СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Пьер Алексис Понсон дю Террай
«Тайны Парижа. Часть 4. Графиня д'Асти. 3 часть.»

"Тайны Парижа. Часть 4. Графиня д'Асти. 3 часть."

- А моя дуэль?

- Я и советую вам спать подольше, имея в виду вашу дуэль.

В глазах капитана мелькнула ненависть.

- Нет, никогда! - воскликнул он. - Я ненавижу этого человека и хочу убить его...

- Чтобы доставить удовольствие "той даме", не правда ли?

- По ее приказанию.

- Гм!

- Я сказал: по ее приказанию, - повторил Гектор Лемблен.

- А! Вот оно что! Но постойте, - продолжал Жермен, - будем последовательны, дорогой барин.

- Я последователен.

- Нисколько. Вы хотите убить того молодого человека?

- Да.

- Зачем?

- Затем, что я его ненавижу.

- И потому, что "та дама" его любит...

- Ты ошибаешься...

- Неужели!

- Она его ненавидит так же, как и я.

- По крайней мере, она так говорит...

- А что она говорит, то правда.

- Ну, пусть будет по-вашему, - сказал с видом недоверия Жермен, - а что, если вместо того, чтобы убить его, он убьет вас?..

- Так что ж.

- Как что? Тогда он женится на ней.

- О, никогда! - вскричал капитан вне себя с загоревшимися от гнева глазами.

- Ну, это мы увидим!

Слова Жермена произвели сильное впечатление на капитана. Он задумался и замолчал.

- Отлично! - наконец воскликнул он. - Еще одним основанием более, чтобы убить его!

Жермен промолчал и только постукивал пальцами о мраморный камин, рассеянно поглядывая на потолок гостиной.

- В котором часу господин капитан отправляется завтра? - спросил он.

- Ровно в семь.

- Прикажете мне отправиться с вами?

- Конечно.

- А вы захватите с собою оружие?

- Да, пару шпаг.

Камердинер оглядел своего барина с головы до ног.

- Прежде-то вы ловко владели оружием, но теперь оно, пожалуй, у вас заржавело... а ваш противник молод...

Капитан пожал плечами и, повернувшись к Жермену спиной, пошел спать. Но камердинер последовал за ним.

- Я помню, - заметил он, - что состою в услужении у господина капитана, и если господин капитан отказывается от моих советов, то, по крайней мере, он не откажется от моих услуг.

Жермен помог капитану раздеться, уложил его в постель, зажег алебастровый ночник, поставил его на столик, потушил свечи на камине и сделал вид, что хочет уйти.

- Ты разбудишь меня в шесть часов, - приказал капитан.

- О, это лишнее!

- Лишнее?

- Если господин капитан поразмыслит о том, что я ему сказал, то, я уверен, он не сомкнет глаз всю ночь.

После этого дерзкого замечания Жермен вышел из комнаты. Однако лакей был прав: Гектор Лемблен не мог заснуть ни на минуту. Как лезвие отравленного кинжала, речи Жермена проникли в самую глубину его души. Не играла ли им Дама в черной перчатке, как то утверждал лакей, и действительно ли она ненавидела незнакомца, чья шпага встретится завтра с его шпагой?

На рассвете Жермен вошел в комнату капитана и застал его уже одетым и погруженным в писание какой-то бумаги, точно он желал привыкнуть к грозившей ему опасности. Капитан хотел было спросить камердинера о чем-то, но Жермен ответил ему грубо:

- Ей-богу же, мне надоело предупреждать вас обо всем и давать советы на свою же голову. Я поклялся не вмешиваться больше в ваши дела. Вы хотели драться, так идемте.

- Понятно, я хочу драться, но...

- А если соперник убьет вас?

"О, - гордо сказал про себя капитан, кровь которого закипела при слове "соперник", - я принадлежал к обществу "Друзей шпаги", а члена этого страшного когда-то общества убить не так-то легко!"

Капитан тщательно оделся, точно военный, готовящийся к сражению. Он надел светло-серые широкие брюки и синий сюртук и застегнул его на все пуговицы; к шести с половиной часам капитан был уже совершенно готов. Ровно в семь он в сопровождении Жермена вышел из замка; лакей нес под мышкой пару шпаг. Они прошли площадку и направились по тропинке, которая спускалась с утеса к месту поединка. Дорогой Жермен был мрачен и все время шел впереди. Он, казалось, хотел избежать объяснений со своим барином. Но когда им оставалось пройти каких-нибудь сотню шагов до назначенного места, которое не было им видно за выступом скалы, Жермен обернулся и спросил капитана:

- Простите, дорогой господин капитан, мне хочется задать вам вопрос. Вы позволите?

- Спрашивай.

- Сделали ли вы завещание?

- Да.

- Когда?

- Сегодня утром.

- В таком случае, - заметил Жермен, - бесполезно спрашивать, кто ваш единственный наследник: это "она"!

- Да.

- О, какая прекрасная и нелепая вещь - любовь! - пробормотал Жермен.

И, видя, что капитан нахмурил брови, он продолжал:

- А все-таки было бы лучше, если бы вы послушались меня и убили бы этого юношу, а то в один прекрасный день он может, чего доброго, оказаться счастливым обладателем замка Рювиньи.

Капитан позеленел. Он хотел что-то ответить, но у него сжалось горло.

- Боже мой! - наивно заметил Жермен. - Ведь подобные вещи случались на свете... и даже нередко... По завещанию все оставляется обыкновенно любимой женщине, дерутся с тем, кого она предпочла вам; тот убивает вас, как барана, затем женится на ней и мирно поселяется в вашем доме.

- О, замолчи, замолчи, демон! - прохрипел капитан нетвердым голосом. - Ты клевещешь на самую благородную из женщин.

Жермен не ответил ни слова и продолжал путь, насвистывая какой-то мотив. Через несколько минут они поднялись на возвышенность, откуда с расстояния двух- или трехсот шагов можно было видеть дерево, у подножия которого должен был произойти поединок.

- Эге! - воскликнул Жермен. - Мне кажется, кто-то сидит под деревом. Должно быть, это он.

Капитан, до тех пор бледный как полотно, вдруг побагровел, почувствовав, как вся кровь прилила у него к сердцу. Он пошел быстрее, желая как можно скорее сразиться, но, однако, Жермен опередил его и, не дойдя десяти шагов до дерева, остановился в изумлении. Около дерева сидел не Арман, а старик с седой бородой, согбенный под тяжестью жизни; одни только глаза его блестели силой и отвагой.

Так как Жермен не сам относил накануне записку Дамы в черной перчатке полковнику, то и не мог узнать его.

Однако это был полковник, постаревший в эти три или четыре года лет на десять, - полковник Леон, которого капитан Гектор Лемблен не видал со времени последнего собрания общества "Друзей шпаги". Капитан не узнал его скачала и, думая, что полковник явился сюда случайно, спросил его:

- Прошу прощения, сударь, но не проходил ли мимо этого дерева молодой человек?

Полковник встал и поднял с земли какой-то длинный и тонкий предмет, завернутый в зеленую саржу; увидав это, Гектор Лемблен вздрогнул; полковник Леон взглянул на вопрошавшего.

Гектор Лемблен, бывший блестящий офицер, счастливый супруг Марты де Шатенэ, - увы! - также изменился. Его волосы почти совершенно поседели, спина согнулась, лицо вытянулось и приобрело цвет пергамента. Он состарился лет на двадцать, и если бы полковник не получил таинственной записки, то, без сомнения, не узнал бы его.

Пока полковник вместо того, чтобы ответить, вставал и поднимал лежавший на земле предмет, завязанный в зеленую материю, в котором опытный глаз мог сразу узнать две шпаги, капитан внимательно всматривался в своего собеседника, точно пораженный каким-то отдаленным сходством.

- Извините, - спросил он, - вы, по всей вероятности, секундант?

Полковник молча, со вниманием, продолжал смотреть на Гектора Лемблена.

- Однако, милостивый государь, - нетерпеливо воскликнул последний, - ответите ли вы мне?

- Кажется, годы меня сильно изменили, господин Гектор Лемблен, - произнес старик голосом, сухой и насмешливый тон которого привел капитана в смущение.

- Боже мой! Этот голос! - воскликнул тот, отступая назад. - Но кто же вы?

- Человек, который устроил твое счастье, капитан Лемблен, - ответил старик дрожащим голосом, - который спас тебя от военного суда и дал тебе в жены любимую женщину.

- Полковник! - вскричал Гектор, узнав наконец страшного председателя общества "Друзей шпаги".

- Да, полковник, сына которого ты пришел убить, негодяй!

Капитан отшатнулся.

- Вашего сына! - пробормотал он. - Его! Человека, которого я ненавижу!..

- А! Ты ненавидишь его! - загремел полковник насмешливым и в то же время страшным голосом. - А! Тебе нужна его жизнь! Ну, так ты не получишь ее... я... я, согбенный годами старец, я, рука которого трясется, а глаза потухают, я снова верну свою юность и отвагу, чтобы убить тебя!

И не успел окончательно растерявшийся капитан ответить и вызвать старика на объяснения, как полковник Леон проворно развязал чехол, выхватил шпагу, швырнул ее к ногам Гектора Лемблена, с ловкостью и проворством юноши замахнулся другой, описал ею круг и воскликнул:

- Ну же, начнем, милостивый государь, начнем!

- Но, полковник... - пробормотал Гектор.

- Здесь нет никакого полковника, а есть только человек, которому нужна твоя кровь, потому что ты осмелился угрожать его сыну, единственному существу, которое он любит на земле.

И так как капитан, по-видимому, колебался принять вызов, полковник сделал шаг вперед и хлестнул его кнутом по лицу. От боли и стыда Гектор Лемблен вскрикнул и схватил шпагу, валявшуюся у его ног.

- Эге! - шепнул ему на ухо Жермен. - Быть отцу на свадьбе, жить ему в Рювиньи в сезон охоты.

Камердинер, не посвященный во все тайны Дамы в черной перчатке, решил про себя, что присутствие полковника вместо сына было результатом какого-нибудь ловкого маневра его госпожи, а потому почтительно отошел на несколько шагов в сторону со словами:

- Она положительно молодец... да и я наговорил достаточно своему простаку барину, чтобы лишить его последней капли хладнокровия, и он, как цыпленок, даст проколоть себя. Эх, бедняга!

Жермен был прав. Его слова лишили капитана последнего рассудка. Он поверил низкой выдумке лакея, что Дама в черной перчатке и сын полковника находятся в связи. Вне себя от бешенства, он бросился на полковника, ничего не видя перед собою. Однако, как ни был стар и немощен полковник, он был все прежний искусный фехтовальщик и не мог считаться ничтожным противником.

Ему стоило только скрестить шпагу с Гектором Лембленом, чтобы вполне овладеть собою. Он спокойно встретил стремительный натиск капитана и ловко отпарировал его бешеные и наносимые зря удары, затем мало-помалу утомил его и перешел сам в наступление, и когда его противник неосторожно повернулся к нему всей грудью, он вытянул руку и пронзил его насквозь... Капитан упал, даже не вскрикнув.

Но он был еще жив и обводил вокруг себя блуждающим взором, а изо рта у него хлынула струя крови. Жермен бросился к своему господину, поднял его и посадил на тот самый камень, на котором в ожидании их прибытия сидел полковник. Он смотрел на свою жертву с внимательностью хирурга и шепотом сказал Жермену, который хотел было вытащить шпагу.

- Этот человек скоро умрет; но если не вытаскивать шпаги, то он может прожить еще несколько часов. Унесите его: говорить он не в силах, но, если понадобится, объявит свою последнюю волю письменно.

И старик, на несколько минут превратившийся в прежнего неумолимого полковника Леона, поднял шпагу противника, сунул ее себе под мышку и спокойно направился к своей вилле, надеясь застать своего дорогого сына еще в постели погруженным в глубокий сон благодаря наркотику, который он так ловко подсыпал ему накануне вечером в вино.

Полковник, однако, ошибся. Пока он возвращался на виллу, Арман выходил оттуда. Молодой человек, спеша к месту поединка, где ему не суждено было встретить противника, направился лесом, в то время как его отец возвращался другой дорогой...

Жермен тем временем нес на руках в замок Рювиньи своего умирающего господина.

XIV

В это утро майор Арлев и Дама в черной перчатке ходили взад и вперед на площадке перед замком Рювиньи. Молодая женщина, заслонив глаза рукой от солнца, с нетерпением всматривалась в белеющую извилистую тропинку, которая вилась по краю утеса: по этой самой тропинке два часа назад капитан в сопровождении Жермена отправился на поединок.

- Что, ничего не видно? - спросила она.

- Почем знать? - возразил майор. - Арман, может быть, явился на поединок!

- О, я ручаюсь в противном! Этот человек, у которого в жизни единственная неизменная привязанность - сын, сумеет помешать дуэли.

- Я что-то не совсем это понимаю! - заметил майор.

- Вы не понимаете, почему я, заставив капитана вызвать этого юношу на дуэль, устроила дело так, что он не может явиться? Одно из двух: или полковник запрет сына, дав ему какое-нибудь усыпляющее, и спокойно останется караулить его, или, в порыве любви и родительской гордости, пока сын спит, забыв, что время бежит, явится вместо него. В первом случае капитан вернется сюда в отчаянии и ярости, так как он не знает ни имени, ни места жительства Армана. На этот случай, - добавила она, - я выдумала рассказ, который будто бы сообщил мне Жермен; этот рассказ касается некоторых событий, произошедших в замке. Если капитан, несмотря на слабость, упадок духа и угрызения совести, вынесет этот последний удар, то я скажу, что Бог покинул меня.

- А во втором случае? - спросил майор Арлев.

- Если полковник будет драться вместо сына, то один из двух неминуемо погибнет. Вам известно, что им обоим не мешает искупить свои грехи. Если полковник убьет Гектора Лемблена, то Господь, неумолимым орудием которого являюсь я, явит свое милосердие капитану, избавив его от новых страданий.

- А если он убьет полковника?

- В таком случае Арман через несколько часов явится сюда, горя желанием отомстить за своего отца... И тогда, - прибавила она, улыбаясь своей загадочной и злой улыбкой, - я позабочусь о развязке.

Произнеся последние слова, Дама в черной перчатке, вскрикнув, протянула руку по направлению к тропинке.

- Смотрите, - воскликнула она, - смотрите! У вас хорошее зрение: мне кажется, что это они!

Майор взглянул в указанном направлении.

- Я вижу только одного человека, - сказал он. - Но он несет на себе, как кажется, какую-то тяжесть.

Молодая женщина вздрогнула.

- Ах, если его убили, - проговорила она, - то Жермен несет его труп!

Она ушла в замок и через минуту вернулась на площадку с подзорной трубой.

- Да, это действительно Жермен, - подтвердила она. - Жермен, несущий труп или, по крайней мере, тяжелораненого человека.

Губы ее искривила злая улыбка.

- Если он только ранен, - проговорила она, задумавшись, - то я берусь приготовить ему страшную агонию.

Молодая женщина и майор ждали в беспокойстве приближения Жермена. Вскоре последний показался на площадке. Он действительно нес на плечах умирающего капитана, у которого, не переставая, лила кровь горлом, а из раны сочилась каплями; однако он не потерял сознания и обводил вокруг взором, выражавшим бесконечное страдание.

Дама в черной перчатке придала своему лицу выражение живейшего огорчения; майор помог Жермену внести раненого в замок. Жермен направился было в комнату своего господина.

- Нет, нет, - остановила его Дама в черной перчатке. - Не туда... а вот сюда!

Она сама отперла дверь комнаты с темной обивкой, где теперь поселилась и где умерла Марта де Шатенэ, бывшая баронесса де Флар-Рювиньи.

Раненого уложили на широкую постель с витыми колоннами, на бок, так как шпага пронзила его тело насквозь; Жермен, исполняя предписание полковника, посоветовал не вытаскивать ее. Затем майор Арлев - человек, сведущий в хирургии, - внимательно осмотрел капитана, исследовал рану и, наклонившись к Даме в черной перчатке, шепнул ей:

- Если вынуть шпагу, он умрет тотчас же.

- А если ее не трогать?

- Он может прожить до вечера.

- Потеряет он сознание?

- Нет.

Она отошла от постели, отвела Жермена в сторону и отдала ему вполголоса какое-то приказание. Жермен вышел.

В это время майор приготовлял для раненого питье, и капитан жадно выпил несколько глотков. Потом молодая женщина и граф Арлев сели у изголовья постели, не сказав ни слова. Несчастный капитан делал невероятные усилия, пытаясь заговорить, но это ему не удавалось; его глаза устремились на молодую женщину с выражением любви и такой безнадежности, которую невозможно описать. Это был взгляд грешника, увидевшего рай, но куда ему, к сожалению, не дано войти.

- Ах, бедный капитан; - сказала Дама в черной перчатке, взглянув на него холодным взором, уже не раз пугавшим умирающего. - У меня было предчувствие сегодня ночью.

Раненый пошевелился. Она продолжала:

- Мне явилась ваша жена... как и прежде, в белом платье, на шее у нее был рубец...

При этих словах раненый, в безграничном ужасе, хотел было привстать и заговорить. Но в эту минуту в соседней комнате раздался сильный шум, послышались чьи-то поспешные шаги и раздался голос Жермена:

- Сударь, куда вы идете, куда вы идете?

- Я хочу видеть, - ответил чей-то голос, - человека, который вызвал меня на дуэль... Я опоздал на поединок... но не по своей вине... И вот я пришел... чтобы драться...

- Это Арман, - заметила Дама в черной перчатке, делая знак майору Арлеву, который немедленно вышел, оставив дверь полуоткрытой, конечно, с целью, чтобы весь разговор явственно долетел до ушей раненого.

Действительно, это был Арман, который, не встретив никого на месте поединка и не понимая, откуда взялась кровь, замеченная им на камне, бегом бросился в замок Рювиньи и примчался, едва переводя дух от усталости.

При звуке голоса молодого человека, судорога исказила и без того обезображенное страданиями лицо капитана, который попытался еще раз приподняться, но безуспешно. Жермен между тем продолжал беседу в соседней комнате:

- Сударь, я не могу пропустить вас... это невозможно.

- О, я пройду, я пройду, говорю вам.

Молодой человек, вероятно, рванулся к двери, стараясь оттолкнуть Жермена, который схватил его за руку. Вдруг на пороге показался майор.

- Не входите сюда, милостивый государь, не входите, - остановил он Армана.

- Но он сочтет меня за труса! - кричал Арман.

- Ладно, - насмешливо сказал Жермен, - если вы хотите выслушать меня, то я скажу вам, что порядочный человек не должен драться с тем, кого вы ищете...

Эти слова долетели через отворенную дверь до раненого, и на губах Дамы в черной перчатке, которая пристально всматривалась в него, появилась улыбка, испугавшая капитана больше, нежели слова Жермена. В его мозгу блеснул пока еще неясный свет... Он не понял, что в течение двух недель он был главным действующим лицом и вместе с тем жертвой кровавой трагедии, которая должна была кончиться с его смертью. Улыбка этой женщины, любимой им с горячностью отчаяния, была для него откровением.

Между тем в соседней комнате разговор продолжался, и майор Арлев повелительным и громким голосом, присушим всем добрым старикам, говорил Арману:

- Выслушайте сначала его, милостивый государь, выслушайте, а затем входите!

- Хорошо! - согласился молодой человек, ровно ничего не понимавший. - Я вас слушаю.

Жермен продолжал:

- Знаете ли вы, кто этот человек, с которым вы должны были драться.

- Нет, - ответил Арман.

- Это капитан Гектор Лемблен. Муж госпожи Марты де Шатенэ, по первому браку жены генерала барона де Рювиньи, которому принадлежал этот самый замок.

- Какое мне до этого дело?

- О, подождите!..

Жермен помолчал с минуту. Затем продолжал:

- Сударь, я был камердинером капитана и поступил к нему на службу два года назад. Капитан любил свою жену безгранично, а жена прямо-таки обожала его. Они жили душа в душу, а так как госпожа Лемблен наследовала состояние своего первого мужа, который был страшно богат, то вам будет понятно, каким образом у него оказалось теперь двести тысяч ливров годового дохода.

- Дальше? - проговорил Арман с плохо сдерживаемым нетерпением.

- Месяцев пятнадцать тому назад капитан слетел однажды с лошади, раскроил себе лоб, и его принесли в замок окровавленного и бесчувственного. Ночью у него открылся бред. Госпожа де Рювиньи ухаживала за ним. Когда я вошел утром в комнату, барыня была совершенно расстроена. Должно быть, какая-нибудь ужасная тайна вырвалась у капитана во время бреда...

Жермен остановился, заметив, что сын полковника с любопытством следит за его рассказом. А в соседней комнате Дама в черной перчатке смотрела инквизиторским взглядом на капитана, зубы у которого стучали от страха; ужасные физические страдания, казалось, заглушались нравственными мучениями, еще более ужасными. Жермен продолжал:

- С этого самого дня на барыню, до тех пор счастливейшую из женщин, напала безысходная тоска. Тщетно капитан, который быстро поправился, расспрашивал ее о причине ее грусти, тщетно осыпал ее ласками: она отказывалась от его ухаживаний и хранила зловещее молчание.

Месяца два спустя капитан уехал на неделю в Париж. В его отсутствие барыня перерыла все ящики его письменного стола, который он всегда тщательно запирал; она приказала мне взломать замки. В столе хранились бумаги.

Барин вернулся как раз в этот вечер. Барыня рано легла в постель, сказавшись больной. Капитан вошел в ее комнату и в ужасе отшатнулся, до такой степени она была бледна и измождена. Я стоял позади него, но она повелительным жестом приказала мне выйти и сказала мужу:

"Я должна переговорить с вами, капитан..."

- Черт возьми! - простодушно продолжал Жермен. - Лакеи всегда любопытны; я проскользнул в уборную, откуда мог все слышать и видеть. Вот что произошло. Госпожа Лемблен бросила на своего супруга уничтожающий взгляд и сказала:

"Капитан, я удивляюсь, как вы могли спать хоть одну ночь спокойно в этом замке... Замок принадлежал моему покойному мужу, генералу, которого вы заставили убить пять лет назад в Марселе, чтобы иметь возможность жениться на мне и наследовать, таким образом, его состояние".

Капитан вскрикнул.

"О, - возразила она, - не отрицайте этого! Уже два месяца назад, после вашего падения с лошади, в бреду, вы проговорились о вашем преступлении, но я все еще колебалась и не верила. Теперь у меня есть доказательства. Вот они... "

И она бросила к ногам капитана связку писем, взглянув на которые, капитан побледнел. Он бросился на колени, умоляя о прощении, но она с отвращением оттолкнула его и сказала:

"Капитан, завтра я ухожу в монастырь, чтобы не видеть вас больше. Вы должны понять, что я не могу жить с убийцей. Свадебным контрактом я передала вам все свое состояние, но я не могу допустить теперь, чтобы вы воспользовались им. Состояние мое должно быть роздано бедным... "

Капитан, растерявшись, слушал ее.

"Выбирайте любое, - продолжала она, - или напишите немедленно формальный отказ от прав, предоставленных вам брачным контрактом, и уезжайте завтра же из этого дома с тем, чтобы не возвращаться в него больше, или я донесу королевскому прокурору об убийстве".

Капитан вздрогнул, взял перо, на которое повелительным движением ему указывала госпожа, и написал отказ.

Затем он в бессильном отчаянии вышел из комнаты и вернулся в замок только поздно ночью.

Жермен остановился еще раз. Дама в черной перчатке все еще не сводила с капитана своего горевшего местью взора; агония его была ужасна, так как он сохранял ясность ума и до последнего слова слышал весь рассказ своего соучастника.

Дама в черной перчатке спросила его шепотом:

- Это все правда, капитан?

Гектор Лемблен в бешенстве кусал подушку, на которой покоилась его голова.

Жермен продолжал:

- На следующее утро мы вдруг услышали, что капитан горько и отчаянно рыдает. Он объявил нам, что госпожа внезапно скончалась... Однако, - прибавил Жермен, - дело в том, что он сам задушил ее. Несчастная женщина защищалась целых два часа, борясь с энергией отчаяния, цепляясь за кровать, занавеси и кусая руки, которые ее душили... Но он поборол ее; таким образом капитан получил возможность уничтожить свое отречение, написанное несколько часов назад. Так вот, - заключил Жермен, обращаясь к молодому человеку, - с кем вы хотели драться.

- О, ужас! - прошептал Арман.

Как только Жермен окончил рассказ мрачной драмы, Дама в черной перчатке наклонилась к капитану, бледному, дрожащему от стыда и невыразимо страдавшему:

-А теперь, капитан Гектор Лемблен, - сказала она, - настала моя очередь объявить тебе, чья мстительная рука привела тебя к божественному правосудию. Смотри сюда... смотри на меня!..

Он взглянул на нее, и лицо его, на которое легла уже печать близкой смерти, выразило еще больший ужас.

- Капитан Лемблен, - продолжала она, - давно уже все это было мне известно. Все, что произошло здесь: твои страхи, мучения, отчаяния, дерзкие надежды - все до мельчайших подробностей, о которых рассказал твой соучастник, до удара шпаги, бывшего смертельным, все это дело рук моих.

И когда впился в нее налитый кровью взгляд капитана, которым умирающий как бы спрашивал, кто же такая эта женщина, терзающая его с неумолимой злобой, она подняла свою руку в черной перчатке.

- Я сказала вчера, что храню на этой руке, на которой ношу черную перчатку, пятна крови человека, которого одного любила на свете... и эта кровь, - добавила она чуть слышно, - ты был одним из тех, кто пролил ее!

Она наклонилась к капитану еще ближе и продолжала:

- Я вовсе не дочь генерала де Рювиньи, этой дочери никогда не существовало, - я...

Она приникла губами к уху умирающего и прошептала имя, которого никто не мог слышать, даже, может быть, сам капитан. По лицу умирающего пробежала последняя судорога, и глаза его в ужасе остановились на ней...

Тогда таинственная мстительница схватила шпагу и вытащила ее из раны; из груди капитана вырвался страшный крик, и он испустил дух...

На этот крик вбежали двое людей, которые, серьезные и пораженные ужасом, остановились на пороге. Это были майор Арлев и Арман. Дама в черной перчатке, бледная и величественная, стояла, положив руку на не остывший еще труп, на то сердце, которое перестало биться благодаря ей. Вид ее так поразил влюбленного юношу, что он, задрожав, отступил к самой двери.

Она заметила его и сделала шаг ему навстречу.

- Молодой человек, - сказала она, - я уже говорила вам, что моя жизнь полна мрачных тайн; не пытайтесь же проникнуть в них и не преследуйте меня.

Он хотел было возразить или, быть может, упасть к ее ногам, но дверь отворилась, и новое лицо появилось на пороге.

Это была женщина, молодая и прекрасная, которая безостановочно проехала сто верст в почтовой карете и явилась сюда, бледная от страха, с горящими ненавистью глазами. Эта женщина, заметив Армана, бросилась к нему, как бы желая защитить его собою от Дамы в черной перчатке... Та сделала шаг назад... И обе женщины, до сих пор ни разу не встречавшиеся, смерили друг друга взглядом, подобно двум противникам на поле битвы.

- Кто вы, сударыня? - высокомерно спросила Дама в черной перчатке.

- Меня зовут Фульмен, - ответила вновь прибывшая.

- А! Знаю... мне говорили о вас.

И Дама в черной перчатке взяла Фульмен за руку, подвела ее к постели, на которой покоилось тело капитана, и тихо сказала ей:

- Если вы любите этого молодого человека, если вы действительно любите его, то увезите, увезите его от меня! Чтобы он никогда не попадался на моем пути! Не испытывайте Бога... и особенно не пытайтесь узнать, кто я... У меня нет отчизны, нет больше привязанности... в сердце моем живет только один умерший.

И видя, что Фульмен вздрогнула, она прибавила:

- Моя миссия еще не кончена... Не пытайтесь вставать мне поперек дороги... Вы будете побеждены...

- Это мы еще увидим! - гордо воскликнула Фульмен. Она схватила руку молодого человека и заставила его последовать за собою.

На пороге гостиной она обернулась, и обе женщины обменялись взглядами, которые скрестились, как лезвия двух шпаг.

Война была объявлена!

XV

Однажды вечером Фульмен находилась в своем маленьком отеле на бульваре Марбеф в Елисейских полях. Она стояла, облокотившись о перила балкона своей спальни, выходившей в сад. Ночь близилась, чудная весенняя ночь, звездная и тихая, насыщенная благоуханиями и ароматами' цветов. Молодая женщина с наслаждением вдыхала свежий ночной воздух. Отель и сад были безмолвны. До нее едва доносился издали гул экипажей, едущих по Сен-Жерменскому лесу или спускающихся по главной аллее Елисейских полей. Эта тишина нравилась Фульмен: уединение, в котором она теперь жила, сделалось для нее обычным. Фульмен была бледна и печальна, и все, кто не видел раньше блестящую и веселую царицу хореографического искусства с трудом могли бы узнать ее теперь. Уже три месяца Фульмен жила одна, удалившись от света, не принимая никого из знакомых и почти не выходя из своего отеля. Быть может, читатель уже догадался о причине этой метаморфозы. О вы, смелые и веселые куртизанки, вы, высмеивающие и презирающие любящих людей, вы, с горделивой улыбкой торжества возвещающие о том, что сердца ваши еще ни для кого не бились в порыве любви, рано или поздно любовь коснется и вас своим крылом, и в этот день вы будете побеждены! Вы, ангелы зла, в тот час, когда луч любви откроет вам уголок неба, вы становитесь печальны и задумчивы, точно злой дух после своего изгнания из райской обители.

С тех пор как Фульмен полюбила Армана, весь Париж недоумевал, что случилось с нею, но никому не удалось этого узнать. В течение целого месяца ее знакомые по очереди звонили у ворот маленького отеля, но никто не был принят.

- Барыни нет дома, - говорил старый верный привратник, твердо заучивший свой урок.

- Но... где же она?

- В Италии.

- Давно ли?

- С месяц.

Это был вздор. Фульмен не покидала Парижа, по крайней мере, со времени своего возвращения из Нормандии. Она вернулась оттуда ночью, в час, когда последний экипаж уже вернулся из Леса и Елисейские поля уже начинали пустеть. Из почтовой кареты вслед за нею вышло еще двое.

Один из приехавших, старик, был, как читатель, конечно, догадывается, полковник Леон, другой - его сын Арман. Арман сделался тенью прежнего юноши, бледный, слабый, с безжизненным взглядом, рассеянной улыбкой. Полковник, уже и без того поседевший, казалось, постарел еще лет на десять со времени своей дуэли с капитаном Лембленом.

Когда почтовая карета подъехала к отелю, улица Марбеф была совершенно пуста. Никто не видал, как Фульмен возвратилась в сопровождении двух мужчин, никто не видал, как она выходила из дому в следующие дни. Для всего Парижа, мы подразумеваем элегантную и веселящуюся часть его, Фульмен исчезла бесследно, умерла для света, и ею переставали уже интересоваться.

Но почти каждый вечер, между десятью и одиннадцатью часами, редкие прохожие, проходившие в это время по бульвару Марбеф, могли видеть, как из ворот отеля выезжала низенькая каретка. Она быстро катилась по улице Пасси и останавливалась на улице Помп, у ворот хорошенького домика, в котором жил полковник Леон. Молодая женщина выходила из кареты. Это была Фульмен. Она входила в дом, проводила там около часу и уезжала, почти всегда прижимая платок к глазам в порыве глубокой печали. Что же такое происходило в этом домике?

В тот вечер, когда молодая женщина, бледная и печальная, наслаждалась весенним воздухом у окна своей спальни, происшествие, которого она не могла предвидеть, внезапно отвлекло ее от грез и нарушило кажущуюся монотонность ее жизни. Это событие должно было иметь большое значение в жизни танцовщицы, и благодаря ему ей суждено было вновь вернуться в свет, из которого она бежала. Это событие, говорим мы, было, однако, чрезвычайно просто и из числа тех, которые случаются в Париже ежедневно. Столкнулись две кареты. Запряженная резвой ирландкой низенькая каретка, в которой сидела молодая женщина, была опрокинута и сломана повозкой, какую употребляют торговцы лошадьми, когда объезжают молодых лошадей. Кучер, управлявший двумя невыезженными лошадьми, не смог с ними справиться; наехав на встречную карету, он сломал у нее левое колесо. В эту минуту испуганная молодая женщина отворила дверцу и имела неосторожность - как часто бывает в подобных случаях - выскочить из кареты; через минуту ее подняли, всю в крови и без сознания.

Эта сцена произошла как раз у решетки отеля Фульмен. Старый слуга, исполнявший в доме танцовщицы обязанности доверенного лакея и управителя, находился в это время на подъезде, и он-то с помощью привратника и поднял молодую женщину.

Бульвар Марбеф был почти совсем пуст. Лошадь продолжала нестись, и каретка скрылась за углом какой-то улицы раньше, чем кучер мог сладить с лошадьми. Лакей и привратник не колебались ни минуты... Они подняли молодую женщину, лежавшую в глубоком обмороке, и перенесли ее в нижний этаж отеля. На шум вышла Фульмен. Ей достаточно было услышать несколько слов прислуги и увидеть молодую женщину, лишившуюся сознания, чтобы понять, в чем дело. Танцовщица забыла, что для Парижа она больше не существует.

- Скорее, - приказала она, - бегите за доктором... за моим доктором А.., который живет недалеко отсюда.

Фульмен, поддавшись своему доброму сердцу, сама раздела молодую женщину, разрезала застежки ее платья и велела перенести ее в собственную спальню, где больную положили на кровать.

Затем она попыталась привести ее в чувство, давала ей нюхать соли и растирала ей виски уксусом. Но молодая женщина не открывала глаз. Приходилось ждать доктора. К счастью, в эту минуту он был дома. Он явился немедленно, крайне удивленный, что видит Фульмен. Но она приложила палец к губам.

- Вы не видали меня, - сказала она, - не забывайте этого, доктор.

Доктор исследовал бесчувственную женщину, пустил ей кровь и привел ее в сознание. Он не заметил ни малейшего повреждения, никаких серьезных ушибов, но объявил, что душевное волнение, которое она пережила, может повлечь за собой сильную лихорадку, и что было бы крайне опасно перевозить ее домой в этот вечер. К тому же лошадь протащила ее по тротуару и рассекла ей лоб, так что она не могла показаться ранее восьми или десяти дней.

Больная хоть открыла глаза, но, однако, не могла еще говорить, и доктор движением руки попросил ее не делать таких попыток.

- Успокойтесь, сударыня, - сказала Фульмен, - вы здесь в безопасности, у ваших друзей...

Молодая дама, прелестная блондинка лет двадцати семи, с удивлением осматривалась вокруг, как бы спрашивая, как могла она очутиться здесь, в этом незнакомом месте.

Спальня Фульмен, как легко догадаться, была шедевром роскоши и аристократического вкуса. Каждая вещица, каждая мелочь в украшении свидетельствовали об изящном вкусе хозяйки. Эта обстановка обратила на себя внимание молодой женщины.

"Где же я?" - спрашивала она себя мысленно, оглядывая вещи, окружавшие ее, доктора и Фульмен.

Несмотря на душевные страдания и бледность, которая покрывала ее щеки, Фульмен сохранила свою поразительную величественную красоту, прелестные очертания лица, умное и энергичное выражение, которое пленяло даже женщин. Она села у изголовья молодой незнакомки и спросила ее:

- Вы мне позволите, сударыня, раскрыть записную книжку, которая выпала из вашего кармана, когда вас раздевали. Быть может, я найду там ваши визитные карточки и буду иметь возможность дать знать в ваш дом, что вы здесь...

Молодая женщина пыталась заговорить. Фульмен жестом и улыбкой умоляла ее не делать этого. Она взяла книжку и раскрыла ее. Действительно, там хранились визитные карточки, на которых было напечатано:

"Графина д'Асти.

Улица Маделен, 15".

Фульмен позвонила.

- Идите, - приказала она лакею, - на улицу Маделен и спросите... - она повернулась к больной, - графа д'Асти... Вы скажете ему...

Но молодая женщина, сделав отчаянное усилие, прервала Фульмен словами:

- Мой муж в отсутствии... Я здесь одна с кучером, выездным лакеем и горничной. Бесполезно предупреждать их.

Танцовщица наклонила голову в знак согласия и снова села у изголовья постели. Доктор прописал больной успокоительное питье и удалился. Когда Фульмен провожала его, он спросил ее:

- Как, разве вы в Париже?

- Меня нет здесь даже для вас, любезный доктор, - ответила Фульмен с грустной улыбкой.

- Ого! - протянул доктор, глядя на нее испытующим и глубоким взглядом человека, привыкшего искать нравственные причины в физических страданиях. Фульмен опустила глаза и покраснела.

- Милая моя, - проговорил доктор с улыбкой, - ведь не спрятали же вы его здесь?

- Что такое? - спросила Фульмен. - О ком вы говорите?

- О нем.

Она попыталась рассмеяться.

- Не понимаю, - сказала она, пожав плечами.

- Было бы жаль, - продолжал доктор, - если бы такая красивая особа, как вы, в один прекрасный день влюбилась и, как падающая звезда, исчезла для света... заперлась бы наедине со своим избранником.

- Доктор, - серьезно заметила Фульмен, - того, кого вы называете моим избранником, здесь нет. Я одна и не желаю никого видеть.

Голос танцовщицы, когда она сказала это, был полон такой печали, что доктор молча пожал ей руку и ушел. Он понял, что Фульмен хотела сохранить свою тайну.

Танцовщица возвратилась к графине д'Асти, у которой уже началась лихорадка и которая не могла говорить.

Фульмен послала к ней в дом предупредить лакея и горничную, чтобы они не ждали возвращения хозяйки. Затем она расположилась было провести ночь подле больной, испытывая ту радость, которая дает всякое, хотя бы мимолетное, волнение людям, чья жизнь сделалась такой печальной и безнадежной, какою стала жизнь Фульмен. Но случай распорядился иначе.

Когда било девять часов, Фульмен услыхала, что у ворот ее дома остановилась карета. Она подумала сначала, что это просто какой-нибудь посетитель. Но Фульмен ошиблась. Камердинер вошел с докладом.

- Господин полковник, сударыня.

- Полковник! - воскликнула Фульмен, и ею на минуту овладели страх и беспокойство. - Он никогда не бывает здесь... Значит...

Ей пришло в голову, что Арман умер... и в крайнем беспокойстве она бросилась навстречу полковнику. Полковник Леон был совершенно спокоен, почти весел.

- Арман здесь с утра, дитя мое?

- Здесь?

- Полковник подмигнул глазом.

- Он велел мне ехать за вами, но, наверное, сам предупредил меня... Я пройду к нему.

- К нему? - повторила Фульмен, изумление которой достигло крайней степени.

- Да, - повторил полковник, - к нему... С сегодняшнего утра он совсем изменился. Захотел вернуться в Шальо... Он любит вас...

Они обменялись этими словами на пороге гостиной перед спальней Фульмен. Молодая женщина прислонилась к стене, чтобы не упасть.

- Ах, - прошептала она, - вы убиваете меня...

- Я приношу вам счастье, - ответил полковник, которому было хорошо известно, как сильно Фульмен любит его сына. - Идемте, идемте... он уже вернулся, вероятно... Он обедал на Бульваре, милое дитя.

И старик торопил Фульмен:

- Возьмите шаль и шляпу... и едемте скорее...

Фульмен, ничего не понимавшая из отрывочных фраз бедного отца, вернулась в спальню, где спала графиня д'Асти. Она уже не колебалась: она накинула на плечи шаль и последовала за полковником.

- В Шальо! - крикнул тот кучеру.

XVI

Полковник, по-видимому, был чрезвычайно доволен. Пока карета ехала в Шальо, он все время держал ручки Фульмен в своих руках, нежно пожимая их.

- О, вы-то любите его, не правда ли? - спрашивал он ее. - Любите ли вы его, мое милое дитя?

- Люблю ли я его! - воскликнула Фульмен. - Неужели вы можете еще спрашивать?

- Вы вылечите его, не правда ли?

- Увы! - вздохнула Фульмен. - Буду ли я в силах. И она начала подробно расспрашивать старика. Но полковник ограничился несколькими словами.

- Подождите, подождите, - твердил он, - вы сейчас увидите его самого!

Они подъехали к крыльцу прелестного отеля, где Арман провел столько счастливых дней. В окнах нижнего этажа не было ни огонька.

- Арман еще не вернулся, - заметил полковник, - для первого выезда он поступает недурно... хе, хе!

Кучер позвонил. В дверях появился старый Иов.

- Как! - воскликнул он. - Это вы, полковник?

- Я.

- Где же господин Арман? Вы видели его?

- С сегодняшнего утра нет.

- Как! - воскликнул Иов. - Ведь Роб-Рой вернулся.

- Он прислал его?

- Да.

- С кем же?

- Не знаю, - ответил Иов. - Меня не было дома. Его принял грум, а теперь грума нет, он вышел за час до моего возвращения.

Полковник выскочил из экипажа и, движимый странным предчувствием, направился к конюшне. Роб-Рой стоял, опустив голову и вытянув шею, как лошадь, уставшая до изнеможения. Полковник дотронулся рукою до спины лошади и заметил, что она вся покрыта пеной. Внимательно осмотрев Роб-Роя, он увидал, что он сплошь покрыт грязью и что эта грязь не черного цвета, как это бывает на больших дорогах.

- Как странно, - произнес он, - куда же отправился Арман?

Фульмен стояла позади полковника, тоже пытаясь разрешить эту загадку. Уже два месяца Арман жил с отцом. Испытывая с тех пор, как он вернулся в Париж, физическую слабость, доходившую почти до отупения, молодой человек ни разу не был в Шальо. Еще накануне Фульмен застала его таким же страдающим и угнетенным, как и раньше. И вдруг полковник приехал за нею и объявил, что Арман ждет ее и любит... И Фульмен бросилась к нему, но Арман исчез. Молодая женщина и полковник, переходя от радости к страху, считали минуты и ожидали возвращения юноши.

Арман не возвращался. Зато грум вернулся домой из Пасси, где думал застать полковника. Он торопился застать его там и, не застав, сломя голову бросился в Шальо. Он-то и принял лошадь, когда ее привели.

- Кто привел Роб-Роя? - спросил полковник.

- Кучер с почтовой станции, - был ответ.

- С какой?

- Из Виллемобля, по дороге в Страсбург. Господин Арман оставил лошадь там.

Фульмен и полковник в каком-то оцепенении переглянулись. Куда же отправился Арман?

Между тем грум вынул из кармана письмо и протянул его Фульмен. Это письмо Арман, по всей вероятности, поручил передать тому человеку, которому приказал отвести лошадь в Париж. Молодая женщина, вся дрожа, сломала печать, в то время как полковник молча смотрел на нее.

Она распечатала письмо и прочла несколько строк... Полковник увидал, как она побледнела и зашаталась, прижала руку к сердцу и, почти потеряв сознание, оперлась на его руку.

- Ах, - прошептала Фульмен сдавленным голосом, - она, вечно она!

Письмо выпало из ее рук, и пока старик, охваченный грустью, жадно пробегал его глазами, Фульмен закрыла лицо и залилась слезами. Полковник между тем читал:

"Дорогая моя Фульмен,

конечно, я являюсь в ваших глазах неблагодарным безумдем. Простите меня; но в сердце человеческом так много непроницаемых тайн.

Вы хотели излечить меня от роковой и ужасной страсти; вы хотели заставить меня избегнуть моей судьбы, и я ухожу от вас.

Помните, что случилось два месяца назад в замке Рювиньи, помните те странные сцены, которых я был свидетелем и в которых в то же время этот демон, эта олицетворенная загадка заставила меня принять участие?

Вы помните ту минуту, когда вы увели меня, полуживого, обезумевшего, едва сознающего, что происходит вокруг, увели из комнаты, в которой испустил дух Гектор Лемблен?

Вы должны помнить это лучше меня, как как все прошлое всплывает предо мною в каком-то тумане.

Да! Всякий другой на моем месте, вернувшись в Париж и поняв, что его обманывали, что любимая женщина играла им, как вещью, ради своей страшной и таинственной мести, всякий другой, моя добрая Фульмен, бросился бы перед вами на колени и признал бы, что у вас благородное сердце и что его счастье в вашей любви

Но, дорогая женщина, которую я хотел бы любить, я, безумец, неблагодарный и дерзкий. Как быть? Мною овладел недуг furia d'amore, как говорят итальянцы. А потому я удаляюсь. Куда? Бог весть! Она едет в Германию, и я еду с ней.

Моя добрая Фульмен, утешьте отца, которому я напишу с границы; объясните ему, что сердце не рассуждает.

Прощайте... я слышу нетерпеливое ржание лошадей нашей почтовой кареты... осталась всего минута... прощайте...

Виллемобль, два часа пополудни.

Арман".

Полковник, прочитав письмо, молчал, пораженный ужасом.

Что же произошло с того утра, и каким образом Арман встретился с Дамой в черной перчатке? Мы объясним это, вернувшись немного назад.

Со времени своего возвращения из Нормандии, после всех непонятных и зловещих сцен, в которых он был поочередно то зрителем, то действующим лицом, сын полковника, предавшись глубокому отчаянию, впал в угнетенное состояние, которое делало его равнодушным ко всему; он не переступал уже порога родительского дома на улице Помп. Фульмен навещала его каждый вечер... Он встречал ее проявлениями братской привязанности и улыбался ей со страдальческим видом.

Иногда он останавливал ее на пороге, говоря взволнованным голосом:

- Уходите! Умоляю вас... Когда вы тут, я вспоминаю... И Фульмен удалялась с покорностью собаки, которую

гонят с тем, чтобы на следующий день снова вернуться к своему дорогому больному.

Однажды утром луч весеннего солнца разбудил Армана. Он подошел к окну, и на него пахнуло из сада первыми ароматами мая. Над решеткой сада, окружавшего их дом, он увидел зеленую листву деревьев, а на голубом небе прозрачную дымку, которую можно сравнить с белой фатой природы, обручающейся с солнцем. Благоухание и свет пробудили на миг молодого человека от тяжелого кошмара, сделавшегося привычным для него состоянием духа, и его охватило страстное желание свободы и воли.

Полковник был в саду, поливал цветы и пытался отвлечь этим занятием свои мысли от мрачной печали, овладевшей им с той поры, как час за часом стал угасать его Арман.

- Отец! - окликнул его молодой человек.

Полковник быстро поднял голову и радостно вскрикнул.

- Отец, - повторил молодой человек ласковым голосом ребенка, - где Катерина?

- Катерина! - позвал полковник. Толстая служанка явилась на зов.

- Катерина, - сказал молодой человек, - не поедете ли вы в Шальо?

Полковник вздрогнул: впервые за последние два месяца сын произнес это имя.

- Да хоть сейчас, господин Арман, хоть сейчас.

- Скажите Иову, чтобы он оседлал мне Роб-Роя. Радостный крик вырвался из груди полковника:

- Ах, наконец-то ты хочешь выехать, дитя мое.

- Да, отец, - отвечал Арман почти весело, - сегодня я чувствую себя прекрасно.

- Правда? - взволнованно и с каким-то восхищением спросил его отец.

- Да... я думаю, что был... безумцем...

Каждая улыбка сына сбрасывала с плеч полковника целый год, точно так же, как каждый час печали приближал его к могиле; он легким, почти юношеским шагом поднялся в комнату Армана и схватил его в свои объятья:

- О, да! Сегодня вид у тебя прекрасный, - рассмеялся он. - У тебя румянец, как у красной девушки.

-Я чувствую себя как нельзя лучше, - отвечал Арман, грустная улыбка которого красноречиво говорила, что его душевные раны еще не излечились. - И знаете, отец, мне кажется, что я выздоравливаю... - прибавил он.

- Господь милостив, - прошептал полковник с чувством благоговейной надежды.

-Я хочу вернуться к шумной, веселой жизни прежнего времени... повидать друзей... товарищей... ездить верхом... кататься в тюльбюри... посещать балы...

Полковнику казалось, что он грезит.

- Ах, - продолжал Арман меланхолично, - я еще не совсем выздоровел... но все же... со временем... при желании... Знаете, не вернуться ли нам в Шальо... Вы поедете со мной, не так ли? Ваша комната будет на первом этаже, бок о бок с моей. Мы возьмем с собой Катерину.

- Да, да... - шептал полковник в восхищении.

- Право, - прибавил Арман, - я был безрассуден, что не замечал до сих пор, какая прелестная девушка Фульмен, такая благородная и добрая.

- Да, - произнес старик, который жил теперь одним сыном, - эта любит тебя...

- Ну, что ж, и я буду любить ее, - с усилием проговорил Арман.

- Сударь, - доложила прислуга, - я отправляюсь в Шальо... Не прикажете ли передать чего еще Иову, кроме того, чтобы он оседлал лошадь для вас?

- Постой, постой, Катерина; скажи ему, чтобы он прислал мне Роб-Роя с Томом.

Кухарка ушла.

- Я не вернусь к обеду, я обедаю на Бульваре, - сказал Арман, - Но сегодня к вечеру вы приедете, не так ли?

Полковник сделал утвердительный жест рукой.

- Сначала вы заедете за Фульмен.

- Хорошо.

- Не говорите ей ничего или почти ничего, а просто привезите ее в Шальо... мы поразим ее...

Старик не переставал дивиться этой внезапной перемене, этому возвращению к благоразумию, которое проявилось с первыми лучами солнца и с первым дыханием ветерка.

Катерина быстро исполнила поручение. Менее чем через час привели лошадь Армана. Молодой человек с какой-то детской радостью провел рукой по бархатистому крупу Роб-Роя, который приветливо заржал, увидав своего хозяина. Арман с быстротой школьника вскочил на седло. Томило ли его неясное предчувствие, или у него в этот день явилось твердое намерение победить свое горе, - мы не беремся определить этого. Как бы то ни было, но только сын полковника во весь карьер домчался до Елисейских полей, направился по главной аллее, раза два проехался по ней и свернул на бульвары. Он точно соскучился по Парижу, в котором давно уже не был. Когда он проезжал мимо церкви Св. Магдалины, позади него послышались громкий стук колес и звон колокольчиков.

Это мчалась почтовая карета, которая, выехав из предместья Сент-Онорэ, направлялась по улице Рояль, намереваясь выехать на бульвары. Лошадь Армана, испуганная шумом, взвилась на дыбы и, сделав прыжок, повернулась таким образом, что Арман мог бросить внутрь кареты рассеянный взгляд. Вдруг из его груди вырвался крик - крик радости, муки и удивления. Волнение, испытываемое им, было так сильно, что он чуть не выскочил из седла. К счастью, карета проехала, и лошадь успокоилась. Но Арман в ту же минуту натянул поводья, вонзил шпоры в бока лошади и вскачь пустил ее вдогонку за каретой. В дорожном экипаже сидела женщина. Это была Дама в черной перчатке.

Куда она ехала и почему была одна - Арман не задавал себе этих вопросов. Ему хотелось бежать за ней, нагнать, увидеть ее снова... До остального ему не было никакого дела, он забыл весь мир.

Карета ехала быстро. Ее везли четыре сильных лошади нормандской породы, подгоняемые кнутом кучера. Арман успел нагнать ее только у заставы Трон, откуда она направилась по дороге в Страсбург. Но у заставы скопилось такое множество карет, что Роб-Рой снова испугался, и Арман не мог подъехать и заговорить с Дамой в черной перчатке. Но за Венсенским лесом, неподалеку от Ножана-на-Марне, молодой человек неожиданно перегнал карету и, сделав почтальонам знак остановиться, стал поперек дороги.

Почтальоны исполнили приказание, и Дама в черной перчатке выглянула из окна и узнала Армана.

- Опять вы! - произнесла она.

Арман подъехал ближе. Выражение лица его было растерянное, взгляд лихорадочно блестел.

- Да, это я! - ответил он.

- Что же вы хотите от меня? - насмешливо спросила Дама в черной перчатке.

- Я хочу следовать за вами.

- Это невозможно.

- Я последую за вами, - произнес он тоном, в котором слышалась решимость.

- Я уезжаю очень далеко.

И она смотрела на него с улыбкой, которая не раз леденила кровь в жилах капитана Лемблена.

- Я последую за вами хоть на край света, - проговорил он.

- А! Даже против моего желания?

- Арман опустил голову, и она видела, как юноша пошатнулся в седле.

- Хорошо, - вдруг произнесла она, - поезжайте рядом со мною до первой станции, а там, если у вас хватит духу идти на жизнь, которую я только и могу предложить вам...

Она сделалась грустна и серьезна, произнося это.

- В таком случае? - спросил он.

- Вы последуете за мною...

Арман радостно вскрикнул, сделал почтальонам знак рукой, и карета помчалась.

Он скакал около окна кареты. Что же касается Дамы в черной перчатке, то она откинулась в угол кареты, шепча:

"Каждый раз, когда я сталкиваюсь с любовью этого человека, она успокаивает мою ненависть, и я пытаюсь пощадить или устранить его, а неумолимый рок снова ставит его на моем пути. О, я вижу ясно, что должна погубить его. Он также должен умереть... "

И пока несчастный безумец, который, казалось, сам искал своей смерти, скакал по дороге в Виллемобль, молодая женщина развернула письмо, которое она со вниманием перечла несколько раз, тщательно обдумывая его.

Письмо, которое читала Дама в черной перчатке, было следующего содержания:

Баден-Баден, май, 184...

"Сударыня.

Вы можете ехать. Я нанял и отделал по вашему желанию дом, который вы мне указали на улице Лихтенталь.

Он примыкает к тому, который нанял шевалье д'Асти, получивший после смерти дяди графский титул.

Оба сада отделяются друг от друга решеткой. Деревья в саду господина д'Асти еще не вполне распустились, зато в вашем есть уже тень. Деревья в его саду молоды и низки, а ваши достигли полного расцвета.

Ваш дом закрывает широкая аллея, и из его дома в ваш ничего не видно.Напротив, вы до мельчайших подробностей можете рассмотреть его помещение. Я полагаю вы этого-то и желали. Граф - Он теперь действительно граф - прибыл в Баден восемь дней назад с маленькой дочкой лет пяти, гувернанткой и двумя лакеями. Графиня осталась пока в Париже.

Граф сильно изменился: волосы его поседели, он сгорбился и очень печален.

Несколько раз из своей комнаты на третьем этаже я мог в бинокль заметить крупные слезы, которые текли по его лицу.

По вечерам его можно встретить в казино, в "клубе", как говорят в Бадене. Он одиноко прогуливается по большим залам, так же, как каждое утро по своему саду. Изредка он подходит к зеленому столу, который поглотил столько состояний, чести и благородных жизней.

Он бросает на стол несколько луидоров, играет короткое время и затем удаляется, даже не подумав взять свои деньги в случае выигрыша.

Вчера вечером в клубе только и говорили, что о счастье, которое сопутствует ему в игре, о котором он сам и не подозревает: пригоршня луидоров, поставленная им, сорвала банк. "Его искали, но он исчез, и один из банкометов "trente-et-quarante" велел отнести ему домой золото и банковые билеты.

Граф каждое утро отправляется в час прибытия почты в почтамт, показывает почтмейстеру паспорт и спрашивает, нет ли писем на его имя. Чиновник выразительно говорит свое немецкое "нет" и грубо запирает форточку. Таков обычай немецких чиновников.

Однако однажды утром, - как видите, граф не может сделать шагу без того, чтобы за ним не следили невидимые глаза, - в последнюю среду, письмо, вероятно, то, которое он с таким нетерпением ждал, было ему передано. Граф, увидев почерк, изменился в лице и некоторое время не решался распечатать его. Письмо, как это мог заметить человек, как бы нечаянно проходивший в это время позади него, состояло всего из трех строк. Граф, прочитав письмо, облокотился о колонну арки, в которой была проделана форточка почтового чиновника, и чуть не упал в обморок.

Это письмо найдено в ту же ночь на письменном столе графа д'Асти. В то время, как граф спал крепким сном, с письма была снята копия, которую я, в свою очередь, переписываю вам:

"М. Г.

Я буду в Бадене в конце этого месяца. Перестаньте писать мне любовные письма, столь странные для меня и ненавистные для вас самих. Вам прекрасно известно, какая бездна разделяет нас.

Ваша жена "в глазах света"

графиня д'Асти, рожденная де Пон".

Рядом с этим письмом лежало другое, тоже распечатанное, написанное рукою графа д'Асти. Оно было написано на четырех страницах. Вы понимаете, что списать его не хватило бы времени, но смысл его можно было запомнить.

Это письмо ясно доказывает, что граф д'Асти, человек, который топтал некогда самые святые привязанности и со злым цинизмом высмеивал любовь, в настоящее время обожает свою жену, которая ненавидит и презирает его, и вы понимаете, почему.

Здесь находится еще один из тех, которых мы отметили таинственным и роковым перстом: это виконт де Р... бесчестный и несчастливый игрок, менее виновный, однако, в ваших глазах. Он часто встречается в клубе с графом д'Асти, но они старательно избегают друг друга.

Недавно виконт отправился осматривать замок Эберштейн. Он ехал один в коляске, запряженной парой. В старом замке он встретился с графом д'Асти, который ходил туда пешком. Дождь лил как из ведра, и виконт предложил графу д'Асти место в своей коляске. Граф отказался и предпочел идти пешком под проливным дождем по ужасной дороге. Эти люди всячески избегают встречаться.

Виконт много играет, и ему "везет", как выражаются на этом ужасном жаргоне зеленых столов. Он поправляет то миллионное наследство, которое он получил в Шотландии и которое уже трещит по всем швам.

Таково, сударыня, положение дел. Наконец, я должен заметить, что так как сезон только еще начинается, то в Бадене почти совсем нет или очень мало французов, а есть кое-кто из русских и несколько англичан. Всюду встречаешь и слышишь одних немцев.

Жду ваших приказаний.

Герман".

Прочитав это длинное послание, Дама в черной перчатке украдкой взглянула на Армана, скакавшего рядом с дверцей кареты на своем Роб-Рое, который был весь покрыт пеной. Вдали уже виднелись белые домики Виллемобля, первой почтовой станции по дороге из Парижа.

- Вот человек, - прошептала молодая женщина, глядя на Армана, - о котором я не думала час назад и который сделается живым орудием моей мести, пока сам не станет жертвой. Он любит меня и потому будет рабски послушен мне.

Пока на станции отпрягали лошадей у кареты, пока из конюшни выводили свежих и одевались кучера, Дама в черной перчатке сделала знак своему выездному лакею, сидевшему на козлах. Лакей сошел и взял под уздцы лошадь Армана, который, заметив, что молодая женщина сделала ему знак, соскочил на землю и сел в карету.

- Послушайте, - сказала молодая женщина с оттенком грусти в голосе, который делал в глазах Армана эту женщину самой таинственной и несчастной в мире, - я тороплюсь и не могу пускаться с вами в длинные объяснения.

- Говорите, сударыня, я слушаю вас.

- Вы утверждаете, что любите меня.

- О, если вам нужна моя жизнь...

- И если бы мне понадобилось, чтобы вы последовали за мной хотя бы на край света...

- Я последую за вами.

- Не спрашивая, зачем?

- Без всяких рассуждений!

- А если бы я попросила вас дать мне клятву?

- Приказывайте.

- Поклянетесь ли вы мне в безусловном повиновении, без возражений, без малейших объяснений, хотя бы мое поведение казалось вам странным... отвратительным.

- Клянусь вам!

- Хорошо. В таком случае отправьте вашу лошадь обратно в Париж и следуйте за мною. Быть может, я полюблю вас когда-нибудь.

Арман был вне себя от счастья. Он уже забыл Париж, отца и Фульмен, которые ждали его в это время. Он забыл всех, всю вселенную. Она была рядом с ним, она позволяла ему следовать за ней... Он видел ее, он был близ нее...

Арман написал Фульмен, отдал лошадь почтальону, приказав отвести ее в Париж, и занял место рядом с Дамой в черной перчатке. Карета помчалась во весь опор.

XVII

Неделю спустя после описанных нами событий человек лет сорока, ведя за руку хорошенькую маленькую девочку, прогуливался по дороге, которая шла к Бадену от немецкой деревушки д'Оос, находящейся на незначительном расстоянии от названного города. Одетый в элегантный утренний костюм, в серой шляпе на голове, этот человек, по-видимому, принадлежал к фешенебельному обществу. Ребенок, которого он держал за руку, болтал без умолку, ежеминутно спрашивая: "Разве мама не приедет?"

Отец - это был отец ребенка - едва отвечал и, казалось, сам испытывал сильное беспокойство. Всматриваясь в даль, где белела и извивалась дорога по веселой цветущей долине, которая тянется от последних отрогов Шварцвальда до берегов Рейна, этот человек, казалось, явился сюда, точно влюбленный на свидание. Он то смотрел на часы и находил, что страсбургский дилижанс - железных дорог в то время еще не существовало - опоздал; то думал, что ему неверно сказали час прибытия дилижанса, то заботливо оглядывал маленькие запыленные ножки ребенка и собирался направиться домой.

- Не устала ли ты, Роза? - спрашивал он девочку.

- Нет, - отвечала она, - пойдем дальше. Я хочу видеть маму...

Наконец вдали, на горизонте, показалось беловатое облачко. Очевидно, это была пыль, поднятая каретой или каким-нибудь другим экипажем. Беспокойство отца и ребенка перешло в волнение и смутное опасение. Отец побледнел как смерть: его сердце, сильно бившееся за минуту перед этим, казалось, совсем замерло. Вместо того чтобы идти дальше, он сел на краю дороги. Можно было подумать, что силы изменяют ему.

Между тем облако все увеличивалось, и вскоре можно было различить громоздкую карету, которую мчал пятерик лошадей мекленбургской породы... это был дилижанс. Мало-помалу можно было различить звон колокольчиков, затем хлопанье бича, и наконец карета была уже на расстоянии нескольких сот метров от наших путешественников.

- Да пойдем же, папа, - торопил ребенок, таща отца за полу его сюртука, - разве ты не хочешь видеть маму?

Ласковый и звонкий голосок девочки, по-видимому, несколько успокоил волнение отца. Он сделал над собою усилие и поднялся, но затем опять остановился посреди дороги, не имея сил идти и побледнев, как мраморные статуи, служащие украшением здания казино.

Дилижанс уже подъезжал. Мужчина поднял руку и сделал почтальонам знак остановиться. В ту же минуту женская ручка постучала в окно внутри кареты, вероятно, с тем же приказанием. Карета остановилась.

- Маргарита!

- Мама!

Эти два восклицания приветствовали молодую женщину, которая легко выскочила из кареты, сделав рукою знак почтальонам ехать дальше.

- Маргарита! - пробормотал мужчина, взяв за руку даму.

Но она подняла девочку, с нежностью прижимая ее к себе и, по-видимому, даже не чувствуя пожатия руки своего мужа. Он предложил ей свою руку.

- Благодарю вас, - ответила она, - это лишнее; я возьму за руку девочку.

Граф д'Асти - читатель догадался уже, без сомнения, что это был он, - провел рукой по лбу, на котором выступило несколько капель пота, и, задумавшись и опустив глаза в землю, направился за женою и ребенком. Граф переживал адские мучения. Графиня легкой поступью шла впереди, вслушиваясь в милый лепет девочки, задавая ей тысячу вопросов и осыпая ее ласками.

Таким образом, они дошли до города, перешли небольшой мост, который вел на бульвар, миновали Английский отель и казино и вышли на Лихтентальскую аллею.

Графиня и в прошлом году жила в том самом доме, который нанял ее муж на этот сезон. Дом их примыкал к другому, о котором граф Арлев упоминал в своем письме к Даме в черной перчатке. Граф д'Асти и раньше приезжал в Баден для поправления своего здоровья, и жена сопровождала его. На этот раз, однако, она приехала на две недели позже. Неотложные дела и несчастный случай, о котором мы уже рассказали, заставивший ее пролежать несколько дней у Фульмен, были причиной опоздания.

Граф д'Асти с лихорадочным нетерпением позвонил у ворот дома. Камердинер отворил дверь и низко поклонился графине.

- Жан, - приказала она, - пойдите принесите мой багаж из конторы дилижансов.

Графиня прошла в сад, все еще держа за руку девочку; она обошла весь сад, а затем направилась в дом, по-видимому, даже не замечая, что муж следует за нею. Ребенок остался играть в саду. Войдя в свою спальню, графиня очутилась лицом к лицу с мужем. Граф стоял перед ней, точно преступник перед своим судьей. Она же была спокойна и холодна и почти не смотрела на него.

- Сударыня... Маргарита... - шептал граф д'Асти, пытаясь взять ее за руку и склонив перед ней колено.

Но презрительная улыбка скользнула по губам графини.

- Извините меня, милостивый государь, - сказала она, - но раз вы сами этого во что бы то ни стало хотите, объяснимся в нескольких словах, чтобы выяснить, наконец, наши взаимные отношения.

Графиня откинулась на спинку кресла и пристально посмотрела на мужа.

- Вы знаете, милостивый государь, - продолжала она, - что когда вы предложили мне вашу руку, то воображали, что спасете меня от бесчестья. Следуя влечению сердца и чтобы избежать брака, который отдавал меня во власть старика, у меня хватило мужества бежать из родительского дома и последовать за человеком, которого я любила.

- Сударыня, во имя Неба!..

- Выслушайте меня до конца, - продолжала Маргарита де Пон. - Человеком, которого я любила, которому хотела всецело посвятить свою жизнь, был маркиз Гонтран де Ласи; вы убили его спустя два года, сначала обесчестив его в моих глазах; все события, которые произошли в замке Порт и в хижине каторжника, вы предвидели... скомбинировали...

- Сударыня, умоляю вас!..

- Милостивый государь, - продолжала Маргарита д'Асти, - в течение двух лет я смотрела на вас, как на своего избавителя; не будучи в состоянии любить вас, я старалась сделать вас счастливым. Но вот в один прекрасный день туман рассеялся, вы признались мне, что Гонтран не был женат, что женщина, которая выдавала себя за его жену, была подкуплена вашими стараниями... Затем письмо, потерянное вами и найденное мною, письмо, написанное каким-то полковником, искателем приключений, показало мне, что господин де Ласи имел несчастье находиться в вашей власти и рабски повиноваться вам. В этот день, милостивый государь, благодарность, которую я питала к вам, перешла в ненависть, уважение к вам - в презрение.

- Но я люблю вас... я раскаиваюсь!.. - воскликнул граф со слезами в голосе. - Разве вы не видите, как я страдаю? Мои волосы поседели за эти три года, с тех пор, как вы стали для меня чужой...

Маргарита де Пон пожала плечами:

- Де Ласи умер, - заметила она.

- О, - прошептал граф, - она все еще любит его!..

- Вечно! - холодно повторила Маргарита. - Вечно и неизменно. А вас... вас я презираю и ненавижу!

XVIII

Слова молодой женщины заставили графа д'Асти вскочить на ноги. Этот человек, минуту назад столь удрученный, уничтоженный презрением своей жены, выпрямился и внезапно стал по-прежнему вспыльчивым и непреклонным.

- А! - произнес он насмешливым тоном, в котором звучала обида. - Вы все еще любите Гонтрана?

- Да, - подтвердила графиня.

- И ненавидите меня?

- Мало того: я вас презираю.

И графиня, повернувшись спиной к мужу, невозмутимо принялась разбирать свой багаж. Одну минуту граф д'Асти хранил зловещее молчание, затем неожиданно приблизился к жене и холодно посмотрел на нее.

- Что вам надо? - спросила она, спокойно выдержав его взгляд.

- Сударыня, - ответил граф, - вы только что заявили, что ненавидите и презираете меня!

- Я это готова повторить еще раз.

- Желаете вы разойтись?

- Что вы подразумеваете под словом "разойтись"?

- Вы останетесь здесь, а я вернусь в Париж. Язвительная улыбка скользнула на губах Маргариты де Пон.

- Раз вы коснулись столь серьезного вопроса, как развод, - сказала она, - то позвольте мне высказать вам мой взгляд на этот предмет.

- Говорите.

Не переставая дрожать всем телом, граф снова сел в кресло. Графиня последовала его примеру. Но она опустилась на кушетку и очутилась, таким образом, на довольно большом расстоянии от мужа.

- Милостивый государь, - начала она, - между людьми, связанными, подобно нам, тяжелой, нерасторжимой цепью, может быть разрыв двух родов. Первый требует вмешательства суда.

- Фи! - прервал ее граф д'Асти брезгливо.

- Он влечет за собой гласность и выносит напоказ частную жизнь семьи. Адвокат, который выезжает на красноречии, громит жену; другой защищает ее, нападая на мужа; публика смакует скандальные подробности прений и в какую-нибудь неделю всей Франции известны причины развода. Тем не менее, милостивый государь, я ничего не имею против такого скандала, если он вам нравится.

Граф д'Асти сделал движение, выразившее чувство отвращения.

- Боже мой! - сказала графиня спокойно. - Я сообщу своему адвокату известную вам драму в замке Порт, о смерти де Монгори, мою любовь к де Ласи, о власти, которую вы имели над ним и о гнусной и лицемерной роли, которую вы сыграли.

- Сударыня...

- О, вы не посмеете отрицать этого, не правда ли? Затем я представлю письмо полковника, то самое письмо, которое я нашла и храню!

Д'Асти вздрогнул.

- Быть может, это даст правосудию возможность осветить некоторые события, которые небезынтересны для него...

- Сударыня, - прервал ее граф со скрытым раздражением, - я никогда не предполагал до такой степени бесчестить наше имя...

- Не говорите "наше", но "ваше", раз вы заговорили о бесчестии.

Граф пожал плечами.

- Я всегда была честной женщиной, - прибавила Маргарита де Пон.

- Надеюсь! - в бешенстве вырвалось у графа. Графиня оскорбилась; она взглянула на мужа так, как смотрят на лакея, заговорившего о любви.

- Вы, кажется, не поняли меня, милостивый государь? Есть люди, которые остаются честными из страха перед законом, но есть и такие, которые честны по природе. На мой взгляд, вы принадлежите к первым. Понимаете? Я могу преступить закон, но никогда не пойду против своей совести!

Граф молча кусал губы. Маргарита д'Асти продолжала:

- Есть, однако, еще способ разойтись: это разрыв по соглашению.

- Его-то я и имел в виду, - сказал граф.

- Но я его не хочу.

- Почему?

- Потому что я гораздо больше боюсь злословия и сплетен нашего света, нежели гласности и строгости суда. Я знаю, что, когда муж и жена расходятся без определенных причин, на долю мужа выпадает общая симпатия.

Злая усмешка появилась на губах у молодой женщины, которая пристально взглянула на своего мужа.

- Свет способен сказать, что вы порядочный человек, а я погибшая женщина.

Граф д'Асти опустил голову и молчал.

- Наконец, - прибавила Маргарита де Пон, - вы забываете, что у нас есть ребенок.

- Это правда.

- И что имя этого ребенка должно остаться чистым, незапятнанным и уважаемым.

Ее холодная и здравая логика победила графа и смирила его пылкую натуру.

- Я сделаю все, что вы пожелаете, - проговорил он.

- То, чего я хочу, - очень просто.

- Говорите.

- В глазах света мы останемся супругами.

- А в действительности?

- Мы будем чужими, относящимися очень предупредительно друг к другу.

- Вы жестоки!

- Я справедлива... До свиданья!

И она указала мужу на дверь. Граф д'Асти покорно направился к двери. Но на пороге он обернулся, взглянул на жену, и она увидела, что он бледен, а глаза у него полны слез.

- Вы, как я вижу, не верите моему раскаянию? - прошептал он.

- Да! - воскликнула она.

- Вот уже три года я каюсь в своих грехах и безумствах молодости.

- Скажите лучше: в преступлениях.

- Ах, - воскликнул он с отчаянием, - вы безжалостны...

Тон, которым он произнес последние слова, тронули Маргариту.

- Вы напрасно так думаете. Перестаньте преследовать меня своей любовью, и я не буду оскорблять вашу гордость.

- Увы! Я люблю вас!..

Граф зашел слишком далеко. На минуту он тронул своим голосом, в котором слышалось отчаяние, молодую женщину, но, намекнув ей о своей страсти, он снова ожесточил ее.

- Вы с ума сошли, - сухо произнесла она, - вы забываете, что кровь Гонтрана де Ласи между нами, когда вы говорите о вашей страсти.

Граф задрожал от бешенства и отчаяния.

- Вечно он... - пробормотал д'Асти.

- Милостивый государь, не надо упоминать о любви перед тою, чье сердце вы сами же разбили и кто хочет жить без любви, - грустно проговорила Маргарита. - Я ношу ваше имя, и как бы мне ни было тяжело, я хочу носить его честно. Но если вы будете продолжать ваши преследования.;.

Она остановилась и взглянула на мужа.

- Что тогда? - сердито спросил он ее.

- Я отвечу любовью первому встречному, который увлечется мной, - докончила графиня.

Эти слова поразили графа д'Асти как удар грома. С минуту он стоял безмолвный, пораженный, опустив голову на грудь. Затем, внезапно подняв голову, с загоревшимися глазами, бледный как полотно, он спросил:

- А читали ли вы "Уложение о наказаниях"?..

- Да, - спокойно ответила Маргарита.

- И вы не нашли в нем ничего, что имело бы связь с только что произнесенными вами словами?

- Вы ошибаетесь! Я знаю законы, и мне известно, что вы имеете право убить меня, если я покрою позором ваше имя.

- Ну, так берегитесь! - воскликнул граф запальчиво. Сначала графиня ничего не ответила и только сделала шаг назад. Затем, как оскорбленная королева, она указала мужу на дверь.

- Уходите, - сказала она, - уходите!

Граф д'Асти вышел с бешенством и отчаянием в сердце. Он поднялся в свою комнату, заперся в ней и зарыдал, как ребенок.

XIX

Вечером того дня, когда граф д'Асти прибыл в Баден, часов около одиннадцати, когда жизнь маленького городка начинала уже затихать и казино приготовилось закрыть свои гостеприимные двери, в то время как игроки возвращались домой, подсчитывая в уме выигрыш или проигрыш, почтовая карета остановилась у ворот дома, смежного с тем, который занимал граф д'Асти с супругой в Лихтентальской аллее. Улица была пуста, и в доме графа все огни уже были потушены.

На шум колес ворота дома отворились. Какой-то человек вышел навстречу приехавшим и поспешил распахнуть дверцы кареты. Это был не кто иной, как тот человек, которого Дама в черной перчатке называла Германом и которого мы знаем под именем графа Арлева. Из кареты вышли молодая женщина и молодой человек. Это были, как читатель, может быть, уже догадался, Дама в черной перчатке и Арман.

- Здравствуйте, Герман, - сказала молодая женщина, соскакивая с подножки экипажа.

Майор почтительно поклонился ей и предложил руку.

- Все ли готово в доме?

- Все, сударыня.

Она обернулась к Арману.

- Вот, - проговорила она, - позвольте представить вам майора, с которым вы уже знакомы отчасти... вы встречались с ним в Нормандии.

Майор и Арман обменялись поклонами. Дама в черной перчатке вошла в дом, предшествуемая майором и сопровождаемая Арманом, не преминув удостовериться, что улица пуста и никто не видел ее, когда она выходила из кареты.

Майор провел путешественницу в первый этаж и распахнул перед ней двери гостиной с темными обоями. Арман последовал за своей спутницей и невольно вздрогнул.

Темные обои и всю обстановку этой комнаты он уже видел раньше, когда однажды вечером проник через окно в комнату на площади Эстрапад. Вся меблировка была перевезена оттуда в Баден. Арман вспомнил, что там, на камине, он видел какой-то бюст, закутанный в черный креп. Этот самый бюст стоял и теперь на камине гостиной, и глаза Армана с недоумением остановились на нем. Дама в черной перчатке прошептала несколько слов на ухо майору. Майор вышел из комнаты. Тогда молодая женщина указала Арману на кресло подле себя.

- Теперь, друг мой, нам надо поговорить.

- Я слушаю вас.

- Прошло уже две недели с тех пор, как вы следуете за мной, исполняете все мои капризы, ни о чем не расспрашивая меня и не зная ни места, куда мы направляемся, ни цели, которую я преследую.

- Я следую за вами, и с меня этого вполне достаточно. Она с улыбкой посмотрела на молодого человека.

- Я следую за вами и люблю вас, - повторил он.

- А я, - сказала Дама в черной перчатке, - питаю к вам привязанность сестры и, быть может, полюблю вас когда-нибудь, если...

- О, говорите! - воскликнул Арман со своей обычной горячностью. - Я готов для вас на все!

Дама в черной перчатке пристально посмотрела на молодого человека.

- Вы храбры? - спросила она.

- Мне так кажется.

- Терпеливы?

- Да.

- Умеете ли вы владеть собою?

- У меня хватит силы сделать все, что бы вы ни приказали.

Она протянула по направлению к бюсту руку, по-прежнему затянутую в черную перчатку.

- Вы знаете, - сказала она, - что на мне лежит мрачная и ужасная миссия. Мой долг отомстить за одну смерть - за "его" смерть!

- Ах, я верно угадал, - прошептал сын полковника.

- Этого умершего, - продолжала она медленным и глухим голосом, - я любила... любила до обожания... до фанатизма... как я, быть может, полюблю вас, если...

- Если? - весь дрожа спросил Арман.

- Если вы примете участие в моем деле, цель которого - отмщение и искупление.

- Вы уже знаете, что я принадлежу вам. Располагайте мною...

- Итак, - продолжала она, - этот человек, которого я любила, этот дорогой усопший, бюст которого вы видите здесь, был убит... убит не обыкновенным разбойником, вором с большой дороги... О, нет!

И она глухо рассмеялась.

- О, нет! - повторила она. - Нет! Его убийцы были люди высшего света, блестящие аристократы, прожигатели жизни... Они образовали сообщество с целью грабежа и воровства...

- Подлецы! - прошептал Арман.

- Вы присутствовали при смерти одного из них.

- Капитана Лемблена, не правда ли?

- Да, и между ними есть еще некоторые, которые до сих пор наслаждаются жизнью; их-то я и хочу поразить - одних в материальном благосостоянии, другим нанести удар в их любви, третьих поразить в их детях.

Если бы Арман мог понять последние слова этой мстительницы, он, конечно, содрогнулся бы. Она продолжала:

- Если вы меня действительно любите, если вы не хотите, чтобы я снова скрылась от вас, чтобы я не лишала вас своего присутствия, если вы сохранили еще надежду победить меня, то вы должны служить мне.

- Я буду вашим рабом!

- Вы должны быть и более и менее, чем рабом... вы должны сделаться в моих руках орудием.

- Я готов на все!

- Берегитесь, - остановила его Дама в черной перчатке. - Быть может, требования мои покажутся вам слишком странными. Вы не откажетесь?

- Скажите лучше их скорее! - воскликнул Арман в порыве увлечения.

- Хорошо, так слушайте же, - продолжала она. - Завтра я укажу вам одну женщину. Эта женщина молода, прекрасна, носит знатное имя.

- Что же дальше? - спросил Арман.

- Мне нужно, - продолжала Дама в черной перчатке, - чтобы вы следовали за нею повсюду; чтобы вы везде попадались ей на глаза и притворились влюбленным в нее.

- Но я люблю вас и никогда...

- Это необходимо. Эта женщина должна через месяц отдать вам свое сердце.

Арман закрыл лицо руками.

- Боже мой! - прошептал он.

- Выбирайте, - сказала Дама в черной перчатке, - или уехать и больше никогда не видать меня, или повиноваться мне!

- Я повинуюсь, - пробормотал молодой человек, опуская голову.

XX

В Бадене есть одно место, хорошо известное всем туристам.

Это замок Эберштейн. История развалин, относящихся к временам феодалов, и реставрация их владетелями Бадена не имеет к нашему рассказу ни малейшего отношения, во вам необходимо набросать краткий очерк топографии местности, где они расположены.

В конце Лихтентальской аллеи дорога, миновав монастырь и маленькую деревню того же имени, внезапно разветвляется. Одна ветвь идет по долине вправо к прелестному ручейку, через который в черте города переброшено много прелестных, кокетливых мостиков. Эта дорога ведет. к знаменитому водопаду Гарользау. Другая поднимается влево сначала довольно отлого, затем становится все круче и каменистее и ведет к замку Эберштейн. Достигнув вершины горы или, вернее, хребта горной цепи, дорога идет уступами, вертясь на одном месте, как железная дорога в Со.

С правой стороны путешественник может разглядеть группу высоких сосен и возвышающуюся над ними вершину горы, а с левой - пустынную глубокую долину, прерываемую потоками, перерезанную холмами и оживленную деревьями, разбросанными по обеим сторонам Аара; эта долина, виднеющаяся сквозь чащу деревьев, в некоторые часы принимает странный вид. Туманная Германия со своими еще более туманными сказаниями целиком отразилась тут. В отдалении, приютившись на скале, красуется со своими неровными башнями и мостами замок Эберштейн.

В то время как в Бадене происходили события, излагаемые вами с исторической верностью, дорога, которая вела в Эберштейн, была еще великолепным, постоянно поддерживаемым и усыпанным песком шоссе, по которому без малейшей для себя опасности подымаются теперь туристы. Это была все та же, как и теперь, дорога, но каменистая, узкая, с глубокими выбоинами, и если бы извозщичьи лошади в Бадене не обладали такой болезненной медлительностью хода, то катастрофы случались бы очень часто. Местами были даже устроены предохранительные перила, так как дорога шла по самому краю пропасти. Если бы в этом месте встретились и столкнулись две кареты, то они неминуемо полетели бы в бездну. Сообщив эти подробности, мы вернемся к нашему рассказу.

Графиня д'Асти, жившая в Бадене уже дней восемь или десять, вела такой образ жизни. Каждое утро она выезжала в карете с горничной и ребенком на продолжительную прогулку, с которой возвращалась часа в два пополудни, то есть в то время, когда в Германии обедают, и поднималась к себе.

В пять часов ее видели прогуливающейся под руку с мужем час или два под апельсиновыми деревьями или по залам казино и затем возвращающейся домой.

С этой минуты муж и жена - столь нежные друге другом на глазах общества - в течение целого дня не обменивались более ни словом и оставались столь же далекими друг другу, как если бы их разделяли цепь Андов или Гималайский хребет.

Отчаяние графа д'Асти было безгранично, а любовь к жене, по-видимому, росла с каждым днем, казалось бы, именно вследствие того презрения, которое она к нему питала; он выходил вечером из дома и отправлялся рассеивать свои печальные думы около игорного стола "trente-et-qua-rante". Вопреки пословице, в игре он так же был несчастлив, как и в любви, и каждый вечер неизменно проигрывал по двадцати луидоров.

Люди, замечавшие его постоянную печаль и не понимавшие истинной ее причины, приписывали ее всегдашнему проигрышу.

Когда он возвращался домой на Лихтентальскую аллею, графиня д'Асти находилась уже в своей комнате и не показывалась до следующего дня.

Однажды утром графине д'Асти захотелось посетить Фаворит и замок Эберштейн. Она начала свой осмотр с маленького замка в стиле рококо, в котором жила в былое время маркграфиня Сибилла; графиня намеревалась закончить экскурсию осмотром старого феодального замка и возвратиться в Баден по крутой и опасной дороге, о которой мы уже говорили и которая идет вдоль долины Аара.

Войдя во двор замка, молодая женщина увидела красивую верховую лошадь, привязанную к столбу. Привратник, служивший в то же время и проводником, немедленно явился с предложением своих услуг и сообщил графине, что лошадь принадлежит молодому французу, который в данное время осматривает замок в сопровождении привратницы. В то время обычаи в Бадене были такие же, как и теперь. В апреле и мае французов бывало там очень мало - преобладали немцы. Граф д'Асти был первым французом, появившимся в этом сезоне у игорного стола, виконт де Р. - вторым. Графиня д'Асти была на балах раза два и встретила на них одних австрийцев и пруссаков. Она с каким-то любопытством ждала встречи с человеком, который напомнил бы ей парижанина, - а их каждая парижанка неустанно и часто безуспешно отыскивает всюду, когда она находится в провинции или за границей.

Любопытство графини было скоро удовлетворено: в оружейной зале она встретила туриста-француза. Это был молодой человек, с виду хрупкий, со светло-каштановыми волосами, голубыми глазами, меланхоличное лицо которого казалось в этот день грустнее обыкновенного. Это был Арман. Он был одет с изысканной простотой.

Увидав молодую женщину, с которой Арман, вероятно, встречался где-нибудь раньше, он сильно вздрогнул. Это обстоятельство не ускользнуло от графини, привыкшей производить подобное впечатление. Он низко поклонился ей, а она ответила ему самым изящным реверансом.

Привратник в качестве чичероне говорил на французском языке, совершенно непонятном. Но так как он содержал ресторан, то твердо запомнил фразу: здравствуйте, сударь или сударыня, не желаете ли посетить замок и позавтракать? Этим ограничивалось его знание французского языка. В данном случае невежество этого тевтона способствовало знакомству графини с Арманом.

Графиня, заметив немецкую надпись, которая красовалась на вооружении какого-то маркграфа, спросила ее объяснения у привратника. Последний стал изъясняться на своем непонятном жаргоне. Арман, находившийся на другом конце залы и рассматривавший надписи, слышал, как графиня заметила: "Я не понимаю ни слова из того, что вы говорите". Тогда он подошел и сказал:

- Позвольте мне, сударыня, перевести вам эту надпись.

Графиня поблагодарила его улыбкой. Жена привратника, которая давала Арману объяснения, видя, что посетители познакомились, решила, что они отлично могут осмотреть весь замок вместе, и удалилась, оставив Армана на попечении своего мужа.

Через час, окончив обзор зала, во время которого посетители не раз, при каждом новом варваризме толстого немца, обменивались улыбками и взглядами, переговорив о Бадене и его окрестностях и о Париже, они очутились во дворе замка на пороге красивой готической залы, служащей обыкновенно для завтраков туристам.

Арман ни разу не перешел границ строгой воспитанности. Как остроумная светская женщина, Маргарита непринужденно обратилась к молодому человеку и сказала ему, смеясь:

- Завтра, кажется, танцуют в казино, и вы, конечно, найдете возможность, согласно светскому обычаю, представиться вашей покорной слуге.

Молодой человек поклонился.

- А пока, - продолжала она, - в силу необходимости, - она указала рукой на столовую, где находился всего-навсего один стол, - вы позволите мне, милостивый государь, предположить, что мы уже встречались с вами где-нибудь в Париже, и пригласить вас позавтракать со мною.

Арман предложил графине руку и провел ее в столовую. Благодаря медлительности прислуги завтрак продолжался чуть не до трех часов пополудни.

Арман был очаровательно остроумен, а его обычная задумчивость, в глазах графини, сообщала ему большую привлекательность.

Он был чрезвычайно внимателен к маленькой девочке, почтителен и любезен с графиней. Он не назвал себя, не спросил имени графини д'Асти, но они болтали о стольких предметах, что невольно назвали несколько фамилий, в салонах которых зимой встречается "весь Париж".

- Сударыня, - сказал Арман, - я уже имел честь танцевать с вами у маркизы де Р... Конечно, я не осмеливаюсь обращаться к вашей памяти и не имею дерзости надеяться, что вы...

- Боже мой, - прервала его графиня с чарующей улыбкой, - простите, если память мне несколько изменяет, и позвольте избавить вас от обязательных комплиментов. Но раз это так, то мы познакомились с вами окончательно, и я оставляю вам на завтра вальс.

- Первый? - спросил он шаловливо-веселым тоном.

- Хорошо, пожалуй, хоть первый. Надо же загладить перед вами мою забывчивость.

Арман вздохнул, давая понять графине, что сам он хранит живейшее воспоминание о бале маркизы. Графиня была женщиной, и этот вздох не был ей неприятен. Но в то время, как она хотела продолжать разговор в легком тоне, которым велась до тех пор их беседа, раздался удар грома, от которого задрожали своды готической залы.

Пока графиня и ее юный спутник беседовали, громко смеясь при смешных выражениях привратника, служившего им за столом, погода, бывшая утром такой прекрасной, мало-помалу изменилась. Небо покрылось свинцовыми тучами, в сосновом лесу пронесся глухой ропот, обычный перед грозою. Удар грома и молния, блеснувшая в темных облаках и осветившая высокие окна, навели страх на графиню, и она вскрикнула.

В эту минуту и в то время, как Арман поднимался с места, вошел кучер.

- Госпожа француженка... пора ехать... ехать сейчас... гроза... - коверкал он слова.

Баденские немцы-кучера говорят по-французски еще хуже, чем привратники и проводники.

- Что ты говоришь? - переспросил Арман по-немецки.

-Я говорю, - повторил кучер, - что скоро будет гроза, в замке нельзя ночевать, а деревня далеко. Надо ехать сейчас, а то лошади боятся грозы.

- Черт возьми!

- Дорога очень плохая.

Арман перевел слова кучера встревоженной графине. Затем он прибавил:

- Вы мне позволите, сударыня, проводить вас?

- О, конечно.

- Этот кучер, подобно всем немецким кучерам, ужасный трус. Если он от страху не будет в состоянии справиться с лошадьми, то я займу его место, и клянусь, что вы доедете до Бадена без малейшей неприятности.

- О! Я в этом совершенно уверена, - смеясь, ответила графиня.

Она уже признала в Армане тот тип молодого человека, который в Париже называют "gentleman de cheval", то есть лучшим кучером в мире.

Графиня поместилась в карету со своей горничной и девочкой, кучер занял на козлах свое обычное место. Что касается Армана, то он вскочил на седло и поехал рядом с каретой.

Кучер ударил по лошадям и пустил их сразу в галоп. Но не отъехали они и четверти версты от замка, как несколько капель дождя упали на землю. Кучер с видимым беспокойством начал сдерживать лошадей.

- Гроза! - проговорил он.

- Все равно, поезжай, - приказал ему Арман. Раздался второй удар грома, и одна из лошадей взвилась на дыбы и заржала, выказывая все признаки сильного страха.

XXI

Когда под влиянием страха или гнева понесет непородистая лошадь, то остановить ее бывает в тысячу раз труднее, чем любого кровного рысака. Эта истина малоизвестная, но неоспоримая.

Сын полковника ошибался, уверяя графиню, что он берет ответственность за ее безопасность на себя. Молния, сверкнувшая в небе, заставила подняться на дыбы немецкую клячу, и она заразила своим страхом и английского жеребца Армана - подарок Дамы в черной перчатке. Арман был искусным наездником, но ему пришлось употребить некоторое время, чтобы успокоить своего коня. Упряжные лошади в испуге помчались. Кучер тотчас потерял голову и вместо того, чтобы задержать лошадей, бросил поводья и принялся звать на помощь.

Дорога в том месте, где понесли лошади, была так узка, что молодому человеку пришлось отказаться от своего намерения держаться около дверец кареты. Он остался позади нее. Это место было действительно самое опасное из всего пути. Налево гора крутым скатом спускалась к дороге, и между нею и дорогой не было даже канавы. Направо - страшно глубокая пропасть прихотливо извивалась, образуя острые выступы.

Арману удалось, наконец, справиться со своей лошадью, но его охватила дрожь при виде опасности, грозившей графине. Карету, опередившую его метров на сто, несли взбесившиеся лошади точно ветром, причем потерявший от страха голову кучер даже не пытался сдержать их. К тому же вожжи, выпав у него из рук, били по ногам лошадей.

Арман пустил свою лошадь за каретой, настиг ее и попытался было ее перегнать, но тщетно. Дорога была так узка, что проехать рядом с экипажем по правой стороне ее и не скатиться при этом в пропасть было совершенно невозможно. К тому же стоило хоть одной лошади уклониться в сторону на дюйм, и все неминуемо полетели бы в бездну.

Волосы у Армана встали дыбом. Дорога делала страшно крутые повороты и только благодаря какой-то счастливой случайности лошади, несмотря на страшный испуг, поворачивали так же правильно, как если бы кто умелой рукой направлял их. Но, несмотря на отчаяние, которое еще усиливалось благодаря крикам графини и ее горничной, которые обе высунулись из кареты, молодой человек сохранил некоторое присутствие духа и внимательно следил за беловатой полосой дороги с ее причудливыми изгибами по горному хребту. Его проницательный взгляд заметил за четверть версты впереди кареты крутой поворот, образовавший тупой угол. Было очевидно, что если лошади повернут по-прежнему по дороге, то само Небо хочет спасти графиню.

Луч надежды, надежды дерзкой, почти безумной, охватил Армана.

Он все еще мчался за каретой в нескольких шагах от нее.

Примерно в ста метрах от рокового поворота кучер, дошедший в своем страхе до исступления, соскочил с козел в сторону ската, надеясь таким образом спастись. Но несчастный раздробил себе голову о пень дерева, торчавшего на два фута от земли, и попал под ноги лошади Армана. Но Арман не остановился. В пятидесяти метрах от поворота он быстро задержал свою лошадь, давая экипажу время повернуть.

Это было делом одной секунды, но она показалась Арману вечностью, так как он ждал, что вот-вот тяжелый экипаж накренится и свалится в пропасть.

Бог спас, однако, графиню. Лошади не свернули с дороги и помчались галопом по новому направлению. В первый раз за все время они очутились наискось от Армана. Он схватил пистолет, прицелился в правую лошадь и выстрелил. Лошадь упала, убитая наповал. Другая протащила ее еще несколько шагов, и карета остановилась... Графиня была спасена.

С этого места дорога расширялась, и молодой человек мог подъехать к карете... Горничная лежала без чувств. Что касается графини, то она, несмотря на испуг, не растерялась и, прижимая к сердцу своего ребенка, воскликнула с таким выражением благодарности в голосе, которое трудно передать:

- Ах, вы мой спаситель... и моей девочки!

Арман соскочил на землю и, привязав коня к дереву, поспешил выпрячь лошадь, чтобы избежать новой катастрофы.

- Сударыня, - произнес он прочувствованным голосом, - мне кажется, сам Бог помог нам.

Арман был бледен. Графиня протянула ему руку.

- О, благодарю вас! - воскликнула она.

Пьер Алексис Понсон дю Террай - Тайны Парижа. Часть 4. Графиня д'Асти. 3 часть., читать текст

См. также Пьер Алексис Понсон дю Террай (Ponson du Terrail) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Тайны Парижа. Часть 5. Роман Фульмен. 1 часть.
I Несколько минут они молча смотрели друг на друга, оба взволнованные ...

Тайны Парижа. Часть 5. Роман Фульмен. 2 часть.
Она не требовала, чтобы любимый ею человек непременно любил ее, чтобы ...