СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Пьер Алексис Понсон дю Террай
«Тайны Парижа. Часть 2. Товарищи любовных похождений. 2 часть.»

"Тайны Парижа. Часть 2. Товарищи любовных похождений. 2 часть."

Полковник улыбнулся.

"Терпение! Настанет наконец и мой черед, и они заплатят мне дорого и исправно".

Полковник выпустил большой клуб дыма, который змейкой вылетел в открытое окно, и продолжал:

"У каждого человека есть какая-нибудь страсть и у каждого из шести глупцов, которых я завербовал в свое общество, был свой недостаток и своя личная цель. Гонтран любил Леону, Лемблен - Марту де Рювиньи и мечтал о наследстве генерала. Шаламбель хотел быть маркизом де Монгори, Ренневилль стремился вернуть деньги, которые он проиграл в парижском клубе, д'Асти желал жениться на своей кузине, а Мор-Дье - получить обратно миллион, украденный у него его отцом. Итак, Лемблен, Гонтран, Шаламбель и д'Асти уже удовлетворены; остаются Мор-Дье и Ренневилль; последнего мы женим, и Мор-Дье получит свой миллион из шкатулки Шаламбеля. Тогда, господа, - прибавил полковник с загадочной и злой улыбкой, - глава вашей лиги, человек, действовавший до сих пор бескорыстно и не получивший своей доли от общего пирога, потребует ее у вас, и, ей-богу, эта доля будет львиная!"

- Тильбюри подано, - доложил Жан, прерывая монолог своего господина.

Полковник встал, взял пальто, перчатки и шляпу и, напевая, спустился во двор, где Эбен, прекрасная английская лошадь, от нетерпения рыла копытами Землю. Глава общества "Друзей шпаги" взял вожжи и взмахнул хлыстом, пока Жозеф усаживался на заднем сиденье; лошадь помчалась, как стрела, и повернула за угол на улицу Гельдер. Было около десяти часов. Погода стояла прекрасная, и на бульварах было множество гуляющих..

Лошадь полковника была так красива, а его тильбюри легко и элегантно, что они обращали на себя внимание прохожих и возбуждали зависть к их владельцу. Сам полковник, одетый в голубой сюртук с золотыми пуговицами и в белое пальто из алнага, сшитые по самой последней моде, правил с замечательным искусством.

- Какой красивый старик и как замечательно он сохранился, - говорили пешеходы на бульваре Капуцинов.

Полковник въехал в Елисейские поля, пересек круглую площадку, повернул за угол на улицу Шальо, проехал рысью еще минут десять и остановился в узком переулке, где, с одной стороны, тянулись стены садов нескольких больших отелей, часть которых теперь уже исчезла. В конце переулка, между двором и садом, возвышался маленький беленький домик, с зелеными решетчатыми ставнями и крышей с выступами, такой, какие обыкновенно строят в Италии. Это был не отель, а скорее красивый павильон, таинственное жилище феи или женщины.

Прохожие, - а они были редки в этой местности, - невольно останавливались у решетки и начинали с любопытством рассматривать заросший дерном маленький дворик и забор, обвитый многолетним плющом, в середине которого бил фонтан. Затем обращали внимание на полузатворенные решетчатые ставни, на слугу без ливреи, иногда проходившего по двору, и любовались в открытые двери каретного сарая прекрасным фаэтоном, который Томас-Баптист, по всей вероятности, продал за бешеную цену. Через крышу дома, так как он был одноэтажный и низкий, можно было заметить густую листву громадных деревьев сада, где дрозды и славки распевали целыми стаями. Но кто же тот таинственный избранник, который жил в этом раю, уединенном и затерявшемся среди царившего кругом него шума?

Тильбюри полковника остановилось у решетки; тотчас же в нижнем этаже отворилась дверь, и на пороге появился слуга, поспешивший отпереть ворота. Тильбюри въехало во двор.

Слуга был старик высокого роста, с густыми седыми усами; по его военной выправке нетрудно было догадаться, что видишь перед собою старого служаку, обратившегося в привратника.

- Здравствуй, старичина Иов, - сказал полковник, на суровом и даже отчасти свирепом лице которого промелькнуло выражение добродушия.

- Ваш покорный слуга, господин полковник, - ответил старый солдат, отдавая честь.

- Как здоровье мальчика? - спросил полковник, бросая вожжи Жану и соскакивая на землю.

Иов нахмурился.

- Плохо, - сказал он.

- Как плохо? - спросил полковник, бледнея. - Он болен?

- Телом - нет.

- Так что же?

Иов поднес указательный палец к сморщенному лбу.

- Болезнь здесь, а может быть, и тут, - и рука старика Иова опустилась со лба к сердцу.

- Черт возьми! - вскричал полковник. - Он влюблен? Ах, если несчастная, зажегшая искру в сердце моего мальчика, не излечит его... то ей придется иметь дело со мною.

Глава общества "Друзей шпаги" вошел в белый домик, прошел через мраморные сени и быстро поднялся по лестнице в первый этаж. Он толкнул дверь и остановился на пороге комнаты, которая вполне заслуживает подробного описания.

Это было нечто вроде рабочего кабинета или, вернее, курильной, стены которой были покрыты коврами, а четыре окна выходили в сад и во двор. Сказочная роскошь этой странной обстановки напоминала Восток: смирнские ковры, лакированная мебель, ящички из сандалового дерева и алоэ, расставленные на изящных подзеркальниках трюмо; экзотические растения, стоявшие у окон; диван посреди комнаты, обитый такою же материей, как и стены, картины лучших мастеров, трофеи охоты, оружие арабское, индийское и персидское обращали эту комнату в настоящую сокровищницу, о которой мог мечтать любой светский лев.

Полковник остановился на пороге и нежно взглянул на человека, полулежавшего на диване. Это был юноша лет девятнадцати или двадцати, белокурый, с грустными глазами, бледным нежным лицом и прозрачными, как воск, руками; он казался таким хрупким, что его легко можно было принять за переодетую молодую девушку. Когда полковник вошел, молодой человек, одетый в черный бархатный халат, полулежал - как мы уже сказали - на диване, устремив голубые глаза на рисунок ковра; он так замечтался, что даже не слышал шума отворившейся двери.

- Как он бледен! - прошептал полковник, сердце у которого тревожно забилось.

Он на цыпочках подошел и опустился на колени перед юношей; потом назвал его по имени и обнял его с материнской нежностью.

- Арман... - сказал он, придавая своему обыкновенно повелительному и грубому голосу выражение трогательной нежности.

Молодой человек вышел из задумчивости, и улыбка скользнула по его губам.

- Здравствуй, отец, - сказал он, - ты очень добр, что пришел навестить своего сына.

- Дорогое дитя, - сказал полковник, садясь рядом с молодым человеком, - я оставил тебя одного на некоторое время... прости меня... но у меня были дела... я уезжал...

- Ты уезжал, отец?

- Да, дитя мое.

- О, отчего ты не взял меня с собою! Полковник смутился.

- Это было невозможно, - сказал он.

- Я так люблю путешествовать, - грустно продолжал молодой человек. - О, как приятно подышать другим воздухом!

- Дитя мое, разве тебе не хорошо здесь?

- Да, я был счастлив.

- А теперь? - спросил полковник, голос которого задрожал от волнения.

- О, теперь, отец... теперь...

Арман вздохнул, и полковник увидал, как слезы блеснули в его голубых глазах.

- О, Господи! Что же с тобою случилось и кто тебя обидел? - вскричал он.

Слеза, блеснувшая на глазах молодого человека, скатилась и упала на руку полковника, который вскрикнул, точно она обожгла его. Он снова опустился на колени и с мольбою смотрел на юношу, взяв его маленькие руки в свои.

- Говори... расскажи мне, как ты страдаешь и кто тому причиной... ты еще не знаешь, что я могу сделать! Ты не знаешь, что отец твой задушит, как ядовитую змею, мужчину или женщину, которые заставили тебя плакать.

- Отец, - прошептал юноша, - в течение месяца я пережил тысячу терзаний; но со вчерашнего дня все во мне умерло...

- Рассказывай, дитя мое, рассказывай, молю тебя... - умолял растерявшийся полковник, целуя руки Армана.

- Слушай, отец, вот уже месяц я люблю женщину, люблю страстно, благоговейно, всей душой... я готов умереть за нее... Но она не любит меня.

- Она полюбит тебя!

- Она любит другого...

- Я убью его.

Полковник произнес эти три слова таким голосом, что сердце у юноши замерло.

- Она оскорбила меня... она ударила меня перчаткой, - продолжал Арман с рыданием в голосе.

Полковник побледнел, как полотно.

- Она ударила тебя? - вскричал он.

- Да... перчаткой...

- Но где?.. Когда?

- Вчера... у себя на балу.

- На балу... Ее имя? Скажи мне, как ее зовут, и убью ее!

- Я люблю ее... - прошептал Арман с бешенством. - Я люблю и ненавижу ее.

- Ее имя? Ее имя? - повторял полковник.

- Баронесса Сент-Люс, - чуть слышно прошептал молодой человек.

Полковник выпрямился во весь свой высокий рост; он скрестил руки на груди и, опустив глаза, с бледными губами и расширившимися от клокотавшего в нем страшного гнева ноздрями прошептал, стукнув в пол ногой:

- Я часто слышал имя этой женщины; я даже встречал ее. Она небольшого роста, блондинка, розовенькая и беленькая; у нее черные глаза. Я также слышал, что эта женщина, прикрываясь своим благородным именем, предавалась недозволенным удовольствиям и, как настоящий демон, разбивала сердца тех, которые имели несчастье увлечься ею; пресыщенная и бездушная, она потешалась над любовью своих поклонников, как тигр тешится своею добычей. И эта-то женщина отняла у меня сына! Ну же, - прибавил полковник, - посмотрим, кто победит, госпожа баронесса де Сент-Люс. Увидим, удастся ли вам одолеть отца так же, как вы одолели сына...

Полковник снова взял руки юноши в свои.

- Как зовут "его", человека, которого она осмелилась предпочесть тебе?

- Граф Степан.

- Русский?

- Да.

- Ну, что ж, - решил полковник, - этот человек умрет. Он снова сел рядом с Арманом и прибавил:

- Расскажи мне все... расскажи все своему отцу...

XXI

Час спустя полковник, уезжая из улицы Гельдер, сказал, что вернется только вечером, так как он рассчитывал поехать вместе с сыном обедать в Версаль или Сен-Клу, но он вернулся домой раньше, грустный и хмурый, и, бросившись в кресло, закурил сигару и начал составлять план мщения. Этот обыкновенно энергичный человек окончательно терял голову при виде страданий своего дорогого мальчика.

"Ну, что ж, - решил он после долгого размышления, - я исполнял и более трудные дела, и теперь самое удобное время удостовериться в том, глава ли я общества "Друзей шпаги"

И он написал следующую повестку:

"Полковник Леон приглашает членов своего общества ввиду крайне важного дела явиться в будущий четверг к шевалье д'Асти, который вследствие полученной им раны все еще лежит в постели. Начало собрания в восемь часов вечера".

"Двое отсутствуют, - размышлял полковник Леон. - Лемблен в Африке, а Шаламбель в замке Мор-Дье ухаживает за баронессой; но все остальные явятся..."

Они действительно явились. В следующий четверг, в восемь часов вечера, четверо членов "Друзей шпаги" собрались у шевалье д'Асти. Они застали шевалье еще в постели, слабого, но уже на пути к выздоровлению и в полной памяти. Полковник, у которого обыкновенно был вид высокомерный и насмешливый, в этот вечер явился сумрачный и озабоченный, что немало удивило членов "Друзей шпаги", так что они спрашивали себя: какую драму им предстоит опять разыграть.

- Господа, - медленно и печально сказал полковник, - я ваш начальник, хотя до сих пор служил всем вам.

- Это совершенно верно, - прошептал шевалье.

- Сегодня, - продолжал полковник, - я явился сюда, чтобы сказать вам, что я, в свою очередь, нуждаюсь в помощи нашего общества.

- Мы к вашим услугам, полковник.

- Господа, в Париже есть существо, которое я люблю, как львица любит своего детеныша. Это существо, это второе я - мой сын...

Присутствующие с удивлением переглянулись.

- Да, - продолжал полковник. - У меня есть сын... сын, который не имеет ни малейшего понятия об образе жизни своего отца. Это славный юноша, и, увидев его, его нельзя не полюбить. Он чист сердцем и душою настолько, насколько может быть чисто самое лучшее из Божьих созданий... Ну, так вот, этот ребенок нуждается в нашей помощи.

- Мы к его услугам, - сказал шевалье.

- Маркиз, - обратился полковник к Гонтрану, - вы уже достаточно оказали услуг нашему обществу, и я не смею рассчитывать на вас в моем личном деле... Предоставляю вам полную свободу.

- О, - горько улыбнувшись, сказал Гонтран, - я уже сказал вам, что я ваш всецело... располагайте мною, как вам угодно...

- Знаете вы баронессу Сент-Люс?

- Да, - ответил шевалье.

- Я тоже, - прибавил граф Ренневилль.

- А вы? - спросил полковник Гонтрана.

- Я видел ее всего один раз.

- А знаете вы графа Степана?

- Атташе русского посольства?

- Совершенно верно.

- Да, знаю, - сказал Гонтран.

- Он ваш друг?

- Нет.

- Вы, стало быть, будете охотно драться с ним?

- Конечно.

- Отлично! - продолжал полковник. - Значит, баронесса Сент-Люс и граф Степан будут иметь дело с нашим обществом, потому что они почти убили моего ребенка.

Что произошло затем между полковником и его четырьмя товарищами? Какой тайный и ужасный план составили они? Это нам неизвестно, но мы увидим последствия их разговора. В 10 часов полковник возвратился домой и позвонил камердинеру. Глаза старика сверкали гневом и решимостью, а убитый горем отец уступил место бойцу, готовому мужественно выступить на арену борьбы.

Полковник Леон оделся со всевозможным тщанием, пришпилил к сюртуку французские и иностранные ордена, которыми он был награжден, и приказал подать карету.

- В Оперу, - приказал он кучеру.

В этот вечер в королевской музыкальной академии дебютировала примадонна, уже стяжавшая известность в Неаполе, Вене и Милане, и на торжество собрались все любители музыки Парижа и весь парижский большой свет. Зала была полна, не было ни одного свободного места.

Полковник занял место в ложе на авансцене и лорнировал зал, обегая глазами ложи. Вдруг взор его остановился на ложе авансцены, как раз против него. В этой ложе у самого барьера сидели две дамы; двое мужчин стояли позади них. Одна из дам была блондинка, небольшого роста; она была хороша какою-то странной, своеобразной красотой, а черные глаза ее так сверкали, что с трудом можно было выносить на себе их блеск.

Держа бинокль в одной руке, другой она играла веером, рассеянно обегая глазами соседние ложи. Полковник остановил на ней внимание:

- Это она, - прошептал он, - я узнал ее.

С баронессы Сент-Люс он перевел глаза на одного из мужчин, стоявших позади нее. Это был человек лет тридцати, высокий, со смуглым, почти оливковым лицом. "Этот русский похож на испанца, - подумал полковник, продолжая его рассматривать, - я знал из них двух или трех в таком роде".

И в то время, как полковник продолжал внимательно разглядывать графа Степана - смуглый человек был действительно он, - вдруг в уме его пронеслись далекие воспоминания.

"У меня уже есть ключ, который откроет мне будуар баронессы, - решил он. - Если мне не изменяет память, то я скоро сделаюсь самым закадычным другом графа".

Полковник продолжал мысленно свой монолог.

"В то время, когда я был военнопленным в России, после несчастной кампании 1812 года, я был знаком и находился в самых дружеских отношениях с одним артиллерийским майором, которого звали графом Степаном Степновым; он тоже был высокого роста, и лицо у него было смуглое, как и у этого; я уверен, что это его сын..."

Полковник вынул записную книжку, вырвал листок и написал карандашом:

"Отставной штаб-офицер, участвовавший в походе против России в 1812 году и бывший военнопленным в Москве, имеет смелость спросить графа Степана, не приходится ли он сыном бывшему в то время артиллерийским майором графу Степану Степанову, который удостоивал своей дружбой француза-военнопленного".

Сложив вчетверо записку, полковник надписал ее и отослал с капельдинершей.

Но прежде чем продолжать наше повествование, необходимо вернуться несколько назад и рассказать о таинственной жизни того сына, которого так любил полковник Леон, а заодно и историю любви, которая должна была послужить началом ужасной драмы, в которой общество "Друзей шпаги" задумало выказать свое тайное могущество и свои наглые средства.

XXII

Во время отступления из России, в 1812 году, армейский корпус, находившийся в самом арьергарде, в котором состоял полковник Леон, был атакован отрядом казаков, причем в руки их попало огромное число пленных. Среди последних находился и полковник. В то время ему было тридцать два года; он любил жизнь, был достаточно красив для того, чтобы нравиться женщинам, и пользовался этим преимуществом, насколько позволяли ему превратности и случайности войны.

В Москве, куда был отправлен полковник, он находил свои плен весьма приятным, так как это был не плен, а скорее самое радушное гостеприимство. На честное слово его отпускали по всему городу; он получал приглашения на еды к частным лицам, жил там, где ему нравилось, хотя обязан был ежедневно являться к военному начальнику, чтобы заявить ему: "Я здесь!"

Полковник был человек высокого роста, стройный, с интеллигентным лицом и военной выправкой; он вел беседу умно, позволяя себе иногда вставлять в разговор колкие замечания, хотя без малейшей язвительности, и пользовался громадным успехом в гостиных московской аристократии. Женщины в особенности находили его очаровательным, и в конце концов все звали его не иначе как "красивый полковник".

Как человек скучающий и ищущий развлечений, полковник старался по возможности пользоваться своим обаянием. Он любил и позволял любить себя всем без разбора. Но однажды он встретил женщину, которая заставила его сердце впервые тревожно забиться, и этот человек, привыкший к мимолетным связям, понял, что любит горячо и будет любить эту женщину всю жизнь.

Ту, которую полюбил полковник, звали Анной, и она была дочерью генерала Д.

Генерал был уже почти старик. Это был грубый и суровый солдат, не знавший ни вежливости, ни приветливости молодой московской аристократии, всецело принадлежавший к тому типу людей, которых называют людьми старого русского закала.

Анне было восемнадцать лет; она была кротка и прекрасна, как ангел. Воспитанная гувернанткой-француженкой, она имела французские вкусы и привычки и говорила по-французски, как истая парижанка.

Генерал боготворил свою дочь. Он ревновал ее настолько к каждой ее привязанности, что отказывал всем претендентам на ее руку. Он любил свою дочь, как эгоист; любил ее для себя и имел привычку говорить: "Если я когда-нибудь соглашусь расстаться с дочерью, то только для того, чтобы выдать ее за князя - богатого, как набоб, красивого, как Антиной, и русского сердцем и душой, каков я сам".

Когда царская воля заставила генерала вернуться с Кавказа, Анна сделалась совершенной узницей в отцовском доме и едва имела возможность отлучаться из него часа на два, чтобы прокатиться в закрытом экипаже, причем лошади мчались во весь дух.

Как встретились и полюбили друг друга полковник и молодая девушка? Каким образом военнопленный проник к любимой девушке? Как он достиг того, что их союз был освящен французским священником, таким же пленником, как и он сам?

Весь этот таинственный роман мог бы занять несколько томов. Однажды Анна почувствовала, что она готовится стать матерью.

Супруги задумали бежать, что было почти немыслимо, потому что полковник был военнопленный. Однако он решился бежать, захватив Анну, увезти ее во Францию и подвергнуть навеки отцовскому гневу. Невозможно передать, сколько энергии, смелости, терпения употребил этот человек для того, чтобы осуществить план своего бегства и молодой русской. Наконец все было готово. Полковник запасся фальшивым паспортом и формой императорского ординарца; сани должны были в темную ночь ждать его у потайных ворот дома генерала... Словом, и полковник и молодая девушка, казалось, были уверены в своем спасении.

Тщетная надежда! Страх и беспокойство, которые переживала Анна за своего мужа и за себя, постоянная тревога, усиливавшаяся еще более от того, что она прекрасно знала, как непоколебим и строг ее отец, ускорили ее роды. Ее бледность и крики выдали ее ужасную тайну. Что сталось с нею? Полковник об этом никогда не узнал.

Однажды вечером какой-то человек вошел к нему, поставил корзину и ушел, не сказав ни слова; и прежде чем француз, остолбеневший от неожиданности, пришел в себя и решился задать вопрос своему посетителю, последний уже скрылся.

Полковник с тяжелым предчувствием открыл корзину: в ней лежал новорожденный младенец и паспорт во Францию.

На другой день двое полицейских явились в его квартиру и предъявили ему приказ сопровождать его: внизу их ожидали сани.

Неделю спустя полковник переправился через русскую границу и ехал во Францию с ребенком Анны на руках, об участи которой ему никогда не суждено было узнать. С этих пор у полковника явилось совершенно новое чувство: отеческая любовь. Он страстно, безгранично полюбил ребенка дорогой ему Анны, плод своей единственной привязанности, хрупкий и нежный отпрыск, который мог погибнуть от малейшего дуновения ветра.

Полковнику было в то время тридцать четыре года; он строил всевозможные планы, мечтал о жезле французского маршала с единственной целью приготовить блестящее будущее для своего сына. К несчастью для него, французская империя уже за неделю до того, как он достиг французской границы, перестала существовать вследствие переворота и полковник принужден был довольствоваться половинным содержанием. У него не было состояния, но с тех пор, как у него явился сын, он захотел сделаться богатым.

И этим человеком овладело честолюбие и жажда во что бы ни стало разбогатеть. То обращаясь в игрока, то пускаясь в самые смелые и рискованные предприятия, в продолжение Реставрации, полковник все время то утопал в роскоши, то боролся с нищетой. Если бы он был одинок на свете, он удалился бы в какой-нибудь провинциальный городок, где честно прожил бы на свое жалованье, но, будучи отцом, он желал устроить своему сыну блестящее будущее.

Полковник сделался игроком, не тем игроком, который робко испытывает счастье и страдает от проигрыша, но игроком смелым, с жестким сердцем, с бесстрастным лицом, который смотрит на счастье как на раба, и благодаря этому достигает успеха. Игрою он приобрел огромные деньги, и на эти-то деньги ребенок был воспитан и получил прекрасное образование.

Хотя полковник наживал деньги нечестным путем, однако он понимал, что сын его никогда не должен узнать тайны ужасной и несчастной жизни своего отца. Когда мальчику исполнилось пятнадцать лет, полковник поручил заботу о нем старому солдату, некогда служившему под его начальством, а теперь ставшему его другом, человеку честному и прямому, всегда считавшему полковника достойным уважения. Мальчика поселили в Шальо, в маленьком отеле, который мы уже описали. Старому солдату было поручено присматривать за ним и обуздывать его прихоти и капризы, удовлетворяя их лишь до известной степени.

У Армана - так звали молодого человека - были прекрасная английская лошадь, грум, тильбюри и сто луидоров в месяц на домашние и карманные расходы.

Он вращался в обществе, куда его представил друг полковника, выдававший его за своего племянника, семейство которого жило в провинции; молодой человек пользовался большим успехом в свете.

В двадцать лет Арману едва можно было дать шестнадцать, так он был белокур, хрупок и нежен; он так поразительно был похож на свою мать, несчастную Анну, что если бы его одели в женское платье, то его можно было бы принять за женщину. Полковник, смотря на него, поддавался иногда иллюзии, и ему казалось, что он снова видит женщину, которую так горячо любил.

При своей низкой и распутной новой жизни полковник сумел, однако, вполне сохранить благопристойную внешность.

В коммерческих предприятиях, в которые он пускался, он старался разыграть роль честного человека, жертвы несчастного стечения обстоятельств. Будучи счастливым игроком, он настолько умел скрывать свою удачную игру, что никто не мог заподозрить, что все средства своего существования он добывает игрой.

К тому же Арман тратил более двух третей этих тайных доходов, и никто в Париже не знал, что он был сын полковника. Полковник жил просто, по-холостяцки, и до основания общества "Друзей шпаги" имел скромную квартиру, в которой мы и застали его в начале наших) рассказа; находилась она в узкой и темной улице. Только тогда, когда он решил поселиться на улице Гельдер, он счел вполне приличным начать вести светский образ жизни; игра доставляла ему средства для содержания сына, но не давала столько, чтобы можно было откладывать на будущее, и потому полковник имел тайное намерение, соединяя в общество шесть человек, из которых каждый был слаб в отдельности, но все вместе становились сильными.

Какая же перемена произошла в счастливой жизни молодого человека, которому всегда покровительствовала отцовская любовь и всюду охраняла его, что он погрузился в такую глубокую скорбь? Какая ужасная любовь овладела его молодым сердцем?

Это-то мы и намерены теперь рассказать, оставив на время в стороне членов общества и их страшного главу.

XXIII

Сын полковника, хрупкий белокурый Арман, встретил и полюбил баронессу Сент-Люс самым романтическим и странным образом.

Масленица подходила к концу; наступила среда первой недели поста. На балу Оперы уже не появлялось избранное общество, хотя некоторые великосветские дамы отваживались, в сопровождении кавалеров и под строжайшим инкогнито, показываться на балы. Арман, искавший приключений, как все скучающие и ничем не занятые люди его возраста, был также в этот вечер на балу и тоскливо прогуливался по фойе, как вдруг внимание его остановила маленькая домино, сидевшая в стороне, около стенных часов.

Несмотря на маску, Арман угадал, что под ней скрывается очаровательное создание; он заметил дивные, густые золотисто-белокурые волосы, маленькую ручку, нежную и прозрачную, настоящую ручку герцогини. Верхняя и нижняя часть лица были открыты, и только средняя часть - нос, рот и глаза были прикрыты маской, но взгляд глаз был так притягателен, жгуч и обаятелен, что молодой человек с самым искренним удивлением остановился перед домино.

Домино сидела, как бы свернувшись, точно грациозная кошечка, ожидавшая ласкового взгляда.

Арман до сих пор в глазах света и в своих собственных слыл за человека необыкновенно смелого в обращении с женщинами. Легкие победы развили в нем самоуверенность и надменность, которыми молодежь нашего века гордится более, чем гражданскими добродетелями; однако в присутствии этой домино Арман потерял всю свою самоуверенность и стоял перед маской буквально окаменелый, как вдруг неожиданное обстоятельство вывело его из очарования, которое произвели на него блестящие глаза незнакомки.

Какой-то молодой человек - фат, не испытавший на себе властного взгляда незнакомки, - фамильярно уселся рядом с нею и начал говорить ей пошлые комплименты. Тогда маленькая домино, как оскорбленная королева, подобрав одною рукою свое платье, а другою открыв веер, протянула его между собою и молодым человеком, как бы защищаясь. Молодой человек, в свою очередь, обидевшись и думая, что имеет дело с женщиной известного сорта, произнес оскорбительное слово.

Маска вскочила, точно наступила ногой на гадину, выпрямилась и взглянула на своего оскорбителя уничтожающим взглядом; затем, закрыв веер, она ударила им молодого человека по щеке.

Все это произошло с быстротою молнии.

Получивший удар молодой человек вскрикнул, но в ту же минуту перед ним очутился Арман, смерил его взглядом с ног до головы и спокойно произнес:

- Сударь, я знаю эту даму и вполне одобряю способ, к которому она прибегла против вашей наглости; я принимаю на себя дать вам ответ за удар веером. Вы можете, если пожелаете, потребовать удовлетворения у меня.

Арман бросил свою визитную карточку в лицо оскорбителю и предложил руку домино. Молодой человек нагнулся, поднял карточку и положил ее в карман.

- Превосходно, - прошептал Арман, - значит, он будет драться.

Как ни горда была белокурая домино, но она не могла отказаться от предложенной руки Армана, защитившего ее от человека, бывшего уже под влиянием винных паров, который мог ответить грубостью на удар веером.

Белая ручка домино легла на руку Армана, и они удалились и скоро затерялись в толпе. В первый раз в жизни сын полковника утратил свою обычную смелость; сердце его стучало, и он напрасно искал подходящей фразы, хотя бы просто какое-нибудь слово, чтобы начать беседу. Белокурая домино, тоже взволнованная вследствие только что избегнутой опасности, первая прервала молчание.

- Я вам очень благодарна, сударь, - сказала она, - и никогда не забуду оказанной мне услуги.

Голос ее был мелодичный и нежный, как пение птички, и тронул Армана.

- Сударыня... - пробормотал он.

- Однако я думаю, - продолжала очаровательная блондинка, - что вы не будете драться с этим нахалом.

- Почему бы и нет?

- Ах, фи!

- Я дал ему свою карточку. Если он пришлет ко мне кого-нибудь из своих друзей, то я не буду иметь права отказаться.

Домино украдкой взглянула на своего молодого заступника. Арман был красив и обладал прекрасными манерами.

- Значит, вы будете драться? - спросила она.

- Разумеется.

- Но ведь вы меня не знаете?

К Арману уже вернулась самоуверенность.

- Ну что ж, - сказал он, - я вас люблю.

Раздался серебристый смех, и два ряда маленьких белых зубов, показавшихся из-под маски, окончательно вскружили голову Арману.

- Ах, - пробормотала маска, продолжая смеяться, - это очень забавно!

- Очень может быть, но это правда.

- Простите, мой милый рыцарь: но ведь вы меня никогда не видали.

- Согласен.

- И если бы я сняла маску...

- Так что же?

- Вы бы разочаровались... Почем знать? А вдруг я дурна?

- У вас золотистые волосы, прелестные руки и голос, как у сирены.

Незнакомка продолжала смеяться одобрительно и в то же время насмешливо.

- Я вижу, - сказала она, - что мне снова придется прибегнуть к помощи веера.

- Почему?

- Вы прогнали грабителя, чтобы самому стать на его место...

- О, я не нападаю, - вскричал Арман, - я только молю.

- О чем же вы молите?

- О взгляде.

Домино взглянула на него через маску.

- Довольны вы? - спросила она. - Теперь улыбнитесь.

- Ах, это уж слишком!

Арман снова услыхал взрыв смеха, который, казалось, говорил: "Вы прелестны, но все-таки напрасно теряете время..."

Но молодой человек уже овладел собою; к нему вернулись его обычная самоуверенность и свойственное всем парижанам остроумие, он высказал много очаровательного вздора, просил невозможного, чтобы получить вещь самую простую, т. е. позволение еще раз увидеть незнакомку.

Он еще не любил белокурую домино, но угадал, что эта женщина не принадлежала к тому обществу, которое обыкновенно можно встретить на балах Оперы.

Целый час Арман и белокурая домино прогуливались по фойе и зале. У незнакомки ум был едкий, острый, и она безжалостно осмеивала подмеченные ею смешные стороны проходивших. Она отвечала на горячие уверения сарказмом, и ее насмешки только разжигали зарождавшуюся страсть юноши.

Вдруг домино остановилась у дверей фойе.

- Прощайте, - проговорила она нежно.

- Вы меня покидаете? - пробормотал Арман.

- Уже четыре часа.

- Ах, это невозможно!

- Однако необходимо!

- Позвольте мне проводить "вас, - умолял молодой человек, голос у которого дрожал.

- Я запрещаю вам это.

Эти слова были сказаны без гнева, хотя строго.

- По крайней мере, увижу ли я вас? Домино отрицательно покачала головой.

- Ах, - пробормотал Арман растерянно, - если бы я мог следовать за вами.

- Сударь, - холодно проговорила незнакомка, - будьте добры сказать мне, где я могу получить сведения о вас завтра вечером? Вы, по всей вероятности, будете драться с этим господином, убьете его и останетесь здравы и невредимы...

Арман вскрикнул от радости.

- О, - сказал он, подавая ей карточку, - значит, я увижу вас?

- Почем знать!

Домино, опустив в рукав визитную карточку Армана, слегка пожала ему руку и, уходя, проговорила:

- Оставайтесь здесь... я так хочу.

Арман повиновался и ждал, пока домино скроется из виду, чтобы затем и самому уехать из Оперы.

Когда он вышел на улицу и очутился на бульваре, странное чувство овладело им: тут только он понял, что любовь заключает в себе нечто властное и таинственное.

Арман приложил руку к сердцу и почувствовал, как оно учащенно бьется.

- Мне кажется, что я люблю ее... - пробормотал он. Он пошел пешком, с наслаждением вдыхая холодный

ночной воздух и мечтая о незнакомке с живостью разгоряченного воображения молодого двадцатилетнего юноши, полюбившего в первый раз в жизни.

Почти рассвело, когда он вернулся в свой хорошенький домик в Шальо, он лег в постель, нисколько не заботясь о последствиях своего вмешательства в неприятное столкновение на балу незнакомого господина с белокурой домино.

Во время сна образ прекрасной незнакомки неотступно преследовал Армана, и это продолжалось бы очень долго, если бы молодой человек не был внезапно разбужен, как громом, когда пробило полдень.

- Два каких-то господина, - доложил грум, - желают видеть вас, сударь, по неотложному делу.

"А! Понимаю, - подумал Арман, - это господин, получивший удар веером, прислал ко мне своих секундантов".

Он приказал провести посетителей в гостиную, а сам начал одеваться.

XXIV

- Сударь, - сказал один из посетителей, раскланиваясь с Арманом и садясь в кресло, которое ему предложил хозяин, - один из моих друзей, г-н Альфред Добрэ, товарищ биржевого маклера, имел честь, как я узнал, встретиться с вами сегодня ночью на балу в Опере.

- Да, - ответил Арман.

- Вы дали ему свою визитную карточку, не правда ли?

И молодой человек протянул Арману ту самую карточку, которую тот накануне бросил в лицо человека, получившего удар веером.

- Отлично, господа, - сказал Арман, - я знаю, зачем вы пришли. Такие люди, как мы, понимают друг друга с полуслова.

Молодые люди поклонились, и один из них сказал:

- Наш друг, г-н Альфред Добрэ, хочет, чтобы это дело выяснилось как можно скорее.

- Я к вашим услугам, господа.

- Завтра утром, например?

- Превосходно!

- В Лесу, в семь часов, у ворот Дофина.

- Хорошо. Какое оружие вы выбираете?

- Шпаги, если вы ничего не имеете против этого.

Арман поклонился и проводил секундантов своего противника с изумительной вежливостью. Но не успели они выйти за дверь, как новое лицо появилось в гостиной. Это был старый ворчун Иов, живший при Армане скорее в качестве наставника, чем управляющего.

"Ты отвечаешь мне за его жизнь!" - сказал ему полковник, поручая ему надзор за сыном.

Вид у Иова был мрачный; брови его были нахмурены, и он от нетерпения крутил свои седые усы:

- Господин Арман, - сказал он, - здесь происходит что-то необыкновенное?

- В чем дело, мой добрый Иов?

- Кто эти господа?

- А тебе какое дело?

- А, догадываюсь: у вас дуэль.

- Ну так что ж!

- Однако, черт возьми! Я этого не хочу! - вскричал ворчун.

Арман расхохотался.

- Это почему? - спросил он.

- Почему?.. Да просто потому, что я обещал вашему отцу...

- Что такое ты ему обещал?

- Что вы будете здравы и невредимы...

- Кто же сказал тебе, что я буду убит на этой дуэли?

- Но ведь она первая... - проворчал растерявшийся старик.

- Всегда и во всем нужно начало.

- Нет, нет, господин Арман, вы не будете драться... Драться буду я, старик Иов... Ах, черт возьми! Пусть-ка явятся эти молодые господа. Я был старшим вахмистром гусарского полка, вот что!

- А когда у тебя бывали дуэли, то ты посылал других драться за себя?

- Черт возьми! - пробормотал ворчун, озадаченный этим ироническим вопросом.,

- Вместо того, чтобы отчаиваться, - сказал Арман, - принеси-ка лучше рапиры; я немного набью себе руку.

Действительно, Арман два часа фехтовал со своим старым профессором; затем вечером он приказал подать себе лошадь и уехал в Лес, написав перед отъездом одному из своих друзей, что он рассчитывает на его услуги на следующее утро.

Во время его отсутствия старый солдат раз двадцать собирался пойти к полковнику и рассказать ему все, но колебался при мысли, что последний, разрешив сыну драться, перенесет в это время страшные муки.

- Я буду его секундантом, - ворчал Иов, - и, клянусь Богом, если с ним случится несчастье... то я убью всех: и противника, и секундантов.

Арман вернулся домой, еще пофехтовал с час, пообедал, лег в постель и тотчас же заснул крепким сном юности. Ему снова снилась белокурая домино. Он спал до тех пор, пока его друг, явившийся в шесть часов утра, не разбудил его.

- Ну же, - сказал он ему, - вставай и расскажи мне, в чем дело.

Арман рассказал своему другу ночное приключение с мельчайшими подробностями.

- Очень хорошо, - сказал друг, - и в то же время глупо.

- Почему?

- Потому, что ты никогда не увидишь женщины, из-за которой дерешься.

- Ах, замолчи! - вскричал Арман. - Ты сведешь меня сума.

- Увидишь.

Разговор молодых людей был прерван приходом Иова. Ворчун был одет в длинный голубой сюртук, застегнутый до подбородка, с красной ленточкой в петлице. Он нес под мышкой две шпаги, завернутые в зеленую саржу. Шапка его была надвинута набок с ухарством военного человека. Иов ни на шутку решился быть секундантом.

- Господин Арман, - сказал он, - уже половина седьмого. Съехаться назначено в семь часов. Кто едет в первый раз на дуэль, тот должен прибыть первым на место.

Арман оделся в несколько секунд.

Иов распорядился уже, чтобы заложили карету. Арман сел в нее со своими двумя секундантами. Через десять минут они доехали до ворот Дофина и начали ждать противников, которые не замедлили явиться.

Пока секунданты вымеряли расстояние и бросали жребий насчет шпаг, Арман и его противник имели время разглядеть друг друга. Противник Армана был высокий молодой человек, лет двадцати девяти или тридцати, смуглый и худощавый, и Арман подумал, что накануне он был, вероятно, немного пьян, потому что, судя по наружности и по манерам, он не походил на человека, способного оскорбить женщину.

- Сударь, - сказал Альфред Добрэ, скрещивая свою шпагу со шпагой Армана, - у вашей Дульцинеи прелестные ручки, но она делает из них плохое употребление.

- Извините, сударь, - ответил Арман, парируя удар, - дама, о которой вы говорите, совсем не моя Дульцинея.

- Во всяком случае, она не жена и не сестра ваша, - возразил Добрэ, нанося ловкий удар.

- Конечно, нет, - возразил Арман, отразив удар и вместе с тем слегка коснувшись руки противника.

Старый Иов, заметив на рубашке Добрэ несколько капель крови, вскрикнул и сказал:

- Довольно, господа, довольно!

- Хорошо, - согласился Добрэ, - хотя вы забыли, сударь, что оскорблен был я и, следовательно, моим секундантам, а не вам принадлежит право объявить честь мою удовлетворенной.

- Истинная правда, сударь, истинная правда, - пробурчал старый солдат, закусывая усы, и прибавил про себя: "Черт возьми, ребенок отважен, но его могли убить, потому что его противник дерется лучше его".

Молодые люди подали друг другу руки.

- Милостивый государь, - сказал Добрэ, - сделайте милость, назовите мне ту особу, которая так ловко наносит удары веером.

- Не могу...

- Черт возьми! Значит, это тайна...

- Такая же для меня, как и для вас: я не знаю ее.

- Как! - вскричал Добрэ. - Вы деретесь за женщину, которой не знаете?

- Я надеялся узнать, кто она, - скромно ответил Арман.

Рану Добрэ перевязали; к счастью, она оказалась легкой. Противники снова пожали друг другу руки, и Арман вернулся в Шальо.

Первой дуэлью гордятся так же, как первым любовным свиданием, и Арман чувствовал себя, возвращаясь домой, точно он вырос на целый вершок. Но радость его была непродолжительна. Как любят все таинственное и неизвестное, так и он полюбил белокурую домино, бывшую причиной его первой дуэли.

Самым отрадным чувством для человека, ставящего на карту жизнь ради любимой женщины, - это думать о ней.

Арман вспомнил ее слова: "Где я могу получить сведения о вас?" Он надеялся, что белокурая домино пришлет или приедет сама узнать о результатах дуэли. Он ждал этого с нетерпением, и каждый раз, когда раздавался звонок в подъезде, он вздрагивал от ожидания. Но большая половина дня уже прошла, а никто не являлся.

Тогда Арманом овладело лихорадочное нетерпение, и он начал обвинять домино в неблагодарности и вместо того, чтобы забыть эту женщину, еще сильнее полюбил ее; действительно, страсть растет, когда ее не разделяет предмет любви. Пробило два часа пополудни. Молодой человек не выдержал:

"Ах, - мысленно воскликнул он, - если бы мне пришлось даже перевернуть вверх дном Париж, я все-таки найду ее!"

Вдруг раздался звонок. Арман бросился к окну, выходящему на маленький дворик, и увидал посыльного, обыкновенно стоявшего на углу улицы, где жил Арман. В руке у посыльного было письмо.

- Это от нее, от нее! - прошептал Арман, догадавшись по выбору посыльного, что незнакомка светская женщина, не желающая скомпрометировать себя.

Он бегом спустился вниз, совершенно забыв, что для благовоспитанного человека неприлично бежать навстречу слуге.

У посыльного был добродушный и наивный вид овернца.

- Господин Арман? - спросил он.

- Я самый.

- Вам письмо.

Он подал молодому человеку маленький конвертик, распространявший тонкий запах каких-то особенных духов и запечатанный печатью с изображением ливретки, лежащей в характерной позе охотничьих собак, взгляд которой, обращенный на хозяина, как бы говорил: "Я послушна и предана".

Арман схватил письмо, но, прежде чем распечатать его, спросил посыльного:

- От кого письмо?

- Не знаю, - ответил тот с придурковатым видом.

- Кто же вам дал его?

- Слуга.

- Где?

- На мосту Конкордии.

Овернец ушел, прежде чем Арман успел задать ему новый вопрос.

Арман прошел в курильную и только здесь решился распечатать письмо.

XXV

Сердце Армана билось так сильно в то время, когда он держал в руке письмо, что он не сразу распечатал его. Он несколько раз перевернул конверт, стараясь угадать содержание письма по почерку. По надушенной английской бумаге, на которой оно было написано, можно было догадаться, что это послание от женщины; буквы были удлиненные и написанные твердой рукой и, по-видимому, без малейшего волнения. Наконец Арман распечатал письмо и прочитал следующие строки:

"Мой милый рыцарь!

Человек, который, подобно вам, защищает неизвестную ему, замаскированную женщину И рыцарски дерется за нее, по всей вероятности, начитался романов. Вероятно, вы знакомы с рассказом "Тринадцать" Бальзака и, конечно, не забыли Генриха Марзая, который однажды вечером увидал на бульваре карету, сел в нее и был отвезен, с завязанными глазами, к "девушке с золотыми глазами"... У меня нет "золотых глаз", но я тоже блондинка, как и она, и если вы желаете услышать благодарность от той, честь которой вы защищали, и получить награду, которую заслужили благодаря вашему прекрасному поступку сегодня утром, то будьте вечером около одиннадцати часов на бульваре между улицами Тэбу и Гельдер: там вы увидите карету и сядете в нее; рядом с вами сядет человек и завяжет вам глаза"...

Письмо было без подписи.

Арман на минуту задумался, потом вскричал:

- Пойду... Пойду... если бы даже мне суждено было погибнуть.

Он с лихорадочным нетерпением ждал, когда кончится день, и считал часы и минуты; как только наступил вечер, молодой человек, чтобы убить те четыре часа, которые отделяли его от свидания, отправился в Итальянскую оперу и бросал рассеянные взгляды на все ложи, как будто надеялся увидеть прелестное создание, которое в продолжение двух дней всецело владело им.

В одной из лож авансцены он заметил блондинку, невысокого роста, ослепительной красоты, и вздрогнул... Уж не она ли таинственная домино? У той были такие же золотистые волосы, такой же стан, такие же маленькие белые ручки, но это было все, что он заметил у домино, и было бы слишком смело решить, что женщина, на которую Арман смотрел теперь, и та, которую он видел замаскированной, одно и то же лицо. Притом невозможно было бы предположить, что та, которая назначила ему таинственное свидание, явилась тоже в Итальянскую оперу в ожидании назначенного часа.

Во время антракта Арман вышел в коридор и начал рассматривать в круглое окошечко ложи молодую женщину, которая явилась на представление совершенно одна. Она была так прекрасна, что он страстно желал, чтобы это оказалась именно она. Дама повернулась и заметила Армана; но выражение ее лица не изменилось, и она не выразила ни малейшего удивления; она видела в Армане просто незнакомца, каких много ежедневно встречает молодая и красивая женщина.

- Это не "она", - прошептал он разочарованный.

Молодой человек, тот самый, который утром был секундантом у Армана, случайно находился в фойе. Арман взял его под руку и спросил его, указывая на блондинку:

- Не знаешь ли ты, кто это?

- Знаю, - утвердительно кивнул тот головою.

- Как ее зовут?

- Баронесса де Сент-Люс.

- Как странно, - сказал Арман, - она очень похожа на мою оперную домино. Тот же рост, тот же цвет волос, те же ямочки на руках.

- В таком случае тем хуже!

- Почему "тем хуже"?

- Потому, что ты в нее влюбишься.

- Ну, так в чем же тут несчастье?

- Да вот в этом-то самом. Госпожа де Сент-Люс женщина, которую опасно любить. Арман удивился.

- Друг мой, - продолжал молодой человек, - маленькая баронесса, как ее называют, одна из тех женщин, которые, на первый взгляд, живут на земле, не утратив ни одной из небесных добродетелей, одно из тех эфирных созданий, которые не коснулись грязи нашей планеты и ангельская душа которых постоянно витает в пространстве.

- Ну и что же?

- Однако, друг мой, в свете, где она играет роль царицы, рассказывают шепотом странные вещи...

Арман с изумлением взглянул на своего собеседника.

- Баронесса вышла замуж двадцати лет, - продолжал рассказчик, - за влюбленного в нее старика. Он был красив и, как говорят, принадлежал к числу людей, жизнь которых была продолжительным триумфом; он был ужасом мужей и утешителем всех женщин, которые искали родственную душу. Он даже выработал в отношениях с этими слабыми созданиями особую странную теорию; когда он женился на мадемуазель Берт де Болье, в свете наивно говорили: "У этого человека в жизни столько жертв, что он не гарантировал свою жизнь от несчастья, несмотря на свои пятьдесят лет".

- Черт возьми! - вскричал Арман. - Это мне кажется парадоксом.

- Хорошо! К концу шестого месяца старый барон сделался рабом, через год жена отодвинула его на задний план, как обыкновенно поступают со старыми фамильными портретами. Теперь же он находится в положении древних невольников, которые теряют даже человеческое достоинство.

- Стало быть, - спросил Арман, - госпожа де Сент-Люс упала во мнении света?

- Нисколько; она никогда не давала серьезного повода к сплетням. Но...

- А! Есть и "но"...

- Да. Никто никогда не слыхал ни об одной интриге маленькой баронессы. Однако в том свете, где она вращается, случились два происшествия, с которыми, не знаю, справедливо или нет, общественное мнение связало и ее имя.

Друг сел на скамью в фойе, как человек, приготовившийся рассказать длинную историю.

- Послушаем, - сказал Арман, - любопытство которого было в высшей степени возбуждено.

- В прошлом году, - продолжал рассказчик, - молодой маркиз де П... очень увивался около нее, хотя у него был соперник, виконт Ральф О... ирландец, очень красивый, страшно богатый и бывший в это время в большой моде. Баронесса улыбалась им обоим совершенно одинаково, так что нельзя было сказать, чтобы одному из них она отдавала предпочтение. Баронесса живет в конце Вавилонской улицы, в отеле, сады которого доходят до бульвара Инвалидов. Садовая, калитка выходит на бульвар. Однажды ночью, в январе, нашли в двадцати шагах от этой калитки труп виконта Ральфа... У него оказались три раны, нанесенные шпагой. Что касается убийцы, или, вернее, противника, то последний скрылся. Но странное совпадение! В ту же самую ночь маркиз де П... в своем кабинете пустил себе пулю в лоб.

- Да, странно, - сказал Арман, - точно глава из романа.

- Впрочем, - продолжал рассказчик, - садовая калитка оказалась запертой, и госпожа де Сент-Люс, по-видимому, была непричастна к этому двойному несчастью; много болтали об этом странном совпадении, а злоречивые языки утверждали, что маркиз и виконт дрались из-за нее, и маркиз, терзаемый угрызениями совести, лишил себя жизни. Три месяца спустя, на балу в турецком посольстве, госпожа де Сент-Люс обратила на себя внимание молодого молдаванского князя, который был прекрасен, как день, и богаче самого набоба. Молдаванин страстно влюбился в госпожу де Сент-Люс; он следовал за нею на все балы, на концерты, в Лес, в Лонгшан, словом, повсюду... Баронесса оставалась холодна к изъявлению его чувств и постоянно отказывала красивому князю в разрешении явиться в ее салон. Однако однажды вечером молдаванин, переодевшись, имел дерзость проникнуть к ней, так как баронесса давала маскированный бал...

- И что же случилось? - спросил Арман.

- Баронесса узнала его, несмотря на громадную бороду чародея, и весьма ласково приняла его, но когда князь выходил от нее и садился в карету, ему был нанесен удар кинжалом. Его люди заметили это только по приезде домой. Их господин умер, сказав, что его ударил незнакомец, почти так же, как Равальяк - Генриха IV, то есть вскочив на подножку. После этого, дорогой мой, - добавил рассказчик, - думай, как хочешь, о госпоже де Сент-Люс, но позволь дать тебе совет: если ты влюбишься в нее, то найми почтовую карету и уезжай. Эта женщина внушает любовь, которая приносит несчастье.

Молодые люди вернулись в залу, и Арман навел лорнет на ложу баронессы и начал пристально смотреть на нее, чтобы привлечь ее внимание, но баронесса даже не вздрогнула.

- Это не она, - решил он, - впрочем, я это узнаю.

Арман простился со своим другом и отправился на бульвар, на место, назначенное в анонимной записке. Пробило полночь. Классический фиакр старого времени ждал на шоссе в равном расстоянии от улиц Тэбу и Гельдер. Арман заметил, что карета была не наемная и, проходя мимо нее, крикнул:

- Кучер, вы заняты?

- От полуночи до утра, - ответил возница, бросая вокруг себя испытующий взгляд.

- А! Дружище, - спросил Арман вполголоса, - так ты занят?

- Как вас зовут?

- Арман.

- В таком случае нет, - ответил возница.

В то же время стекло в дверце опустилось, дверца открылась, и Арман увидел в карете замаскированного человека. Он влез и сел. Замаскированный человек молча завязал ему глаза, и карета покатила по бульвару. Арман не мог определить, сколько времени продолжалось это таинственное путешествие; только по стуку кареты он понял, что выехал из Парижа и едет по шоссе, и рассчитал, когда карета остановилась, что он проехал, по всей вероятности, около трех лье.

Замаскированный человек вышел из кареты первый и подал Арману руку, чтобы помочь ему выйти.

- Следуйте за мной, сударь, - сказал он. - Но если вам дорога жизнь, не пытайтесь снять повязку, иначе я вас убью.

- Хорошо, - ответил Арман. - Идите, я последую за вами.

Он услыхал скрип засова и дверного ключа, затем почувствовал под ногами песок, которым обыкновенно посыпают садовые дорожки; таким образом он прошел шагов сорок, причем все время его вел, держа за руку, человек в маске. Затем Арман услышал, как отворилась другая дверь, и спутник его сказал ему:

- Поднимитесь на десять ступеней.

Арман поднялся и почувствовал, что под ногами у него ковер. Тогда спутник посадил его на диван.

- Снимите повязку, - сказал он ему.

Арман повиновался и с любопытством осмотрелся вокруг; он был поражен. Он находился в прекрасном будуаре, обитом шелковой материей пепельного цвета, кокетливо и изысканно меблированном и слабо освещенном висячей лампой с абажуром из китайской бумаги. Картины современных мастеров украшали стены, громадные лакированные жардиньерки с разнообразными цветами стояли в амбразурах окон, закрытых двойными решетчатыми ставнями и плотными занавесками.

Арман остался один; замаскированный человек успел скрыться в то время, как он снимал повязку. В будуаре царило благоухание, обещавшее таинственное наслаждение, которое овладело всеми чувствами отважного молодого человека; глаза его с нетерпением смотрели на находившуюся перед ним дверь, в которую, как ему казалось, должна была войти фея этого очаровательного жилища.

Действительно, дверь почти тотчас же отворилась, и наш герой почувствовал, как вся кровь прилила у него к сердцу. Белокурая домино вошла на цыпочках и направилась к Арману. Она была замаскирована, как и на балу в Опере, и костюм ее остался без малейшей перемены. Арма-ном внезапно овладела робость, когда он увидал предмет своих грез. Дивное создание протянуло ему руку и только сказало: "Благодарю".

Незнакомка намекала на утреннюю дуэль.

Арман поднес ее руку к губам и с восторгом крепко поцеловал ее.

- Я вас люблю... - прошептал он.

Под атласной маской снова раздался легкий смех, который он однажды уже слышал.

- Вы сумасшедший, - сказала ему незнакомка, - очаровательный сумасшедший, рисковавший своею жизнью из-за пустяков. Но, я думаю, вы больше этого не сделаете; вы должны мне это обещать...

Голос домино был ласков и убедителен, и, слушая ее, Арман испытывал приятное ощущение. Но когда он снова начал покрывать поцелуями ее руку, домино тихо выдернула ее и сказала:

- Я вас пригласила сюда, чтобы поблагодарить, а не для того, чтобы выслушивать признание в любви, мой милый рыцарь.

- Но я вас люблю... - страстно повторил Арман.

- Возможно, но, хотя вы и доказали мне это сегодня утром, я все еще вам не верю.

И домино прибавила, улыбаясь:

- Я была сегодня утром в Лесу, в двадцати шагах от места поединка, в карете, за группой деревьев. Я видела все..., и очень боялась.

- Неужели? - вскричал Арман, обрадовавшись, как ребенок.

- Правда.

Молодые люди иногда, несмотря на свою робость, проявляют удивительную самонадеянность: Арман в этот момент служил ярким тому доказательством.

- Так вы меня любите? - спросил он.

Такой прямой и неожиданный вопрос, казалось, смутил домино.

- Не знаю, - ответила она просто, - однако вполне естественно, что я беспокоилась за вас.

XXVI

Арман встал на колени перед незнакомкой и снова взял ее прелестные маленькие руки, которые она в этот раз и не думала уже вырывать, и со свойственным в двадцать лет восхищением описал ей свою любовь, так странно загоревшуюся, и приятное волнение, которое он испытывал с тех пор, как она завладела всеми его помыслами.

- Молю вас, - сказал он наконец, - покажите мне ваше лицо, которое я обожаю, не видав его.

Домино отрицательно покачала головой. Арман настаивал, но она оставалась непоколебимой.

- Наконец, где я могу вас встретить? - спросил он с упорной настойчивостью влюбленного, вымаливающего милости.

- Выслушайте меня, - ответила ему домино, подняв его и усадив около себя на диване, - выслушайте меня; вы воображаете, что любите меня, и я убеждена, что в настоящую минуту вы уверены в этом!

- О, да! - пробормотал Арман.

- Но любовь двадцатилетнего юноши, друг мой, самая непостоянная и эфемерная вещь в мире.

- Ах! Не думайте этого... я буду любить вас всю жизнь.

- Дитя, вы еще не знаете, что слово "всю жизнь" в любви самая большая ложь.

- Позвольте, - сказал он, подложив руку домино к своему сердцу, - вы слышите, как оно бьется...

- Знаете ли вы, - продолжала незнакомка, - что я не свободна?

Арман вздрогнул.

- Что вы хотите сказать этим? - спросил он грустно.

- Я принадлежу свету... тому неумолимому свету, который отвергает и клеймит слабую женщину, настолько слабохарактерную, чтобы полюбить на время... У меня есть муж, которому жена принадлежит телом и душою на всю жизнь...

- Боже мой! Боже мой! - прошептал растерявшийся Арман. - Но я вас люблю до смерти, однако...

- Вам так кажется, по крайней мере...

- О! Чем прикажете доказать вам это? Говорите, приказывайте... Я все исполню.

- Друг мой, - ответила домино, - любовь доказывается только постоянством.

- Хорошо! Испытайте меня...

- Может быть...

И домино прибавила взволнованным голосом:

- Хотите вы видеть меня еще раз?

- Можете ли вы спрашивать меня об этом?

- А если бы я согласилась... вы будете мне повиноваться?

- Слепо.

- Вы употребили совершенно верное слово, - смеясь, сказала домино, - так как вы будете являться сюда только с завязанными глазами.

- Согласен на это от всего сердца.

- Затем, я никогда не сниму маски.

- О!

- Разве вы предпочитаете, чтобы я сняла ее сейчас; но в таком случае вы никогда уже меня не увидите?

- Пусть будет по-вашему, - согласился Арман.

- Итак, - продолжала домино, - вы не узнаете ни моего имени, ни места, где я живу, и никогда не увидите моего лица. На этих условиях я согласна принимать вас.

Арман не ответил, но прикоснулся губами к белому лбу домино, и ему показалось, что незнакомка вздрогнула.

Он долго стоял перед нею на коленях, нашептывая ей тот очаровательный вздор, который называется языком любви, и она слушала его, смеясь и извиняя тысячу вольностей. Но вдруг часы в будуаре пробили три часа утра.

- Вставайте, - приказала незнакомка, - пора расстаться.

- Уже? - прошептал Арман с сожалением, как Ромео, прощающийся с Джульеттой при первых лучах восходящего солнца.

- Так нужно, - сказала она, - но мы скоро опять увидимся.

- Когда? В котором часу? - спросил Арман. Незнакомка, казалось, соображала.

- Сегодня четверг, - сказала она, - будьте в субботу вечером на том же самом месте и в тот же самый час, и мы снова разыграем историю девушки с золотыми глазами.

В то время как она говорила, Арман любовался ее дивными волосами, оттенок которых напоминал ему волосы баронессы де Сент-Люс.

- Вы позволите мне задать вам один нескромный вопрос? - спросил он, повинуясь внезапной мысли.

- Спрашивайте.

- Знаете вы баронессу де Сент-Люс?

Арман, задавая этот вопрос, внимательно наблюдал, за домино; но она не выказала ни малейшего смущения и спокойно ответила:

- Я встречала ее в свете; об этой женщине ходят слухи очень странные и нелестные для ее репутации. Я очень счастлива, что не имею с ней ничего общего, кроме волос, которые, кажется, у нее такого же цвета, как и у меня.

"Решительно, - подумал Арман, - это не она". Белокурая домино взяла повязку и показала ее молодому человеку.

- Дайте, - сказала она, - я снаряжу вас в дорогу. Она повязала ему повязку вокруг головы и сказала нежным голосом:

- До субботы! Но помните: если вы осмелитесь снять повязку по дороге, то рискуете жизнью.

Арман услыхал звонок, затем удалявшиеся легкие шаги, потом приблизились более тяжелые шаги, и раздался голос его спутника:

- Идемте, сударь, - сказал человек в маске, беря за руку Армана.

Армана снова вывели и проводили до фиакра, где рядом с ним поместился его таинственный проводник, который опять напомнил ему об угрожающей ему опасности, если бы он вздумал снять повязку.

Фиакр ехал около часу, наконец он остановился. Замаскированный человек вышел с Арманом и сказал ему:

- Когда вы услышите, что карета повернула за угол, вы можете снять повязку.

Влюбленный повиновался и стоял неподвижно до тех пор, пока шум кареты не заглох вдали; когда он снял повязку, то с удивлением увидел, что находится у решетки маленького домика на улице Шальо. Светало; птицы начинали петь на высоких деревьях сада, и Арман увидал старика Иова, который уже встал и в беспокойстве прогуливался по маленькому, покрытому дерном дворику, потому что слишком редко случалось, чтобы его молодой барин возвращался так поздно.

- Ах! Господин Арман, господин Арман! - произнес он нежным в и то же время ворчливым тоном. - Вы слишком злоупотребляете вашей молодостью, вы слишком спешите жить.

- Не беда! - ответил, смеясь, Арман. - Я счастлив, а это много значит.

XXVII

В течение двух месяцев Арман был самым счастливым человеком в мире. Сначала два, затем три раза в неделю красивого юношу ожидали на углу улицы Тэбу то таинственный фиакр, то карета без герба, и всегда один и тот же человек в маске, готовый убить его кинжалом, если бы он попытался снять повязку. В течение двух месяцев Арман испытывал удовольствие от этой таинственности; затем мало-помалу им овладело любопытство, и он спросил своего кумира, неужели она никогда не покажет ему своего лица.

- Нет, - сухо ответила она. - И чтобы наказать вас за ваше нескромное желание, вы не увидите меня в течение недели.

Напрасно юноша просил, умолял, ее решение было твердо. В течение недели на бульваре не появлялся таинственный проводник.

Арман, не видя незнакомки, начал испытывать желание хоть поговорить о ней. До сих пор он хранил глубокое молчание о своем счастье, но у счастливых людей всегда является потребность завести доверенное лицо, то есть наперсника, и наш герой выбрал для этого того же самого друга, который был его секундантом, и рассказал ему историю госпожи де Сент-Люс и ее похождения.

- О-го! - сказал молодой человек. - Одно из двух: или она безобразна, и тогда я понимаю маскировку, или у тебя есть счастливый соперник.

Эти слова пробудили в сердце Армана ревность. Он любил впервые и в первый раз испытал прилив необычайной грусти при мысли, что, может быть, есть другой, которого любит "она"...

Арман сделал свое признание на шестой день своего наказания; в течение остальных двух дней он перенес тысячу страданий и пускался в самые странные предположения. Наступил восьмой день. Время тянулось страшно медленно; наконец пробил час свидания, и неизъяснимая радость наполнила сердце Армана, когда он снова увидел на бульваре карету. Через час он был уже у ног белокурой домино. Но когда демон ревности поселится в сердце человека, любовь является не более как поводом к резким обвинениям. Белокурая домино встретила Армана с улыбкой и протянула ему, свою красивую руку со словами: "Вы прощены!"

Арман должен был бы удовлетвориться этим и счесть себя за самого счастливого человека. Ничуть не бывало; он начал жаловаться, излагать свои подозрения и желал во что бы то ни стало узнать, почему ему не хотят показать лица.

На этот раз домино без раздражения, спокойным и мелодичным голосом ответила:

- Вы не знаете, мой друг, что женщина, которая, подобно мне, забыла свет и свои обязанности, чтобы отдаться любви, так стыдлива и так горда, что желала бы скрыть свое прошлое и стать совершенно другой для того, кого она любит. Вы не знаете, мой милый нескромник, что можете встретить меня в какой-нибудь гостиной, где уже я не буду той, какую вы любите, но буду женщиной с громким именем, с высоким положением в свете. И тогда неужели бы вы пожелали, чтобы я покраснела и опустила глаза под вашим взглядом?

- Ах! - прошептал вне себя Арман. - Неужели вы считаете меня столь нескромным и неужели вы думаете, что я выдам свое счастье толпе?

- Нет, но может случиться, что вы начнете ревновать... Арман вздрогнул при этом слове.

- Почему ревновать? - спросил он.

- Потому что в свете молодая и красивая женщина - а я красива, - кокетливо сказала незнакомка, - видит себя всегда окруженной толпой молодых фатов и не воображающих, что подле нее есть человек, которого никто не знает, но который любит эту женщину и любим ею, и что каждое слово, произносимое ими вполголоса, точно ножом режет по сердцу этого человека.

- Клянусь вам, я никогда не пойду туда, где могу встретить вас.

- Положим; но мы можем поссориться, а в это время кто может отвечать за себя?

Арман прервал ее жестом.

- Вы прекрасно знаете, что я ваш раб и буду повиноваться вам всегда.

Белокурая домино ничего не ответила на это, но казалась задумчивой, озабоченной, опустив свою руку в руку Армана. Молодой человек подумал, что незнакомка готова уступить, и радостная дрожь пробежала по его телу.

- Хорошо, - сказала она. - Дайте мне двадцать четыре часа...

- А потом?

- Потом, гадкий ревнивец, - прошептала она, - вы поверите, что я красива.

И прежде чем он успел возразить, она надела на него повязку и нежно сказала:

- До завтра!

На другой день Арман явился на свидание в обычный час, но кареты не было. Он ждал час, два... Ночь прошла, и день застал его прогуливающимся по бульвару, в грязи. Арман вернулся домой в отчаянии; им овладели еще более мрачные предположения. Больна она или хотела оттянуть раскрытие своего инкогнито? День прошел для него мучительно; настал вечер, он побежал на бульвар. Кареты не было, и Арман, как и накануне, тщетно прождал ее до утра. Таким образом прошли три ночи. Арман все еще надеялся отыскать, наконец, таинственную карету, которая отвозила его к его возлюбленной; но надежда его была напрасна.

Сын полковника ходил как помешанный и хотел уже лишить себя жизни, как вдруг он получил письмо на такой же бумаге, как и записка, в которой ему некогда назначили первое свидание, и оно остановило его руку, уже готовую направить дуло пистолета в сердце. Это она писала ему.

Он отбросил от себя смертоносное оружие и с трепетом надежды разорвал конверт и прочитал:

"Друг мой, вы, без сомнения, читали "Тысячу и одну ночь" и припомните, может быть, сказку, кажется, под заглавием: "Лампа Алладина". Гений явился к бедному служителю Аллаха и Пророка и сказал ему: "Я хочу сделать тебя богаче шаха персидского, нашего славного государя. Следуй за мною".

Перс последовал за гением, который привел его, держа лампу в руках, в пещеру, выстланную рубинами и изумрудами и наполненную самыми драгоценными камнями и сказочной красоты бриллиантами. Перс по приказанию гения наполнил большой мешок и унес.

"Ты можешь еще раз наполнить мешок, - сказал ему гений, - и взять с собою"

Перс принялся за работу и наложил столько бриллиантов и рубинов, что мешок едва мог вместить их. Тогда гений сказал ему:

"Теперь на эти сокровища ты можешь, если захочешь, купить целое царство. Ступай!"

И он приказал ему выйти из пещеры. Перс повиновался, но когда он выходил, то при дневном свете заметил громадный бриллиант, который показался ему красивее всех, бывших у него, и он сказал своему проводнику:

"Я хотел бы взять и этот".

"Несчастный безумец! - ответил сердито гений. - Алчность твоя погубила тебя..."

И тотчас стены пещеры обрушились, скрыв под своими обломками алчного перса.

Итак, дорогой мой, этот рассказ подходит и к вам. Вы пользовались моей любовью: чего же еще недоставало вашему ненасытному сердцу? Вы пожелали видеть мое лицо, и вот таинственный грот, где скрывалась наша любовь, рухнул. Прощайте!.. Мы никогда более не увидимся!"

Крик отчаяния вылетел из груди Армана; он снова схватил пистолет и решил убить себя... Но чья-то рука вырвала его... Его друг, его секундант, поверенный его тайн вошел в то время, как юноша читал письмо, и поднял его с ковра, когда оно выпало из рук пораженного Армана.

- Сумасшедший! - крикнул он. - Ты хочешь убить себя? Брось! Эта женщина никогда тебя не любила.

- Зато я люблю ее, я... - твердил Арман.

- Хорошо! Мы отыщем ее.

Это слово было для Армана якорем спасения, как для человека, приговоренного к смерти.

- Друг мой, - спокойно продолжал собеседник Армана, - дай мне неделю сроку, и я, не видя ее ни разу, узнаю ее и укажу тебе в толпе твою белокурую домино.

Так как Арман с недоумением смотрел на друга, то он продолжал:

- Хочешь, я расскажу тебе свою историю? Слушай. Я горячо полюбил одну женщину; но у нее был муж, настоящий тигр. Я встречал ее повсюду: на дороге, в свете или, вернее, она меня беспрестанно видела следовавшим по ее стопам. Прелюдия вальса, кадриль - словом, все было для меня предлогом очутиться возле нее. Шла ли она слушать проповедь, я был там; показывалась ли она в Лесу, и меня там можно было встретить верхом на лошади. Вообще эта женщина везде могла чувствовать на себе взгляд своего обожателя, говоривший ей, как сильно я ее люблю, потому что любовь моя была так благоговейна, так безгранична, что я никогда не осмелился бы признаться ей. Муж испугался человека, который всюду преследовал его жену, восхищался ею, но не открывал ей своей любви; он сказал себе, что постоянство - самое ужасное оружие, которым можно подействовать на человеческое сердце, и решил покинуть Париж, Францию, Европу, увезя и свое сокровище; он так искусно замел свой след, что сначала я потерял всякую надежду отыскать когда-либо любимую женщину. Но я любил ее, понимаешь ли, любил до безумия, и я сделал самый простой расчет: решив, что земля только песчинка, я сказал себе, что в десять лет я могу ее обшарить сверху донизу. Я принялся за дело и спустя два года отыскал любимую женщину на берегах Онтарио, в индийской хижине.

- А муж? - спросил Арман.

- Муж обратился в плантатора, потом он умер. Итак, я нашел молодую и красивую вдову, обладавшую миллионами и тронутую моим постоянством. Я мог бы жениться на ней, но... вот тут-то и вся суть моей истории - я слишком долго ее искал для того, чтобы продолжать любить. Цель была достигнута, желание было удовлетворено. Итак, друг мой, наши истории сходны. Вместо мужа твоя белокурая домино имеет маску; эта маска является препятствием, тиранией, если хочешь. Любимая мною женщина переехала моря, чтобы скрыться от меня - твоя же не уезжала из Парижа. Обшарить Париж можно в пятнадцать дней; но ты дай мне только неделю, и я покажу тебе ту, которую ты любишь, не видав ее, я тебе покажу ее лицо открытым, и ты разлюбишь ее.

- Никогда... - прошептал Арман.

- Слушай, - продолжал друг, - сегодня прекрасная погода, а теперь четыре часа, поедем в Лес, мы ее, может быть, встретим там.

Арман приказал заложить красивую английскую лошадь в совершенно новенький тильбюри, и спустя двадцать минут молодые люди проезжали ворота Мальо. Было пять часов. Стоял май месяц, а потому Булонский лес кишел самыми изящными экипажами. Перед Отъездом из Парижа в поместья все светское общество желало в последний раз показаться в этом элегантном месте прогулок.

- Готов поклясться, - сказал друг, - белокурая домино и баронесса де Сент-Люс одно и то же лицо.

- Невозможно, - ответил Арман, вспомнив, с каким презрением домино говорила о баронессе.

- Смотри, вот как раз баронесса...

Арман почувствовал странную дрожь и испугался: вдруг это она... Так странно устроено человеческое сердце!

Баронесса де Сент-Люс действительно ехала в открытой коляске с двумя жокеями, одетыми в желтые бархатные ливреи. Она сидела полуразвалившись и, играя зонтиком, слушала высокого и красивого, смуглого молодого человека, сидевшего на передней скамейке коляски.

- Вот баронесса де Сент-Люс, - продолжал друг Армана. - Она едет с графом Степаном.

- Кто такой этот граф Степан? - спросил Арман, почувствовав, как буря ревности поднялась в нем при мысли, что, если домино и баронесса одна и та же женщина, то как может другой сидеть около любимой им особы.

- Граф Степан - молодой русский вельможа, проживающий в Париже свои огромные доходы.

- Дальше!..

- А дальше, он влюблен в госпожу де Сент-Люс. Арман побледнел.

- Как?.. Он ее любит? - спросил он упавшим голосом.

- Я уже говорил тебе, дорогой мой, что про баронессу ходит много слухов. Может быть, ни виконт Ральф, ни маркиз де П... ни граф Степан никогда не целовали даже кончика ее розового ноготка... Может быть, напротив... Вот ты уже побледнел, как смерть, хотя еще ничем не доказано, что мои подозрения верны относительно того, что баронесса и есть именно "она".

В это время легкое тильбюри, спускавшееся по большой аллее, и поднимавшаяся по ней коляска встретились, и друг Армана испытующе взглянул на баронессу, в то время как молодой человек, весь бледный, впился в нее глазами. Госпожа де Сент-Люс, которая, казалось, мало следила за словами графа Степана, рассеянно посмотрела на двух молодых людей и на их лошадь.

- О! какая чудная лошадь! - сказала она настолько громко, что Арман и его друг услыхали ее похвалу.

Впрочем, ни в голосе, ни во взгляде ее нельзя было заметить ни малейшего смущения или изумления... Рука ее не переставала играть зонтиком, а губы продолжали улыбаться, и она выдержала взоры молодых людей с бесстрастием женщины, привыкшей, что ею любуются.

- Или она хорошо владеет собою, - прошептал друг Армана, - или это не она.

Коляска доехала до ворот Мальо, потом повернула обратно и во второй раз встретилась с тильбюри. Баронесса оставалась по-прежнему бесстрастна, но граф Степан с любопытством посмотрел на тильбюри и в особенности на Армана.

- Ага! - пробормотал спутник молодого человека. - Она выдала себя!

- Что ты хочешь сказать этим? - вскричал Арман, вся кровь у которого прилила к сердцу.

- Я хочу сказать, что баронесса де Сент-Люс и есть твоя белокурая домино.

- Откуда ты узнал это?

- Взгляд графа Степана убедил меня в этом. Она назвала ему твое имя, и он посмотрел на тебя презрительно и ревниво. Итак, откуда она знает тебя, если это не домино?

Арман был поражен этим логическим доводом.

- Однако она сказала мне... Друг пожал плечами.

- Это она, - повторил он.

- Ну, так я люблю ее...

- Ты с ума сошел!

- Пусть!

- Вернись домой и всади себе пулю в лоб, я тебя больше не удерживаю. Лучше умереть, чем любить эту женщину.

- Нет, - вскричал со злобой Арман, - я люблю ее и хочу еще раз увидеть... хочу, чтобы она меня снова приняла у себя!

- Дорогой друг, одно из двух: или я ошибаюсь, и в таком случае твое желание проникнуть в дом баронессы де Сент-Люс безрассудно, или это "она", и тогда она может выставить тебя за дверь, весьма вежливо объявив тебе, что не имеет удовольствия тебя знать.

- Я убью этого человека! - прошептал вне себя Арман.

- Это было бы глупо и самое плохое средство пробраться к ней.

Друг проводил Армана до дому, употребив все свое красноречие для того, чтобы успокоить его и убедить отказаться от этой любви.

Но Арман любил! Разве можно толковать о благоразумии с влюбленным! И только дав торжественное обещание ввести его в дом баронессы де Сент-Люс, друг Армана мог несколько успокоить его.

Прошло два дня. Арман все время был в нервной лихорадке и не мог встать с постели: страсть его доходила до безумия, он ревновал домино к графу Степану.

Старый Иов хотел уведомить полковника о странном нервном состоянии, в котором находился дорогой его мальчик, но Арман боялся сообщить отцу о своем горе; он упросил Иова не ходить на улицу Гельдер.

Ворчун не мог отказать в просьбе своему питомцу и пошел в свой угол поплакать о нем.

- Его сглазили, - шептал он. Наконец на третий день утром явился друг.

- Хочешь видеть баронессу? - спросил он. Арман вскрикнул от радости.

- Она дает костюмированный бал. Будут танцевать в саду, который будет весь иллюминирован.

- Я пойду, - сказал Арман.

- Наш друг Рауль Б., - продолжал гость, - бывает у баронессы; он просил позволения представить ей тебя...

- И... - спросил Арман, - она отказала?

- Нет, ты получил приглашение.

Он протянул Арману напечатанный билет, на котором был пробел для имени приглашенного. У влюбленных от отчаяния до надежды один шаг. Арман уверил себя, что это приглашение было прощением...

- Она все еще любит меня!

Хотя бал был назначен на другой день, но Арман уже выздоровел. Реакция наступила быстро, надежда увидеть баронессу исцелила его.

XXVIII

Молодого человека, предложившего представить Армана баронессе де Сент-Люс, звали Альбертом Р. Посвященный в тайну любовной интриги Армана, Альберт Р. дал себе слово, что после бала больной вернется домой совершенно здоровым.

В десять часов вечера, в день бала, г-н Р. явился в маленький отель Шальо. Арман достал себе костюм, который так удивительно шел к нему, что его друг не мог удержаться, чтобы не воскликнуть:

- Клянусь честью, если баронесса Сент-Люс и белокурая домино имеют хоть малейшее между собою отношение, то мир немедленно будет заключен. Мы приедем в одиннадцать часов, - продолжал г-н Р., - как раз в то время, когда туда съезжается избранное общество, и мне кажется, что ты тотчас узнаешь, та ли именно женщина баронесса Сент-Люс, которую ты ищешь.

- Как это? - спросил Арман.

- Ты будешь ей представлен, и она будет разговаривать с тобою.

- Твоя правда, - согласился молодой человек.

- Голос выдаст ее.

Молодые люди сели в карету и в четверть часа проехали расстояние, отделяющее Шальо от Вавилонской улицы, в конце которой находился отель Сент-Люс. С обеих сторон въезд в улицу был загроможден экипажами, а двор был полон выездными лакеями.

Р. взял под руку влюбленного и провел его в первый этаж отеля, где находился бальный зал. Зал был залит светом и пестрел разнообразными костюмами. Толпа была так густа, что Арман и его проводник принуждены были дождаться на пороге, когда кончится вальс.

- Это сказка из "Тысячи и одной ночи", - произнес какой-то молодой человек, стоявший рядом с ними.

- Вон танцует царица, - сказал другой и указал при этом рукой.

Арман взглянул по направлению, куда указал говоривший, и увидал белокурую, воздушную баронессу, вальсировавшую с неподдельным увлечением с кавалером в костюме янычара, в котором он тотчас же узнал графа Степана.

Сын полковника снова почувствовал прилив ревности, которая причинила ему уже столько страданий в тот день, когда он встретил в Лесу баронессу Сент-Люс с красавцем русским в коляске.

Баронесса танцевала с упоением и в вихре вальса, казалось, забыла о своих гостях и обо всем мире, несясь в объятиях своего кавалера.

- Решительно, - раздался голос около Армана, - граф Степан счастливец.

Это сказал молодой человек, почти юноша, тоже влюбленный в баронессу и ревновавший ее к графу.

- Почему счастливец? - спросил другой.

- Потому что он танцует с баронессой.

- Это счастье доступно и тебе, мой милый. Стоит только пригласить ее.

- О, я говорю не об этом счастье!

- Так о каком же?

- Ах, совсем о другом!

- Милый друг, баронесса так же благоволит к графу Степану, как к тебе и ко мне.

- Ну, сомневаюсь в этом.

- А доказательства?

- Видишь ли, у меня нет доказательств, зато есть убеждение.

Этот разговор, который велся вполголоса, терзал сердце Армана, и, слушая его, он цеплялся за страшную надежду.

- Это не она, это не может быть она, - утешал он себя. Вальс кончился; танцоры провели своих дам на места, и в зале восстановилось движение.

- Идемте, - сказал г-н Р., пробиваясь сквозь толпу и направляясь к баронессе.

Сердце Армана билось усиленно, он шел шатаясь. Ее слова должны были послужить ему приговором.

- Баронесса, - сказал Альберт Р., - позвольте мне представить вам господина Армана Л.

Очаровательная, хотя и бесстрастная улыбка скользнула по губам баронессы; она ответила поклоном на почтительное приветствие Армана и, играя веером, произнесла несколько слов. Эти слова, сопровождаемые стуком веера, были сказаны так тихо, что Арман не мог уловить звука ее голоса. Баронесса удалилась, опираясь на руку своего кавалера.

Арман был страшно бледен, и его волнение обратило бы на себя внимание в менее многочисленном обществе.

- Это она, - сказал он Альберту Р., - я не сомневаюсь более! Это она!

- В таком случае она превосходно владеет собой, - сказал последний. - Потому что она вынесла ваш взгляд совершенно спокойно. Вы пригласите ее танцевать?

- Да, да... - бормотал Арман, нервно дрожа. - И вы в самом деле думаете, что граф Степан пользуется успехом?

- Друг мой, - ответил Альберт, - чтобы ответить на ваш вопрос: да или нет, - надо застать его на коленях перед баронессой Сент-Люс, хотя и это еще ровно ничего не докажет, кроме его страсти, которую она может и не разделять.

- Значит, вы думаете?..

- Я ничего не думаю! Быть может, да, быть может, нет. В свете, видите ли, существует два способа скрывать свою интригу: первый, и более вульгарный - это держать в отдалении своего поклонника, даже выказывать к нему антипатию, никогда ему не улыбаться, чтобы не возбудить чьего-либо подозрения, а второй, и более оригинальный - это способ баронессы, если только у нее есть интрига с графом. Она сделала его своим кавалером, он всюду сопровождает ее, и свет, не отличающийся особенною прозорливостью, говорит:

- Если бы он был тем, чем кажется, то она не афишировала бы так свою связь. Это не более как уловка.

Альберт Р. взглянул на Армана и заметил, что он бледен, как смерть.

- Неужели вы так любите это таинственное существо, лица которого вы ни разу не видали? - спросил он.

- Страстно!.. - ответил Арман.

- А если это не баронесса Сент-Люс?

- Ну что ж! Я обойду весь свет, но найду ее.

- А если это она?

Этот вопрос, поставленный ребром, ужаснул молодого человека.

- Да, - продолжал Альберт, - если это она, что вы сделаете?

- Не знаю...

- Дорогой мой, поверьте моей опытности: легче поднять Атласские горы и возложить их на ваши плечи, чем вернуть женщину человеку, которого она разлюбила. Теперь она любит графа Степана.

- Ну, что ж, я убью его!

- Это было бы несправедливо.

- Почему?

- Потому что дурно и нечестно мстить человеку за то, что его предпочла любимая женщина.

В это время молодые люди, стоявшие посреди залы, увидели баронессу, направлявшуюся к ним. В этот раз она шла под руку со старым дипломатом.

Арман подошел к ней и сказал:

- Могу я рассчитывать на счастье, баронесса, что вы согласитесь протанцевать со мною следующий вальс?

Она ответила утвердительной улыбкой, слегка наклонила голову и прошла мимо.

Все это было так естественно, что нельзя было и предположить, что она намеренно избегает вступить в разговор.

В течение часа Арман бродил по залам в лихорадочном нетерпении, ожидая начала вальса, который он должен был танцевать с "нею"; услышав ритурнель, он почувствовал страшное волнение.

- Ну, смелее! - шепнул ему Альберт Р.

Арман подошел к баронессе и напомнил ей данное слово.

- С удовольствием, - ответила она ему, вставая и опираясь на его руку.

Ах, она заговорила, и тембр ее голоса явственно прозвучал в ушах Армана; молодой человек растерялся, услышав снова мелодичные звуки, которые заставляли так часто трепетать его сердце.

В двадцать лет человек положительно ребенок в проявлениях своих чувств и делает глупость за глупостью. Арман должен был бы сначала понаблюдать эту женщину и проверить, действительно ли она всецело завладела его сердцем, показать же госпоже Сент-Люс, что он ее не знает, было бы в высшей степени умно и тактично. Но Арману было всего двадцать лет. Едва раздались первые такты вальса, как он увлек баронессу и, весь дрожа, сказал ей:

- Наконец-то... наконец-то... я нашел вас.

Она склонилась на его руку с неподражаемой грацией и, полузакрыв глаза, казалось, с увлечением отдалась вихрю вальса, когда слова Армана долетели до ее слуха.

Ее глаза широко раскрылись от любопытства, она с удивлением посмотрела на него и спросила:

- Разве вы встречали меня где-нибудь?

Этот вопрос был предложен спокойно и без тени удивления, как спрашивает женщина, привыкшая слышать объяснения в любви во время вальса и по два объяснения во время кадрили.

- Баронесса, - пробормотал Арман, - неужели вы забыли бал в Опере?

- Я была там всего один раз с мужем, - ответила баронесса, продолжая вальсировать. - Мне было тогда шестнадцать лет и мне очень хотелось посмотреть тамошний бал. Ах, там было отвратительно!

- И... вы там больше ни разу не были? - спросил Арман.

- Никогда.

Арман вздрогнул и понял, что баронесса решила отрицать свое тождество с домино.

- Значит, вы будете неумолимы? - спросил он с мольбою в голосе.

- Я? - спросила она с неподражаемой наивностью. - В чем же я могу быть неумолимой?

- О, - сказал Арман, - это, однако, ваш голос, ваш лоб, ваши волосы... Это вы!

При этих словах баронесса Сент-Люс умышленно сбилась с па вальса и остановилась; затем она надменно посмотрела на своего кавалера и сказала:

- Я думаю, сударь, что вы жертва мистификации. Я вижу вас сегодня вечером в первый раз, как же вы могли узнать меня?

Арман побледнел, и сердце его перестало биться. Теперь он не сомневался более: баронесса и домино - одно и то же лицо.

Но, изумленный спокойным ответом баронессы Сент-Люс, он с испугом взглянул на нее.

"Это сфинкс", - подумал он.

Арман не нашелся ответить ни слова в ответ баронессе, но, обняв ее за талию, с какой-то безумною яростью начал кружить ее.

Когда вальс кончился, баронесса сделала ему банальный реверанс, каким женщины обыкновенно благодарят своих кавалеров, и вместо того, чтобы позволить ему отвести себя на место, взяла под руку графа Степана, проходившего мимо него. Все это произошло так быстро, что Арман остался неподвижный и растерянный посреди залы.

Альберт Р., угадавший все, что произошло между ними, подошел к Арману.

- Ну, что? - спросил он.

- Она отрицает.

- Вполне понятно.

- А! Вы находите? - спросил он глухим голосом.

- Друг мой, - сказал Альберт, - у вас есть два выхода, если вы действительно уверены, что это она.

- Какие?

- Первый и, по моему мнению, самый разумный - это уйти отсюда незаметно и никогда не возвращаться сюда. Бывают в жизни такие случаи, когда приходится вычеркнуть из сердца друга или женщину, но это следует делать спокойно и с сохранением собственного достоинства. Постарайтесь забыть баронессу Сент-Люс и поедемте ужинать в Английское кафе, а с завтрашнего дня ищите себе новое развлечение.

- Нет, нет, - твердил Арман, глаза которого лихорадочно блестели, - я люблю ее!..

- Хорошо! Так есть только одно средство удовлетворить вашу любовь.

- Какое?

- Убить графа Степана и скомпрометировать баронессу.

- К чему это?

- Друг мой, когда женщина бросает нас, нам остается только порвать с нею связь с наибольшим скандалом. Женщины такие странные существа, что они презирают человека, заботящегося об их репутации, и безумно влюбляются в того, кто третирует их, как гризеток.

- Ну, что ж, я убью графа...

- А пока, дорогой мой, так как вы бледны, как мертвец, и обращаете на себя всеобщее внимание, то пройдемтесь по саду и подышим свежим воздухом.

И Альберт Р. увлек Армана в одну из аллей сада, освещенную маленькими разноцветными венецианскими фонариками; там он усадил его на скамью и хотел завести разговор на более безразличную тему, но Арман прервал его:

- Послушайте, я знаю только одно действительное средство, чтобы успокоиться: это уединение. Когда говоришь, то волнуешься, а молчание утешает самый сильный гнев. Оставьте меня на полчаса одного...

- Хорошо! - согласился Альберт. - Я пойду танцевать. До свидания!

Альберт ушел, Арман остался один.

Та часть сада, где он сидел, была самая уединенная и даже почти не была освещена. Большие деревья образовали широкую аллею, которая вела к павильону. Армана, сидевшего на каменной скамье, не могли заметить посетители, изредка заглядывавшие сюда, тогда как он, напротив, мог вполне отчетливо видеть их.

Но молодой человек мало обращал внимания и на шум бала, который слабо долетал до него, и на незнакомых ему гостей. Одна мысль завладела им всецело: найти повод к ссоре с графом Степаном, чтобы вызвать его на дуэль. Как ни легко казалось ему это с первого взгляда, но предлог все же надо было изобрести, а при теперешнем состоянии Армана он не мог ничего придумать. Он не был знаком с графом, не обменялся с ним ни одним словом и не мог, конечно, подойти к нему и попросту сказать:

- Я хочу убить вас, потому что вас любит баронесса Сент-Люс.

Граф мог вежливо отрицать этот факт.

И вот в то время, когда Арман ломал себе голову над этим вопросом, легкие шаги раздались по песку. Он почувствовал, точно электрический ток пробежал по его телу, и кровь прилила к его сердцу. Арман вздрогнул.

Две тени мелькнули сквозь деревья и прошли в двух шагах мимо неподвижно сидевшего Армана. Это были баронесса и граф Степан, разговаривавшие вполголоса. У Армана закружилась голова, и рука его невольно начала искать кинжал, нож или какое-нибудь оружие... Парочка прошла в двух шагах, не подозревая о присутствии человека, сидевшего на скамье, и Арман видел, как они направились к павильону.

Он окончательно потерял способность владеть собою и забыл, что сад полон гостей; он решил выследить их, подвергая себя, таким образом, быть может, насилию.

Сердце у него стучало, красные круги мелькали перед глазами, холодный пот выступил на лбу. Он издали следовал за ними, шатаясь, как пьяный; парочка проскользнула в павильон, освещенный просто канделябрами. Минуту спустя Арман, в свою очередь, пробрался в павильон, так как дверь забыли запереть, и очутился у маленькой, покрытой толстым ковром лестницы. Он поднялся по ней, и шум его шагов, заглушаемый ковром, совершенно не был слышен; он дошел до полуоткрытой двери, откуда выходил луч света.,. Толкнув дверь, он быстро осмотрелся кругом и остановился неподвижно, как бы пораженный громом, уничтоженный... Он стоял на пороге того самого будуара, где он провел столько упоительных часов у ног белокурой домино, будуара с восточными обоями, круглым диваном, висячими лампами; на том месте, где тогда сидела домино, он увидал госпожу Сент-Люс, а у ног ее графа Степана, державшего ее руки в своих. Вдруг баронесса вскрикнула и вскочила, точно увидела перед собою привидение. Она заметила на пороге неподвижного и бледного, как статуя, Армана.

- Вы! Вы! - вскричала она вне себя от волнения и гнева. Арман сделал шаг по направлению к ней, взглянул на пораженного графа и сказал ему:

- Прошу прощения, сударь, что нарушаю ваше уединение, но позвольте мне сказать вам, где вы находитесь...

Голос Армана хрипел и слова с трудом срывались с его губ.

- Сударь! - в свою очередь, остановил его граф.

- Выслушайте меня... выслушайте, - перебил Арман, причем голос его звучал так повелительно, что русский дворянин невольно замолчал. - Вы видите этот будуар? Ну, так в течение двух месяцев я проводил здесь почти каждый вечер. Сюда меня привозили в карете... с завязанными глазами... Здесь меня встречала замаскированная женщина... Эту женщину я в первый раз встретил на балу в Опере. - И, обернувшись к баронессе, Арман прибавил. - Эта женщина вот она!

Госпожа Сент-Люс вскрикнула, как дикий зверь, пойманный в расставленные сети; затем она подбежала к Арману и ударила его по лицу рукою, затянутою в перчатку.

- Вы подлец! - сказала она.

Арман зашатался, как человек, пораженный насмерть, и направился к графу с угрожающим видом, налившимися кровью глазами и пеною у рта.

- Сударь, - сказал он ему, - мне нужна вся ваша кровь, чтобы смыть это оскорбление!

Но граф Степан успел уже овладеть собою; он надменно смерил взглядом с ног до головы Армана и сказал:

- Я не имею счастья быть любимым госпожою Сент-Люс, как вы могли это подумать, увидав меня у ее ног. Я люблю ее действительно и осмелился стать перед нею на колени, чтобы признаться в этом; но ответ ее на мое признание не дает мне права сделаться заступником за оскорбленную честь баронессы.

Голос графа звучал спокойно и ровно; он говорил, улыбаясь, и прибавил с изумительною вежливостью:

- Впрочем, сударь, вы, очевидно, жертва ошибки или странного сходства... Госпожа Сент-Люс женщина честная и никогда не будет принимать, замаскированная, неизвестных ей лиц в своем будуаре.

Сказав это, граф предложил руку баронессе.

- Пойдемте, баронесса, - сказал он. - Этот молодой человек, по-видимому, помешан.

- Сударь! - вскричал Арман, загородив графу дорогу. - Неужели русские трусы?

- Если вы оскорбите меня лично, - холодно ответил граф, - то я готов драться с вами... но несколько позднее.

- Нет, нет! Сейчас же!

- Подумайте, мы скомпрометируем этим баронессу. До свидания... через две недели я к вашим услугам.

Граф отстранил Армана и вышел под руку с баронессой Сент-Люс.

Арман остался, как прикованный, на месте, обезумев от горя и отчаяния и устремив глаза на паркет, в положении человека, который видит, что последняя надежда его исчезла. Только час или два спустя, придя в себя, Арман вышел из рокового павильона и из проклятого дома, где его ударили по лицу.

Альберт Р. тщетно искал Армана и, подумав, что он уехал, приказал подать карету.

На следующий день после бала полковник застал своего дорогого мальчика страшно упавшего духом, как мы описали уже в начале нашего рассказа, и решил при помощи своего общества, главою которого он считался, заставить баронессу пережить ряд пыток, задев ее гордость и поразив ее в самой дорогой ее привязанности.

Что касается баронессы Сент-Люс, то бал, который продолжался до семи часов утра, был дан ею на прощание с парижским обществом. На другой день она уехала в свое поместье в Бретани, где она предполагала провести все лето и куда мы последуем за нею.

XXIX

В Финистере, в нескольких лье от Кемпера, голая красноватая скала страшной высоты выдалась в море в старый бретонский океан, омывающий ее своими седыми пенистыми волнами при монотонном шуме и под тусклым, холодным небом.

На этой скале, подобно маяку, господствующему над морем, возвышается один из тех феодальных замков, архитектура которых напоминает героическую и кровопролитную эпоху Крестовых походов и первых войн с Англией.

С моря этот замок имеет самый мрачный и печальный вид, так что его можно сравнить с гнездом бакланов - морских хищников. Его зубчатые почерневшие башни, на которых, вопреки революциям, развеваются обрывки феодального флага, растрескавшаяся сторожевая башня и покрытые мхом стены внушают суеверный страх рыболовам и морякам, близко подплывающим к нему. Со стороны суши, наоборот, вид замка совершенно меняется: плющ увивает его стены, огромный парк столетних вязов обрамляет зеленую лужайку, над которой возвышается крыльцо со стершимися ступеньками, лучи заходящего солнца золотят стекла стрельчатых окон, а за парком, между морем и большим каштановым лесом, раскинулась хорошенькая ярко-зеленая тенистая долина, на которой приютилась небольшая деревушка со своими глиняными домиками.

Со стороны моря замок выглядит старым разбойником; со стороны суши он походит на добродушного старика, греющегося под теплыми лучами весеннего солнца. Этот замок назывался Керлор, и там-то баронесса Сент-Люс проводила каждое лето. Керлор после первых Крестовых походов перешел во владение Болье. Владение это после того, как пресеклось мужское потомство, перешло в женскую линию, к мадемуазель Болье, которая принесла его в приданое своему мужу барону де Сент-Люс. Трудно было понять, почему светская львица, какой была баронесса Сент-Люс, выбрала для своего летнего местопребывания этот мрачный замок, затерявшийся в глухом уголке Финистера и удаленный от цивилизованного мира, где не было никаких развлечений, кроме охоты и рыбной ловли, хотя ей принадлежало в Тюрене восхитительное имение.

Для того, чтобы проводить все лето в Керлоре, баронесса Сент-Люс должна была дорожить им как местом воспоминаний дорогого детства, а быть может, у нее была еще какая-нибудь другая веская тайная причина.

Итак, в один майский вечер, при заходе солнца, почтовая карета, запряженная сильными нормандскими лошадьми, остановилась у решетки старого замка. В ответ на удары кнута и звон бубенчиков внутри замка раздалось движение, и когда баронесса Сент-Люс вышла из кареты, к ней подбежали с полдюжины старых слуг, каких можно встретить только в такой глухой провинции, как Бретань. Позади всех стояла молодая женщина с ребенком на руках. Эта молодая женщина была самое прелестное создание, которое только можно встретить, и она вполне заслуживает хотя мимолетного описания. Это была брюнетка, среднего роста, с голубыми глазами и черными, как смоль, волосами, с замечательно маленькими руками и ногами. Она была похожа на лилию, и на губах ее играла мечтательная и печальная улыбка, свойственная женщинам приморских стран, которых убаюкивал монотонный шум океана. Звали ее Ивонаика, или сокращенно Наика.

Наика была молочной сестрой мадемуазель Берты де Болье, впоследствии баронессы Сент-Люс. Она была дочерью человека, спасшего во время Вандейских войн жизнь маркизу де Болье и до самой смерти пользовавшегося всеобщим уважением, хотя сама Наика приобрела плохую репутацию. Действительно, за несколько месяцев до смерти отца Ивона, смотрителя охоты (такую должность занимал ее отец), Наика, говорят, отказала своему молодому жениху, уроженцу Ванны, давно уже любившему ее, а вскоре затем молодую девушку увидали с грудным ребенком на руках... Тогда бретонские крестьяне и их жены, боявшиеся Бога, воздели руки к небу и, вздыхая, говорили: "Бедная Наика! Она сделалась жертвой какого-нибудь красивого городского барина, одного из тех, которые часто наезжают в Керлор... Бедная Наика!.. Бедный отец Ивон!"

До своего падения Наика была всеобщей любимицей в долине Керлора. Будучи воспитана с Бертой, она получила почти такое же образование, как и та, и в окрестностях ее называли не иначе, как мадемуазель Наика.

После несчастья, случившегося с нею, все ожидали, что баронесса Сент-Люс - Берта уже три месяца была замужем - не пустит ее к себе на глаза и выгонит из замка. Но ничуть не бывало. Наика осталась по-прежнему подругой Берты; напротив, их дружба, казалось, сделалась еще теснее благодаря какой-то таинственной связи, и молодая женщина страстно полюбила ребенка, явившегося плодом незаконной любви Наики.

В Париже зимой баронесса Сент-Люс была легкомысленной и бессердечной светской львицей, из-за которой, как говорили, погибли загадочной смертью трое поклонников. В Керлоре же она являлась совершенно другой. Оставляя Сент-Люса одного в Париже или в Турине, она обрекала себя на семимесячное одиночество в пустыне, довольствуясь изредка обществом нескольких окрестных дворян, а большую часть времени проводила вдвоем с Наикой, забывая среди семейных радостей и поцелуев, которыми она осыпала ребенка, шумную парижскую жизнь. Какая же тайна связывала эти три существа и соединяла этих двух женщин у колыбели малютки? Этого никто не знал.

Итак, Наика побежала с маленьким мальчиком на руках навстречу выходившей из кареты баронессе Сент-Люс, которая вскрикнула от радости, обнимая зараз молодую мать и ребенка.

Малютке было около четырех лет; он был свеж и румян, загорелый от солнца, с курчавыми волосами, и уже начинал немного лепетать.

- Здравствуй, мамочка, - сказал он, обвивая своими полными ручонками шею баронессы, нежно целовавшей его.

Гордая баронесса фамильярно взяла под руку свою молочную сестру, подала руку ребенку, которого звали Гектором, и направилась с ними в огромный зал старого замка, где, согласно старинному феодальному обычаю, ее встретили и приветствовали слуги.

XXX

Хотя суровое жилище снаружи сохранило печальный вид и носило отпечаток ветхости, зато внутри оно не раз подвергалось значительным переделкам. Госпожа Сент-Люс несколько раз заново обновляла его; большая часть огромных зал, еще недавно отделанных почерневшим дубом, с закопченной мебелью и кожаными обоями, позолота на которых уже потускнела, была отделана роскошно и с тем же изящным вкусом, какой замечался в убранстве отеля в предместье Сен-Жермен.

После непродолжительного отдыха в большой зале баронесса Сент-Люс с Наикой и малюткой Гектором перешли в хорошенький маленький будуар, немного напоминавший собою павильон в отеле на Вавилонской улице. Молодые женщины крепко обнялись.

- Милая Наика, - сказала баронесса, - какой долгой показалась мне зима!.. Знаешь ли, что уже пять месяцев, как мы с тобою не видались?

- Ах! Сестрица, - ответила Наика. - Эти пять месяцев показались мне такими же длинными, как и тебе... Но со мною был наш ребенок, а потому твое отсутствие было для меня менее тяжело.

- Наконец-то я с вами, - продолжала баронесса, лаская белокурую, кудрявую головку Гектора. - Но в этом году, - прибавила она, - мы повеселимся, Наика, пригласим соседей... я буду устраивать празднества в Керлоре.

- Увы! - ответила Наика, - у нас становится все меньше соседей, смерть похитила многих из них. Старый шевалье Кергац умер на прошлой неделе, а неделей раньше скончалась баронесса Пенгоэ, и говорят, что д'Урзе тоже лежит при смерти в своем замке д'Урзе ле Ванн.

- Зато, - сказала баронесса; - у нас остался старый шевалье де Керизу, наш самый близкий сосед, а к нему должны приехать ненадолго из Парижа несколько молодых людей и, между прочим, - с наивным видом прибавила баронесса, - один молодой русский, который был мне представлен зимою, граф Степан Степнов. Ты увидишь, милая Наика, что у нас здесь будет целый двор... Кстати, я чуть не забыла сказать тебе, что я пригласила превосходного управляющего, у которого все манеры дворянина. Это - бывший капитан, воин времен Империи, но вследствие скудной ренты он принужден был влачить печальное существование, даже почти бедствовал, и вот теперь он предложил мне свои услуги. Он приедет сегодня вечером.

Молодые женщины предавались некоторое время интимной и приятной беседе, которая затянулась до звонка, возвестившего, что ужин подан. Они сошли в столовую, ведя за руки ребенка, которого и посадили за столом между собою. Любовь баронессы Сент-Люс к сыну Наики доходила до обожания и привела бы в сильное смущение Париж, где баронесса слыла за женщину без сердца.

Действительно, она с любовью смотрела на это хрупкое создание, и насмешливая, холодная улыбка, обыкновенно игравшая на ее губах, исчезала, а в ее задумчивом и печальном взоре можно было прочитать чисто материнскую нежность.

Госпожа Сент-Люс сказала правду, заявив, что управляющий приедет в тот же вечер. Около восьми часов на дворе раздался топот лошади, и вскоре баронесса увидала на пороге столовой высокого человека, одетого в длинный голубой сюртук с красной ленточкой в петлице. На вид ему можно было дать лет пятьдесят.

У него была чисто военная выправка офицера императорской гвардии; он поздоровался, отдав честь по-военному. Госпожа Сент-Люс знала его под именем Ламберта, но нам не трудно узнать в нем полковника Леона.

Для того, чтобы поступить в качестве управляющего к баронессе, полковник изменил свои манеры, отцепил офицерский орден и надел военную форму, в которой и представился баронессе.

- Сударыня, - сказал он, кланяясь, - я поспешил в двадцать четыре часа покончить дела, задержавшие меня в Париже, и теперь я к вашим услугам.

- Господин управляющий, - заметила баронесса, - вы, должно быть, проголодались и устали, а потому будьте любезны поужинать со мною. Завтра мы осмотрим сначала замок, а затем и имение.

Полковник поклонился и сел за стол, делая вид, что чувствует стеснение и неловкость.

"Бедный человек!" - подумала Наика.

Полковник говорил мало, а больше ел и смотрел на ребенка и на нежности, которыми осыпала его госпожа Сент-Люс.

Баронесса рано удалилась в свою комнату, оставив полковника за столом вдвоем с Наикой. Через час и Наика отправилась к себе. Тогда полковник, оставшись один, закурил сигару, вышел на террасу старого замка, возвышавшуюся над морем, и погрузился в мечты. Ночь была темная. Океан с глухим шумом ударял о песок свои пенистые волны, а качавшийся на рейде корабль показывал по временам свой кормовой фонарь, который минуту спустя исчезал в волнах. Полковник смотрел то на погруженный в молчание замок, то на беспредельный океан, и на тонких его губах скользила холодная и злая усмешка.

- Ну, баронесса Сент-Люс, напрасно вы ввели в стены вашего замка деревянного коня, которого некогда впустил Улис в стены Трои и который в следующую ночь изверг людей с мечами и огнем. Посмотрим, кто из нас победит, сударыня!

XXXI

Три дня спустя после приезда в Керлор мнимый капитан окончательно вступил в исполнение обязанностей управляющего имением баронессы Сент-Люс.

Теперь необходимо объяснить, каким образом он получил это место.

Мы оставили полковника в Опере в то время, как он лорнировал баронессу, сидевшую в ложе, и заметил графа Степнова, сопровождавшего ее в тот вечер на спектакль. Мы видели затем, как он написал записку русскому дворянину, спросив, не приходится ли он сыном артиллерийскому майору, с которым полковник был знаком во время своего плена в России.

На записку, посланную с капельдинершей, немедленно был получен ответ:

"Да, - писал граф, - я действительно сын майора Степнова и всегда готов к услугам французского офицера, знавшего моего покойного отца".

Полковник немедленно вышел из ложи и был настолько счастлив, что госпожа Сент-Люс не заметила его. Почти в то же время и граф вышел в фойе, где и встретился с полковником.

Молодой человек и старый солдат радушно поздоровались; полковник сказал графу:

- Когда-то майор граф Степнов, ваш уважаемый отец, осыпал меня милостями, а теперь я хочу обратиться с просьбой к сыну...

- Говорите, полковник, я к вашим услугам. Мой кошелек и моя шпага в распоряжении того, кого мой отец называл своим другом.

Полковник притворился, что хочет попросить о чем-то, но не решается.

- Граф, - начал он с волнением, - признание, которое я хочу вам сделать, таково, что я вынужден просить у вас честного слова, что вы сохраните это в тайне.

- Даю вам слово.

- То, что я хочу вам рассказать, - продолжал полковник, волнение которого, по-видимому, все росло, - до того странно, что я попросил бы вас отойти в сторону.

- Пойдемте, - сказал граф, беря под руку полковника и отходя с ним в угол фойе, где никого не было.

- В первые годы Реставрации, - начал полковник, - я полюбил так, как любят только однажды в жизни. Женщина, которую я любил, теперь уже умерла. Итак, я любил и был любим. Мне было в то время тридцать четыре года; я был красив и носил блестящую форму гусарского офицера. Она была замужем за угрюмым стариком. Увы! Наше счастье было непродолжительно. Одно событие, тайна которого не принадлежит мне, разлучило нас навсегда...

Полковник остановился и отер слезу; затем он продолжал:

- Я узнал, что она сделалась матерью... К несчастию, я не мог ни увидать ребенка, ни ее самое. Я был тогда в Испании. Когда я вернулся, я вышел в отставку; у меня почти не осталось средств, не было и связей; так что свет, в котором жили она и ее ребенок, навсегда был закрыт для солдата императорской гвардии, обратившегося в промышленника...

Полковник снова прервал свою речь, как будто стараясь побороть свое волнение.

- Она умерла, а я уже старик, - продолжал он. - Но ее ребенок, которого я обожаю так же, как обожал мать, жив. Теперь это благородная и красивая женщина, - но увы! Она так же недоступна для меня, как и ее мать.

Граф Степан вздрогнул, смутно предчувствуя то, что собирался сообщить ему полковник.

- Ну и что же? - спросил он.

- Иногда, изредка я имею счастье видеть ее, вмешавшись незамеченным в толпу, которая раздается при ее проходе; но вы должны понять, что мне этого недостаточно... я хотел бы видеть ее каждый день... хотя мне пришлось бы для этого разыгрывать у нее роль подчиненного... быть слугой.

- Милостивый государь...

- Знаете ли, - продолжал полковник, - у меня было несколько собратьев по оружию, менее счастливых, чем я, возвратившихся с поля битвы с чином поручика или капитана. Так как у них не было средств к жизни, то они поступали на какую-нибудь незначительную должность. Одни из них пошли по коммерческой части, другие заняли скромные места управляющих... Ах! Если бы я мог добиться того же... слышать, как она отдает мне приказания... видеть ее ежедневно... жить под одной кровлей с нею.

Граф посмотрел на полковника и не мог не прийти в восторг от человека, отеческая любовь которого заставляла его принести в жертву человеческое достоинство.

- Итак, - спросил он его, - вы хотите стать подчиненным человеком?..

- Я готов на все, лишь бы жить возле нее, граф, - ответил полковник, по-видимому, растроганный до слез.

- Однако, - заметил граф, - такое признание...

- Милостивый государь, - решительно сказал полковник, - я обратился к вам потому, что только вы можете исполнить мое желание.

- Каким образом? - простодушно спросил молодой русский.

- Если бы я назвал имя этой женщины, сохранили ли бы вы мою тайну?

- Даю слово дворянина!

- Хорошо! - ответил полковник. - Я узнал, что баронесса Сент-Люс...

Его голос дрогнул при этом имени, а граф чуть не вскрикнул от удивления.

- Я узнал, что баронесса Сент-Люс, - продолжал полковник, - ищет главного управляющею своими имениями и домами, человека честного и с некоторым образованием...

Граф Степан почувствовал волнение.

- Итак, этим требованиям, мне кажется, я мог бы удовлетворить.

- Как! - вскричал граф. - Полковник Леон согласился бы?..

- Не полковник Леон, а капитан Ламберт. Вы поклялись сохранить мою тайну, вы предложили мне свои услуги, и я прошу вашей протекции для того, чтобы получить это место управляющего под именем капитана Ламберта.

- Вы получите его, - ответил граф. Полковник схватил его руку.

- Вы благородны и так же добры, как ваш отец, - пробормотал он.

- Послушайте, - сказал граф, - баронесса Сент-Люс уезжает завтра вечером в свое имение в Бретани; зайдите завтра утром ко мне, и я вас представлю.

Граф Степан дал полковнику свою карточку и, уходя, сердечно пожал ему руку.

Молодой русский вернулся в ложу баронессы, полковник же уехал. Наклонившись к молодой женщине, граф прошептал:

- Берта! Вы любите меня?

Она взглянула на него своими большими грустными глазами и ответила только:

- Неблагодарный!

- Хорошо, - продолжал граф, осчастливленный ответом, - но если бы я попросил у вас маленького доказательства, дали бы вы мне его?

- Может быть...

- Вы ищете управляющего?

На губах баронессы показалась насмешливая улыбка.

- Вы хотите сделаться управляющим, чтобы последовать за мною в Бретань?

- Не я, - ответил граф, - но бедный старый служака, которого я люблю и который был другом моего отца.

- Где вы его видели?

- В фойе, пять минут назад. Это - довольно крепкий старик, бывший капитан, человек честный.

- Хорошо! - небрежно ответила баронесса. - Приведите его завтра ко мне.

- Вы - ангел доброты!

Она посмотрела на него со своей очаровательной улыбкой.

- Послушайте, - сказала она, - вы не знаете всего, что я для вас сделала сегодня.

Граф посмотрел на баронессу.

- Вы приедете в Бретань, - продолжала она, - через две недели и будете представлены шевалье де Керизу, моему соседу, его внуком, вашим другом Лаврентием де Кердель.

В эту минуту упал занавес по окончании последнего акта.

- Проводите меня до кареты, - сказала баронесса, взяв графа под руку, - и приходите завтра с вашим протеже.

На другой день, около одиннадцати часов, полковник действительно явился к графу Степану, оканчивавшему туалет. Изящный человек исчез. Остался старый солдат в синем сюртуке, с громадными усами - тип ворчуна-солдата, который обессмертил Шарлэ.

- Разве меня нельзя принять, - спросил он с улыбкой графа, - за настоящего капитана Ламберта?

- О! Конечно, - ответил граф. - И баронесса Сент-Люс придет в восторг от вас.

Тут полковник счел долгом слегка побледнеть и спросил с волнением:

- Вы думаете, что я буду принят?

- Даю вам слово.

Между человеком, который безумно любил баронессу Сент-Люс, и другим, искусно разыгрывавшим роль мнимого отца, о ком же могла быть речь, как не о ней?..

Граф почти признался в своей любви, а полковник уверял его, что ему очень приятно это слышать, лишь бы "она" была счастлива.

В то время, как они ехали в карете на Вавилонскую улицу, молодой русский почувствовал непреодолимую потребность сообщить полковнику, что через две недели после отъезда баронессы он отправится на месяц к де Керизу, соседу баронессы Сент-Люс.

"Ого! - подумал полковник, - это изменяет мои планы".

Баронесса приняла гостей в спальне, в утреннем костюме.

Граф представил ей мнимого капитана Ламберта, который казался взволнованным и постоянно запинался в разговоре.

"Бедный отец", - подумал граф.

"Бедный человек! - проговорила про себя баронесса. - Как тяжело для его гордости, что он принужден просить места чуть ли не слуги".

Госпожа Сент-Люс приняла к себе на службу капитана Ламберта и, прощаясь с ним, сказала:

- Сегодня вечером я уезжаю в Керлор, там мы встретимся с вами, и вы немедленно вступите в вашу должность.

- Я могу отправиться завтра утром, - ответил полковник, - и следовать за баронессой на расстоянии нескольких часов езды.

Полковник, уехав из отеля на Вавилонской улице, вернулся в фиакре домой и, переменив платье, нанял карету и приказал кучеру:

- Поезжай на улицу Шальо.

Через двадцать минут отец и сын сидели уже вместе. Арман был так же бледен и слаб, как и накануне, но меланхолия и упадок духа, так испугавшие было полковника, уступили место гневу.

"Хороший признак, - подумал бедный отец, - когда гнев примешивается к любви, то благоразумие берет верх".

Он обнял сына, усадил его рядом с собою и сказал, смотря на него с нежностью:

- Ну, как ты чувствуешь себя сегодня, дитя мое?

- Я все еще страдаю, отец.

- Ты очень любишь ее?

- О, да!

- А что, если и она тебя вдруг полюбит? Арман вскрикнул.

- Отец... отец... - прошептал он, - неужели ты хочешь, чтобы я умер от счастья?

Полковник прижал сына к сердцу и сказал:

- Я тоже любил... я тоже страдал...

- О! Все же не так, как я, отец; это невозможно!

- Выслушай меня; я считаю, что три вещи очень сходны в этом мире: лошадь, женщина и игра. Необходимо, чтобы лошадь чувствовала шпору, иначе она не обращает внимания на ездока и вышибает его из седла. Женщина должна чувствовать превосходство, власть мужчины, или она сделает с ним то же, что лошадь с наездником. Игрок должен быть смел и идти напрямик к счастью, захватить его нахрапом, и тогда счастье будет улыбаться ему. Видишь ли, - продолжал полковник, - госпожа Сент-Люс одна из тех развращенных и порочных натур, которые могут быть или рабами, или тиранами. Она твой тиран, тиран неумолимый и бессердечный, потому что ты ее любишь и преклонялся перед нею, но она любила бы тебя, если бы ты третировал ее так, как этого заслуживают некоторые женщины.

Арман слушал отца с глубоким удивлением.

- Слушай дальше, - продолжал полковник, - я хочу через две недели увезти тебя отсюда к той женщине, которая похитила любовь моего сына; я хочу, чтобы она на коленях молила у тебя милости и прощения.

У Армана закружилась голова.

- Отец... - бормотал он. - Не обещай мне такого счастья... оно невозможно!

- Взгляни на меня, - вскричал полковник, - смотри прямо на своего отца. Веришь ли ты ему?

- Да.

- Ну, так твой отец дает тебе слово, что все будет так, как он сказал.

Арман вскрикнул и чуть не лишился чувств в объятиях полковника. Тот понял, что сильные волнения могут разбить этот нежный и хрупкий организм, и прибавил:

- Я уезжаю на несколько дней, дитя мое. Это путешествие я предпринимаю ради тебя, ради твоей любви... И клянусь, что она тебя полюбит.

- А тот! - прошептал Арман, вздрогнув от гнева при воспоминании о графе Степнове.

- Он... - сказал полковник. - Он умрет через две недели.

И, нежно обняв сына, полковник Леон ушел, оставив в сердце сына самую приятную из всех надежд - надежду вернуть любовь обожаемой и изменившей женщины.

Полковник был теперь вполне уверен, что Арман захочет жить и будет жить в ожидании того дня, когда к нему вернется баронесса Сент-Люс.

- Иов, - сказал он старому солдату, - поручаю тебе моего сына: следи за ним. Если с ним случится, Боже упаси, одно из тех несчастий, которые потребовали бы моего непременного присутствия, то беги к господину де Ласи и скажи ему только: меня зовут Иовом. Он все устроит.

Уехав из Шальо, полковник направился к Гонтрану.

Де Ласи после смерти Леоны овладело какое-то нравственное оцепенение. Он перестал противиться желаниям общества, организованного полковником, и сделался в руках его слепым орудием. Ему даже нравились сильные ощущения, испытываемые им во время дуэлей, сделавшихся для него явлениями заурядными, и он так мало дорожил жизнью, что чувствовал потребность рисковать ею.

- Дорогой маркиз, - сказал ему полковник, - смерть вашего кузена вернула вам наследство вашего дяди и его любовь. Отчего бы вам не съездить в Бретань и не навестить шевалье.

- Разве вам необходимо, чтобы я поехал туда? - спросил маркиз с равнодушием человека, готового на все.

- Да.

- Зачем?

- Я еще не знаю; но, вероятно, придется убить графа Степана Степнова, намеревающегося провести месяц у одного из соседей вашего дяди и баронессы Сент-Люс, у господина Керизу.

- Разве баронесса едет в Бретань?

- Она уезжает сегодня вечером, а я завтра.

- Вы?

- Да, я. Вот уже час, как я получил место главного управляющего баронессы под именем капитана Ламберта.

- Ловко сыграно, полковник!

- Ах! - прошептал последний. - Если бы вы знали, как разбито сердце моего мальчика. Эта пантера с розовыми ноготками истерзала его. Но она в моей власти! У этого чудовища есть в глубине сердца чувствительная струна. Эта женщина, безжалостная к своим рабам, питает глубокую и нежную привязанность. Вот тут-то я ее и поражу.

Полковник был великолепен в своем гневе, и де Ласи, знавший, что означают коварные комбинации этого человека, понял, что баронесса Сент-Люс уже всецело находится в его руках.

- Сначала я думал просить вас отправить графа Степана на тот свет в просеке Булонского леса; но, обдумав, я решил, что лучше начать с нее, поразить ее в привязанности, составляющей цель ее жизни, а затем уже безжалостно бросить окровавленный труп графа к ее ногам, как праздничный букет.

- Вы великолепны! - прошептал Гонтран.

- Слушайте, - прибавил полковник, - вы напишете вашему дяде и известите его о вашем визите; вы поедете после отъезда графа, но если сюда явится человек и скажет вам: "Меня зовут Иов", - то вы исполните все, о чем он вас попросит. Это солдат, воспитывающий моего сына.

- Отлично, - ответил Гонтран.

Полковник пожал ему руку и пошел готовиться к отъезду. На другой день рано утром он был уже в дороге, а через два дня в Керлоре.

XXXII

Неделю спустя после вступления в должность управителя Керлора мнимый капитан Ламберт уже познакомился с топографией окрестностей, нравами и обычаями жителей. Полковник понемногу ткал сеть той ужасной драмы, в которую задумал запутать госпожу Сент-Люс. Среди слуг, привезенных баронессой из Парижа, один обратил на себя внимание полковника своим сумрачным и суровым видом; он начал наблюдать за ним. Иногда, когда обе молодые женщины играли с ребенком, взгляд этого человека, полный ненависти, устремлялся на баронессу, и полковник поймал однажды этот взгляд.

Звали его Жаном; он занимал при баронессе должность камердинера, и она вполне доверяла ему.

"Или этот человек вероломен, - рассуждал полковник, - или он тоже замышляет отомстить баронессе. В таком случае он будет моим сообщником".

Жан был очень молчалив. Бретонец, уроженец Ванна, он походил на изгнанника в своей родной стране, настолько он был мрачен и печален. Он никогда не посещал соседей, и никогда не видали, чтобы он смеялся. Морщины на его лбу разглаживались только тогда, когда баронесса возвращалась в Париж; все говорили, что он ненавидит родину.

Каждый вечер, окончив свои обязанности, он потихоньку выходил из замка, поднимался по крутой тропинке и садился на скале, выступавшей над морем.

Полковник пошел однажды за ним. Была ночь. Океан бурлил и выбрасывал гальки на отлогий морской берег с пронзительным, все покрывающим собою шумом. Бретонец Жан уселся на верхушке скалы, как таможенный надсмотрщик на своем посту или ворон, выжидающий добычу.

Положив голову на руки и устремив глаза на воду океана, он, казалось, был погружен в грустные думы, как человек, сердце которого разбито.

Вдруг чья-то рука легла на его плечо. Удивленный, он быстро вскочил и очутился лицом к лицу с полковником, который держал в руке пистолет; бретонец прочел в его глазах такую решимость, что, несмотря на всю свою храбрость, содрогнулся.

- Эй, приятель, - сказал полковник, - я не хочу убивать тебя, поговорим немножко...

- Что вам надо? - грубо спросил бретонец.

- Садись и поговорим...

Голос полковника звучал так повелительно, что Жан повиновался.

XXXIII

- Мой милый друг, - продолжал управляющий Керлора, - чтобы приходить, подобно тебе, мечтать каждую ночь на скалу, возвышающуюся на сто саженей над океаном, и слушать его ропот, надо быть или поэтом, или влюбленным, или мечтать о мести.

При последних словах Жан вздрогнул.

- Ты поэт? - спросил полковник.

- Нет, - отвечал он.

- Влюблен?

Пьер Алексис Понсон дю Террай - Тайны Парижа. Часть 2. Товарищи любовных похождений. 2 часть., читать текст

См. также Пьер Алексис Понсон дю Террай (Ponson du Terrail) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Тайны Парижа. Часть 2. Товарищи любовных похождений. 3 часть.
- Был, а теперь нет. - Значит, ты замышляешь отомстить. - Может быть. ...

Тайны Парижа. Часть 3. Дама в черной перчатке. 1 часть.
I Давно уже я не брал в руки пера, чтобы прибавить новую страницу к пе...