенка в свою очередь и бросилась на колени рядом с плачущим сыном. Несколько минут назад она видела в нем свою опору, а теперь ей самой пришлось поддерживать его. Однако утешения матери не могли смягчить жестокого удара.

XVI

Прощаясь с Паулой, Филипп сказал ей, что мукаукас может умереть в любую минуту или протянуть еще несколько недель. Эти слова отчасти успокоили молодую девушку. Невозможность оправдаться перед дядей тяжелым камнем лежала у нее на сердце. Если дочь Фомы не искала ни у кого любви, то во всяком случае не хотела потерять уважения, приобретенного ею в доме наместника. Теперь у Паулы наконец-то появилась надежда доказать свою правоту и смыть с себя незаслуженный позор. Дом Филиппа был для нее только временным убежищем. Жизнь в семье мукаукаса послужила дамаскинке полезным уроком, которым она желала воспользоваться.

Горячая привязанность Филиппа вывела ее из апатии, заставила трезво взглянуть на мир и воскресила подавленную энергию. Только близость Ориона смущала обновленную душу девушки; однако, оставшись в Мемфисе, Паула все-таки не могла расстаться с каким-то смутным предчувствием, что между ними не все еще кончено. Ей казалось, что она ненавидит двоюродного брата, но мысль о нем не покидала ее.

Новые хозяева радушно приняли гостью. Они, по-видимому, жили в достатке. Их дом был вместителен и хотя не нов, но удобен. Обстановка жилища отличалась художественным вкусом. Сад при доме поражал своей чистотой. Паула увидела здесь за работой горбатого садовника и несколько их детей также с различными физическими недостатками.

Участок земли, принадлежащий Руфинусу, представлял собой узкую полосу, которая доходила до набережной и примыкала с обеих сторон к другим обширным владениям. Неподалеку оттуда, через реку был переброшен мост, соединявший Мемфис с островом. С правой стороны от дома возвышался дворец Сусанны; слева расстилалась роща, где стройные пальмы, развесистые сикоморы и кустарники тамариска с густой синевато-зеленой листвой давали роскошную тень. Посреди этой пышной растительности, из-за вершин вековых деревьев, выглядывало продолговатое желтое здание, увенчанное башенкой, хорошо знакомое Пауле. В доме наместника часто упоминалось о нем, и молодая дамаскинка приходила сюда не раз в сопровождении кормилицы Перпетуи. То был монастырь святой Цецилии, служивший единственным убежищем монахиням греческого вероисповедания, терпимым в Мемфисе. Сестры прочих монашеских орденов были изгнаны из города, эта же обитель осталась неприкосновенной. Жившие в ней дьякониссы умели отлично ухаживать за больными и пользовались большим почетом. Но главной причиной снисхождения к ним являлась высокая арендная плата, ежегодно вносимая монастырской общиной в городскую казну. Приходивший в упадок Мемфис не мог пренебрегать таким крупным доходом. Монастырь существовал на проценты с большого капитала, завещанного мудрым предком мукаукаса. В этом документе была сделана предусмотрительная оговорка, скрепленная печатью Феодосия II (45). В ней говорилось, что это учреждение, как только монастырская община будет распущена, перейдет в собственность царствующего христианского императора вместе с землей и постройками, которыми киновия (46)также была обязана щедрости основателя.

Покойный мукаукас Георгий, несмотря на свою непримиримую вражду к мелхитам, не притеснял добрых монахинь. Если бы их богатство перешло в оскудевшую городскую казну, этими деньгами тотчас могли воспользоваться арабы. Права благочестивых сестер были вполне законны, и справедливый наместник не желал нарушать их. Мало того: он твердо отстаивал неприкосновенность монастыря святой Цецилии перед главой якобитской церкви, хотя мелхиты покушались даже на его жизнь. Сенат бывшей столицы Египта, конечно, одобрил действия Георгия и не только относился с терпимостью к иноверческой киновии, но даже предоставлял ей различные льготы.

Якобитское духовенство города перестало наконец вмешиваться в дела монастыря, получая с него положенную дань только в праздник Пасхи. В Страстную субботу греческие монахини были обязаны доставлять местной церкви вышитые священнические ризы, массу живых цветов, хлебного печенья и определенное количество вина из своих виноградников. Таким образом, старинная обитель уцелела при новых порядках в Египте, хотя после изгнания греков все жители страны разделились по вероисповеданиям на якобитов и мусульман. На место старых, отошедших в вечность сестер, поступали новые, так что число монахинь не уменьшалось, и монастырь процветал до тех пор, пока должность патриарха не перешла от мелхита Кира к якобитскому архиепископу Вениамину. Новый патриарх называл греческих дьяконисс коршунами в голубятне, соблазном для верующих, и стал доказывать, что по смыслу дарственной записи монастырское имущество после уничтожения общины должно перейти в собственность главы александрийской церкви, так как в Египте не было больше никакого "христианского" государя. Но притязания Вениамина встретили энергичный отпор со стороны мукаукаса Георгия, что послужило поводом к ссоре между ними.

Вечером до слуха Паулы донеслось из монастыря печальное пение заупокойных молитв. Не умерла ли почтенная настоятельница киновии? Но нет, торжественное богослужение, очевидно, относилось к другому покойнику. Дамаскинка заметила из окна своей комнаты усилившуюся суматоху на набережной; с плавучего моста и лодок на реке раздавался пронзительный плач египетских женщин. Смерть мелхитки не могла вызвать таких явных проявлений скорби у мемфитов. Паула содрогнулась и застыла от ужаса при мысли, что ее добрый покровитель и друг навеки закрыл глаза.

Глубоко потрясенная, со слезами на глазах, следила она из своего окошка за сценой, происходившей на улице. Народ искренне сожалел о смерти мукаукаса Георгия. Ничья другая смерть не могла вызвать такой глубокой всеобщей печали. Женщины с громким воем мазали себе грудь и лоб нильским илом с берега, мужчины останавливались большими группами, оживленно жестикулируя и ударяя себя кулаками. На плавучем мосту один пешеход останавливал другого, и оттуда также доносился жалобный вой.

Приход Филиппа подтвердил догадку Паулы. Молодой врач был не меньше ее потрясен смертью наместника и подробно рассказал о последних минутах покойного.

- Однако несмотря на горе, - прибавил он, - у меня теперь легче на душе. Я убедился, что мы слишком строго судили Ориона. Его нельзя назвать погибшим человеком, хотя он очень виноват перед тобой.

- Что ты говоришь! - перебила его Паула. - Неужели ему удалось провести даже тебя?

- Ну, это было бы довольно трудно. Мне часто приходилось видеть картины смерти, потому что врачей зовут к больным, как правило, слишком поздно. Вот где обнажаются скрытые помыслы и чувства! У постели умирающего и на рынке лучше всего можно узнать людей. Именно благодаря этому, не будучи Лукианом (47)или Менандром (48), я могу представить ряд человеческих портретов, до того верных, как будто их оригиналы выворачивали передо мной свою душу.

- Совершенно согласна с тем, что для умирающего немыслимо притворство, - возразила Паула, - ему все равно, что о нем подумают другие, но нельзя сказать того же о людях, близких к покойнику. Уже один обычай требует от них внешних проявлений печали.

- Разумеется, - отвечал Филипп, - но дело в том, что таинство смерти освящает собой комнату страдальца, и она становится тем же храмом. В такие торжественные минуты трудно носить на себе маску, потому здесь видишь почти каждого человека таким, каков он есть. Один поразит тебя при этом своей нравственной испорченностью, другой же, напротив, совершенно неожиданно вырастет в твоих глазах.

- И такое трогательное превращение произошло с Орионом, с этим вором, лжесвидетелем и неправедным судьей?! - воскликнула Паула, вскакивая с места.

- Ой-ой! - со смехом заметил Филипп. - Однако ты так же тороплива в своих умозаключениях, как и другие женщины. Нет Паула, поверь мне, сын мукаукаса не такой негодяй, как тебе кажется. У него доброе, чувствительное сердце. Во-первых, он страстно любил покойного отца. При мне Георгий нежно простился с сыном; потом я вышел из комнаты, и когда вернулся обратно, твой дядя был уже мертв, а Орион рыдал, как безумный.

- Это все одно притворство! - перебила врача дамаскинка.

- Притворяться можно только перед посторонними свидетелями, а в спальне наместника находились только Нефорис и маленькая Мария.

- Но ведь Орион - поэт, и к тому же очень даровитый. Ему ничего не стоит довести себя до экстаза. Послушал бы ты, как он исполняет с аккомпанементом на лире восхитительные песни собственного сочинения! У него множество талантов, я не отрицаю этого, но человек он бесчестный.

Слова стремительно слетали с губ возмущенной девушки, ее щеки пылали ярким румянцем; она была уверена, что ей удалось разубедить Филиппа.

Однако врач серьезно покачал головой и сказал:

- Справедливое негодование завело тебя слишком далеко, дорогая Паула. Сколько раз ты сама порицала мою резкость и подозрительность. Но позволь мне указать на примеры из моего личного опыта. Я сталкивался со многими злодеями, производя следствия по делу об отравлениях.

- Как же! Еще Гомер назвал Египет страной ядов! - воскликнула Паула. - Удивительно, что даже христианство не смягчило характера египтян. Мудрый Козьма (49), объехавший едва ли не весь свет, нигде не встречал такой злобы, вероломства, ненависти и недоброжелательства, как здесь.

- Вот видишь, - продолжал, улыбаясь, врач, - какое обширное поле для наблюдений представляли мне преступники, прошедшие через мои руки. Между тем, присматриваясь к ним вблизи, я убедился, что нет такого закоренелого злодея, в котором невозможно найти какой-нибудь хорошей черты. Вспомни безбожную отравительницу Нехевт, пойманную три недели тому назад. Она уморила двоих братьев и родного отца, а между тем эта змея в человеческом образе терпела всякие лишения ради своего развратного сына, служившего в императорской армии. Нехевт пожертвовала для него всем и дошла до преступления с единственной целью: доставить ему средства для новых кутежей. Я встречал тысячи подобных примеров, но расскажу тебе еще только про одного из самых кровожадных и жестоких разбойников. Ему постоянно удавалось ускользать из рук охранительной стражи, но наконец он попался, и благодаря чему? До него дошли слухи о тяжкой болезни матери; желание увидеть ее в последний раз перед смертью заставило преступника забыть всякую осторожность. Сыновняя любовь победила все прочие чувства. Так и Орион, при всей своей испорченности, сохранил нежную привязанность к родителям. Поверь мне, это служит ручательством за многое, и на нем еще рано ставить крест. Вспомни изречение римлянина Горация: "Nil desperandum" (50).

Паула не нашлась, что возразить на слова Филиппа. Как знать: пожалуй, Орион не обманывал ее, уверяя в своей любви, и посватался за Катерину только в угоду матери? Видя задумчивость дамаскинки, молодой врач хотел переменить тему разговора и возвратиться к последним минутам мукаукаса, как вдруг в комнату вошла одна из женщин-калек и сказала, что какая-то женщина желает видеть дочь Фомы. Несколько минут спустя Паула лежала в объятиях любимой кормилицы. Перпетуя, вне себя от радости, смеялась и плакала одновременно. Она была так счастлива, как будто с ними не случилось ничего дурного. Между тем молодая девушка не могла отвечать верной служанке такими же искренними порывами восторга. Однако Перпетуя не рассердилась на сдержанность своей питомицы.

По словам сириянки, с ней очень хорошо обращались в заключении, а полчаса назад ее освободил сам молодой господин! Он был так милостив, но страшно бледен и печален! Жизнерадостный юноша резко переменился. Перпетуя не могла равнодушно видеть его заплаканные глаза и сама залилась слезами. Пускай Господь простит Ориону обиды, нанесенные вчера Пауле и ее слугам. Верно злые духи ввели его в искушение, потому что он сам не знал, что делал. У него доброе сердце. Обвинив Гирама перед судьями, сын мукаукаса не только освободил конюшего сегодня утром из тюрьмы, но и отправил обратно в Дамаск с его маленьким сыном, щедро наградив деньгами и дав им двух лошадей. Все это передал Перпетуе казначей Нилус. Мы должны прощать обидевших нас, если желаем получить прощение своих собственных грехов от Господа Бога. Сам великий Августин (51)не был образцом добродетелей в юности, что не помешало ему сделаться ярким светильником церкви Христовой. Точно так же и Орион пойдет впоследствии по стопам своего отца. Он невольно нравится всем своей прекрасной наружностью и добротой. Сегодня юноша держал себя так серьезно и торжественно, точно епископ; наверное, он твердо решил исправиться. Что Паула скажет на это: Орион сам проводил ее старую кормилицу до экипажа своей матери и приказал вознице доставить ее сюда. Завтра Перпетуе выдадут ее вещи, которые будут упакованы под ее надзором и присланы в дом Филиппа. Казначей Нилус приехал вместе с ней, так как у него есть поручение к Пауле. Но он предварительно зашел по делу в монастырь святой Цецилии.

Девушка велела кормилице привести его, и как только сириянка вышла из комнаты, она обратилась к врачу:

- Вот и Перпетуя разделяет твое лестное мнение об Орионе. Удивительно, как непостоянны люди! Вчера моя верная кормилица осыпала проклятиями нашего врага, а сегодня вдруг такая перемена! Стоило знатному юноше проводить ее до экипажа и сказать несколько ласковых слов, как моя старушка уже растаяла, а позволение взять свои вещи обратно окончательно примирило ее с Орионом. Ты сказал мне однажды, что якобиты поклоняются вместо языческого бога Осириса святому Ориону, а неразумная служанка готова видеть в сыне мукаукаса будущего преподобного Августина. Я предвижу, что она изберет его своим патроном и, когда мы переберемся в Сирию, пожалуй, заставит меня идти к нему на поклонение.

- Может быть, ты и сделаешь это в угоду ей, - заметил врач с оттенком горечи.

В первый раз после того как сердце молодого человека воспылало любовью к Пауле, он взглянул на нее без прежнего обожания. Филипп так привык встречать в ней только одни возвышенные чувства, что его неприятно поразили последние слова девушки, звучавшие насмешкой и раздражением. Презрительный смех, которым она завершила свое высказывание, заставил Филиппа содрогнуться, и ему показалось, что между ним и его дорогой подругой открылась в ту минуту глубокая пропасть. Сам он считал себя грубее и ниже Паулы и насмехался над людьми, пожалуй, чаще, чем следовало. До сих пор она порицала в нем эту привычку, а теперь сама издевалась над Орионом в порыве страстного негодования. Филипп, как глубокий знаток человеческого сердца, встревожился таким симптомом.

Паула заметила, что ему не понравились ее последние слова, и поняла, что он недаром сказал: "Может быть, ты сделаешь это в угоду Перпетуе". "Мужчины не любят образных выражений", - подумала дамаскинка, но, боясь оскорбить своего друга, ласково сказала:

- Я не вполне понимаю твое странное пророчество. Благодаря твоей доброте и предусмотрительности между мной и Орионом, слава Богу, прерваны всякие сношения. Будем говорить о чем-нибудь другом, мы и так слишком долго толковали о нем.

- Совершенно согласен с тобой, - кивнул врач. - Кроме того, прошу тебя не вспоминать моего "может быть". Я человек настоящего, а не пророк, однако и без этого предвижу заранее, что Орион будет стараться во что бы то ни стало...

- О чем это ты? - насторожилась девушка.

- О том, чтобы сблизиться с тобой снова, получить от тебя прощение, тронуть твое сердце, добиться твоей...

- Пусть только попробует! - воскликнула Паула, с угрожающим жестом подняв правую руку.

- Но этот юноша действительно одарен редкими достоинствами. Если он исправится, если заслужит одобрение лучших людей...

- Я и тогда не забуду его низости. Неужели ты думаешь, что у меня изгладился из памяти твой вчерашний разговор с Нефорис? Ты требуешь от своих друзей только честных воззрений, отвечающих твоим собственным. А что же отталкивает меня от Ориона, как не его воззрения? Образ действия меняет тысячи людей, это несомненно, но образ мыслей? Скажи откровенно, можно ли изменить его?

- Конечно, - ответил врач серьезным тоном. - Неужели ты разделяешь взгляд Гашима и его единоверцев-мусульман, которые считают человека игрушкой слепой судьбы? По словам учителей христианской церкви, мы, напротив, можем перерождаться духовно, причем наши дурные задатки будут побеждены, и неизбежное в жизни зло обратится в добро. Но среди житейской суеты трудно достичь такого самоотречения: умертвить самого себя по примеру христианских подвижников, умереть заживо, чтобы воскреснуть новым человеком. Притом одежда кающегося грешника не к лицу такому красавцу, как Орион, этот юноша и без того может вернуться на правый путь. Судьба слишком баловала его до этого времени, он чересчур наслаждался благами жизни, так что ему было некогда оглянуться на себя. Теперь же настала пора тяжелых испытаний, и сын мукаукаса будет спасен, если у него найдется руководитель, способный дать ему разумный совет. Я получил необходимое житейское наставление от родного отца в его духовном завещании. Он умер, когда мне было еще очень немного лет от роду.

- В чем же заключалось это наставление? - с жаром спросила Паула.

- Я могу изложить его вкратце: не следует считать нашу жизнь веселым пиром, а смотреть на нее, как на службу, которой мы должны пожертвовать своими лучшими силами. Каждый из нас обязан проверить свои природные способности, и чем лучше удастся ему посвятить их общему благу, тем выше будет внутреннее довольство человека, тем большим душевным миром будет он наслаждаться и тем меньше страха испытывать перед смертью. Как верный домоправитель, о котором упоминается в Евангелии, праведник спокойно закрывает глаза каждый вечер перед отходом ко сну, сознавая, что он посеял добрую жатву на будущее; так же спокойно отойдет он и в вечность. Если Орион усвоит эти правила, если решится исполнять долг, налагаемый на него земной жизнью, и серьезно посвятить ему свои силы, то наступит день, когда я сам взгляну на него не только с уважением, но даже с восторгом. Для него настал тот момент крушения, о котором говорил в своей цветистой речи на восточный лад арабский купец. Посмотрим же, удастся ли ему спасти свой корабль от разъяренных волн и достичь берега.

- Посмотрим, - повторила Паула, - и пожелаем Ориону найти доброго советчика! Пока ты говорил, я думала, что на мне лежит обязанность... Но нет, нет! Он не стоит жалости.

Между нами никогда не будет ничего общего. Я должна бесконечно благодарить тебя за мирное пристанище под твоей кровлей. Помоги же мне удалить отсюда все враждебное моему спокойствию. Каковы бы ни были намерения Ориона, не позволяй ему проникнуть в этот дом. Я целиком отдаюсь под твое покровительство, мой друг и защитник!

С этими словами девушка подала руку Филиппу, и он сжал ее в своих ладонях, испытывая нежное волнение.

- Моя сила, как и мое сердце, принадлежат тебе, располагай ими по своему желанию, и если горячая любовь преданного скромного человека...

- Замолчи, Филипп, замолчи! - с тревогой перебила Паула. - Мы с тобой можем быть только друзьями, близкими, как брат и сестра!

- Как брат и сестра? - глухо повторил он с горькой усмешкой. - Дружба - бесспорно прекрасная вещь. Но дай мне высказаться откровенно: я мечтал о любви. Здесь, в моей груди, бушует пламенная стихия страсти... Однако это был лишь сон... несбыточная мечта... Глупец, - воскликнул Филипп, говоря с собой и ударяя себя в лоб, - ты забыл свою неказистую, грубую наружность, свое простое воспитание! Разве для тебя цветет пламенный цветок...

Паула приблизилась к врачу, отступившему от нее в порыве отчаяния, решительно схватила его за руку и воскликнула умоляющим тоном:

- Не говори так, Филипп, мой милый, дорогой, единственный друг! Я не в состоянии подарить ни тебе, ни кому-либо другому пламенный цветок, который ты требуешь. У меня нет его больше. Едва он расцвел в моем сердце, как был безжалостно растоптан. Не уничтожай свой облик, не называй себя грубым человеком. Лучшая, прекраснейшая женщина сможет гордиться твоей любовью! Разве я не горжусь твоей дружбой?

- Дружба, дружба! - сказал Филипп, резко вырывая свою руку из рук Паулы. - Мое сердце жаждет иного чувства! О женщина, я знаю того, кто растоптал драгоценный цветок в твоей душе! А я, глупец, хвалил и защищал этого недостойного, защищал и во что бы то ни стало буду защищать его, пока ты... Может быть, пламенный цветок пустит новые корни на почве ненависти, и я, несчастный, увижу его пышный расцвет, вызванный моими собственными стараниями!

Паула снова схватила руку врача и воскликнула в мучительной тревоге:

- Прошу, заклинаю тебя, оставим это! Как я могу жить в твоем доме, если ты переступаешь границы чистой дружбы? Мне невозможно пользоваться твоим гостеприимством при таких условиях. Удовольствуйся лучше тем, что я могу тебе дать в настоящее время, и Господь наградит тебя за все. Сохраним взаимное уважение друг к другу, которого мы, слава Богу, вполне заслуживаем.

Филипп с волнением наклонился к девушке и, едва владея собой, припал горячим поцелуем к ее белой сильной руке как раз в ту минуту, когда в комнату входила Перпетуя с казначеем Нилусом.

Нилус был человеком средних лет, с озабоченным бледным лицом. Занятия на ответственной должности наложили на него свою печать, но тонкие черты лица светились умом, вся внешность выражала достоинство. Он бросил быстрый, пристальный взгляд и подал Пауле сверток червонцев. Орион, по распоряжению покойного отца, посылал ей эти деньги на первые необходимые нужды. Главную часть ее состояния он обещал выплатить после погребения мукаукаса.

Нилус и теперь назвал лишь приблизительную сумму всего капитала, и она оказалась настолько значительной, что дамаскинка не поверила своим ушам. Ее материальное положение было вполне обеспечено.

Филипп присутствовал при этом разговоре и невольно опечалился. Забота о Пауле доставляла ему столько счастья, а теперь все его жертвы оказывались излишними. Дочь Фомы, принятая им под свое покровительство, не нуждалась более в посторонней поддержке.

Посланный Ориона как будто отнял у Филиппа величайшую отраду жизни. Предоставив Паулу на попечение заботливых хозяев, он вышел из дома Руфинуса, опустив голову.

Когда наступило время ложиться спать, Перпетуя могла, по старой привычке, раздеть свою милую госпожу. Однако Пауле не спалось в эту ночь, и когда на следующее утро она вышла из спальни к своим новым друзьям, то сказала себе, что ей не найти более мирного убежища, так как полное душевное спокойствие могло стать ее уделом только после упорной борьбы с собой.

XVII

Поздно вечером после мучительного дня Орион ушел в свои комнаты. Рядом с ними находилась спальня Марии; он не видел племянницу с момента кончины отца. Ему сказали, что у девочки началась лихорадка, но молодой человек не мог равнодушно вспомнить о ней. Потрясенный до глубины души, измученный горем Орион считал себя несчастнейшим из людей. Проклятие отца приводило его в отчаяние. Какая-то роковая сила словно глумилась над ним. Она отняла у него отеческую любовь в минуту вечной разлуки. Юноша холодел при одной мысли, что теперь нельзя ничем исправить случившееся, что он не добьется ни слова прощения, ни ласкового взгляда от того, кто был для него дороже всех на свете, эта жестокая нравственная пытка не давала ему покоя. Орион тревожно ходил туда-сюда по комнате, бросаясь порой на ковер перед диваном и пряча свое пылающее лицо в мягкие подушки. Иногда ему удавалось сосредоточиться на молитве, но тут он снова вспоминал, что сомкнутые веки дорогого усопшего не могут открыться, замолкнувшее сердце не встрепенется в груди и немые уста не произнесут слов, которых так жаждал услышать отверженный. Его душа изнывала в невыносимых муках.

Забывшись на минуту, он снова вскакивал с места, ударяя себя в грудь. Стоны отчаяния, проклятия, жалобы невольно срывались у него с языка.

В полночь, ровно через полсуток после страшного события - хотя это время показалось Ориону несравненно дольше, - он бросился на диван в траурных одеждах, которые наполовину сорвал с себя в припадке бешенства и отчаяния. Застонав, как раненый зверь, сын Георгия испугался звука собственного голоса, раздавшегося в ночной тиши; он повернул голову к стене, чтобы не видеть яркого лунного сияния, обливавшего все предметы в спальне. Его душевные муки становились невыносимыми, в голове царил невообразимый хаос, и ему пришло на ум схватить самый острый из своих мечей и броситься на него, по примеру Аякса (52)или Катона (53), чтобы положить конец своим нечеловеческим терзаниям.

Орион быстро вскочил на ноги, но вдруг застыл на месте. То был не обман чувств, не игра воображения, а действительность: дверь комнаты тихо скрипнула, и в нее неслышной походкой, точно призрак, вошла белая фигура. Холодный пот выступил на лбу молодого человека, однако он тотчас узнал в ночной гостье маленькую Марию. Облитая лунным светом, девочка молча приблизилась к дяде. Орион резко заметил ей:

- Зачем ты здесь? Что тебе нужно?

Девочка вздрогнула, остановилась в страхе и с мольбой протянула руки, говоря:

- Я давно слышу твои стоны, бедный, бедный Орион! Мне не лежалось в постели; ведь это я виновата в твоем ужасном горе и потому должна...

Рыдания прервали ее речь. Орион воскликнул с нетерпением:

- Перестань, пожалуйста! Ступай в свою комнату и спи, я постараюсь не мешать тебе.

В голосе юноши звучали уже более мягкие ноты. Тонкая фигурка Марии с босыми ногами, в одной рубашке, возбудила в нем жалость. Девочку трясло от озноба и судорожных рыданий. Однако она не двигалась с места. Немного успокоившись, внучка мукаукаса покачала головой и со слезами заметила:

- Нет, нет, я останусь здесь и не уйду, пока не узнаю, что ты... Ах Боже мой, конечно, ты не можешь мне простить, но все-таки я должна сказать...

Мария бросилась к Ориону, в порыве горя она обвила руками его шею, прижалась к нему головкой и, видя, что он не отталкивает ее, стала осыпать поцелуями щеки и лоб дяди.

В эту минуту с юношей произошло что-то странное. Он сам не знал, как это случилось, но у него вдруг отлегло от сердца, а из глаз полились облегчающие слезы, смешиваясь со слезами ребенка.

Так проходили минуты; наконец, Орион освободился от рук Марии и воскликнул:

- Как горят у тебя ладони и лицо, бедняжка. Ты и без того больна, а теперь еще сильнее простудишься. Ночной воздух так холоден. Послушай меня и ляг в постель!

Ему с трудом удалось подавить свои слезы. Уговаривая девочку, Орион заботливо укутывал ее своим черным плащом, сброшенным с плеч, и ласково прибавил:

- Не тревожься, я постараюсь успокоится. Ты, конечно, не желала мне зла, и я не упрекаю тебя. Ступай, теперь тебе не будет холодно на сквозняке в прихожей. Ну, идешь ли ты, наконец?

- Нет, нет, - с жаром возразила малышка, - выслушай меня, иначе я не усну! Видишь ли, мне не приходило в голову, что я причиняю тебе такое страшное горе. Хоть я была на тебя сердита за то, что ты... но все-таки - клянусь Богом! - я думала не о тебе, а только о Пауле. Ведь ты не знаешь, как она добра, и как любил ее дедушка до твоего приезда к нам! А тут ему приходилось умирать, и я знала, что он считает Паулу воровкой и лгуньей. Мне стало невыносимо подумать, что дедушка умрет, несправедливо обвиняя невиновную, стало страшно не только за него, но также за Паулу. И тут я... ах Орион, Господь мне свидетель, что здесь не было... Хотя бы мне грозила смерть, я и тогда сделала бы то же; я, кажется, умерла бы, если бы не высказала правды.

- Пожалуй, это случилось к лучшему, - прервал ее с глубоким вздохом дядя. - Видишь ли, дитя мое, бедный брат твоего покойного отца - погибший человек, и о нем нечего сожалеть. Но Паула в тысячу раз лучше меня, и ее оправдали, как она того заслуживала. Я люблю эту девушку несравненно сильнее, чем ты можешь себе представить, и ради нее прощаю тебе все и даже буду любить тебя больше прежнего. Здесь нет никакого великодушия с моей стороны; мне нужно как можно больше любви, чтобы переносить свою горькую участь. Я был неразумен и сам разрушил собственное счастье, а потому не в силах отказаться от твоей нежной привязанности, моя милая, славная девочка! Вот тебе моя рука! Поцелуй меня еще раз, а потом иди к себе и засни.

Однако Мария не слушалась. Она с восторгом поблагодарила дядю и потом сказала с блестящими глазами:

- Так это правда? Ты любишь Паулу? - Потом задумалась и нерешительно прибавила: - Ну а как же теперь будет с Катериной?...

- Не будем говорить об этом, дитя, - возразил Орион, вздыхая, - но пускай все случившееся послужит для тебя полезным уроком. Видишь ли, в минуту легкомысленного увлечения я совершил дурной поступок и, чтобы скрыть его, мне пришлось сделать целый ряд несправедливостей, одна другой хуже. Мои злые дела выросли в целую гору, обрушились на меня и придавили своей тяжестью. Теперь я несчастнейший из людей, а мог быть одним из самых счастливых. Моя жизнь разбита по собственной вине. Я лишился Паулы, хотя она мне дороже всего мира. Да, Мария, если бы она была моей, твой бедный дядя стал бы хорошим человеком, способным на великие подвиги. Но сделанного не воротишь: слишком поздно! Ступай спать милая девочка; ты поймешь все это, когда вырастешь.

- О я и теперь все понимаю гораздо лучше, чем ты думаешь! - воскликнула Мария. - Но если ты так сильно любишь Паулу, почему же она не может тебе ответить тем же? Ты так красив, умен, ты всем нравишься, и Паула помирится с тобой, если ты... Позволь мне сказать тебе еще одно слово и не сердись на меня!

- Ну говори, глупенькая малышка!

- Паула перестанет на тебя сердиться, когда узнает, как ты страдаешь и какое у тебя доброе сердце, и что ты только один раз в жизни поступил дурно... Пока тебя здесь не было, дедушка говорил сто раз, сколько радости доставил ты ему, какой ты хороший сын... Конечно, ты мне дядя, а я глупенькая девочка, но я знаю, что с тобой будет, как с евангельским блудным сыном. Ты ведь также расстался с дедушкой в ссоре.

- Он проклял меня! - глухо прервал Орион.

- О нет, неправда! Я слышала все, сказанное им перед смертью. Его страшные слова относились только к твоему проступку, а тебя он просто гнал прочь от своей постели.

- Не все ли это равно: быть проклятым или отверженным?

- Нет, между этими понятиями большая разница. Дедушка имел причину на тебя сердиться, но вспомни, что блудный сын в Евангелии был всех милее своему отцу. Отец заколол для него откормленного тельца и простил ему все. Так и дедушка простит тебя на небе, если ты исправишься и будешь добр, как прежде. Паула тоже помирится с тобой - я знаю ее. Вот увидишь, что я говорю правду. Катерина тебя любит, но она... Господи Боже, дочь Сусанны не умнее меня! Стоит тебе обойтись с ней поласковей и подарить ей какую-нибудь хорошенькую вещицу, чтобы она утешилась и забыла обо всем. Ей следует нести наказание за свою ложь перед судом, а между тем она подверглась далеко не такой страшной каре, как ты.

Слова невинного ребенка падали освежающей росой на душевные раны Ориона и сеяли в его сердце здоровые семена. Мария давно уже спокойно спала в своей постельке, а он все еще думал о ее словах...

XVIII

Отпевание Георгия происходило на третий день после его кончины. Христианское духовенство запретило языческий обычай бальзамирования мумий, а во времена Антонинов (54)было запрещено и сожжение трупов, так что умерших хоронили безотлагательно. Только тела богатых и знатных людей слегка бальзамировали и ставили в склепы при церквах и капеллах.

Прах наместника согласно его волеизъявлению хотели отправить в Александрию для погребения рядом с его отцом в церкви святого Иоанна, но почтовый голубь, отправленный к патриарху с известием о смерти Георгия, вернулся обратно с письмом, где говорилось, что желание покойного не может быть немедленно исполнено, и его тело следует поставить на время в фамильный склеп в Мемфисе.

Никогда еще мемфиты не видели таких парадных похорон. На них присутствовал даже правитель Египта, великий полководец Амру. Он приехал с противоположного берега Нила, сопровождаемый знатнейшими военачальниками и гражданскими чиновниками, желая отдать последнюю почесть достойнейшему человеку. Худощавые, стройные фигуры арабов, их смуглые красивые, самоуверенные лица, золотые, усеянные драгоценными камнями, шлемы и панцири - военная добыча, взятая из разоренного персидского государства и Сирии, - их великолепные кони в богатой сбруе и повелительная, благородная осанка произвели большое впечатление на толпу. Они приехали медленным, торжественным шагом, а удалились прочь стремительно, как буря. С кладбища эта блестящая кавалькада повернула на набережную Нила и с грохотом помчалась через плавучий мост, звеня оружием. Доспехи арабов ослепительно сверкали под лучами солнца в облаке пыли. Таким воинам, из которых каждый походил на владетельного князя, было, конечно, нетрудно уничтожить самые могущественные государства.

Мужчины и женщины с удивлением и робостью смотрели на церемониальное шествие, но больше всего привлекала их взоры статная фигура и красивое лицо Амру. По его распоряжению, рядом с ним на горячем вороном коне ехал сын покойного в траурных одеждах. Красивый юноша и статный араб были великолепной парой, пылкие мемфитки не могли налюбоваться ими, как тот, так и другой отличались благородной осанкой, высоким ростом и ловко правили породистыми, резвыми лошадьми, оба были рождены для власти. Однако величественная наружность знаменитого воина, его резко очерченное лицо с орлиным носом и черными глазами гораздо больше действовали на толпу, чем нежная красота темнокудрого Ориона, последнего потомка самого древнего и самого знатного рода во всем Египте.

Повелительно и грозно смотрел перед собой араб. Взгляд молодого человека был также устремлен вперед, но по временам красивый всадник поворачивался в седле, окидывая взором людей, шедших за гробом. Когда он увидел наконец в группе женщин дамаскинку, его бледное лицо на минуту просветлело и на щеках выступил легкий румянец, однако минуту спустя Орион снова нахмурился, и в его чертах отразилась такая угроза, что многие жители города стали многозначительно перешептываться между собой: "Из этого веселого, приветливого юноши выйдет строгий повелитель", - говорили они.

То, что возмущало сына Георгия, не укрылось от полководца Амру и собравшейся толпы.

Хотя ему одному было известно, что патриарх запретил перевезти прах Георгия в Александрию, но всем бросилось в глаза отсутствие большой части мемфитского духовенства на погребении. Только епископ Плотин и священник Иоанн, известный своей ученостью и независимым образом мыслей, шли впереди гроба с клиром маленьких певчих, несших распятие. За ними следовала траурная колесница, запряженная по старому обычаю шестеркой великолепных вороных лошадей. Тело наместника покоилось в драгоценном саркофаге.

У кладбища все сошли с коней, и босоногие скороходы, слуги арабов, подхватили лошадей под уздцы.

У могилы епископ сказал прочувствованную речь, указывая на высокие доблести покойного. Вслед за тем раздалось жалкое пение мальчиков, плохо соответствовавшее торжественной минуте, и едва только хор смолк, как тысячная толпа, сотрясая воздух, грянула похоронные молитвы. Остальные церемонии погребального обряда были совершены кое-как за отсутствием других духовных лиц.

Это не укрылось от проницательного Амру, и он, не стесняясь, громко заметил Ориону:

- Покойнику мстят за то, что он совершил при жизни для блага родины с помощью мусульман.

- Это делается по приказанию патриарха, - сказал юноша дрожащим от гнева голосом. - Но, клянусь душой моего отца, если есть на небе правосудный Бог, Вениамину не удастся затворить двери рая перед лучшим из людей!

И он поднял руку в угрожающем жесте.

- У нас по крайней мере такого не бывает, - продолжал араб, - мы носим ключ к собственному раю при себе за поясом, - прибавил он с самоуверенной улыбкой, хлопнув ладонью по широкой груди и ласково поглядывая на юношу. - Приходи ко мне в субботу, молодой друг, я хочу поговорить с тобой! Приходи к закату солнца ко мне в дом. Если я не вернусь до сумерек, подожди меня.

С этими словами Амру сжал могучей рукой холку своего скакуна и ловко прыгнул в седло. Орион даже не успел помочь ему. Свита полководца последовала его примеру, и блестящая кавалькада арабских всадников вихрем помчалась с кладбища.

Паула, стоявшая рядом с Нефорис у самого входа в фамильный склеп, не пропустила ни одного слова из разговора между мужчинами. Бледное лицо Ориона, одетого в дорогое траурное платье без всяких украшений, носило такие следы глубокого горя, что нельзя было усомниться в разительной нравственной перемене, происшедшей с ним после смерти отца.

Измученная, убитая потерей мужа вдова наместника не проронила ни одной слезы. Проводив ее до экипажа, Паула пошла с Перпетуей домой. Образ разгневанного юноши, потрясавшего в воздухе рукой, когда он посылал проклятие врагам отца, неотступно стоял перед ней.

Он заметил ее. Паула видела это очень хорошо, ей удалось избежать его взгляда, но зато непокорное сердце забило тревогу, и девушка не могла сосредоточиться на молитве о дорогом усопшем. До сих пор Орион не тревожил двоюродную сестру в ее мирном убежище и не посылал к ней никого с обещанными деньгами, но после похорон он, вероятно, постарается повидаться с ней.

Паула решила не принимать его, но теперь ей пришло в голову, что она должна отнестись с большим участием к осиротевшему двоюродному брату в память об его отце. Великодушная дочь Фомы хотела образумить его дружескими увещаниями, забыв свои личные счеты, и посоветовать Ориону исправиться. Если он послушает ее, тогда... Но нет, между ними все должно кончиться. Прошлое невозвратимо!

Разве сын Георгия примет ее советы? Кто дал ей право читать ему нравоучения? Он слишком самостоятелен, чтобы поддаться чьему бы то ни было влиянию... Сердце девушки стремилось к Ориону, она жаждала услышать его голос, увидеть его перед собой, но истолковывала это страстное влечение по-своему, объясняя его чувством благодарности к умершему дяде.

Погруженная в свои мысли, Паула почти не слыхала болтовни словоохотливой Перпетуи, шедшей возле нее.

Похоронный обряд при таких исключительных обстоятельствах необычайно взволновал старуху. Прежде погребения в Мемфисе происходили совершенно иначе. Как можно обойтись без духовенства в полном составе и ехать за гробом верхом! Даже единственный сын покойного сидел на лошади, тогда как повсеместный обычай требовал, чтобы родственники провожали тело до кладбища непременно пешком. Потом эта жалкая пискотня детского хора, а за ним - оглушительное пение несметной толпы! Перпетуя опасалась оглохнуть от такого гама. Впрочем, спасибо мемфитам и за то! Они по крайней мере отдали последний долг покойному, как умели. Сириянка прослезилась, и вместе с тем в ней снова вспыхнуло справедливое негодование. Людей, гораздо менее знатных, хоронили с большей торжественностью, чем великого, милостивого мукаукаса Георгия, который перед самой смертью пожертвовал церкви богатый дар. Ох уж эти якобиты! Только они одни способны на такую неблагодарность, только еретический патриарх мог надругаться над прахом достойного человека. В монастыре святой Цецилии было всем от игуменьи до самой молоденькой послушницы известно, что Вениамин запретил здешнему духовенству присутствовать на погребении. Честный Плотин возмутился такой несправедливостью, но не мог идти наперекор патриарху, он только пришел сам на проводы Георгия и позволил священнику Иоанну сделать то же. Орион, по-видимому, оставит безнаказанным такое оскорбление памяти отца. Но кто может бороться с главой церкви, если только... Но нет, это невозможно! Одна мысль о таком поступке леденит кровь!... А впрочем... Как милостиво разговаривал наместник халифа с нашим молодым господином! Боже милосердный! Ну, вдруг сын мукаукаса отречется от святой веры Христовой, как сделали многие бессовестные египтяне, и примет закон лжепророка? Развратным мужикам, конечно, приятно приводить в свой дом по шесть жен, а пожалуй, и больше. Такому богачу, как господин Орион, можно содержать обширный гарем. Игуменья говорила вчера, что все были поражены несметной суммой наследства, доставшегося ему от отца, хотя мукаукас Георгий был едва ли не сказочным богачом. Именно Божьи пути неисповедимы: один не знает, куда девать свои сокровища, посланные щедрой судьбой, а тысячи бедняков умирают с голоду!

Только придя домой, Паула смогла немного собраться с мыслями. Прежде всего ей следует вырвать из сердца роковую страсть к Ориону, как бы она ни проявлялась: под видом ненависти или любви. Лишь тогда она может вполне наслаждаться свободой и тихим счастьем у своих новых друзей, где устроил ее заботливый Филипп. Ее душа успокоится, когда оборвутся последние связи с домом наместника. Зачем требовать от жизни более, чем она дает, и не довольствоваться настоящим?

Паула обрела мирное пристанище, где ее окружает атмосфера любви; здесь она сможет найти деятельность по душе, служить добрым людям, сознавать, что ее энергия не пропадет даром. Молодая девушка ежедневно ходила в монастырь, чтобы присутствовать на богослужении. Почтенная игуменья, вдова знатного патриция из Константинополя, приблизила ее к себе. Она знала родителей Паулы и часто говорила с ней об умершей матери, превознося кротость и царственную красоту этой женщины, так рано похищенной смертью. Юная дамаскинка могла вполне довериться настоятельнице, которая полюбила сироту, как дочь, ниспосланную небом для отрады в ее старости.

Семья Руфинуса также являла собой пример редкостных добродетелей. Паула даже и не подозревала, что на свете есть такие необыкновенные люди.

Хозяин дома, бодрый, здоровый старик с шелковистыми белыми кудрями и белой бородой, чем-то походил на апостола Иоанна в преклонных летах, отчасти на воина, поседевшего в бранных подвигах. Он был одарен по-детски незлобивым сердцем, хотя любил говорить притворно-суровым тоном. Руфинус нередко шутил с Паулой и поддразнивал ее, когда его взгляды противоречили мнениям молоденькой гостьи. Трудно было найти человека настолько довольного своей судьбой и прямодушного, как этот старик. Но обстоятельства заставляли его прибегать к притворству, и дамаскинка понимала, чего стоило честному мемфиту казаться не тем, что он есть. Хозяин был ее единоверцем. Он позволял жене и дочери присутствовать на богослужении в монастырской церкви, но сам прикидывался якобитом и в большие праздники ходил с семейством в якобитский храм, хотя ему очень не нравились церковные обряды коптских христиан.

Состояние позволяло Руфинусу жить вполне обеспеченно, однако он работал с утра до вечера; хотя его занятия не только не приносили прибыли, а, напротив, причиняли убытки, он считался в городе человеком зажиточным, что могло накликать на старика немалую беду. Если бы шпионы патриарха заподозрили в нем мелхита, то он подвергся бы изгнанию из города, а его имущество пошло бы в пользу церкви. При таких условиях поневоле приходилось соблюдать осторожность; Руфинус давно хотел уехать из Египта, но не находил покупателя на свое недвижимое имущество, так как в разоренном Мемфисе было в десять раз больше заброшенных жилищ, чем обитаемых.

А между тем его удобный, вместительный дом с обширным садом над рекой ценился прежде очень дорого. Правда, теперешний хозяин купил весь участок баснословно дешево незадолго до нашествия арабов у одного якобита, который был вынужден к поспешному бегству преследованиями мелхитского патриарха Кира за то, что ему удалось совратить в свою веру православных рабов. Так быстро происходили в ту эпоху самые резкие перемены в несчастной стране.

Врач Филипп уговорил своего бывалого и опытного друга поселиться в Мемфисе, и здесь они жили вместе, помогая друг другу в работе.

Жена Руфинуса, нежное, хрупкое создание с худощавым, необыкновенно привлекательным лицом, казалась его дочерью, и действительно была моложе мужа на двадцать лет. Прожитые годы наложили на нее печать страдания, и вместе с тем кроткой покорности судьбе. Деятельный, пылкий характер Руфинуса причинял ей бесконечно много забот и тревог, что не мешало, однако, достойной женщине быть самой преданной подругой. Она старалась удалить с его жизненного пути малейшую помеху, малейшее неудобство, и каким-то удивительным инстинктом угадывала, что может быть полезно или приятно мужу. Филипп в шутку уверял, будто бы ее привычка постоянно наклонять голову и пристально вглядываться во все своими веселыми черными глазами происходит от боязни просмотреть какую-нибудь соломинку, на которой может споткнуться Руфинус.

Их дочь Пульхерия называлась сокращенным именем Пуль, впрочем, отец обычно звал ее "бедное дитя".

Руфинус горячо любил Пульхерию, но к этой привязанности у него примешивалось невольное чувство жалости. Почти всегда при взгляде на молодую девушку он думал про себя: "Что ожидает ее в недалеком будущем?" Преклонные годы напоминали ему о близком конце. Иоанна, преданная, любящая жена, ненадолго переживет его. Какая участь постигнет тогда осиротевшую дочь? Ее мать до того поглощали вечные заботы о муже, что бедняжка Пуль привыкла считать себя совершенно лишним существом на свете и постоянно была готова положить душу за родителей, за любимую настоятельницу монастыря, за свою веру, даже за врача Филиппа, а теперь и за Паулу, которая успела пленить ее самоотверженное сердце за время двухдневного знакомства. А между тем Пульхерия была хорошенькой девочкой высокого роста с большими задумчивыми глазами и копной роскошных рыжеватых волос. Отцу давно было известно ее желание поступить послушницей в обитель Цецилии, но он не позволял ей удалиться от мира, хотя сам посвятил свою жизнь служению страждущему человечеству. "После моей смерти жена будет нуждаться в близком существе, чтобы заботиться о нем, не щадя своих сил, как заботилась обо мне", - говорил Руфинус.

Впрочем, теперь Пульхерия не так рвалась в монастырь. В лице Паулы она встретила воплощение своего идеала, которым могла восторгаться, и, кроме того, в доме было двое больных, нуждавшихся в ее уходе: раненый масдакит Рустем и невольница Мандана. Удрученная горем Нефорис охотно позволила Филиппу продолжать их лечение у него в доме, так как сама она чувствовала совершенный упадок духа после ужасных часов, пережитых ею у постели умирающего мужа.

Поместив дамаскинку у своих добрых хозяев, молодой врач в тот же вечер заговорил с ними и о плате за содержание Паулы и обоих пациентов.

- Я очень рад дать убежище всем бесприютным, - прервал его старик. - Мы постараемся залечить телесные и душевные раны твоих друзей. Пускай прекрасная дамаскинка живет у нас со своей кормилицей, сколько ей вздумается и до тех пор, пока это будет удобно для милой гостьи и самих хозяев. Она - девушка знатного рода. Пожалуй, в ее судьбе произойдет неожиданная перемена, да и я в одно прекрасное утро, может быть, вздумаю предоставить свое жилище шакалам и филинам, а сам переселюсь отсюда. Ты знаешь меня. Денежный вопрос не представляет здесь никакой важности. Но так как твои больные обеспечены с материальной стороны, а дочь Фомы имеет в десять раз больше, чем ей потребно, то пусть они платят все трое. Назначь сам размеры этой платы. Но во всяком случае я не желаю брать с женщин слишком дорого. Тебе известно, что у меня выходит много денег на мои затеи, а потому не мешает подкинуть жене в хозяйство лишнюю монету. Сверх того, дамаскинка будет чувствовать себя свободнее, сознавая, что она никого не обязана благодарить за кусок хлеба. Дочери дамаскского героя даже и на чужбине унизительно жить в зависимости. Пусть она чувствует себя обязанной нам только за любовь и ласку, а за это Паула платит той же монетой.

- Аминь! - заключил Филипп.

Паула осталась очень довольна результатом его переговоров, и уже на другой же день чувствовала себя как будто членом семьи Руфинуса. В этом доме молодая девушка на каждом шагу встречала что-нибудь поучительное, о чем прежде не имела понятия.

XIX

Вернувшись с похорон, Паула пообедала вместе с Руфинусом и его семейством, после чего они втроем отправились в сад. Пуль ласково повисла на руке молоденькой гостьи, а старый отец следовал за ними. Солнце стояло уже низко, но его прощальные лучи придавали особенную яркость цветам и металлический блеск сочной зелени юга, не успевшей еще увянуть от зноя. Пестрый бык с толстой шеей и осел вертели черпальное колесо, поднимавшее воду из Нила в большую цистерну, откуда она разливалась по маленьким канальцам, окружавшим отдельные гряды; теперь эта работа была очень утомительна, потому что река сильно убывала. Множество птиц, развешенных на деревьях в клетках для защиты от кошек и других хищников, чирикали в саду, собираясь на покой. Некоторые из них были с забинтованными ножками или крылышками. Руфинус говорил каждой из них ласковое слово или насвистывал песенку. Сильный аромат и чисто деревенская тишина наполняли этот уголок. Все предметы, даже спина негра, черпавшего воду, и шкура быка с белыми и желтыми пятнами, сверкали яркими, золотистыми тонами под лучами заходящего солнца. В тенистой роще монастыря раздавалось мелодичное пение монахинь.

Пуль задумчиво слушала, скрестив руки на груди, отец указал на нее Пауле и тихо прошептал:

- Сердце влечет ее туда. Пускай она всегда помнит о Боге - женщине следует быть набожной, - но любовь к Богу должна выражаться служением ближнему. Неужели Господу приятно, чтобы брат покидал брата или дитя - своих родителей.

- Конечно, нет, - отвечала Паула, - но только одна надежда найти моего пропавшего отца удерживает меня от поступления в монастырь. Но в каком религиозном экстазе стоит твоя дочь, какое трогательное выражение в ее чертах! У меня на душе мрачно и пусто, однако с тех пор как я поселилась с вами, мне стало легче. Я думаю, что нигде не найду такой отрады, как здесь. Счастливое дитя! Не правда ли, что Пульхерия, освещенная лучами зари, кажется чистым олицетворением молитвы? Если бы я не боялась помешать ей и считала себя достойной, то молилась бы с ней вместе.

- Ты и без того участвуешь в ее молитве, - с улыбкой сказал старик. - Я уверен, что Пульхерия воплощает святую Цецилию в твоем образе. Расспросим ее хорошенько.

- О нет, не мешай милому ребенку, - возразила Паула и увлекла хозяина за собой в другую сторону сада.

Вскоре они подошли к тому месту, где возвышалась изгородь из колючих растений, отделяя владения Руфинуса от участка вдовы Сусанны. Тут старик навострил уши и воскликнул с досадой:

- Клянусь честью, они опять стригут мою изгородь! Еще вчера я поймал одного из черных невольников, ломавшего ветви, но, конечно, мне нельзя было до него добраться через колючки. Наверное, им хочется проделать отверстие для любопытных, а пожалуй, и для шпионов. Ведь патриарх ловко умеет пользоваться и услугами женщин. Но постой, я им задам!... Уйди отсюда, прошу тебя, как будто ты ничего не видела и не слышала, а я схожу за хлыстом.

С этими словами хозяин быстро удалился. Паула хотела последовать за ним, но едва только он ушел, как с противоположной стороны забора ее окликнул женский голосок, и в отверстии изгороди, как в раме, показалась хорошенькая головка девушки. Паула тотчас узнала Катерину, несмотря на сумерки.

- Можно мне пролезть в ваш сад и поговорить с тобой? - ласково спросила та.

Дамаскинка протянула руку, однако миниатюрная дочь Сусанны без ее помощи проскользнула в отверстие. Очевидно, она еще не забыла детских проказ. Спрыгнув на дорожку, Катерина хотела броситься в объятия подруги, но пришла в замешательство и сделала шаг назад. Между тем Паула быстро привлекла ее к себе, поцеловала в лоб и весело воскликнула:

- Ах ты, плутовка, почему же ты не захотела пройти через калитку? Вон мой хозяин идет с хлыстом из кожи бегемота. Остановись, почтенный Руфинус. Не ты, а я подверглась неприятельскому нападению. Перед тобой стоит враг и, конечно, ты узнаешь в нем свою милую соседку?

Гнев Руфинуса тотчас остыл.

- А ну, скажи-ка сама, молодая девица, знакомы мы с тобой или нет?

- Конечно, - воскликнула Катерина, - я часто видела тебя с нашей башни.

- Ну а мне посчастливилось однажды поймать соседку на персиковом дереве, которое перевешивается в ваш сад.

- Тогда я была еще ребенком, - воскликнула со смехом дочь Сусанны, вспоминая день, когда старик застал ее ворующей персики и с ласковым поклоном пожелал приятного аппетита.

- Тогда ты и в самом деле была ребенком, - повторил Руфинус. - Но ведь теперь ты взрослая девица и не хочешь карабкаться по деревьям, а скромно лазишь через соседские заборы?

- Так, значит, вы не бывали друг у друга?! - с удивлением воскликнула Паула. - Неужели ты не подружилась с Пульхерией, Катерина?

- С милой Пуль? Ах, мне ужасно хотелось позвать ее к себе. Эту девушку можно полюбить с первого взгляда. Я сто раз добивалась позволения познакомиться с ней. Однако моя мать...

- Что же имеет госпожа Сусанна против своих соседей? - спросил Руфинус. - Мы люди спокойные, никого не обижаем.

- Нет, нет, Боже сохрани! Но у матери на все свои взгляды. Вы не здешние и так редко ходите в церковь...

- Поэтому она считает нас безбожниками, - со смехом перебил Руфинус. - Скажи своей матери, что она ошибается! Если дочь Фомы - твоя подруга, и ты придешь к ней в гости, разумеется, через калитку, а не через забор, потому что я завтра же прикажу заделать твою лазейку, тогда ты увидишь, как мы живем. У нас много работы, мы заботимся о всех несчастных существах, в человеческом ли они образе, покрыты ли кожей или перьями. Можно служить Господу, облегчая жизнь его творениям, потому что Он любит все живущее. Передай это своей матери, да приходи к нам почаще, резвый мотылек!

И Руфинус удалился с поклоном, оставив девушек вдвоем.

- Какой добрый, милый старик! - воскликнула Катерина. - Я хорошо знаю его образ жизни, знаю его хорошенькую жену и Пуль, знаю их всех! Как часто наблюдала я за ними с башни; оттуда можно видеть почти весь сад. Но ты понимаешь, если моя мать кого-нибудь невзлюбит... А между тем Пуль могла бы стать отличной подругой для меня.

- Разумеется, - согласилась Паула. - Девушка твоих лет должна выбирать приятельниц постарше маленькой Марии.

- О не говори ничего против нее! - с жаром воскликнула дочь Сусанны. - Ей только десять лет, но немного найдется взрослых девушек таких разумных и справедливых, как она. Я убедилась в этом в последние тяжелые дни.

- Бедное дитя, - сказала со вздохом Паула, ласково гладя локоны гостьи.

Из груди Катерины неожиданно вырвались горькие рыдания. Паула уговаривала ее успокоиться, но бедная девушка плакала навзрыд, до тех пор пока подруга не подвела ее к скамейке под сикоморы. Здесь дамаскинка прижала к себе бедняжку, как больного ребенка, стараясь ободрить ее. Птицы притаились на ночь в густой листве деревьев. Совы и летучие мыши вылетели на поиски добычи. Небесный свод украсился звездами. С западной стороны города доносился вой шакалов, обитавших в разрушенных домах. Влажная роса оседала на листьях растений и на траве. Садовые цветы сильнее благоухали, и Паула сознавала, что пора защититься от испарений, поднимавшихся с реки. Но она терпеливо слушала Катерину, пока та облегчала перед ней свою душу.

Бедняжку мучило раскаяние, и она старалась вырвать из сердца несчастную любовь к Ориону.

Катерина рассказала Пауле, как сын мукаукаса просил ее руки, как она его любила и мучилась ревностью, и как наконец решилась в угоду ему дать ложные показания на суде. По словам Катерины, Мария первая образумила ее и указала на разверзшуюся под ее ногами бездну. Вечером, после смерти Георгия, девушка пошла с матерью в их дом, разделить печаль друзей. Ей хотелось увидеть Марию, но ей сказали, что девочка больна лихорадкой и лежит в постели. Потом она вздумала пройти в комнату с фонтаном, откуда был слышен голос ее матери. Тон Сусанны был не печальный, а сердитый, взволнованный. Испуганная этим, Катерина повернула назад и вышла на открытую галерею, обращенную к набережной Нила. Ей было неловко встречаться с Орионом, но, как нарочно, он оказался тут. Юноша сидел, глубоко задумавшись, в траурной одежде, опираясь головой на руки. Молодой человек не заметил прихода невесты. У Катерины замерло сердце при виде его. Тело Ориона дрожало, как в лихорадке, несмотря на знойный вечер. Тут девушка робко окликнула его, желая утешить. Он вздрогнул и вскочил от испуга, отбросил со лба спутанные волосы, и на его бледном лице отразилось такое отчаяние, что Катерине снова сделалось страшно, и слова сочувствия застыли на ее губах. Некоторое время они оба молчали, потом юноша с видимым усилием подошел к своей гостье, положил ей руку на плечо и долго всматривался в ее черты.

Наконец он вздохнул и прошептал:

- Несчастное дитя!

Это восклицание до сих пор звучит у нее в ушах. Сам Орион кажется теперь Катерине совершенно иным человеком. У него такой мрачный и торжественный вид, даже голос юноши сделался совсем неузнаваемым.

"Может быть, многим в жизни причинял я невольное горе, - сказал он, - но перед тобой я виноват больше всего. Воспользовавшись твоей невинностью и доверием, я сделал тебя своей сообщницей. Теперь мне приходится нести наказание за этот общий грех. Меня постигла самая жестокая кара".

- Тут, - продолжала Катерина, - Орион закрыл лицо руками, бросился на диван, стонал и плакал. Потом Орион снова вскочил на ноги и воскликнул: "Прости меня, если можешь, прости за все, я нуждаюсь в твоем прощении, ты должна пощадить меня!" Я хотела броситься к нему, обнять его и простить ему все, потому что отчаяние Ориона внушало невольную жалость. Однако он удержал меня резким жестом, в котором, впрочем, не было суровости. Юноша сказал мне, что между нами не может быть больше речи о любви и предстоящей свадьбе. "Ты молода и скоро забудешь меня, - прибавил он. - Я навсегда останусь другом тебе и твоей матери, и готов сделать для вас обеих все, что вы от меня потребуете". Я хотела ему отвечать, но он перебил мою речь и прибавил решительным тоном: "Хотя ты достойна любви, но я не могу любить тебя, и должен сказать, что люблю другую. Она моя первая и последняя любовь. Я совершил бесчестный поступок, но он был единственным в моей жизни, и теперь я скорее соглашусь подвергнуться твоему гневу, заставить страдать тебя и себя в настоящую минуту, чем идти дальше по пути обмана". Я вскочила от испуга и спросила: "Ты любишь Паулу?" Но Орион не ответил ни слова, а только нагнулся, поцеловал меня в лоб, как делал прежде мой отец, и быстро вышел в сад. Тут в дверях показалась матушка с пылающими щеками, страшно взволнованная. Она молча взяла меня за руку, повела к экипажу и воскликнула вне себя от гнева: "Какой позор, какое оскорбление! Как могу я передать тебе, несчастная жертва..." Но тут я не дала ей договорить и сказала, что мне все известно. Не знаю, как у меня хватило духу оставаться вполне спокойной. Вернувшись домой, мы много плакали вместе с матерью.

Вчера, после того как было вскрыто завещание, казначей Нилус принес мне хорошенькую золотую коробочку с бирюзой и жемчугом, которой я постоянно восхищалась. По его словам, добрый мукаукас Георгий в своем завещании отказал ее мне, "своей веселой малютке Катерине", как было написано его собственной рукой. Несмотря на мои мольбы и просьбы, мать отослала этот подарок Нефорис обратно. Теперь, конечно, я не пойду никогда в их дом, а мать намеревается даже совсем оставить Мемфис и переселиться в Константинополь или другой город, где есть христианское правительство. Наш хорошенький дом перейдет тогда в чужие руки, а милый, великолепный сад будет куплен крестьянами, как говорит матушка. Так случилось с прекрасным имением Мемнона полтора года тому назад. Его превратили в хлебные поля, а превосходные нижние залы дворца с мозаикой и картинами в грязные хлева для коров и овец. В комнате Гафор и Доротеи откармливают теперь свиней. Как жаль! Ведь обе эти девушки были моими подругами. С Марией мне запретили видеться. Мать не говорит ни с кем доброго слова, а моя старая кормилица глуха, как крот. Не правда ли, я несчастное создание? А если еще и ты оттолкнешь бедную Катерину, то в Мемфисе не останется у меня ни одного друга, которому я могла бы довериться. Кроме того, я недолго буду надоедать тебе. Моя мать, кажется, всерьез намеревается уехать отсюда. Конечно, ты старше и гораздо серьезнее и умнее меня...

- Я буду любить тебя, дитя. А все-таки тебе не мешает познакомиться с Пульхерией.

- Как мне хочется этого, но моя мать... Я, право, готова наложить на себя руки, если бы не одна мысль... Ведь ты слышала о том, как Орион говорил со мной тогда в аллее? Я ему все-таки немного нравилась. Какими только нежными именами не называл он меня! Разве можно относиться так к человеку, которого мы вовсе не любим? Сын мукаукаса несметно богат, и не мог польститься на мое приданое. Неужели он в состоянии бессердечно шутить с молодой девушкой? Юноша все-таки любил меня, но, вероятно, он подумал о предстоящем ему высоком положении и нашел, что я не гожусь для него. Если бы ты знала, Паула, сколько слез стоил мне мой небольшой рост! Наверное, та, другая женщина, которую любит Орион, высока, прекрасна и величественна, как ты. Между мной и сыном Георгия все кончено, и я покоряюсь своей судьбе, но никто не запретит мне думать о моем недолгом счастье. Прежде я нравилась Ориону, хотя и не могу сравниться с женщиной, пленившей его сердце. Я уверена, что твой двоюродный брат полюбил именно тебя. Мне очень больно, но я готова этому радоваться. Всякую другую соперницу я возненавидела бы. Между тем, если ты станешь его женой...

- Перестань, - решительно перебила ее Паула. - Вспомни, как поступил со мной Орион на суде.

- Да, ты права, - отвечала Катерина, задумчиво опуская голову, но потом она опять взглянула на Паулу сверкающими глазами и воскликнула без малейшего колебания: - Я знаю, что ты любишь его. Он так красив, так умен и мужествен, что это не может быть иначе.

Паула выпустила подругу из объятий и сказала откровенно:

- До сегодняшнего дня я ненавидела его, но Орион показался мне совсем иным человеком у могилы отца, и я охотно простила ему в душе.

- Так ты его не любишь? - спросила Катерина, дотрагиваясь рукой до руки подруги.

Паула почувствовала, как были холодны тонкие пальчики и невольно вздрогнула. Месяц давно уже взошел, звезды ярко светили на небе. Дамаскинка поднялась со скамьи и сказала:

- Пора домой, скоро полночь. Твоя мать будет тревожиться.

- Скоро полночь? - воскликнула испуганная резвушка. - Боже милостивый! Ведь меня будут бранить. Матушка, наверное, играет в шашки с епископом Плагином. Прощай, милая Паула, я опять пролезу сквозь изгородь.

- Нет, - решительно сказала ее подруга. - Ты уже не дитя, ты взрослая девушка и должна держать себя прилично. Вместо того чтобы лазить сквозь терновник, ты пойдешь домой через ворота. Я провожу тебя с Руфинусом.

- Нет, нет! - прервала ее Катерина. - Моя мать сердится и на тебя, как на других. Вчера она мне строго запретила...

- Ходить ко мне? - спросила Паула. - Она думает...

- Что Орион из-за тебя... Ей бы хотелось приписать тебе все случившееся. Но теперь, когда я переговорила с тобой. Видишь ли ты свет в наших окнах? Это горят свечи в комнатах матери.

И, прежде чем Паула могла удержать ее, Катерина подбежала к забору и нырнула, как проворная ласка, через проем в колючем кустарнике. Паула задумчиво вернулась домой. Рассказ подруги долго не давал ей заснуть, и предположение, почти уверенность в том, что Орион отдал именно ей свое сердце, долго тревожило дамаскинку.

Если это так, то она имела возможность отомстить ему, заставить пережить все муки, пережитые ею. Но кому эта кара нанесет более глубокую рану, ему или ей? Слова Катерины открыли перед Паулой целый мир блаженства. Но нет, нет, он не примет счастья из рук Ориона. Это было бы самоунижением, изменой самой себе.

Вконец измученная душевным разладом, Паула наконец задремала, и под утро ей приснился страшный сон, о котором она не могла вспомнить без содрогания даже на другой день. Ей привиделось, будто бледный, как смерть, Орион, в черной траурной одежде, верхом на вороном коне, медленным шагом едет ей навстречу. Девушке хотелось убежать от него, но у нее подкашивались ноги. Он схватил ее, как ребенка, поднял и посадил перед собой на седло. Паула выбивалась из сил, стараясь вырваться, но юноша сжимал ее обеими руками, как в железных тисках. Девушка старалась освободиться, хотя бы это стоило ей жизни, но ее отчаянные усилия не привели ни к чему. Безмолвный, неумолимый всадник все ближе и крепче прижимал ее к себе. Перед ними клокотали бурные волны реки, но Орион будто не замечал этого, направляя коня прямо в воду. Вне себя от страха, Паула молила его повернуть в другую сторону, но он не слушал ее и бесстрастно ехал вперед. Тогда испуг заставил дамаскинку ухватиться руками за шею всадника. Тут мертвенная бледность сошла у него с лица, щеки юноши зарумянились, губы потянулись к ее губам, и в эту минуту смертельного ужаса Паула замерла в неведомом блаженстве. Гибель не пугала ее больше, а между тем она чувствовала, как они все глубже и глубже погружались в воду, как холодные волны подошли к ее груди, однако девушку не тревожило это. Они не обменялись ни единым словом, но вдруг ей захотелось прервать молчание и, как будто так и следовало, Паула спросила его: "Ведь это я любимая тобой женщина?" Тут волны хлынули на нее со всех сторон, водоворот закрутил вороного коня, а вместе с ним ее и Ориона. Загудел свистящий ветер. И плеск волн, и шум водоворота, и вой урагана слились в один громкий, оглушительный ответ: "Ты!" Только Орион молчал, и когда омут потянул в глубину его лошадь, большая волна оттолкнула Паулу от ее возлюбленного. Она опускалась все глубже и глубже, с отчаянием протягивая руки Ориону, и вдруг проснулась. Холодный пот выступил у нее на лбу. Кормилица Перпетуя стояла у изголовья девушки и будила ее.

- Что это значит, дитя мое? - сказала она, покачивая головой. - Ты уже давно сначала в ужасе, потом с нежностью повторяешь во сне имя Ориона.

XX

В чистых комнатах, приготовленных женой Руфинуса для больных гостей, царствовала в полдень мирная тишина. Сквозь плотные темные занавески проникал слабый свет. Добровольные сиделки только что позавтракали. Паула смочила повязку масдакита свежим лекарством, Пуль ухаживала в соседней комнате за Манданой, которая теперь совершенно успокоилась и не обнаруживала никаких признаков безумия.

Дамаскинка все еще находилась под впечатлением прошедшей ночи. Ею овладело такое беспокойство, что она, против обыкновения, не могла долго усидеть на месте и рассеянно слушала Пуль, что заставило скромную девочку удалиться к постели больной, терпеливо ожидая, пока новый кумир позовет ее к себе.

Дочь Фомы имела основательную причину беспокоиться сегодня. Орион должен был привезти ее капитал. Возвращаясь вчера с кладбища, она сказала себе, что не допустит двоюродного брата до объяснений. Теперь же, после разговора с Катериной и тревожного сна, гордая девушка окончательно утвердилась в этом решении. Кормилица поджидала прихода Ориона, с тем чтобы провести его не к Пауле, а к Руфинусу для передачи ему денег. Дамаскинке было известно, что хозяева дома знали ее обстоятельства и решили держаться с Орионом настороже. В два часа дня беспокойство девушки возросло до такой степени, что она не раз выходила из комнаты больных и смотрела из окна прихожей на набережную реки.

Ожидаемый посетитель мог явиться и отсюда, и с другой стороны. Паулу беспокоила не сохранность своего состояния. Ее тревожила мысль: хорошо ли она делает, отталкивая двоюродного брата? Никто не мог дать ей стоящего совета в данном случае, даже Перпетуя. И родная мать, будь она жива, не могла бы выручить ее из этого затруднения. Паула не узнавала себя: прежде она отличалась решительностью, руководствуясь в своих поступках только голосом совести. Ей хотелось обдумать свое положение, но мысли разбегались. Девушке приходил на память то недавний сон, то образ Ориона, стоявшего у могилы отца, то рассказ Катерины об ее разрыве с женихом и о мрачном отчаянии юноши.

Все эти воспоминания туманили ее сознание, мелькая перед мысленным взором, как стая птиц над Нилом, которые летали и кружились в воздухе, часто растягиваясь подвижной сетью перед ее глазами и мешая наблюдать за тем, что происходил на другом берегу.

Наконец, в третьем часу, когда дамаскинка вернулась к больным, с улицы донесся стук копыт. Она снова подошла к окну. Ее сердце не билось так сильно даже в ту минуту, когда гермонтийская собака бросилась ночью на нее и Гирама в виридариуме. И сейчас Паула едва устояла на ногах, заслышав приближение всадника. К несчастью, кустарники в саду мешал разглядеть его. Это, должно быть, Орион! Но почему же он не сошел с седла, подъехав к воротам?... Нет, это другой: высокая фигура юноши виднелась бы над изгородью. Может, приехал гость к Руфинусу? Хозяин пошел навстречу посетителю, и тут дамаскинка узнала в нем не сына мукаукаса, а его малорослого писца. Посланец соскочил с мула, бросил поводья подошедшему конюху и вручил Руфинусу какой-то предмет, после чего без церемоний расположился на садовой скамейке. Между тем старик пошел к дому. Паула вдруг почувствовала себя обиженной. Неужели Орион послал ей деньги с посторонним?... Но нет, хозяин держал в руке что-то небольшое - пожалуй, письмо. Девушка побежала к нему навстречу, краснея за свою нетерпеливость.

Старик заметил это и сказал, подавая свиток:

- Тебе нечего опасаться, дочь героя. Молодой господин не приехал сам. Он, по-видимому, предпочитает объясняться письменно, что, конечно, будет лучше для обеих сторон.

Паула утвердительно кивнула, взяла свиток и развернула его. Разрывая нитку с восковой печатью, она чувствовала, что кровь бросилась ей в голову и руки дрожали.

- Посланец ждет ответа, - сказал Руфинус, прежде чем девушка принялась читать. - Я буду внизу. Ты можешь позвать меня каждую минуту.

Паула ушла в комнату больного Рустема и с волнением прочитала следующее:

"Орион, сын покойного мукаукаса Георгия, приветствует свою двоюродную сестру, дочь благородного Фомы из Дамаска.

Я уничтожил много писем, прежде чем написал это".

Паула недоверчиво пожала плечами и читала дальше:

"Мне хотелось бы объяснить тебе письменно нечто необходимое для нашего обоюдного счастья. Я буду одновременно просить и советовать".

"Советовать - он!" - подумала девушка, надменно сжимая губы.

Она читала дальше:

"Пусть сердце твое смягчится в память о том, кто любил тебя, как родную дочь, и, умирая, желал благословить на брак со своим сыном, несмотря на различие наших вероисповеданий. Тогда ты выслушаешь внимательно слова несчастнейшего из людей и разрешишь мне то, чего я прошу у тебя и требую именем покойного отца"...

- Требую... - повторила Паула с пылающими щеками. - Вот как!

В ее глазах мелькнула досада, и руки схватили свиток за оба конца, как будто дамаскинка собиралась разорвать его пополам. Но ей бросились в глаза два слова: "Не бойся..." - и она сдержала свой порыв, разгладила ладонью измятый папирус и продолжила чтение с возрастающим волнением:

"Не бойся, что я буду говорить с тобой, как влюбленный для которого ты одна существуешь на свете. Я сознаю, как жестоко оскорбил тебя. Я боролся с тобой, как ни с одним врагом, но это не мешает мне продолжать любить тебя до последней минуты жизни".

Письмо опять подверглось опасности быть разорванным в клочья, но сейчас же лицо Паулы просветлело, как только она прочитала следующие слова, написанные четким почерком Ориона:

"Я понимаю, какая пропасть разверзлась между нами. Мой недостойный поступок лишил меня твоего уважения, твоей дружбы, и если всесильная любовь не совершит чуда в твоем сердце, я лишусь величайшего блаженства в жизни. Ты отомщена. Из-за тебя, только из-за тебя - слышишь ли это? - мой умирающий отец лишил меня своего благословения и проклял, узнав, что я покривил душой на суде".

Паула побледнела, читая эти строки. Так вот почему Орион так переменился, по словам Катерины! Здесь нельзя было подозревать обмана. И ради нее отец проклял единственного любимого сына!... Как это случилось? Разве Филипп ничего не заметил или свято хранил чужую тайну?... Несчастный юноша!... Да, она должна с ним переговорить. Она не успокоится до тех пор, пока не узнает сути дела.

"Я решился признаться тебе во всем, - было написано дальше, - решился сказать, что моя жизнь разбита, и потому я хочу направить всю силу воли и ума на то, чтобы сделаться достойным моих предков. Теперь прошу лишь одного: выслушай меня. Ни один взгляд, ни одно слово не выдадут того, что бушует в моей груди, угрожая мне гибелью. Дочитай терпеливо мое письмо до конца - это крайне важно не только для меня, но и для тебя. Вскоре ты получишь с процентами свой капитал, хранившийся у моего отца. Но в настоящее смутное время тебе будет трудно уберечь эти деньги. Подумай: как арабы сменили в Египте византийцев, так могут вслед за ними напасть на нашу страну персы, авары (55)или еще какие-нибудь народы покуда нам вовсе не известные. Если нашему отечеству недостало силы одолеть горсть людей, приехавших верхом на верблюдах, жалких жителей пустыни, то, конечно, оно не устоит и перед другими завоевателями. Тебе следовало бы, по примеру наших предков, вручить свой капитал крупным торговцам в Александрии, но там одна фирма разоряется вслед за другой. Спрятать или закопать свои деньги в землю - нелепо, так как они в этом случае не приносят прибыли. Тебе, пожалуй, придется бежать из Египта: вообще теперь нельзя ручаться ни за что. Но женщины не понимают толку в денежных делах, и потому предоставь обсудить их за тебя нам, мужчинам: врачу Филиппу, Руфинусу, мне и Нилусу, которого ты знаешь как человека неподкупной честности. Предлагаю тебе устроить завтра же эти переговоры в доме твоих хозяев. Ты можешь присутствовать при них или нет. Но, когда мы, мужчины, придем к соглашению, то - прошу и умоляю - выслушай меня без свидетелей, с глазу на глаз. Здесь вопрос идет о моем и твоем счастье. Я нуждаюсь в твоем уважении, оно необходимо мне, как воздух, иначе вся моя жизнь потеряет смысл, и я сделаюсь недостойным своего призвания. Отвечай моему посланцу: "Да", если ты решилась исполнить мою просьбу, и тогда я буду избавлен от мучительной неизвестности. В противном случае Нилус сегодня же вручит тебе твой капитал. Но если ты позволишь, я приду завтра утром. Да сохранит тебя Господь, и пусть твоя благородная, гордая душа смягчится, сделавшись доступной чувству сострадания".

Паула с тяжелым вздохом опустила свиток на колени, и долго оставалась у окна в глубокой задумчивости. Потом она позвала Пульхерию, поручила ей наблюдать за больным Рустемом, и когда дочь Руфинуса с участием спросила Паулу, почему она так бледна, дамаскинка поцеловала ее в губы и в глаза, воскликнув ласковым тоном: "Доброе, счастливое дитя!" После этого она ушла в свои комнаты, чтобы вторично прочитать письмо. Да, перед ней был прежний Орион, каким он вернулся домой и оставался до ссоры с ней. Но ведь этот юноша - поэт, и сама природа одарила его способностью привлекать к себе людские сердца. Однако, нет! Его слова дышат искренностью; даже Филипп говорил, что Орион обладает пылкой, любящей душой. Отпетый негодяй не станет шутить отцовским проклятием. Перечитывая то место письма, где сын мукаукаса с раскаянием называл себя неправедным судьей, дамаскинка не могла не сознаться, что теперь их роли переменились, и Орион больше пострадал из-за нее, чем она от его вероломства. Пауле снова представилось бледное лицо двоюродного брата, каким она видела его на кладбище, и если бы он явился в эту минуту перед ней, девушка подошла бы к нему, протянула руку и выразила свое сочувствие его горю.

Сегодня утром дамаскинка спросила масдакита, молится ли он Богу о своем выздоровлении. Рустем отвечал, что персы никогда не просят о чем-нибудь особенно, а молят божество о "благе вообще", потому что один Господь знает, что нужно смертному. Сколько мудрости было в этом простом ответе! Почему нельзя надеяться, что по милосердию Божию даже отцовское проклятие обратится в благословение, если исправит сына?

В своем послании Орион объяснялся Пауле в любви и даже просил ее руки. Вчера это привело бы девушку в гнев, сегодня же она прощала ему. Сердце дамаскинки радостно билось при мысли о свидании с ним. Тяжелый удар, пережитый Орионом, заставил его переродиться нравственно. Какая благородная задача - вывести на добрый путь этого заблудшего человека и помочь ему в достижении высших целей!

Забота о материальных средствах Паулы со стороны Ориона делала ему честь. В каждой строке его письма сквозило горячее чувство, а известно, что женщина охотно прощает мужчине все на свете за любовь к ней. Паула испытывала глубокое волнение, думая об этой привязанности. Ее собственное сердце неудержимо стремилось к юноше, но она не хотела назвать это влечение любовью, объясняя его только бескорыстным желанием указать Ориону высшие задачи жизни.

Бледный черный всадник, обнимавший Паулу во сне, не должен увлекать ее в пучину. Ей самой следует поднять его на высоту, доступную сильной и мужественной душе. Так думала дочь Фомы, и ее щеки зарумянились. Она торопливо открыла шкатулку, вынула оттуда листки папируса, письменный прибор, печать и села к письменному столу у окна, чтобы приняться за письмо. Но тут девушкой овладело горячее желание увидеть Ориона. Она старалась победить это чувство, и ей стало понятно, что перо не в силах выразить всего, что было на сердце.

Дамаскинка убрала обратно листки, и почему-то ее взгляд остановился на печати. Это был отцовский перстень, где между двумя мечами крест-накрест виднелась звезда, может быть, созвездие Ориона. Вокруг извивалась греческая надпись: "Перед добродетелью проливали пот и бессмертные боги", что означало: "Кто хочет быть добродетельным, тот не должен жалеть трудового пота".

Дамаскинка заперла ящик, радостно улыбаясь. Звезда и девиз показались ей счастливым предзнаменованием. Она хотела поговорить с Орионом об этом изречении, которое было заимствовано одним из ее предков у Гесиода (56). Потом Паула спустилась вниз, прошла мимо Руфинуса, его жены и Филиппа, сидевших в саду, разбудила крепко спавшего гонца и поручила ему передать своему господину утвердительный ответ. Но прежде чем тот успел сесть на мула, девушка попросила его подождать еще немного и вернулась к мужчинам. Она позабыла в своей торопливости сообщить им о предложении Ориона. Как тот, так и другой нашли для себя удобным приступить к совещанию в назначенный час. Пока Филипп передавал посланцу, что его господина ожидают завтра, хозяин с искренним удовольствием взглянул в лицо своей гостьи и заметил:

- Мы боялись, что письмо из дома наместника расстроит тебя, но ты, наоборот, совершенно расцвела после этого. Как ты думаешь, Иоанна, ведь двадцать лет назад ты приревновала бы меня к такой гостье, или твоя голубиная душа не способна к ревности?

- Перестань, пожалуйста, - со смехом возразила жена. - Разве я видела всех красавиц, которыми ты восхищался во время твоих странствований по свету, пока мы сидели дома.

- Ну нет, старушка, где я только ни бывал, но мне не случалось встречать такой богини, как наша гостья!

- А мне и подавно! - заключила Иоанна, взглянув своими ясными глазами с искренней лаской на Паулу.

XXI

Вечером семья Руфинуса и врач Филипп сидели в саду. Паула также находилась тут. Пульхерия села у ее ног и прижалась головкой к коленям гостьи. Дамаскинка разглаживала рукой ее шелковистые волосы.

Ночь выдалась теплой, и все охотно приняли предложение Руфинуса дождаться предстоящего затмения луны. Ему следовало наступить за час до полуночи.

Разговор перешел на то, что церковь потворствует суеверию необразованной массы. Не далее как сегодня вечером был назначен крестный ход с целью отвратить небесное явление, которое, по мнению черни, предвещает различные бедствия.

Руфинус назвал это кощунством, так как все подобные феномены в природе подчиняются незыблемым законам небесной механики и могут быть предугаданы заранее. Между тем невежественные люди приписывают их гневу Божьему, который можно отвратить молитвой.

На этот раз предстоит торжественный крестный ход с епископом и всем духовенством во главе.

- А если маленькая комета, открытая моим приемным отцом еще на прошлой неделе, будет все увеличиваться в объеме, - прибавил врач, - и ее хвост развернется на горизонте, тогда страх суеверной толпы достигнет своего апогея, и народ будет выходить из себя.

- Но ведь комета бывает всегда к войне, засухе, к повальным болезням и голоду, - с убеждением сказала Пульхерия.

- Я всегда думала также, - прибавила Паула.

- И совершенно напрасно, - заметил врач. - Эти домыслы можно опровергнуть сотней доказательств, и грешно поддерживать суеверие. Простой народ понапрасну охвачен необоснованным страхом, а такая душевная тревога, в особенности при низком уровне нильской воды, когда и без того много больных, только увеличивает различные недуги. Вот увидишь, сколько у нас будет работы, Руфинус.

- Я готов поработать, - отвечал старик. - Уж лучше бы хвостатое чудовище ломало людям руки и ноги, вместо того чтобы сбивать их с толку.

- Какое жестокое желание! - воскликнула дамаскинка. - Иногда ты говоришь и делаешь удивительные вещи, которые мне кажутся совершенно непонятными. Почтенный Руфинус, еще вчера вечером ты обещал...

- Объяснить тебе, почему я собираю вокруг себя изувеченных творений Божьих? Чтобы облегчить им бремя жизни.

- Именно так, - согласилась Паула. - Это великий подвиг милосердия, конечно...

- Ты полагаешь, - прервал ее речь бойкий старик, - что мной руководит в этом случае не только чувство сострадания? Ты совершенно права. С самого детства меня особенно занимало строение скелета у людей и животных, и, как собиратель оленьих и козьих рогов, составив полную коллекцию, начинает собирать рога с болезненными искривлениями и наростами, так же и я хочу изучить все разновидности увечий и повреждений костей у животных и людей.

- И ты отлично правишь их, - прибавил врач. - Руфинус с детства пристрастился к искусству костоправа, - заметил он, обращаясь к Пауле.

- Особенно с тех пор как я сам сломал себе бедро и мне пришлось испытать на собственном опыте, как это мучительно, - перебил хозяин. - С помощью Филиппа я сделался мало-помалу настоящим хирургом и притом служу Эскулапу совершенно бескорыстно. Кроме того, мной руководят в этом и другие соображения: невольник-калека стоит дешевле, а между тем он доставляет мне материал для интересных наблюдений. Но, конечно, подобные вопросы не занимают молодых девушек.

- О нет, напротив! - воскликнула Паула. - Я с удовольствием слушаю рассказы Филиппа из естественной истории.

- Это иное дело! - прервал со смехом Руфинус. - Но он считает глупостью мои опыты и соглашается только с тем, что хирург и наблюдатель не может найти более добрых, услужливых и интересных домочадцев, чем мои калеки.

- Они благодарны тебе! - воскликнула Паула.

- Благодарны? - переспросил старик. - Это иногда бывает. Но никакой благоразумный человек не будет рассчитывать на людскую признательность. Однако оставим этот разговор, он надоедает Филиппу.

- Нет, нет! - просила Паула, протягивая руки с умоляющим видом.

- Тебе нельзя решительно ни в чем отказать! - весело воскликнул Руфинус. - Ну хорошо, я буду краток, а ты будь внимательна. Во-первых, человек есть мерило всему. Понимаешь ли ты это?

- Конечно. Ты хочешь сказать, что значение вещей зависит от нашего понимания?

- Именно от нашего, подразумевая под этим людей, здоровых телом и духом. Разумеется, у нас должен быть правильный и здравый взгляд на вещи, причем мы можем требовать того же и от других. Но разве столяр с изогнутым и кривым масштабом в состоянии правильно измерять прямые доски?

- Конечно, нет.

- Значит, ты поймешь, как у меня родился вопрос: не прикладывает ли иную мерку ко всему больной, изуродованный человек? И мне показалось интересным определить, какое различие существует между взглядами людей нормальных и калек.

- И наблюдения за твоими домочадцами привели к какому-нибудь открытию?

- Ко многим великим открытиям.

- Ого, - перебил его Филипп, говоря, что его друг часто делает слишком смелые выводы, хотя некоторые из его идей очень оригинальны.

Здесь Руфинус с живостью перебил его в свою очередь, и они были готовы заспорить, если бы Паула не стала настаивать на продолжении беседы.

- Я нашел, что калеки не только умны, но даже чрезвычайно остроумны, примером тому служит Эзоп (57). Кроме знаменитого баснописца, укажу на египетского божка Беса (58). Старый друг Филиппа, Горус, от которого мы заимствовали немножко египетской мудрости, сообщил нам, что это бог веселья, шуток, остроумия и дамских нарядов. Такой миф доказывает тонкую наблюдательность древних, потому что горбатый человек с искривленными членами, естественно, прикладывает кривую мерку ко всему. Развившись умственно, он, конечно, усваивает взгляды людей нормальных, но в минуту шутливости ему нравится искажать настоящий смысл понятий. Вот первоначальный источник остроумия, потому что оно заключается в преднамеренном искажении идей. Поговори как-нибудь с моим горбатым садовником Гиббусом или приглядись к нему со стороны. Стоит этому калеке подсесть к остальным нашим домочадцам, когда они собираются вечером к ужину, и вся прислуга начинает хохотать, едва Гиббус откроет рот. А почему? Потому что мой садовник не может иначе говорить, как парадоксами. Понимаешь ли ты, что это значит?

- Конечно, - ответила Паула.

- Ну а ты, Пуль?

- Нет, отец.

- Ты выросла чересчур уж прямолинейной, чтобы понимать подобные вещи. Постой, я объясню тебе. Если бы я сегодня во время крестного хода вздумал выкрикнуть епископу: "От большой набожности ты сделался безбожником!" - это был бы парадокс. Или если бы я извинился перед дочерью Фомы за давешние похвалы в таких выражениях: "Наш фимиам, преподнесенный тебе, был сладок до горечи". Эти парадоксы, если к ним присмотреться ближе, те же истины в искаженной форме и потому они удаются лучше всего горбатым. Поняла ли теперь!

- Разумеется, - ответила Паула.

- А ты, Пуль?

- Не знаю толком. По-моему, лучше сказать совершенно просто: "Нам не следовало так расхваливать тебя - это может испортить молодую девушку".

- Отлично, мое прямодушное дитя. Однако вот и садовник. Поди сюда, мой добрый Гиббус! Представь себе, что ты чересчур грубой похвалой рассердил кого-нибудь, вместо того чтобы доставить ему удовольствие. Какими словами передашь ты мне это?

Садовник, низенький широкоплечий человек с громадным горбом, но с приятными, умными чертами лица, задумался немного и потом отвечал:

- Я хотел дать понюхать ослу розы и наколол ему нос шипами.

- Великолепно! - воскликнула Паула.

И когда Гиббус ушел, посмеиваясь, Филипп сказал:

- Такому горбуну можно позавидовать. Но не правда ли, Паула, мы знаем совершенно прямых людей, которые умеют выражаться уклончиво?

Руфинус не дал ответить дамаскинке. Он мимоходом помянул свой трактат об аналогии искривлений души и тела и продолжал с еще большим жаром:

- Призываю вас всех в свидетели того, что хромая Баста обращает внимание только на те предметы, которые находятся внизу и собственно на поверхности земли. У нее одна нога гораздо короче другой, и мы едва добились, чтобы она могла ходить. Бедная девушка должна постоянно смотреть вниз, чтобы не споткнуться, и что же из этого выходит? Она никогда не может сказать, что висит на дереве, а три недели назад я спросил ее в полдень, был ли вчера месяц на небе? Она не могла мне ответить, между тем как вся наша прислуга сидит до поздней ночи на дворе каждый вечер. Кроме того, я заметил, что Баста не скоро узнает в лицо мужчин высокого роста. Как ее нога, так и мерило вещей слишком коротко. Прав я или нет?

- В этом случае ты прав, - согласился врач. - Однако я знаю хромых...

Между обоими друзьями снова завязался спор, впрочем, Пульхерия быстро положила ему конец, воскликнув с жаром:

- Баста самая добрая, простодушная девушка во всем доме.

- Потому что она имеет привычку всматриваться в самое себя, - сказал Руфинус. - Она много страдала и, судя по себе, жалеет других. Помнишь, Филипп, как мы спорили с тобой однажды после лекции по анатомии в Кесарии?

- Помню, - отвечал врач. - И теперь я еще тверже держусь своего тогдашнего мнения. Одно из самых ошибочных изречений представляет собой латинская пословица: "Mens sana in corpore sano", что означает буквально: "В здоровом теле - здоровый дух". Конечно, это было бы желательно, однако не абсолютно верно, потому что именно в человеке с больным организмом мы встречаем иногда изумительное духовное равновесие и нравственную силу, утонченность чувств, самопознание и возвышенный образ мыслей, что редко находим и у здоровых. Тело есть только обиталище души. Как в хижинах и дворцах живут добрые и злые, умные и глупцы, да в хижинах, пожалуй, чаще обитает истинная доброта души, чем в роскошных палатах, так и благородные души живут в безобразных и красивых, в здоровых и больных телах. Они даже как будто предпочитают неказистую оболочку. С такими поговорками, которые переходят из уст в уста, следует обращаться осторожно, поскольку они могут оскорбить тех, кому и без того тяжело нести бремя жизни. По моему мнению, горбатый судит о вещах так же правильно, как и атлет. Неужели ты думаешь, что если мать произведет на свет и воспитает детей в пещере спиральной формы, то они не вырастут там вверх, как другие люди.

- Твое сравнение не годится! - горячо возразил старик. - Тут нужна оговорка. Если мы не хотим впасть в прямое противоречие...

- Перестаньте-ка спорить, - перебила мужа Иоанна, между тем как Паула обратилась к нему с неожиданным вопросом:

- Сколько тебе лет, почтенный хозяин?

- Второй день моего семидесятого года ознаменовался твоим прибытием к нам, - отвечал Руфинус с вежливым поклоном.

Жена погрозила ему пальцем и воскликнула:

- Нет ли у тебя скрытого горба, любезный друг? Что-то ты начал говорить уж больно цветисто...

- Он берет пример со своих калек, - поддразнила Паула. - Ну, теперь твоя очередь, Филипп. Ты говорил сейчас, как маститый мудрец. Я чувствую к тебе почтение, и мне хотелось бы узнать, сколько тебе лет.

- Скоро минет тридцать.

- Похвальная откровенность, - с улыбкой заметила Иоанна, - в твоем возрасте многие убавляют себе годы.

- Зачем же это? - удивилась Пульхерия.

- Некоторые молодые девушки считают тридцатилетнего мужчину уже довольно пожилым человеком.

- Какие глупенькие! - воскликнула Пуль. - Где найти такого доброго мужчину, как мой отец? А если бы ты, Филипп, был моложе десятью годами, неужели у тебя прибавилось бы доброты и ума?

- И, наверное, нисколько не убавилось бы безобразия, - подхватил молодой врач.

Дочь Руфинуса вспыхнула, точно ей нанесли кровную обиду.

- Ты вовсе не безобразен! - воскликнула она. - Кто считает тебя некрасивым, у того нет глаз. Всякий скажет, что ты статный мужчина.

Пока добрая девочка защищала своего друга от него самого, Паула провела рукой по ее золотистым волосам и сказала врачу:

- Отец Пульхерии прав. Она умеет мерить людей настоящей правильной меркой. Заметь это, Филипп. А теперь позволь предложить еще один вопрос. Меня очень удивляет, как это могло случиться, что ты и Руфинус, люди разных поколений, одновременно посещали университет?... Затмение луны начнется еще не скоро, взгляните, как ярко светит она! Если ты, почтенный Руфинус, хочешь доставить мне большое удовольствие, то расскажи нам что-нибудь о твоих странствованиях по свету и о том, как ты поселился в Мемфисе.

- Ты хочешь знать его биографию! - воскликнула Иоанна. - Если он начнет описывать свою жизнь с начала и до конца со всеми подробностями, то пройдет вся ночь, и ужин простынет. У него было множество приключений, как у Одиссея. Однако расскажи нам что-нибудь, мой друг, ты знаешь, мы всегда рады тебя послушать.

- Мне нужно идти к больным, - заметил врач. Он ласково раскланялся с присутствующими, но простился с Паулой сдержаннее обыкновенного и вышел из сада.

Тогда Руфинус начал свой рассказ:

- Я родился в Александрии, когда там процветали торговля и промышленность. Мой отец был оружейником, и в его мастерской работали не менее двухсот невольников и наемных рабочих. Для производства требовалась самая лучшая медь, и ему обыкновенно доставляли этот металл через Массалию (59)из Британии. Однажды он сам поехал с мореплавателями на дальний остров и там встретил мою мать. Он пленился ее золотистыми волосами, которые унаследовала Пуль, а так как красивый иностранец понравился ей в свою очередь, то молодая язычница приняла христианство и последовала за ним. Они оба никогда не раскаялись в этом. Хотя моя мать была женщиной очень тихой и до конца жизни так и не смогла толком научиться греческому языку, но отец часто говорил, что она была самым лучшим его советчиком. Кроме того, она обладала таким мягким сердцем, что не могла видеть страданий ни одного животного, и хотя была отличной хозяйкой, но никогда не смотрела, как кололи кур, гусей и поросят.

К счастью или несчастью, но я унаследовал от нее эту чувствительность. У меня было еще два старших брата. Они помогали отцу, и он хотел впоследствии передать им свою фабрику. На десятом году моей жизни отец выбрал для меня карьеру. Матери хотелось сделать меня священником, но он не согласился на это. Так как один из моих дядей был ритором и получал много денег, то меня вздумали подготовить к этой же деятельности. Таким образом, я переходил от учителя к учителю и делал успехи в школе. До двадцатого года я жил у родителей. У меня было много свободного времени, и я стал самоучкой заниматься медициной. На это натолкнул меня простой случай. Двенадцатилетним мальчиком я любил вертеться в мастерских. Там жила ученая сорока, забавная птица, выкормленная моей сердобольной матерью. Она умела кричать "дурак!", называла меня по имени, знала еще другие слова и любила шум: где громче стучали и пилили кузнецы и слесаря, туда наша сорока летела с особенным удовольствием, и усталые лица рабочих прояснялись, когда она садилась около наковальни или станка. Несколько лет ручная птица прожила у нас вполне благополучно, но однажды она попала в тиски и сломала ножку. Бедное создание!

Тут старик наклонился, смахивая украдкой слезу.

- Сорока упала на спинку, - продолжал он, - и так жалобно посмотрела на меня, что я вырвал щипцы у раздувальщика мехов, который хотел из сострадания окончательно добить ее. Потом я осторожно поднял свою любимицу и решил вылечить. В моей комнате сороке был устроен искусно придуманный станок, куда я привязал ее, чтобы она сидела смирно и не могла разбередить свою больную ногу. Я отогрел и размягчил раздробленную конечность во рту, после чего положил ее в лубки. Лечение удалось на славу. Сорока выздоровела. Она по-прежнему летала по мастерским, а завидев меня, садилась ко мне на плечо и принималась осторожно разбирать своим острым клювом мои волосы. С тех пор я был готов ломать ноги нашим домашним курицам для практики в хирургии. Тут мне пришла в голову мысль обойти всех цирюльников и сказать им, что я бесплатно принимаю на излечение птиц, собак и кошек со сломанными членами. Цирюльники передали курьезную новость своим клиентам, реклама подействовала. На другой же день ко мне принесли пациента: черную охотничью собаку с желтыми пятнышками над глазами. У нее была раздроблена нога неверно брошенным копьем. Я как теперь вижу ее перед собой! За ней последовали другие больные, и покрытые перьями, и четвероногие. Так началась моя врачебная деятельность. Больные птицы на деревьях попали ко мне опять-таки от моих прежних союзников-брадобреев. Четвероногих я лечу только случайно. Хромые дети, которые помогают мне работать в саду, принадлежат бедным родителям, не имеющим средств платить хирургу. Веселый кудрявый мальчик, сорвавший для тебя розу, уйдет через несколько дней домой. Но вернемся снова к моей молодости!

На двадцатом году я окончил университетский курс, и дядя доставил мне несколько случаев показать свое риторское искусство. Скажу без хвастовства, что мои речи нравились публике, но мне самому претил их напыщенный, цветистый язык, однако я должен был прибегать к нему, чтобы меня не освистали. Родители радовались, когда я возвращался из Никеи, Арсинои или других провинциальных городов, награжденный лавровыми венками и золотом, но сам я казался себе обманщиком. Однако ради отца я не смел изменить своей специальности, хотя мне становилось все более и более неприятно превозносить до небес людей, которых я не любил и не уважал, и проливать слезы умиления, когда хотелось от души смеяться.

У меня появилось много свободного времени, и так как я не мог пожаловаться на недостаток храбрости и твердо держался своего православного вероисповедания, то и бывал повсюду, где происходили восстания или споры между последователями различных сект. Как правило, дело кончалось легкими кулачными стычками, но иногда пускалось в ход и оружие. Однажды произошла жаркая схватка, в которой приняли участие тысячи людей, и префект вывел греческие войска для насильственного усмирения. Началась сеча, и в ней погибло множество людей. Я не могу вспомнить без содрогания этого страшного зрелища. Такие кровавые распри стали повторяться все чаще и чаще. Пособники епископов и начальство нередко подстрекали чернь против евреев с корыстной целью. Что тут творилось - страшно и подумать! У меня язык не поворачивается описывать эти возмутительные сцены.

В особенности памятен мне один потрясающий эпизод. Греческие солдаты, наши единоверцы, убили еврея, ограбили его дом, и один латник вытащил оттуда за волосы жену убитого, а другой негодяй схватил ее грудного ребенка за ноги и раскроил ему череп о стену на глазах у матери. Эта красивая молодая женщина и бедный малютка не выходят у меня из головы, хотя с тех пор прошло около полустолетия, и я часто вижу во сне невинные жертвы бессмысленной жестокости. Все это совершалось у меня на глазах, и я с ужасом смотрел, как создания Божьи, существа, одаренные разумом, терзали, преследовали, лишали насущного хлеба себе подобных. И за что? К чему? Милосердный Боже! Только из ненависти, только из жестокого побуждения вредить ближнему, оскорблять его и мучить за то, что он хотел веровать в Бога по-своему! Но эти злодеи, руководимые зверскими инстинктами, жаждой истребления и кровожадностью, были христианами, принявшими крещение во имя Того, Кто прощал врагам своим, проповедовал братскую любовь, поднял из праха блудницу, благословлял детей и более радел об одном кающемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках. Этим свирепым полчищам греческого войска хотелось крови, а между тем учение Христово выросло из божественной крови Искупителя, как вот тот цветок лотоса вырос из чистой воды в мраморном бассейне. Высшие хранители евангельского учения: патриарх, епископы, священники и дьяконы только подстрекали народ к неистовству, вместо того чтобы приводить ему в пример пастыря доброго, который ищет своих заблудших овец, чтобы вернуть их к своему стаду. Мое время казалось мне самым отвратительным из всех исторических эпох, да оно так и было, потому что у нас любовь обращается в ненависть, а милосердие - в неумолимую жестокость. Троны не только светских владык, но и духовных, обагрены кровью ближнего. Император и епископы подают пример, а народ подражает им. Сильные мира сего начинают распрю, в которой принимает участие и остальное население, не исключая и женщин. Все это делается в ожидании награды свыше.

В школах происходит та же борьба. Когда мы посещали училища, каждое учение имело своих адептов, и религиозные споры принимали самый ожесточенный характер. В наше время все стремятся обнаружить чужие недостатки и пригвоздить человека к позорному столбу, в особенности, если в дело вмешается зависть. Прислушайтесь как-нибудь, что говорят девушки у колодца и женщины за прялкой. Только та из них удостаивается похвалы, которая сумеет сказать что-нибудь злое о других. Нам неприятно, когда хвалят людей, а счастье ближнего внушает только зависть.

Ненависть царит повсюду! Везде видишь страстное желание навредить человеку, отравить ему жизнь, вместо того чтобы сделать добро. Таков дух нашего времени. Все мое существо возмутилось против слепой вражды людей между собой, и я поклялся сам себе жить иначе, стараясь заступаться за несчастных, помогать в беде, защищать тех, кто подвергается несправедливому осмеянию. Верный своей клятве, я начал исправлять у своего ближнего то, что в нем криво, залечивать то, что разбито, лить бальзам на его раны и исцелять, исцелять! Слава Богу, мне удалось отчасти выполнить свою задачу, и хотя впоследствии к моему первоначальному стремлению присоединилась неугомонная любознательность естествоиспытателя, я не терял из вида главную цель, и особенно предался своим любимым занятиям с тех пор как умер отец, а дядя оставил мне все свое состояние. Тут я навсегда простился с риторикой и пошел бродить по свету, отыскивая страну, где царствует любовь, а ненависть представляет исключение. Клянусь моей душой, до сих пор все эти поиски остались тщетными. Но я доволен и тем, что по крайней мере в моем доме господствуют мир и любовь, а ненависть заглушается в самом зародыше, так как здесь она не может привиться. Однако, несмотря на все это, я не сделался праведником. На моей совести много непростительных глупостей, много несправедливости, мной потрачена масса денег, которыми я пожертвовал ради высоких целей, хотя, пожалуй, был обязан сохранить их для своего семейства. Поверишь ли, Паула - прости старику, что он так по-отечески обращается с дочерью благородного Фомы, - едва прошло пять лет со времени моей женитьбы на этой добрейшей женщине, вскоре после смерти нашего единственного сына, я покинул Иоанну и малютку Пуль на целых два года, чтобы добровольно последовать за императором Ираклием в поход против персов в качестве хирурга. Тут мне самому раздробили ногу, но я выздоровел и вернулся домой. Однако мне не сиделось на месте. Несколько лет спустя я, как перелетная птица, покинул насиженное гнездо, забрал с собой жену и дочь и отправился в университетский город. Странно было видеть седобородого отца семейства среди молодежи на лекциях. Между тем я не уступал им в усердии и прилежании, хотя многие из них превосходили меня умом и талантами, а изо всех выделялся наш друг Филипп. Таким образом, благородная Паула, старик и молодой человек во цвете лет сделались университетскими товарищами, но старик охотно преклоняется перед молодым собратом. Цель жизни Филиппа одинакова с моей: он также врачует телесные и душевные недуги, и, несмотря на то, что я посвятил себя этому раньше его, мне приятно заимствовать его познания.

Руфинус встал. Дамаскинка также поднялась с места, ласково пожала ему руку и сказала:

- Если бы я была мужчиной, то охотно присоединилась бы к вам, но Филипп уверяет меня, что и женщина может быть полезна в этом отношении. Теперь я попрошу тебя об одном: называй меня просто Паулой. Я не надеялась больше быть счастливой в жизни, но у вас в доме отдохнула душой. Будь мне матерью, почтенная Иоанна! Я лишилась отца, и пока не найду его снова, ты, Руфинус, должен быть мне отцом.

- Очень охотно! - воскликнул старик, схватив обе руки молоденькой гостьи, и весело продолжал: - Но и ты в свою очередь должна заменить сестру моей Пуль. Сделай из этого застенчивого ребенка разумную девушку. Однако, дети мои, не теряйте времени, начинается лунное затмение, или, как думали древние египтяне: "Тифон (60)в образе вепря готовится вырвать глаз Гору". Взгляните, как набегает тень на блестящий диск месяца! Увидев это, язычники поднимали шум, ударяли в гонг с металлическими кольцами, били в барабаны, трубили в трубы, топали и кричали, чтобы прогнать чудовище. Так было четыре столетия тому назад, а теперь христиане позорят себя таким же заблуждением. Завернитесь плотнее в покрывала и выйдем на реку. Странствуя по белу свету, я находил одно и то же в каждой христианской стране: наша религия вытесняла язычество, но не могла вытеснить суеверия, которые проникали разными лазейками в наши обычаи. Вон идет процессия с епископом во главе. Жалобные крики женщин и вой мужчин заглушают пение клира. Прислушайтесь хорошенько! Они стонут и рыдают, как будто древний Тифон действительно готов проглотить месяц, и целому миру угрожает беда. Да, эти люди убоги духом. Как жаль, что они понапрасну терзают себя нелепым страхом.

XXII

Всего несколько дней назад юная Катерина была кротким, послушным ребенком. Она беспрекословно повиновалась не только своей матери, но даже Нефорис, а с тех пор как ее воспитательница-гречанка оставила дом, то и суровой Евдоксии.

Каждый вечер, ложась спать, дочь Сусанны имела привычку признаваться матери или воспитательнице во всех своих даже незначительных проступках. Ее совесть была чиста, и ничто не омрачало невинной души беззаботного создания.

Но с тех пор как Орион поцеловал ее в ночной тиши, среди одуряющего аромата цветов, в ней произошла резкая перемена. Теперь у Катерины каждый час рождались новые желания и новые мысли. Прежде молодой девушке никогда не приходило в голову осуждать действия матери, но ссора Сусанны с семейством мукаукаса Георгия показалась дочери предосудительным и неделикатным поступком. После разрыва с Орионом тщеславная женщина осыпала заочной бранью старых друзей, чем роняла себя в глазах Катерины. Теперь для веселой резвушки настали печальные дни. Дом наместника был для нее закрыт, а Паулу отделяла от Катерины невидимая преграда.

Дамаскинка была той "другой", о которой говорил Орион, и, добиваясь свидания с Паулой, дочь Сусанны не столько искала участия, сколько жаждала удовлетворить мучительное, ревнивое любопытство. Любовь и глухая ненависть боролись в ее душе, когда она перелезала через изгородь. Первые минуты встречи и возможность высказаться перед сочувствующим человеком сначала принесли ей отраду, но потом сдержанные ответы Паулы на смелые вопросы девушки опять разбудили в ней зависть и неприязнь. По ее мнению, каждая женщина должна была или любить, или ненавидеть Ориона.

Может быть, сын Георгия давно уже объяснился с двоюродной сестрой, и Паула дурачила ее, как глупенького ребенка. Эта мысль до того мучила покинутую девушку, что она решила как-нибудь положить конец своим сомнениям. Катерина имела под рукой надежного сообщника: у них в доме жил ее молочный брат, сын глухой кормилицы. Девушка знала, что он готов слепо исполнять все ее желания.

Молодой Анубис вырос вместе с Катериной и вместе с ней учился чтению и письму. На четырнадцатом году, по просьбе матери, его взяли в канцелярию наместника, чтобы он мог изучить счетоводство под руководством Нилуса. Сусанна намеревалась впоследствии сделать его управляющим своих имений в провинции или найти ему подходящее место в Мемфисе. Юноша по-прежнему жил в доме вдовы, у своей матери, но в будни находился в доме наместника, где прилежно занимался в конторе, а в свободные часы выдумывал различные забавы. Так, по просьбе Катерины, он устроил голубиную почту между домом ее матери и жилищем наместника, что давало возможность молодой девушке обмениваться записочками с маленькой Марией. Анубис любил этих кротких птиц, и старший конторщик позволил ему приладить голубятню на крыше канцелярии. Теперь Мария была больна и всякое сообщение с ней прервано. Но Катерине вздумалось воспользоваться голубиной почтой для иных целей. Секретарь Ориона оставался вчера довольно долго в саду у соседей, и она узнала через Анубиса, что на другой день сын наместника намеревался собственноручно передать двоюродной сестре ее состояние. При этом дело у них могло дойти до серьезных объяснений, которые можно будет легко подслушать, притаившись у забора. Катерина решила дождаться подходящего момента. На другой день утром, мальчик, ходивший за голубями, принес записку, в которой Анубис сообщал, что Орион уже собирается в дом Руфинуса.

Между тем вскоре после восхода солнца епископ Плотин дал знать Сусанне, что александрийский патриарх Вениамин прибыл в их округ и находится теперь в доме арабского наместника Амру, намереваясь потом почтить своим посещением Мемфис. Глава церкви приехал в город всего на один день, запретил устраивать себе торжественную встречу и приказал Плотину найти для себя и своих спутников приличное помещение, так как ему не хотелось останавливаться в доме покойного Георгия. Тогда тщеславная женщина выразила готовность принять высокого гостя у себя. В этом случае ею руководило не только уважение к патриарху, но и корыстный расчет.

Сусанна готовила великолепный прием, и так как времени оставалось в обрез, то созвала всю прислугу и начала отдавать приказания. Некоторых служителей при кухне послали в город за покупками, другие суетились у очага. Садовники опустошали цветочные клумбы и обрезали цветущие кустарники, чтобы наделать гирлянд, венков и букетов. Не менее полусотни белых рабов, негров и метисов сновали по всему дому от чердака до погреба. Деятельная хозяйка покрикивала на них, удваивая рвение прислуги. Сусанна была старшей дочерью в большой и небогатой семье, из нее получилась рачительная хозяйка.

Сегодня она забыла и про свое детство и про высокое звание, присматривая за всем лично и не упуская ничего из виду. Это помогло Катерине ускользнуть из-под надзора матери. Воспитанная по примеру знатных гречанок девушка могла быть скорее помехой, нежели помощницей в домашней работе.

Мать приказала ей нарядиться и встретить патриарха с букетом в руках у подъезда, обтянутого полотном. Резвушка побежала в свою комнату, думая про себя: "Орион сейчас приедет; до полудня остается еще добрых два часа; наверное, он недолго пробудет в доме Руфинуса. Я успею переодеться, только нужно заранее надеть новые сандалии. Прикажу кормилице и служанке не выходить из моей комнаты, пусть у них все будет наготове. Между Паулой и двоюродным братом непременно должен произойти знаменательный разговор".

Через несколько минут Катерина вышла из дома в прекрасных золотых сандалиях, усеянных синими сапфирами, на маленьких ножках и взбежала легкой поступью на обложенную дерном горку, которая давно уже была сделана по ее приказанию у соседского забора. Здесь девушка опустилась на низенькую скамью, весело улыбаясь, как будто ей предстояло увидеть театральное зрелище. Широколистные растения немного защищали ее от солнечного зноя. Она разложила у себя на коленях принесенные лакомства и принялась наблюдать за всем происходящим на участке соседа. Однако сердце ее тревожно билось.

Орион не заставил долго ждать себя. Он приехал в закрытой четырехколесной карруке (61)своей матери. Рядом с кучером сидел слуга, а на каждой подножке по невольнику.

За ними следовало несколько праздных зевак и целая толпа полунагих детей. Но любопытным не посчастливилось: экипаж не остановился на улице, а въехал в сад Руфинуса, где ничего нельзя было рассмотреть за густой зеленью. Орион и вслед за ним казначей вышли из экипажа. Пока хозяин приветствовал сына мукаукаса, Нилус перенес из карруки несколько тяжелых мешков в рабочий кабинет старика.

Катерина видела из своей засады только эти мешки, наполненные, вероятно, золотом, и того человека, который смущал ее покой. Никогда еще Орион не казался ей таким прекрасным. Длинная черная одежда придавала особую стройность его грациозной фигуре, густые вьющиеся волосы обрамляли бледное лицо. Оно было так серьезно и так неотразимо привлекательно! Мысль о том, что этот красавец еще недавно называл ее своей невестой, осыпал нежными словами и поцелуями, а теперь изменил ей с другой, была невыносима.

Катерина почувствовала резкую боль в груди, которая отозвалась у нее в мозгу. Девушка ясно представляла себе, как теперь сын мукаукаса стоит перед Паулой и смотрит на нее тем же страстным взглядом, каким смотрел на Катерину при свете луны, под тенью сикомора.

Чувствовала ли дамаскинка вполовину то блаженство, каким переполнилась душа Катерины, когда Орион говорил ей о своей любви? Пылкой девушке хотелось перепрыгнуть через изгородь, ворваться в дом соседа и стать между Паулой и своим неверным женихом. Но она сидела, не шевелясь, поглощенная недобрыми мыслями. Жилище Руфинуса было погружено в полную тишину, как будто оно заснуло под палящими лучами солнца. В саду плескался фонтан, и его монотонный прерывистый шум навевал дремоту. Бабочки, пчелы и жуки кружились над цветами; птицы, вероятно, спали, потому что ни одна из них не нарушала своим щебетанием удручающего безмолвия. Каррука стояла против подъезда, возница сполз с козел и уселся вместе с другими невольниками в тени поддерживающих веранду колонн. Все они дремали, свесив головы на грудь; только лошади переминались с ноги на ногу, отмахиваясь от слепней.

Катерина защищала голову от жгучих лучей солнца широким листом; она не взяла ни зонтика, ни шляпы, чтобы не быть замеченной. Полуденный жар усиливался. Томительно проходила минута за минутой, время тянулось невыносимо долго, однако волнение мешало девушке задремать. Она могла обойтись без солнечных часов, потому что привыкла определять время по тени знакомых предметов. Теперь до полудня оставалось только три четверти часа, а в доме Руфинуса было тихо, как и прежде. Патриарх мог приехать уже скоро, а дочь Сусанны еще не успела принарядиться.

Боясь опоздать, она побежала в свою комнату, велела служанке причесать себя и позволила ей пришпилить к своим кудрям несколько роз. Потом Катерина с лихорадочной торопливостью надела синевато-зеленое платье с вышитыми каемками, застегнула пеплос дорогими пряжками и хотела украсить свою пухлую ручку браслетом с сапфирами, но нечаянно сломала замочек и небрежно швырнула драгоценность в ящик с другими золотыми украшениями, как швыряют наземь незрелое яблоко. Шалунья наскоро продела руку в золотую спираль, покрывшую ей половину предплечья, и захватила с собой остальные украшения, намереваясь надеть их в своей засаде. Служанка получила приказание прийти за ней в полдень с букетом для патриарха. Едва Катерина успела взойти на горку, как Нилус показался в дверях дома. Невольники несли за ним несколько кожаных мешков, которые положили в карруку. Казначей и врач Филипп сели в экипаж и выехали из сада.

"Паула опять доверила свое состояние Ориону, - подумала Катерина. - Они, очевидно, помирились, и с этих пор между домом Руфинуса и семейством наместника возникнут постоянные сношения. Хитро придумано, но погодите, погодите!"

Она стиснула белые зубки, однако сохранила достаточно самообладания, чтобы не просмотреть того, что происходило дальше.

Во время ее отсутствия во двор Руфинуса привели вороного коня Ориона. Берейтор проводил его вместе со своей лошадью. Заметив это, девушка прошептала с насмешливой улыбкой:

- По крайней мере он не сейчас берет Паулу с собой!

Наконец в дверях показалась дамаскинка. Следом за ней, почти рядом, шел Орион. Его щеки пылали, глаза горели радостью, но Паула сохраняла свою благородную, гордую осанку. А он! Как очарованный, смотрел юноша на свою спутницу, его грудь высоко поднималась под складками траурной одежды. Паула сегодня также надела траур. Это было понятно; они были близкими людьми, и она хотела разделить его горе, хотя бежала из дома мукаукаса, как из тюрьмы. О, добродетельная красавица прекрасно знала, что ей идут темные цвета!

По величавой осанке, плавным движениям и высокому росту, они оба казались высшими существами, созданными один для другого. Даже Катерина не могла не признать этого.

Они разговаривали между собой, медленно прохаживаясь по садовой дорожке и временами останавливаясь. Дочь Сусанны кралась за ними позади высокой изгороди.

- Ты сделала для меня так много, - сказал Орион, - что я не решаюсь попросить у тебя еще одной милости. Тебе известно, какой тяжелый удар обрушился на меня по вине маленькой Марии. Но бедная девочка руководствовалась в своей необдуманной откровенности только любовью к правде и обожанием к тебе.

- Ты хочешь, чтобы я повидалась с ребенком? - спросила Паула. - Я согласна, но только...

- В чем же дело?

- Ты должен прислать Марию сюда. Я ни за что не поеду к вам.

- К сожалению, малышка еще не успела оправиться после болезни и едва ли в состоянии выйти из дому, а между тем моя мать избегает встречаться с ней так явно, что это еще больше расстраивает несчастного ребенка.

- Неужели Нефорис может так жестоко поступать со своей любимицей?

- Вспомни, как дорог был ей мой отец, - со вздохом отвечал Орион. - При взгляде на внучку матери тотчас приходит на память его страдальческая кончина. Мария неосознанно сделала мне и отцу страшное зло, отравив ему последние минуты жизни. Бабушка видит в ней злого гения семьи.

- Марию необходимо забрать из вашего дома, - с волнением произнесла дамаскинка. - Пришли ее сюда! Дом Руфинуса - обитель отрады и утешения.

- Благодарю тебя от всего сердца! Я буду убедительно просить мою мать...

Георг Эберс - Невеста Нила (Die Nilbraut). 4 часть., читать текст

См. также Георг Эберс (Georg Ebers) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Невеста Нила (Die Nilbraut). 5 часть.
- Непременно постарайся настоять на этом! - перебила Паула. - Ты видел...

Невеста Нила (Die Nilbraut). 6 часть.
- Прибавит мне цены! - презрительно перебил Филипп. - Это нисколько не...