СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Пьер Алексис Понсон дю Террай
«Тайны Парижа. Часть 1. Оперные драчуны. 3 часть.»

"Тайны Парижа. Часть 1. Оперные драчуны. 3 часть."

Гонтран вздрогнул, сильно взволнованный.

- Что прикажете, друг мой? - продолжал шевалье д'Асти печально. - Я уже давно люблю кузину, но она не любит меня, да и дядя и слышать не хочет, чтобы я был его зятем.

- Значит, я должен сделаться им? - спросил де Ласи.

- Ах, друг мой, вы слишком спешите. Сначала постарайтесь, чтобы вас полюбили...

Адская улыбка мелькнула на губах шевалье. Де Ласи вздрогнул, заметив эту улыбку, как будто холодное острие неаполитанского стилета пронзило его сердце.

XXIII

Читатель разрешит нам, без сомнения, прежде, чем продолжать наш рассказ, сделать небольшое отступление, чтобы объяснить, каким образом шевалье д'Асти очутился в замке Порт.

С самой высокой из башен этого замка наблюдатель мог разглядеть в противоположном конце равнины мрачное здание, прислонившееся к утесу, нависшему над рекой, сжатой в этом месте скалистыми гранитными берегами; вся местность носила мрачный и строгий характер в противоположность кокетливому, веселому Порту.

Это здание было замок Монгори, старинное жилище феодалов, построенное еще во времена Крестовых походов; подобно орлиному гнезду, оно повисло одним крылом в воздухе, с своими массивными зубчатыми башнями и стрельчатыми, в готическом стиле окнами с разноцветными стеклами. Монгори с презрением отказался от переделки на новый стиль, чему охотно подвергся Порт, и остался прежним мрачным обиталищем первых баронов.

Однако внутренность замка изменялась много раз: меняли мебель и обивку стен. Гордый род Фларов, разделившийся на две ветви - Монгори и Рювиньи, - не любил современной роскоши и всегда отставал на два века от новой монархической эры. Флары являлись ко двору Генриха IV в полукафтанах и шляпах с перьями времен Франциска I, а в царствование Людовика XIV их видели в Версале в бриджах и узких кафтанах, какие носили при Генрихе IV. Флары - поколение воинов, привыкших жить в палатках, - являлись в свой замок единственно для того, чтобы выдержать там осаду, а не для того, чтобы заменить выцветшую и потертую обивку новой.

Последний маркиз Флар-Монгори, подобно своим предкам, отстал на два века не только в костюме, хотя он все еще носил узкие панталоны и пудрил волосы, но и во взглядах. Монгори, бывший конюшим при его королевском высочестве принце Конде в то время, когда тот эмигрировал, и адъютантом при командующем войсками в царствование Людовика XVIII и Карла X, вернувшись в свой замок в Нивернэ после двадцатипятилетнего отсутствия, удовольствовался тем, что подновил герб над воротами и башни и вступил во владение своими землями в полном феодальном значении этого слова; затем он вскоре вернулся в Париж, куда его призывала служба при короле.

Отель Фларов в Париже находился на улице Мадемуазель и представлял собою здание столь же мрачное, как и Монгори. Архитектура, стиль мебели, даже обои напоминали эпоху Людовика XIV. В отеле все оставалось нетронутым, как и в замке.

Де Монгори был холост; несчастная любовь в ранней юности поселила в нем отвращение к браку, и обязанность продолжить свой род он возложил на ветвь Рювиньи. Во время июльской революции де Монгори удалился в Нивернэ и с тех пор проводил там весь год, в чем ему подражал его сосед барон де Пон, соглашавшийся уезжать в Париж в половине декабря с тем только, чтобы возвратиться в Порт в половине апреля.

Де Пон был вдов, и все свои привязанности сосредоточил на своих двух детях: на сыне, юнкере флота, и на дочери Маргарите-Арман де Пон, прелестной девятнадцатилетней девушке ослепительной красоты, которой увлекся кузен ее, шевалье д'Асти.

Маркиз Флар-Монгори находился в Нивернэ, когда к нему приехал полковник Леон. Маркиз с нетерпением ждал вестей о своем приемном сыне Эммануэле Шаламбеле.

Откуда проистекала эта привязанность, почти отеческая, к молодому адвокату и каким образом маркиз де Флар-Монгори при своих аристократических взглядах мог сделать завещание в его пользу, лишив таким образом наследства младшую линию их дома? На это никто не мог бы ответить ни в Поне, ни в Нивернэ.

Эммануэль был незнатного рода, но рассказывали, что его отец оказал какую-то важную услугу маркизу во времена Революции.

Злые языки утверждали, что маркиз был близко знаком с госпожой Шаламбель, матерью молодого человека, слывшей в молодости красавицей, и потому любовь маркиза к его приемному сыну казалась естественной. Но мало-помалу эти слухи заглохли и наверное было известно только то, что за исключением замка Монгори, колыбели рода Фларов, который должен был вернуться во владение младшей линии, все состояние маркиза должно было перейти к Эммануэлю.

Обязанности по отношению к свету и адвокатская деятельность удерживали молодого человека в Париже, и он редко приезжал к своему приемному отцу, да и то оставался лишь всего несколько дней в старом замке. В его отсутствие Монгори с нетерпением ждал от него писем.

Однажды утром, часов в восемь или девять, маркиз Флар-Монгори в охотничьих ботфортах и с рогом в руке спустился на двор замка, где его ждала его свора.

Монгори был хорошо сохранившийся старик лет шестидесяти пяти; по его красивой и гордой осанке нетрудно было угадать, что в его жилах течет кровь благородного рода, последним отпрыском которого был маркиз.

Маркиз был высокого роста, плотный, широкоплечий старик, хотя несколько тучный, каковыми историки изображали большинство средневековых дворян, проводивших жизнь в усиленных телесных упражнениях.

Де Монгори, несмотря на преклонный возраст, обладал исполинской силой, и немногие из молодых людей могли бы, подобно ему, проводить целые дни верхом на лошади и охотиться с утра до вечера.

Маркиз де Монгори стриг под гребенку свои густые седые волосы; его совершенно белая и довольно длинная борода обрамляла одно из самых благородных, благодушных и величественных лиц, какое только можно себе вообразить.

Орлиный нос, широкий лоб, гордый и кроткий взгляд - все обличало в нем франкское происхождение, прямого потомка победителей Галлии, без примеси крови побежденных. Де Монгори, в середине девятнадцатого века представлял собою вполне сохранившийся тип франка времен Фарамона и Хлодвига.

Маркиз приветливо ответил на почтительный поклон слуг, подошел к лошади и, прежде чем вскочить в седло, потрепал по шее благородное животное.

- Здравствуй, Аттила, здравствуй... - сказал он с улыбкой в то время, как лошадь смотрела на него своими Умными и гордыми глазами.

В это время послышался шум, и Монгори, повернув голову к воротам, увидал всадника, покрытого пылью; лошадь его, забрызганная грязью по самое брюхо, была вся в пене и, по-видимому, совершила длинный путь.

- Д'Асти! - вскричал маркиз, подходя к шевалье, так как это был он, тотчас же узнав племянника своего старого друга де Пона.

- Я самый, маркиз, - ответил всадник, соскакивая с лошади.

Шевалье д'Асти, которого маркиз знал еще ребенком и которому говорил "ты", был так грустен, что маркизу это тотчас бросилось в глаза.

- Боже мой, шевалье, - сказал он ему, - что с тобою и откуда ты приехал? Можно подумать, что ты проскакал двадцать пять лье.

- Тридцать со вчерашнего вечера, - ответил д'Асти.

- Откуда ты?

- Из Марселя; я приехал нарочно, чтобы увидеться с вами.

Де Монгори вздрогнул; он вообразил, что шевалье приехал сообщить ему какую-нибудь неприятную весть о его приемном сыне.

- Что с Эммануэлем? - спросил он.

- Я оставил его в Париже две недели назад, он был совершенно здоров.

Маркиз вздохнул с облегчением.

- Мне нужно, - продолжал шевалье, - поговорить с вами наедине.

Лицо шевалье было грустно и торжественно. Де Монгори был поражен этим и, взяв под руку шевалье, направился с ним к большой мраморной лестнице с железными перилами, которая вела в замок; потом он поднялся в первый этаж и, открыв дверь, прошел целую анфиладу огромных зал, старинных и печальных, сохранивших на себе следы прошлых веков.

Наконец он ввел его в кабинет, большую комнату, отделанную гобеленами, стены которой были увешаны оружием и охотничьими принадлежностями, а мебель из черного дуба была сделана еще во времена Реставрации; посреди комнаты, на возвышений, стояла кровать с точеными колонками и саржевыми занавесями и украшенными гербами спинками - последние остатки того века, когда все принимало гомерические размеры.

Налой, ступеньки которого были покрыты брокаром, стоял между двух окон под венецианским зеркалом, а Часослов с раскрашенными гравюрами, лежавший открытым на пюпитре, свидетельствовал, что Монгори, как ревностный и усердный христианин, молился утром и вечером.

Маркиз сел в широкое кресло с золочеными гвоздиками и, указав шевалье на стул, ждал молча, чтобы последний объяснил ему причину своего приезда.

- Маркиз, - начал шевалье, - я уехал из Парижа две недели назад, чтобы отправиться в Италию. Я приехал в Марсель, и судьбе угодно было, чтобы я остановился как раз в том же отеле, где остановился и генерал барон Флар де Рювиньи, ваш двоюродный брат.

При этом имени маркиз вздрогнул, лицо его приняло недовольное выражение, и он презрительно улыбнулся.

- Я не думаю, шевалье, - возразил он, - чтобы мой уважаемый кузен де Рювиньи дал тебе какое-нибудь поручение ко мне. Июльская революция разъединила нас навсегда; между нами легла пропасть.

- Извините, - перебил его грустно шевалье, - быть может, это и так, но неугодно ли, маркиз, выслушать меня до конца...

- Говори, - сказал маркиз, насвистывая какой-то мотив.

- Генерал вернулся из Африки, - продолжал шевалье, - мы пожали друг другу руки и вместе пообедали; я был разбит от усталости и намерен был лечь рано. Генерал, который был чем-то озабочен, наоборот, захотел пройтись. После часовой прогулки он отправился в Большой театр. Три часа спустя он вернулся, вошел в мою комнату и разбудил меня.

Шевалье остановился и посмотрел на маркиза де Монгори. Тот слушал его внимательно и с любопытством и жестом просил его продолжать рассказ.

- Генерал был бледен, лицо его судорожно подергивалось, глаза горели негодованием; вид его испугал меня.

- Боже мой, - спросил я его, - что с вами?

- Меня, - сказал он, - оскорбили в том, что у меня есть самого дорогого, и оскорбили так грубо, что я должен убить этого человека. "Как его зовут?" - спросил я. Он показал мне визитную карточку, и я прочел: "Капитан Ламбер". Это имя было мне совершенно незнакомо. Я хотел спросить генерала, но он остановил меня. - Одному Богу пусть будут известны те гнусные слова, которыми этот человек оскорбил мою честь. Я дерусь с ним завтра, на рассвете, и вы будете моим секундантом.

Шевалье опять остановился. Де Монгори слушал, и сердце его тревожно забилось. Однако у этого человека так велика была гордость своим родом, что он никак не мог допустить, чтобы один из Фларов погиб на дуэли.

- На другой день, - продолжал шевалье, - мы вышли из отеля на рассвете и отправились на место поединка; наши противники были уже там. Капитан Ламбер, еще очень молодой человек, явился в сопровождении господина лет сорока с лишком. Обменявшись приветствиями, мы бросили жребий, чтобы выбрать шпаги, смерили их, и противники стали по местам.

Шевалье остановился еще раз; де Монгори вскочил бледный, как мертвец.

- Дальше, что же дальше?..

- Генерал, превосходный фехтовальщик, встретил противника, достойного себе; он потерял хладнокровие и яростно напал на Ламбера. Капитан отразил первый удар, затем второй, потом раздался крик... Генерал выронил шпагу и схватился левой рукою за грудь. Я поддержал его. "Мне холодно, - сказал он. - Я умираю... Поезжайте в Монгори, к Флару, и скажите ему: "Рювиньи умер, у Монгори нет детей; неужели род Фларов угаснет?"

Шевалье остановился и взглянул на маркиза. Подобно тому, как гигантский дуб, вырванный потоком, подмывшим его корни, некоторое время еще стоит и качается, прежде чем упасть на землю, так и маркиз де Флар-Монгори зашатался, и шевалье сделался свидетелем невыразимого горя, мрачного, ужасного, но не вырвавшего ни одной слезы. Если бы у генерала был сын, то Монгори пролил бы по своему кузену, упавшему в его мнении, слезу, соблюдая приличие, - и этим бы все и кончилось. Но генерал умер, не оставив потомства.

Маркиз зашатался, потом шевалье увидал, как он упал на колени, громко вскрикнув, и в этом внезапно сгорбившемся старике, точно дереве, сломленном бурей, с руками, воздетыми к небу, ему показалось, что он видит олицетворение, воплощение всего геройского рода, возмущающегося тем, что час его пробил безвозвратно. Он долго стоял на коленях, со стиснутыми руками, не спуская глаз с потемневших рамок фамильных портретов великого поколения Фларов, украшавших стены кабинета, забыв, под тяжестью одной ужасной мысли, что род его угаснет, не только о присутствии шевалье, но обо всем мире.

Долго старый франк, неподвижный и коленопреклоненный, казалось, беседовал с безмолвными предками, один за другим сошедшими в могилу, с молитвой на устах, как подобает солдату-христианину, и глазами, обращенными вдаль, где им казалось, что они видят свой продолжающийся и возвеличивающийся род.

Вдруг маркиз вскочил, выпрямился во весь рост и воскликнул:

- Господи, Ты, которому служили мои предки, ради которого умер во время Крестового похода первый барон из нашего рода, неужели Ты не совершишь чуда и не даруешь последнему из маркизов Фларов, шестидесятипятилетнему старику, готовившемуся умереть без отпрыска своего рода, если он женится на краю могилы, кровного наследника, который, как и он... будет носить имя Фларов и продолжать его поколение!

Потом, как бы услыхав тайный голос, сходящий с неба или вышедший из полуотверзшей могилы предков, пророческий и торжественный, ответивший ему утвердительно, Флар гордо взглянул, откинув свою благородную голову, и воскликнул:

- Не бойтесь: род Фларов не угаснет!

XXIV

Почти в то самое время, когда шевалье д'Асти, весь в пыли, въехал во двор замка Монгори и прошел вслед за маркизом в его кабинет, чтобы сообщить ему о дуэли в желаемом освещении, - читатель, вероятно, уже заметил, как он исказил факты трагической смерти барона де Рювиньи, - карета, запряженная двумя крепкими нормандскими лошадками, мчалась во весь опор по дороге, пролегающей вдоль берега реки и ведущей к Порту, старинному замку Фларов.

Каретой управлял человек лет около пятидесяти, судя по одежде - дворянин, постоянно живущий в деревне; несмотря на седеющие волосы, он был силен и цветущ вследствие частого пребывания на воздухе.

Дюжина собак помещалась в карете; охотник, ехавший верхом, сбоку кареты держал в поводу прекрасную лошадь лимузинской породы, серую, с небольшой заостренной мордой, огненными глазами и худощавыми мускулистыми ногами.

Старый дворянин стегал сильной рукой упряжных лошадей, бежавших доброй рысью, и менее чем в час доехал до опушки леса, простиравшегося между Портом и Монгори и тянущегося на запад на протяжении нескольких миль и покрывающего цепь холмов, образующих правый берег Ионны.

В этом месте лес перерезан просекой, какие прокладываются местами в лесах, предназначенных для псовой охоты; просека находилась как раз на полпути между Портом и Монгори.

- Ого! - сказал дворянин, передавая вожжи слуге, сидевшему рядом с ним. - Я первый приехал на место свидания, и это чрезвычайно странно, потому что назначенный час давно миновал.

Он посмотрел на часы.

- Одиннадцать часов! - сказал он. - А назначили съехаться в десять. Неужели Монгори уехал в лес, не дождавшись меня? Сегодня его псари делали облаву.

Барон Пон - это был он - охотился каждый день с Фларом-Монгори, и он был прав, удивившись такой неаккуратности, потому что маркиз был чрезвычайно точен во всем, что касалось охоты, в особенности, когда облаву делали его люди.

Барон громко затрубил в рог, призывая начать охоту. Но никто не ответил ему, тогда он увидел между деревьями двоих из людей маркиза, одетых в охотничьи ливреи: это были псари, державшие ищеек.

- Сейчас узнаем, - сказал барон, вскакивая на прекрасную лимузинскую лошадь, - что случилось с Монгори.

Он снова затрубил; ответа опять не последовало.

- Гей! Брокардо, - крикнул барон псарю маркиза, - не переменили ли вы час охоты?

- Нет, господин барон. Вот уже час, как мы ждем маркиза.

"Это странно! - подумал де Пон. - Монгори всегда аккуратен".

Протрубив в третий раз и не получив ответа, барон подумал, что Монгори заболел. Он направился к замку своего соседа.

Мисс Арабелла, так звали кобылу, шла галопом и через четверть часа была уже у замка; барон увидел на дворе старинного феодального здания свору собак и оседланную лошадь маркиза, которая нетерпеливо била о землю копытом; в углу двора стояла другая лошадь, совершенно незнакомая барону, вся в мыле, с ногами, забрызганными грязью до самого живота - первый признак, что она сделала длинный путь.

Эта лошадь произвела странное впечатление на барона.

- Где же твой барин? - спросил он поспешно у одного из слуг.

- Господин маркиз уже садился на лошадь, - отвечал слуга, - и мы готовились ехать, как вдруг прискакал какой-то незнакомый господин.

Лакей указал на лошадь.

- Как его зовут?

- Я его не знаю, - ответил слуга, недавно служивший у маркиза, а потому никогда и не видавший д'Асти. - Господин маркиз повел его в свой кабинет, где они заперлись и пока еще не выходили. Мы ждем господина маркиза.

Предчувствуя что-то недоброе, де Пон бросил повод слуге, быстро взбежал по лестнице и вошел в кабинет маркиза как раз в ту минуту, когда де Флар-Монгори молил Бога продлить его род.

Барон страшно удивился, увидев своего племянника, неподвижного и безмолвного, в запыленном платье от долгого пути.

- Ты здесь! - вскричал он.

Де Пон был в довольно натянутых отношениях с племянником, который, разорившись, вздумал просить руки его дочери, на что получил отказ от барона. Увидав его, он был неприятно поражен.

- Дорогой дядя, - сказал шевалье с достоинством, - я приехал исполнить печальный долг. Я привез прощальный привет маркизу Монгори от генерала барона де Рювиньи, скончавшегося у меня на руках.

- Он умер! - вскричал де Пон, пораженный этим известием.

- Убит на дуэли.

Барон взглянул на своего друга, старого маркиза де Монгори. Маркиз успел уже овладеть собою и хотя был грустен, но спокоен; взяв руку де Пона, он сказал ему:

- Рювиньи был во многом неправ, и я никогда не простил бы ему его ошибки, но он такой же Флар, как и я, и должен был продолжить наш род. Рювиньи умер, а если теперь умру я, то род наш прекратится.

Де Пон молчал: он понял отчаяние маркиза.

- Но этого не должно быть и не будет, - продолжал де Монгори.

Удивленный барон смотрел на маркиза и, по-видимому, ожидал объяснения. Де Монгори продолжал:

- Я стар, но мое состояние равняется шести миллионам; я найду девушку из благородного рода, которая согласится выйти за меня замуж.

Барон нахмурился; вдруг страшная мысль мелькнула у него в голове: старый барон совершенно забыл, что безжалостно молодость приносить в жертву, давая ей в товарищи старость; он помнил только о тридцатилетней дружбе, связывавшей его с Монгори, и сказал ему:

- Маркиз, позвольте сказать вам одно слово!

- Говорите, барон.

- Де Поны хотя не такого знатного рода, как Флары, но и их предки участвовали в Крестовых походах, и они никогда не вступали в неравные браки. Маргарите Арман де Пон, моей дочери, девятнадцать лет, она прекрасна и принесет в приданое пятьдесят тысяч ливров годового дохода. Хотите вы, друг мой, оказать мне честь, приняв ее руку?

Флару-Монгори показалось, что он грезит. Еще накануне маркиз любовался Маргаритой, почти как отец, и сказал ей, улыбаясь:

- Знаешь, моя крошка, что ты прекрасна, как Венера, и если бы мне было тридцать лет, вместо шестидесяти пяти, то я покорил бы весь мир, чтобы положить его к твоим ногам и сделать тебя царицей.

Но время любви прошло для маркиза; он перестал уже думать о женитьбе и засмеялся бы в лицо два дня назад тому, кто посоветовал бы ему вступить в брак с Маргаритой де Пон. Но теперь, когда де Монгори услыхал предложение барона, пред ним предстал образ прекрасной молодой девушки, чистой и непорочной, как ангел, и из старика он преобразился в двадцатипятилетнего юношу; вся кровь прилила к его сердцу, дрожь пробежала у него по телу, точно от электрической искры, глаза его лихорадочно заблестели, и он воскликнул:

- Я согласен, дорогой мой друг, согласен!

Шевалье д'Асти, стоя неподвижно в углу кабинета, был поражен тем, что слышал, и ему показалось, что он сделался жертвой ужасного кошмара.

Но д'Асти был человек сильной воли, привыкший к борьбе, и удар судьбы не мог окончательно сразить его.

Шевалье подумал.

"Общество, право, недурно ведет свои дела. Чтобы спасти Гектора Лемблена, оно решило убить генерала, а убив генерала, оно лишает наследства Эммануэля, а меня - той, на которую я смотрел как на свою будущую жену".

Но он тотчас же ответил себе:

"Хотя общество смешало карты, но оно обязано и разобрать их. Маргарита будет моею женою, а не этого старика, который, кажется, серьезно воображает в девятнадцатом веке продлить свой род до бесконечности. Большое несчастье, подумаешь, что род Фларов прекратится".

Сообразив все это в две секунды, он успокоился; бледность исчезла с его лица, и он смотрел на дядю с самым добродушным и довольным видом.

- В самом деле, - сказал он ему, - я счастлив, дядя, что вы отказали мне в руке вашей дочери, потому что я не мог бы оказать вашей фамилии той чести, какую оказывает маркиз Флар-Монгори, предлагая вступить в союз с мадемуазель де Пон.

Сомнение барона исчезло при словах племянника.

- Хорошо сказано! - воскликнул он. - Чтобы вознаградить тебя, мы найдем тебе богатую наследницу.

- Ах, - вздохнул шевалье, желая показать себя искренним в своей самоотверженности, - заплатите лучше мои долги, дорогой дядя, пустяки - какие-нибудь двадцать пять или тридцать тысяч франков.

- Хорошо! - согласился маркиз, предупреждая ответ барона, утвердительно кивнувшего головой.

- Затем... - продолжал шевалье.

- Что еще? - перебил его де Пон с беспокойством, потому что он не особенно доверял своему племяннику.

- Пригласите меня на свадьбу кузины, - сказал д'Асти, улыбаясь.

Улыбка мелькнула на губах барона.

- Мой милый друг, - обратился он к нему, - ты прекрасно знаешь, что дом мой всегда к твоим услугам, когда бы ты ни приехал.

Барон обернулся к своему старому другу:

- Маркиз, - сказал он ему, - после пережитого вами волнения воздух вам необходим; поедемте поохотимся.

- Хорошо, - согласился маркиз.

- Завтра, - продолжал барон, - вы приедете в мой замок просить официально руки мадемуазель Маргариты Арман де Пон, моей дочери. Тогда я объявлю о своем согласии.

Де Пон, по-видимому, нисколько не заботился получить согласие своей дочери.

- Что касается тебя, милый друг, - прибавил барон, обращаясь к шевалье, - то ты можешь сесть на лошадь и ехать в замок поздороваться с кузиной, переменить платье и устроиться по своему желанию.

- Вы очень добры, дядя, - поблагодарил шевалье. Час спустя шевалье приехал в замок Пон. Мадемуазель де Пон уехала верхом в сопровождении двух борзых собак. Д'Асти прошел в комнату, которую он раньше занимал в замке, и написал следующее письмо:

"Полковнику Леону, в Париж.

Дорогой полковник, Вы имели основание называть меня своим помощником. После вас я самый деятельный член нашего уважаемого общества, и способ, к которому я прибегнул, чтобы погубить бедного генерала, должен убедить вас в этом.

Вам известно, что генерал, умирая, дал мне очень щекотливое поручение; я исполнил его немедленно, надеясь таким образом помириться с дядей и снова водвориться около моей дорогой кузины, которая, по всей вероятности, будет относиться ко мне по-прежнему с презрением.

Внезапно, однако, полковник, наши расчеты порушились: старый маркиз потерял голову; он, ненавидевший своего родственника, плачет теперь кровавыми слезами, выражаясь романтическим слогом, о прекращении своего рода и вздумал жениться. И знаете ли на ком? На моей кузине!

Итак, наследство ускользает из рук Эммануэля, надежды вашего покорного слуги разлетаются в прах, и все это ради маленькой услуги, оказанной Гектору Лемблену, который через десять месяцев женится на баронессе де Рювиньи!

Тем не менее, дорогой полковник, только дураки опускают руки после первой неудачи; я обдумал дело серьезно, и вот плоды моих размышлений: при помощи общества Шаламбель будет носить имя Монгори, а шевалье д'Асти женится рано или поздно на своей кузине мадемуазель де Пон. Можете вполне положиться на меня, если пришлете мне помощника.

Наш друг Гонтран де Ласи красив, как древний Антиной. Когда я вспомнил о нем, то у меня сложился целый план кампании. Пришлите его сюда. Я знаю, что маркиз еще не вполне успокоился, но он вылечится окончательно, если мы дадим ему это поручение. Прикажите ему сесть в почтовую карету, ехать в Нивернэ и остановиться в деревушке Сен-Пьер; пусть он ждет меня там. Если он заупрямится, то уверьте его, что убивать ему никого не придется и что поручение ему будет дано одно из самых приятных. Жму вашу руку. Письмо мое сожгите.

Шевалье д'Асти".

Вечером, куря сигару и прогуливаясь под руку с дядей по парку, шевалье сказал ему:

- Вы мне говорили, что я могу располагать вашим домом, как своим, не правда ли?

- Да, дитя мое.

- Следовательно, я могу пригласить сюда своего товарища, страстного охотника, которого я люблю, как брата.

- Как его зовут? - перебил барон.

- Маркиз Гонтран де Ласи.

- О, Бог мой! - вскричал барон. - Я знал его отца. Он носит одно из лучших имен.

- Он страстный охотник.

- Тем лучше!

- Значит, я могу его пригласить?

- Еще бы!

- Спасибо, милый дядя, - сказал шевалье. - Я пойду напишу ему. Мы найдем в нем превосходного собеседника.

И шевалье улыбнулся.

XXV

На другой день после того, как барон де Пон обещал руку своей дочери маркизу Флар-Монгори, мадемуазель де Пон сидела в своей комнате, кокетливо обставленной с аристократической роскошью Парижа. Попробуем в нескольких словах набросать биографию молодой девушки, которую отец прочил в замужество шестидесятипятилетнему старцу, смотревшему на брак лишь как на цель продолжить свой род.

Маргарита лишилась матери чуть не с колыбели и первые годы воспитывалась под надзором тетки, сестры барона де Пон, виконтессы д'Оази.

Виконтесса, овдовевшая рано, была самой эксцентричной женщиной своего века. Рожденная во время революции и будучи старше барона, своего брата, виконтесса провела всю юность в старинном замке в Пуату, зачитываясь рыцарскими романами, которые еще более воспламенили ее и без того пылкое воображение.

Госпожа д'Оази любила все старинное, оригинальное, мечтала о рыцарях, паланкинах, турнирах, каруселях и романтических приключениях.

Воспитание, которое она дала племяннице, было почти в том же духе. Маргарита скакала верхом, любила собак, лошадей, охоту и всякий спорт. С ранних лет молодая девушка выработала в себе независимый и гордый характер, а к браку чувствовала отчасти даже отвращение.

Однако жизнь в Париже в вихре светских удовольствий, где она блистала между красавицами, среди которых каждый день появляются все новые, скоро изменила взгляды мадемуазель де Пон.

Маргарита любила искусства, роскошь, любила все прекрасное и скоро поняла, что единственное назначение и счастье женщины в замужестве. Но как все умные женщины, сердце которых еще свободно, она была честолюбива и мечтала о блестящей партии.

Большое состояние, знатное имя, высокое положение на военном или дипломатическом поприще, вот что требовала мадемуазель де Пон от своего мужа; если бы отец ее вздумал принять предложение шевалье д'Асти, то Маргарита сама отказала бы ему.

Одни молодые девушки мечтают о муже красивом, молодом, с закрученными усиками, шпагой на боку, но бедном, как многие молодые люди хорошего происхождения.

Другие, и Маргарита в их числе, думают иначе. Старый или молодой, красивый или некрасивый, безразлично, но муж должен носить громкое имя, иметь старинный отель с массивной позолотой, карету с гербами и пользоваться уважением в свете.

Маргарита никогда не встречала человека, который заставил бы забиться ее сердце, она даже чувствовала презрение к молодым светским фатам, увивавшимся вокруг нее в салонах, тип которых олицетворял собою шевалье д'Асти.

Быть может, в честолюбии молодой девушки было отчасти стремление, свойственное женщинам, обладающим более утонченной натурой, властвовать безраздельно. Маргарита мечтала встретить одного из тех сильных людей, перед волей которых склоняется все, чтобы, в свою очередь, покорить его и, противопоставив его железной воле волю ребенка, согнуть эту силу и могущество улыбкой и взглядом своих чудных глаз.

Мадемуазель де Пон еще не встречала такого человека, но ждала терпеливо и в описываемый нами день, в десять часов утра, стояла перед зеркалом в своем будуаре, любуясь собою и примеряя полученную из Парижа новую амазонку. Будуар Маргариты был верхом вкуса и изящества; никогда еще белая голубка не обладала подобным гнездышком, и ни один возлюбленный поэт не мог бы мечтать для своей возлюбленной о лучшем уголке. Стены будуара были обиты бледно-голубой материей, с нежным золотистым отливом, на складках которой играли первые лучи солнца. Белый мраморный камин был украшен прекрасным зеркалом, отражавшим деревья парка, колеблемые ветром. Утро было очаровательное и светлое, какие обыкновенно бывают весной в центре Франции. Голубоватый прозрачный туман, предвестник жарких дней, поднимался уже по склонам отдаленных холмов. Деревья уже опушились, а солнечные лучи освещали и листву и пока еще желтую траву парка. Капли росы, сверкая, как бриллианты, висели на полураспустившихся листочках деревьев. Птички распевали веселые песенки. Маргарита была так счастлива в это утро, точно у нее явилось смутное предчувствие, что муж, о котором она мечтала, явится наконец богатый и сильный, который, как ребенок, будет исполнять малейшие ее капризы. Два удара в дверь будуара заставили ее вздрогнуть.

- Войдите, - сказала она.

Дверь отворилась, и удивленная Маргарита увидала улыбающегося и разодетого маркиза де Монгори.

Де Монгори подрезал свою длинную бороду и помолодел благодаря этому, по крайней мере, лет на пятнадцать, до того стан его был прям, а лицо цветуще и моложаво; костюм его был изящен и как нельзя более шел к его зрелому возрасту. На нем были светло-серые панталоны, запрятанные в высокие сапоги с шелковой кисточкой, в петлицах голубого камзола были розетки от множества полученных им орденов. Де Монгори был генералом от кавалерии и когда-то послом.

Маркиз взял Маргариту за руку, подвел ее к кушетке и сел рядом с нею.

- Дорогая моя, - сказал маркиз, решив не называть ее на ты, - я хочу посоветоваться с вами.

- Со мною! - удивилась Маргарита, пристально посмотрев на старика.

- Да, с вами, моя дорогая.

Маргарита не удивилась, услышав "вы" в устах маркиза. Положив подбородок на свою прекрасную ручку, она приготовилась внимательно слушать де Монгори.

- Вы находите меня очень старым? - спросил маркиз, любезно улыбаясь молодой девушке.

- Конечно нет, - с наивным видом ответила Маргарита.

- Я хочу жениться...

- Вот как!

Это восклицание было так искренне, что Монгори поверил.

"Она ничего не подозревает", - подумал он.

- Вы хотите жениться, - продолжала она, - отчего бы и нет?

Маркиз вздрогнул от удовольствия и нашел мадемуазель де Пон прекраснее, чем когда-либо.

- Вы должны сильно скучать, - продолжала Маргарита, - один в своем старом замке.

- Страшно! - сказал старик. - Но мне пошел шестьдесят пятый год, дорогая моя, и, несмотря на то, что у меня триста тысяч ливров годового дохода, что мое имя одно из самых знатных в предместье Сен-Жермен и я занимал почетные места... согласится ли молодая женщина...

Старик остановился, мадемуазель де Пон молчала.

Маргарита сразу угадала, что если де Монгори серьезно задумал жениться, то он женится только на ней. А потому, быстро взвесив все, белокурая и наивная девятнадцатилетняя девушка спросила себя: согласится она выйти за маркиза или нет? - и сразу решила.

- Кого искала я? Мужа богатого, с громким именем, сильным характером, с высоким общественным положением, которое дало бы мне высокое положение в обществе. У Монгори триста тысяч ливров годового дохода; он - маркиз, был посланником, а если будет политический переворот, то сделается министром. О таком муже я мечтала всегда... зрелый возраст, большое состояние, это не то, что молодые люди, которые будут играть в клубах и развлекаться за спиною своей жены.

- Ну что же, моя милая? - спросил маркиз, видя, что Маргарита молчит.

Она взглянула на него с самым невинным видом.

- Я думаю, - сказала она, - что избираемая вами женщина будет требовательна.

- Вы думаете?

Маргарита продолжала делать вид, что она думает, будто Монгори спрашивает только ее совета.

- Значит, вы не находите меня старым? Вы думаете, что молодая женщина не соскучится в Монгори?

- Летом - нет, - решительно ответила Маргарита. Таким образом, мадемуазель де Пон ставила первое условие своего вступления в брак.

- Я не буду держать свою молодую жену всю зиму в Монгори, - сказал маркиз.

- Позвольте, - спросила его с самым невинным видом Маргарита, - может маркиза де Монгори рассчитывать открыть зимою свой салон, иметь ложу в Опере и в Comedie Francaise, быть патронессой в нескольких филантропических обществах и показываться иногда на Лоншане?

Маргарита де Пон сказала это с такою обольстительной улыбкой, что у Монгори потемнело в глазах. Он понял, что ему придется отдать скипетр повелителя на первых же порах в эти прекрасные ручки.

- Значит, вы мне советуете жениться? - спросил он.

- Почему бы и нет?

- Ваш отец разделяет ваше мнение.

- Мой отец?..

- Я только что от него.

- Разве вы не охотились вместе с ним сегодня утром?

- Нет.

Лицо мадемуазель де Пон все еще сохраняло выражение искреннего удивления.

- А! Вы только что видели моего отца.

- Да, моя дорогая, и он сообщил мне кое-что.

- В самом деле? - спросила она, притворяясь удивленной.

- Он думает выдать вас замуж.

- Меня? Вот странная мысль!

- А что, разве время уже прошло? - спросил де Монгори, улыбаясь.

- О! - вздохнула она, - я уже старуха... Мне скоро минет двадцать лет!

Улыбка и взгляд, сопровождавшие эти слова, были бы достойны Селимены. Де Монгори галантно склонился на колени перед Маргаритой, взял ее руку и поднес ее к губам. Маргарита не отняла руки.

- Согласны ли вы, - спросил он ее, - сделаться маркизой де Монгори?

- Может быть, - ответила она, скромно опустив глаза.

У мадемуазель де Пон два месяца тому назад умерла дальняя родственница, по которой она носила траур, а потому решено было сыграть свадьбу, когда окончится срок траура, то есть через три месяца.

Это решение было принято по совету шевалье д'Асти, большого поборника приличий.

Накануне приезда Гонтрана де Ласи, вызванного в качестве помощника, шевалье д'Асти сказал кузине:

- Маркиз Флар прекрасно сохранился.

- Вы находите? - спросила она.

- Ему шестьдесят пять лет, но с виду ему с трудом можно дать пятьдесят.

- Да, это правда.

Говоря это, мадемуазель де Пон взглянула на кузена, стараясь угадать его мысли.

- Человек его комплекции или умирает сразу от удара, или живет до ста лет.

Маргарита вздрогнула.

- Если вы выйдете за него замуж...

- Это решено уже окончательно, - заметила она.

- Ну, положим, брак может считаться заключенным только после брачной церемонии.

- Так, если я выйду за него?..

- Вы рискуете состариться вместе с ним, и он умрет, убаюкивая своих внуков.

Мадемуазель де Пон закусила губу и украдкой бросила на кузена взгляд, полный ненависти. Шевалье намекнул ей, что она рассчитывала на преклонный возраст маркиза.

- Однако, - поспешил он прибавить, - почем знаем? Никому неизвестно будущее... человеческая мудрость заключается в этих словах, дорогая кузина.

Шевалье улыбнулся так насмешливо, что Маргарита де Пон внутренне содрогнулась.

Вернемся теперь к тому времени, когда мадемуазель де Пон возвратилась в замок в сопровождении де Ласи, которого мы оставили в парке беседующим с шевалье д'Асти, чтобы получить инструкции относительно услуг, которых ожидало от него общество "Друзей шпаги".

XXVI

Шевалье д'Асти полковнику Леону.

В Париж.

"Дорогой полковник!

Вот уже неделя, как Гонтран здесь; благодарю вас, что прислали его сюда, а особенно за то, что хотя вы и могли отчасти угадать мой план из моего первого письма, вы все-таки ничего не сообщили ему. Гонтран, дорогой полковник, обманет наши надежды: из него никогда не выработается хорошего товарища в нашем деле; он всегда будет колебаться и отступать, а в конце концов встанет под ферулу долга.

Когда-то он был блестящим офицером, львом, не отступавшим ни перед чем, готов был подраться на дуэли при всяком случае, - безумцем, готовым задушить весь мир, чтобы понравиться женщине.

Такое прошлое давало нам право возлагать большие надежды на маркиза. Однако, друг мой, мы ошиблись: Гонтран, убивавший людей из-за одного слова, изменявший женщинам, будет призывать на помощь и рассыпаться в громких словах, когда дело будет идти о том, чтобы погубить кого-нибудь.

У Гонтрана нет чувства товарищества - вот и все. Но как бы то ни было, я должен пользоваться его услугами. Он узнает первый акт драмы только тогда, когда она будет уже сыграна. Таким образом, я обеспечу себя от его слабохарактерности и способности отступить при первом же случае.

Как я предполагал, так и случилось: Гонтран влюбился в мою кузину, мадемуазель де Пон. Он встретился с нею ночью, спас ее, хотя не знаю, от какой опасности, но сердце молодой девушки забилось от признательности.

Однако до сих пор беда еще не велика. Маргарита женщина умная, и разум у нее всегда берет верх над сердцем. Она честолюбива и решила быть маркизой де Флар-Монгори. Если бы у меня было триста тысяч ливров годового дохода, и я был бы посланником, то она так же, не любя меня, как маркиза, вышла бы за меня замуж, не обращая внимания на любовь Гонтрана.

Маргарита - умная девушка, и эта зарождающаяся любовь еще не вполне разделяется ею. Гонтран же в любви, как и во всем остальном, человек нерешительный. Маргарита нравится ему, и он сразу же не на шутку влюбился в нее, но я сказал ему, что она выходит замуж за маркиза, и вот наш маркиз Гонтран начал играть роль холодного и самоотверженного человека.

Но это не беспокоит меня. Маргарита слишком хороша, чтобы Гонтран долго мог устоять против нее и напрасно будет искать опору в воспоминании о Леоне.

Кстати о Леоне, дорогой полковник: очень возможно, что она понадобится мне; в таком случае я напишу вам об этом.

Жму вашу руку. До свидания!

Шевалье д'Асти".

Маргарита де Пон госпоже де Лерм.

"Дорогая Октавия! Ты теперь замужем за бароном и во многих вещах опытнее меня, а потому я и хочу посоветоваться с тобою.

Помнишь ли ты наш пансион, помещавшийся в улице Клиши, окруженный большим садом, с огромными деревьями, под которыми мы летними вечерами мечтали о будущем?

Для женщин, оказывается, все будущее в замужестве. Рано или поздно, против воли или по собственному желанию, но девушка должна выйти замуж, то есть сама выбрать или взять выбранного ей спутника, друга, повелителя, имя которого она будет носить и который даст ей положение в обществе. Очень печально! Учреждая брак, мужчина навсегда предназначил жене занимать второстепенное место. Милая Октавия, вспомни, как каждая из нас смотрела по-своему на эту жертву.

Ты была всегда немного романтична, мечтала о красавце со смуглым лицом, стройной фигурой, одним словом, ты мечтала о герое испанских романов и придавала мало значения деньгам, говоря даже мне по этому поводу: истинная любовь лучше всего чувствует себя в шалаше. Твоя мечта, исключая последнего, осуществилась: господину де Лерму тридцать лет, он очень красив, любит тебя, как говорят, до сумасшествия, но он богат, и это должно лишать его в твоих глазах ореола поэзии. Что ты скажешь на это?

Ты, быть может, вообразишь, что я смеюсь, моя милая, но ты ошибешься: письмо мое очень серьезно, и я пишу тебе, чтобы узнать, как лучше поступить. Возможна ли любовь в браке? Необходима ли она?

И вообще, существует ли любовь?

Ты назовешь меня скептиком, но что же делать? Насмешливость - главная черта моего характера, и, не будь этого, я никогда не осмелилась бы сделать тебе двойное признание: во-первых, у меня есть муж на примете; во-вторых, привести доводы в защиту его возраста: он красивый старик, аристократ, с громким именем, с маркизской короной, украшен военными орденами, человек, сражавшийся на дуэлях, испытавший приключения; из-за него две женщины стрелялись в Булонском лесу на пистолетах, и он влюблен в меня.

Теперь позволь рассказать тебе о моем поклоннике. Он таков, каким ты мечтала бы иметь мужа, если бы не встретился господин де Лерм; ему двадцать семь - двадцать восемь лет, он строен, среднего роста, с мягкими чертами лица, быть может, несколько женственными, до того они правильны и нежны, с черными усами, о которых мечтают все пансионерки; глаза у него грустные и кроткие, хотя по временам могут метать молнии.

Мой поклонник - офицер, маркиз, в настоящее время у него каких-то несчастных двадцать ливров годового дохода, но он ждет наследства. Он друг Ипполита, моего кузена, шевалье д'Асти - фата, имевшего дерзость просить моей руки; теперь шевалье в замке и представил нам господина де Ласи - так зовут моего поклонника, и де Ласи ухаживает за мною уже неделю, с тех пор, как успел сделаться моим спасителем.

Ей-богу, я не могу удержаться, чтобы не рассказать тебе этого приключения; быть может, ты тогда лучше поймешь, что происходит в моем сердечке".

Мадемуазель де Пон рассказала госпоже Лерм происшествия бурной ночи, когда Гонтран спас ее от идиота; затем молодая девушка продолжала:

"Пойми, моя милая! Как бы ни была положительна женщина, собирающаяся выйти замуж за шестидесятипятилетнего старика, однако она не может провести ночь в пещере на берегу бунтующей реки, при шуме бури и свете молнии, с молодым красивым человеком, спасшим ее от верной гибели и державшим себя в строгих границах почтительности, не почувствовав себя отчасти взволнованной.

Мне кажется, что мое чувство разделено после нашего ночного путешествия, и я нередко думала даже, что он упадет предо мною на колени и сделает мне признание. Хмурь брови, если это тебе не нравится! Но я бы не рассердилась! Ничего подобного, однако, не случилось. Мой поклонник продолжает оставаться почтительным. Однако глаза его более выразительны, и мне показалось, что он очень обрадовался, когда узнал мое имя, и что ему придется жить под одной кровлей со мною.

Ипполит задыхается от досады... а я в восхищении!

Теперь, дорогая Октавия, ты, как замужняя женщина, скажи мне, хорошо ли я делаю, ободряя взглядом своего поклонника. Мне кажется, что я люблю его немножко. Но никогда не будет поздно покончить с этим ребячеством. Однако вот что меня сильно тревожит: а вдруг, сделавшись маркизою, я раскаюсь? Что если я вспомню тогда о своем поклоннике? Дай мне совет, что делать.

Твоя Маргарита".

Это письмо было написано госпоже де Лерм за три дня до того, как шевалье д'Асти писал полковнику.

Три дня спустя мадемуазель де Пон снова написала своей подруге:

"Дорогая Октавия!

Невыносимо, что почта идет так медленно. Если бы я получила от тебя ответ, то была бы спокойнее и менее бы сердилась.

Да, дорогая моя, я сердита, я бешусь. Я умираю от досады, я взбешена, и мне кажется, что если это продолжится так, то я сделаюсь злой!

Де Ласи не человек, а чудовище! Это не дворянин, а лицемер, варвар, человек без сердца и без чувства деликатности.

Вообрази... Ах, я так раздосадована, что не знаю даже, с чего начать. Однако попробую. Вообрази, сначала он ухаживал за мною. Я думала, что он сразу влюбился в меня. Он с украдкой смотрел на меня, вздыхал... а когда я взглядывала на него, мне казалось, что он вздрагивал... Я вообразила, что он любит меня.

Женщины глупы, дорогая Октавия, они верят в любовь мужчин. Видя его грустным, задумчивым, я чувствовала сострадание к нему. "Бедный юноша, - говорила я себе. - Он любит меня... Он грустит о том, что я выхожу замуж за маркиза". И я серьезно жалела его, моя дорогая, мне становилось больно, и я нежно смотрела на него...

Какая я была глупая! Он спокойно покорился своей судьбе; хотя готов был полюбить меня, но удержался и геройски отказался от меня. Он сделался холоднее со мною, узнав, что я выхожу замуж.

Теперь, видишь ли, я хочу отомстить! Хочу унизить его, замучить... Сыграть свадьбу как можно скорее, чтобы он присутствовал на ней. О, как я посмеюсь над ним!

Де Монгори приглашает нас всех к обеду в будущий четверг в свой замок, я бы сказала в "наш замок", если бы была менее сердита. Де Ласи поедет тоже.

Я буду кокетничать со своим будущим мужем. Де Ласи взбесится. Теперь более, чем когда-либо, моя милая Октавия, я нуждаюсь в твоих советах, и если ты не поможешь мне, то я способна потерять голову. Отвечай мне скорее, как можно скорее.

Маргарита".

В тот самый день, когда это письмо было отправлено в Париж, шевалье получил от полковника Леона следующие строки:

"Дорогой шевалье!

Леона наша, и она будет служить нам преданно и от всей души. Известно ли вам, что Гонтран уехал из Парижа, не простившись с нею? Он написал две строчки, предупреждая Леону, что уезжает на две недели; вот все, на что он получил от меня разрешение. Получив ваше письмо, я отправился к Леоне. Она была в отчаянии.

"Гонтран уехал", - сказала она мне.

"Знаю".

"Вы, может быть, знаете, где он теперь?" - спросила она меня.

"Да".

Она на коленях молила меня сказать ей, где он.

"Моя крошка, - сказал я ей. - Гонтран разлюбил вас".

Когда я сказал это, мне показалось, что предо мною стоит фурия.

"Вы лжете!" - закричала она вне себя.

"Клянусь вам, это верно".

"О, если только вы говорите правду!"

"Я могу представить вам доказательства"

"Когда?"

"Через неделю".

"Отчего же не сейчас".

"Это невозможно".

"Значит, он меня обманывает?" - прохрипела она.

"Да".

"Он любит другую?"

"Может быть".

Эта женщина, дорогой мой, по всей вероятности, гений зла.

"А! - кричала она, меняясь в лице, диким голосом. - Он изменил мне, когда я так люблю его!"

"Ну, дитя мое, надо примириться".

"Вы думаете?"

И, сказав это, она захохотала.

"Нужно отказаться от него".

"Никогда!"

Я пожал плечами и сказал:

"Вы не жена ему".

"Ну, так я сделаюсь прежней Леоной, если понадобится! - вскричала она вне себя. - Гонтран не уйдет от меня... Он не будет любить другую... Я лучше убью его!"

Я был в восторге и сразу понял, что Леона при случае может быть очень полезна нам.

"Неужели, - спросил я ее, - вы способны мстить?"

Вместо ответа она сверкнула глазами.

"Слушайте, я скажу вам всю правду. Гонтран собирается жениться, - продолжал я. - Он хочет вступить в глупый брак, и это печалит всех его друзей; если вы хотите заслужить нашу благодарность, то есть людей, любящих его, то не допустите, чтобы эта свадьба состоялась".

"О, клянусь вам... Но где же он?"

"Я еще не могу вам этого сказать".

"Почему?"

"Это моя тайна".

"А вы не обманываете меня?" - спросила она с недоверием.

"Я вернусь сюда с доказательствами, - ответил я ей, - зато тогда..."

"Тогда?" - спросила она, пристально посмотрев на меня.

"Тогда вы будете повиноваться мне, не правда ли? И чего бы я ни потребовал от вас, вы исполните?"

"Разумеется".

"В таком случае прощайте или, лучше, до скорого свидания..."

Она протянула мне руку, и я прочел в ее глазах, что она сделается моею рабою, если понадобится, а Гонтран будет наградой за ее покорность. Когда женщины теряют голову от любви, друг мой, они походят на львиц пустыни. Итак, Леона наша вполне, и я жду от вас сведений, чтобы сообщить ей план действий. В ожидании, дорогой лейтенант, не дремлите и помните, что члены общества "Друзей шпаги" преданы вам так же, как и вы им.

Жму вашу руку.

Полковник Леон".

Шевалье внимательно прочел письмо, и улыбка промелькнула у него на губах.

- Пока нам еще не нужна Леона, - пробормотал он, - но она понадобится. Теперь поборемся, прекрасная Маргарита!

Если бы мадемуазель де Пон могла видеть своего кузена в то время, когда он сказал это, она пришла бы в ужас.

XXVII

Как мы видели из писем, де Ласи встретил самый любезный прием со стороны барона в Порте. Шевалье ничего не говорил с ним о своих планах, и Гонтран на свободе любил и любовался прекрасной Маргаритой де Пон. Но раз вечером д'Асти взял маркиза де Ласи под руку и сказал ему:

- Пойдемте в вашу комнату и выкурим по сигаре, мне нужно поговорить с вами.

В этом приглашении звучало приказание - приказание от лица общества, в котором полковник был головою, душою же - шевалье, а Гонтран только орудием; поняв это, он повиновался беспрекословно.

- Дорогой друг, - сказал шевалье, - вы ведете ваши дела хорошо... даже превосходно...

- Что вы хотите этим сказать?

- Я наблюдаю за вами вот уже несколько дней и в восторге от вас...

И шевалье коварно улыбнулся.

- Объяснитесь... - пробормотал Гонтран.

- Это не трудно. Вы любите мою кузину. Гонтран покраснел, как школьник.

- Я не вижу в этом ничего предосудительного, - продолжал шевалье, - тем более, что вы приехали из Парижа именно только для этого, но я хочу обратить ваше внимание на то, что, кто желает достичь цели, не должен пренебрегать средствами.

- Что означают ваши слова?

- О! Друг мой, - сказал шевалье, - вы меня скоро поймете. Самый лучший способ увлечь женщину - это не выказывать своего чувства и как можно меньше обращать на нее внимания.

Гонтран смутился.

- Если вы, полюбив женщину, - продолжал шевалье, - будете становиться перед нею на колени и окружать ее заботами, то добьетесь только равнодушия с ее стороны, а подчас даже презрения.

- Я не состою в числе поклонников мадемуазель де Пон, - сказал Гонтран.

- Положим, это правда, но ваши глаза говорят красноречивее всяких слов. Вы вздыхаете, когда она берет вас под руку, и краснеете от каждого ее взгляда. Ясно, что вы серьезно влюблены.

Гонтран молчал.

- Во всяком случае, друг мой, - продолжал шевалье, - любите, сколько угодно, мою кузину, но если она вас не полюбит, то сделается скоро маркизой де Монгори, это ясно, как день.

- Что же я должен делать, чтобы она полюбила меня?

- Делайте противоположное тому, как вы поступали до сих пор... Если вы хотите, чтобы Маргарита полюбила вас, притворитесь, что не любите ее; охотьтесь с утра до вечера, поменьше разговаривайте, ложитесь пораньше спать, не аккомпанируйте ей на пианино, если она будет вас об этом просить, с самым простодушным видом хвалите ее старого жениха, и через неделю она влюбится в вас.

- И тогда? - спросил Гонтран.

- Тогда, - сказал шевалье, - меня не удивит, если она отдаст вам свою руку.

- В самом деле? - удивился де Ласи.

- Но если отдаст она, то отец ее откажет вам.

- Почему же, если она меня полюбит?

- Неужели вы воображаете, что такой человек, как мой дядя, понимает, что означает любовь? Он дал слово маркизу и сдержит его.

- Тогда, - перебил Гонтран, - для чего же добиваться любви.

- О, вы замечательно наивны! Де Пон, мой дядя, будет настаивать на том, чтобы сдержать слово, но если его дочь убежит со своим возлюбленным...

- В таком случае, - перебил Гонтран, - я должен буду жениться на ней.

- Ничуть не бывало.

- Ах, шевалье... вы забываете, что дело идет о вашей родственнице.

- Друг мой, - возразил шевалье с замечательным хладнокровием, - я знаю, как обязан поступить относительно моей семьи в подобном случае. Если моя кузина, мадемуазель де Пон, позволит увезти себя, то я буду преследовать похитителя.

- Вы шутите?

- Нет. Догнав похитителя, я отниму от него мою кузину.

- И что же тогда? - спросил удивленный Гонтран.

- Чтобы восстановить честь нашего дома, я женюсь на ней; она принесет мне в приданое пятьдесят тысяч ливров годового дохода, и мой дядя сочтет за счастие иметь меня своим зятем.

Шевалье повернулся на каблуках и вышел, оставив совершенно ошеломленного Гонтрана.

С этого дня де Ласи решил заглушить в себе чувство любви и, забыв советы шевалье, вообразил, что его холодность положила пропасть между ним и мадемуазель де Пон. Честная и прямая натура Гонтрана возмущалась при мысли о той роли, какую ему навязывали в этом доме, где он был принят как гость.

Письмо Маргариты к госпоже де Лерм объясняет нам, какого результата достиг Гонтран. Самолюбие молодой девушки-кокетки было сильно задето холодностью Гонтрана.

"Маркиз де Монгори, - писал шевалье полковнику, - приглашает нас всех обедать в будущий четверг".

Четверг наступил.

Все обитатели замка де Пон отправились после завтрака к маркизу де Флар.

Как все малопроницательные отцы, де Пон избегал оставлять свою дочь наедине с кузеном и не обращал никакого внимания на ее сближение с Гонтраном.

Так и теперь, отправляясь в замок Монгори, Маргарита пожелала ехать туда верхом и просила шевалье сопровождать ее, но де Пон возразил на это:

- Д'Асти поедет со мною в тильбюри. Я хочу просить его, чтобы он правил новой английской лошадью, которую я не в состоянии сдержать один; с тобою поедет де Ласи.

И он улыбнулся Гонтрану, даже не заметив румянца, разлившегося по лицу Маргариты.

В замок маркиза Монгори вели две дороги: одна, очень удобная для езды в экипажах, пролегала вдоль реки; другая - крутая, утесистая, но более живописная, вела через лес. Маргарита выбрала последнюю, зная, что отец и шевалье не могут проехать по ней в экипаже.

И она не ошиблась; они выбрали первую.

Де Ласи, следовавший верхом за молодой девушкой, чувствовал, что помимо воли страсть готова увлечь его.

"Жребий брошен, - подумал он, - рано или поздно я все равно безумно полюблю Маргариту".

Что же касается Маргариты, то, когда она услыхала распоряжение отца, ею овладела досада, хотя в то же время она обрадовалась.

Де Ласи, садясь на лошадь, был так равнодушен и беспечен, что Маргарита рассердилась и сильно стегнула свою лошадь; лошадь заржала от боли, взвилась на дыбы, сделала скачок и помчалась, как вихрь. Подчиняясь необъяснимому страху, Гонтран понесся за нею; но Маргарита летела с быстротою молнии, с улыбкой проносилась над пропастью, стегая лошадь с тою безрассудностью, которая овладевает женщинами в минуты сильного раздражения.

Маргарита рассердилась на де Ласи за его холодность. Она мчалась вперед с безумной быстротою, давая этим понять, что не нуждается в его обществе, и в то же время желая заставить его бояться за нее. Сердце молодой девушки забилось тревожно, когда она услышала за собою топот лошади Гонтрана; она повернулась вполоборота, искоса взглянула на него и поняла, что он во что бы то ни стало решил догнать ее; это обрадовало Маргариту, и, по свойственному всем женщинам противоречию, она еще быстрее поскакала вперед.

Гонтрану де Ласи никогда бы не удалось догнать молодую девушку, если бы Маргарита вдруг не остановила свою прекрасную лошадь, которая взвилась на дыбы. Гонтран подумал, что с нею случилось несчастие, и мгновенно очутился возле нее.

Маргарита была сильно взволнована; Гонтран взглянул на дорогу и увидел человека высокого роста, шедшего к ним навстречу, что-то напевая и как-то странно вскидывая руки над головой. Он узнал Нику, идиота из Шатель-Сензуара, и понял тогда, что испугало Маргариту, которая, разумеется, вспомнила ужасную ночь, когда он спас ее из рук этого безумного.

- Не бойтесь ничего, - сказал он ей. - Я с вами. Она поспешно обернулась к нему. В ее взгляде не было уже гнева, и он, казалось, говорил: благодарю вас за помощь!

Гонтран поехал рядом с Маргаритой.

- У меня ничего нет с собою, кроме хлыста, - сказал он ей. - Но если он в буйном настроении, то я растопчу его ногами моей лошади; не бойтесь ничего.

Идиот размахивал руками и напевал, идя им навстречу; заметив их, он остановился и приложил руку ко лбу, как бы стараясь что-то припомнить... Гонтран загородил собою Маргариту, приготовившись растоптать идиота ногами своей лошади, если бы он напал на них; но тот, с наивным любопытством поглядев на него, забормотал:

- Была вода, - не правда ли? - много воды...

Бедняк вспомнил, что благодаря маркизу он принял холодную ванну. Увидав Маргариту, которую Гонтран загородил собою, он пробормотал:

- Ах, княжна... княжна...

Он начал скакать и петь, выражая этим бурную радость. Потом, по привычке, с мольбою сложил руки и взглянул на Маргариту. Молодая девушка бросила ему золотую монету, вызвавшую восторг у нищего, и пустила свою лошадь вскачь. Гонтран последовал за нею.

Нищий казался удивленным таким внезапным отъездом; он опустил голову, и слезы блеснули у него на глазах, затем он зашагал, бормоча:

- Княжна разлюбила меня!

Маргарита, проскакав порядочное расстояние, задержала лошадь и, обернувшись к Гонтрану, сказала:

- Я очень испугалась.

Взглянув на него, она заметила его бледность и объяснила ее страхом за себя. Сердце ее радостно забилось.

"Он, может быть, любит меня?" - подумала она.

Таким образом они проехали молча два лье. Между деревьями показался замок де Монгори.

- Ну, вот мы и приехали, - сказала Маргарита. Гонтран вздрогнул.

- И, вероятно, опоздали.

- Вы так думаете? - рассеянно спросил маркиз.

- Да, - сказала Маргарита, - хотя наша дорога короче той, по которой поехал отец, но мы ехали сейчас так медленно, что отец и кузен, наверно, обогнали нас.

Вдруг Маргарита покраснела и опустила глаза.

- Маркиз де Монгори, быть может, уже беспокоится, - пробормотала она.

При этом имени лицо Гонтрана побледнело, и кровь прилила к его сердцу; Маргарита заметила его бледность и волнение, когда он пробормотал:

- Ах, простите, я и забыл, что скоро вы будете маркизой де Флар-Монгори.

Маргарита испугалась его волнения; она поняла, что Гонтран любит ее безумно и безнадежно; а Гонтран забыл, какую гнусную роль назначил ему шевалье и свое намерение помешать этому браку своею холодностью; он взглянул на молодую девушку так страстно, что она поняла его взгляд лучше всяких слов. Любовь к Леоне совершенно исчезла из сердца де Ласи.

XXVIII

Маргарита де Пон госпоже де Лерм.

"Дорогая моя!

Напрасно я жду ответа от тебя на мои письма. Ты упорно не отвечаешь мне. Что это значит?

Однако я сильно нуждаюсь в твоих советах, потому что твоя маленькая Маргарита, мнившая себя когда-то сильной и насмешливой, чувствует себя теперь совершенно беспомощной.

С чего начать? Мне так много надо сообщить тебе, рассказать о стольких происшествиях.

Я пишу тебе в полночь. Сегодня мы обедали в Монгори. Ах, моя дорогая, какое ужасное зрелище!

До сих пор я бывала очень редко у своего будущего мужа; так как я раньше смотрела на него только как на друга моего отца, то находила вполне естественным, что человек его лет окружает себя воспоминаниями прошлого, живет в старом замке и сам напоминает собою один из тех фамильных портретов, которыми у него увешаны стены. Но сегодня... Ах, дорогая моя, пожалей меня, потому что холод объял мое сердце, когда я въехала в ворота, украшенные фамильным гербом.

Старый замок и старый муж - вот мой удел.

Если бы ты знала, как он стар, мрачен, покрыт плесенью - этот феодальный замок, где последний из рода де Монгори проводит свои дни.

Если мне придется жить здесь, я умру от страха и скуки через полгода.

Вообрази, этот достойный маркиз захотел ослепить свою молодую будущую жену, да, моя милая, ослепить величием прошлого в соединении со скукою настоящего. Обед был сервирован в большом парадном зале, где предки Монгори, блестя кирасами, смотрели из своих потемневших рам, как ели их потомки. Самый молодой лакей, прислуживавший нам, был одного возраста с маркизом. Отец мой находит все это очаровательным.

Я шучу, но сердце мое сжимается от боли, дорогая Октавия, потому что несколько часов назад...

О, я все скажу тебе, теперь я все поняла... Я догадалась, что люблю, да, я люблю де Ласи... безумно, горячо, как только можно любить... И кровь приливает к моему сердцу от этого признания, - он также любит меня... Я угадала это!

Я видела, как в глазах его блеснул ревнивый огонек, когда мой старый жених поцеловал меня в лоб... Что делать? Что делать?

Отец обожает меня, но он раб своего слова и дружбы. Он будет неумолим; посоветуй мне, Октавия, отвечай мне поскорее. На этот раз твоя Маргарита в опасности".

XXIX

Гонтран и Маргарита любили друг друга, но не смели признаться себе в этом, хотя глаза их и взволнованный голос говорили яснее всяких признаний. Шевалье д'Асти следил за ростом этой вспыхнувшей любви и старался отвлечь внимание барона. Тем временем в замке Монгори шли приготовления к свадьбе.

Как мы уже знаем, де Монгори провел почти всю свою жизнь в одиночестве. Маркиз принадлежал к числу людей, живущих по известным традициям; покойный маркиз Флар-Монгори, его отец, женился три четверти века назад в этом же самом замке; теперешний маркиз, подражая отцу, хотел также отпраздновать свадьбу в Монгори; венчальный обряд предполагалось совершить в капелле замка, а затем должен был последовать роскошный пир, на котором должны были присутствовать все соседние дворяне.

Маркиз написал вдовствующей герцогине д'А... которая была его другом в течение сорока лет, прося ее выбрать ему свадебную корзинку; затем он по секрету призвал человек двадцать рабочих, чтобы реставрировать и омеблировать в современном вкусе один из флигелей замка, который предназначался для его будущей жены. Старик внезапно почувствовал себя влюбленным; он начал считать дни, отделявшие его от ожидаемого счастья, и дни эти, по его мнению, тянулись слишком медленно; для Маргариты же и Гонтрана, наоборот, они летели страшно быстро.

Гонтран едва удерживался от желания убить этого старика, но всякий раз, когда он чувствовал на себе спокойный и насмешливый взгляд шевалье, этот взгляд укрощал его.

Но не одна свадьба Маргариты беспокоила Гонтрана, он боялся также таинственных замыслов д'Асти. Тысячи предположений мелькали у него в голове. Однажды вечером, возвращаясь из Монгори в десять часов, Маргарита по желанию отца села с ним в карету, поручив свою лошадь шевалье д'Асти, который ехал с левой стороны кареты, тогда как Гонтран ехал с правой.

Минут через двадцать оба всадника отстали.

- Ну, маркиз, - спросил шевалье, - о чем вы замечтались?

Гонтран смутился.

- Я? Ни о чем, - ответил он.

- Так! - вскричал д'Асти, улыбаясь. - Держу пари, что, если я обращусь с подобным же вопросом к кузине Маргарите, она ответит мне то же, что и вы.

Де Ласи смутился еще более и промолчал. - Вы любите Маргариту, - продолжал шевалье. - Вы любите ее, маркиз, и она также любит вас.

- Я? - проговорил Гонтран взволнованным голосом.

- Черт возьми! Ведь это видно сразу. Гонтран пожал плечами.

- Друг мой, - продолжал шевалье, - вы прекрасно знаете, что это правда, но я не стану, если хотите, обращать на это внимания, хотя буду чрезвычайно доволен.

Гонтран пристально взглянул на шевалье.

- Ваша любовь послужит препятствием браку Маргариты с Монгори, - продолжал д'Асти, - и я должен быть доволен этим, потому что брак маркиза разорит нашего Друга Эммануэля.

- Понимаю, - сказал Гонтран. - И это ваше единственное желание?

- Извините, - возразил шевалье, - я уже говорил вам, что если де Монгори не женится на моей кузине, то на ней женюсь я.

Голос шевалье звучал так спокойно и уверенно, что де Ласи, взбешенный, искал пистолет в сумке седла, чтобы раздробить голову этому человеку, который осмелился утверждать, что он женится на Маргарите.

- Послушайте, - сказал он вне себя и с иронией, - сознайтесь, что вы в течение целой недели позволяете странным образом шутить надо мною.

- Ба!

Вы утверждаете, что я люблю мадемуазель де Пон.

- Да.

- И что она любит меня...

- Это несомненно. Значит, если это так?

- Я уже сказал вам, что я в восторге от этого.

- В таком случае женюсь на ней я.

- Вы? Нет!

- А почему, позвольте спросить?

- Потому, - спокойно ответил шевалье, - что я сам хочу жениться на ней, и вы должны помочь мне в этом. Разве мы не обещали поддерживать друг друга.

Губы Гонтрана дрожали от злобы.

- Если Маргарита любит меня настолько, что откажет маркизу, то она откажет и вам.

- Как бы не так! - воскликнул шевалье. - Первая любовь скоро проходит. Если понадобится, я подожду.

При этих словах маркиз взглянул на шевалье, глаза которого сверкали такой энергией и решимостью, что он невольно вздрогнул.

- Сударь, - холодно сказал Гонтран, стараясь сдержать свое раздражение, - будьте добры ответить мне, как вы думаете, господин де Пон, ваш дядя, откажет мне, если я сделаю предложение его дочери?

- Несомненно. Мой дядя сдержит слово, данное де Монгори. Притом он очень ценит богатство, а у вас состояние небольшое.

- Тем не менее, - возразил Гонтран, - я решил жениться на мадемуазель де Пон.

Шевалье пожал плечами.

- Этот проект неисполним, и вы убедитесь в этом сами, - сказал он.

- Отчего?

- Во-первых, Маргарите только девятнадцать лет, поэтому ей придется ждать еще два года до совершеннолетия, а в течение этого времени многое переменится.

- Дальше? - проговорил Гонтран, которого раздражало спокойствие шевалье.

- Затем, - продолжал последний, - вам прекрасно известно, что я тоже решил жениться на ней.

- Этого никогда не будет! - вскричал в свою очередь Гонтран.

- Почему же?

- Потому что я люблю Маргариту.

- В таком случае, похитьте ее. Это единственный способ помешать ее свадьбе с де Монгори. Вы знаете, что свадьба назначена через неделю, и вам нельзя терять времени.

Вернувшись в замок, Гонтран и Маргарита были очень задумчивы, но барон де Пон ничего не замечал.

Маргарита, встав из-за стола, пошла к себе; но, проходя мимо Гонтрана, она услыхала, как он шепнул ей:

- Ради вашего счастья и моей жизни, приходите в десять часов в оранжерею.

В замке ложились рано. Де Пон показывал пример, удаляясь в покой в девять часов: слуги, следуя деревенскому обычаю, тоже ложились рано, зато вставали на рассвете. Не подчинялись общему порядку только Маргарита и Гонтран. Но в течение нескольких дней Маргарита уходила к себе тотчас после отца, а Гонтран шел гулять с д'Асти по парку, но чаще один.

В этот вечер у д'Асти заболела голова и он ушел в свою комнату. Гонтран, отправившись на прогулку в половине десятого, увидел, что в комнате шевалье уже нет огня.

Де Ласи хорошо знал расположение комнат. Оранжерея была отдельным зданием и соединялась с жилой частью дома галереей, в конце которой находилась маленькая витая лестница. Эта лестница, новой конструкции, была сделана по желанию Маргариты, которая очень любила разводить цветы и ходила часто в оранжерею в холодные, туманные осенние утра. Благодаря этой лестнице она могла, не спускаясь во двор, проходить в оранжерею.

Де Ласи потихоньку спустился по лестнице и прошел галерею; войдя в оранжерею, он спрятался за апельсиновым деревом. Дверь из оранжереи в жилое помещение замка не запиралась ни днем, ни ночью. Весь замок уже спал, когда часы пробили десять. Неподвижный, затаив дыхание, Гонтран ждал Маргариту с бьющимся сердцем. Он боялся, что она не придет.

Но скоро легкий шорох раздался на лестнице, и молодая девушка вошла.

Влюбленные взялись за руки и молча, взволнованные, смотрели друг на друга.

- Вот и я, - сказала наконец Маргарита.

- Вы пришли, благодарю вас, - сказал Гонтран, почтительно прикасаясь губами к ее руке.

- Сударь... - сказала молодая девушка, стараясь преодолеть свое волнение, - вы хотите серьезно поговорить со мною, не правда ли?

- Маргарита, - прошептал де Ласи, - подумали ли вы о будущем?

Молодая девушка вздрогнула.

- Что вы хотите сказать? - спросила она.

- Я говорю о том близком будущем, которое вас ожидает... о свадьбе...

- О, никогда! Завтра я пойду к отцу... брошусь перед ним на колени... буду умолять его...

- Ваш отец будет неумолим.

- Ну, так я буду противиться... я откажу де Монгори.

- Маргарита, - возразил Гонтран, - есть только один способ избегнуть грозящего вам несчастия.

- Какой? - спросила она.

- Бежать.

Это слово, как громом, поразило Маргариту. Молодой светской девушке, воспитанной в старых дворянских традициях, предложить бежать из родительского дома, от домашнего очага, где прошло ее детство, сказать ей: "Сегодня ночью вы бежите... не попрощавшись со старыми, вырастившими вас слугами, не поцеловав седую голову отца, для которого вы составляете радость и гордость, бежите, не отдыхая ни днем, ни ночью, пока не очутитесь на чужой земле, где наш закон не может преследовать похитителей..." Не значит ли это оскорбить честь женщины, которая стыдится всего противозаконного?

Гонтран понял, что происходит в душе Маргариты, и он упал перед ней на колени.

- Маргарита, - прошептал он, - я люблю вас и буду счастливейший из смертных, если вы согласитесь принять мое имя... Скажите, согласны ли вы?

- Да, - ответила она чуть слышно.

- Тогда бежим, - сказал он страстно, - потому что здесь наше счастье невозможно... слишком много врагов угрожают нам... мы уедем в Англию.

- Отец добр, - пробормотала Маргарита. - Он не захочет, чтобы его дочь была несчастна.

- О! Препятствие не в одном вашем отце.

- Я не знаю других, - сказала она простодушно. Гонтран смутился; он чуть не выдал тайну общества.

- Маргарита, - произнес он, - верите ли вы, что я человек честный?

- Конечно, - ответила она.

- Если я сообщу вам нечто, поверите вы мне?

- Клянусь.

- Ну так слушайте. Страшная опасность грозит нам обоим... если мы останемся здесь... наше счастье рушится навсегда, любовь наша будет сокрушена, как былинка.

- Но, наконец, - спросила Маргарита, - кто же эти враги и в чем опасность?

- Увы! - прошептал Гонтран. - Я не могу вам этого сказать. Это тайна между мною и Богом, Маргарита, это тайна не моя...

Видя ее удивление, он приложил руку к сердцу и продолжал:

- Верьте мне... я вас люблю и говорю правду...

- Бежать, - прошептала растерявшаяся Маргарита... Бежать от отца... разве это возможно? О, нет, никогда!..

- В таком случае прощайте, Маргарита, - печально сказал Гонтран. - Я завтра уеду, так как не хочу быть причиной ваших несчастий...

- Что вы говорите? - вскричала она.

- Выходите замуж за де Монгори, - продолжал маркиз. - Может быть, вы будете счастливы...

- Боже мой! Боже мой! Я с ума схожу! - прошептала молодая девушка вне себя от горя.

- Прощайте... Маргарита... - повторил Гонтран и сделал шаг к двери.

- Гонтран!.. - воскликнула Маргарита, и вся душа ее вылилась в этом слове. - Говорите, приказывайте... я люблю вас!

- Так надо бежать, бежать, завтра же...

- Но как?

- Завтра вечером, в полночь... все будет готово... Маргарита ушла, подавив вздох; любовь к Гонтрану победила в ней чувство к отцу.

Что касается Гонтрана, то он сразу превратился в человека решительного, которого не страшат препятствия. Маргарита обещала ему следовать за ним; у него оставалась только одна цель - подготовить бегство.

XXX

В замке обыкновенно завтракали в дни охоты в половине девятого, а в остальные дни в десять часов.

- Дядя, - сказал д'Асти, войдя в столовую и пожимая руку Гонтрану, - наш друг покидает нас на двое суток.

- Почему? - спросил удивленный барон. Маргарита, вошедшая в эту минуту, не смогла скрыть

своего изумления. Молодая девушка сильно побледнела и опустила глаза, губы ее побелели, все обличало пережитое ею волнение.

- Как! Вы покидаете нас? - спросила она.

- Да, - ответил за Гонтрана шевалье. - Мой друг де Ласи едет осмотреть замок Фолейн и, вероятно, там ночует. Я даже советую ему проехаться до Шастеля, другой археологической достопримечательности.

- Может быть, - пробормотал Гонтран.

Он взглянул на Маргариту, и глаза его сказали: "Я лгу... я хочу подготовить все для нашего бегства".

Де Пон нашел проектируемую поездку Гонтрана вполне естественной и сел за стол очень веселый; он начал говорить о близкой свадьбе Маргариты.

- Ах да, дядя, - лицемерно спросил д'Асти, - значит, свадьба решена окончательно?

- Конечно, - ответил де Пон, - даже сам король не мог бы ничего изменить.

- Вот как!

- Племянник, - строго сказал барон, - когда человек, подобный мне, даст слово, то даже Бог не помешает ему сдержать его.

Гонтран и Маргарита переглянулись, как бы говоря: "Дольше нельзя колебаться".

Шевалье рассчитывал именно на такой ответ барона, чтобы победить нерешительность Маргариты.

Де Пон поспешно позавтракал. На нем уже был надет охотничий костюм.

- Ты поедешь? - спросил он шевалье.

- С удовольствием, дядя.

- Сегодня погода прекрасная. Поедем с нами, маркиз, дорога в Фолейн идет на пол-лье та же самая, что и в Монгори.

Сказав это, Пон поцеловал свою дочь в лоб.

- А ты, значит, останешься одна? - спросил он ее.

- Я поеду навестить тетю, - отвечала Маргарита. Гонтран уличил время, когда шевалье и барон выходили из столовой, и, подойдя к молодой девушке, шепнул ей:

- Сегодня вечером в десять часов... в конце парка... я все устрою...

Маргарита побледнела, но утвердительно кивнула головой. Гонтран отправился с шевалье и бароном.

Час спустя три всадника доехали до перекрестка, где они должны были расстаться. Де Пон и его племянник поехали налево, а Гонтран направо и скоро исчез в лесной чаще. Но, проехав с четверть лье, маркиз вдруг повернул обратно, пришпорил лошадь и, проехав немного по берегу Ионны, переправился через нее вброд, затем поскакал по дороге в Кламеси, куда приехал в полдень. Он направился к той самой гостинице, где при проезде достал лошадь и проводника. План Гонтрана еще не был окончательно составлен, но он решил пока найти резвых лошадей и почтовую карету.

У входа в гостиницу Гонтран де Ласи заметил сидящего на скамейке лакея, поразившего его своими манерами парижанина; на лице у лакея, одетого по-дорожному, было как будто написано: меня можно нанять и купить; невдалеке от него стояла карета, запряженная парою отличных лошадей.

- Это ваша карета? - спросил Гонтран.

Лакей поклонился маркизу, как человек, понимающий с полуслова.

- Не совсем. Но это все равно. Гонтран вопросительно взглянул на лакея.

- Сударь, - сказал последний, - я камердинер одной дамы, которая возвращается в свое поместье, отстоящее в пяти лье отсюда, и мне приказано отвезти дорожную карету в Париж к завтрашнему вечеру...

"Завтра вечером, - подумал Гонтран, - это поздно, но не беда!"

Затем, обратившись к лакею, он спросил:

- Хотите вы заработать пятьдесят луидоров?

- Черт возьми! А что прикажете сделать? - спросил лакей.

- Во-первых, завтра вечером, когда начнет смеркаться, вы будете ждать меня с каретой в указанном мною месте.

- Хорошо, а что дальше?

- Затем, - продолжал Гонтран, - вы отвезете нас в Париж как можно скорее.

Лакей улыбнулся, поняв, в чем дело.

В это время, в нижнем этаже гостиницы, в одном из тщательно завешанных окон, откинулась занавеска, и любопытные глаза, глаза женщины, устремились на Гонтрана де Ласи в то время, когда он передавал повод своей лошади лакею. Занавеска опустилась. Гонтран вошел в гостиницу и начал расспрашивать хозяина о путешественнице, возвращающейся в свое поместье.

- Это очень красивая женщина, одетая во все черное, - ответил ему тот. - Откуда она едет, я не знаю, потому что она не захотела сказать мне своего имени; она не показывается со вчерашнего вечера, с самого своего приезда, и сама убирает комнату.

- И вы не знаете, как ее зовут?

- Нет, сударь, но, - добавил трактирщик, подмигивая, - мне кажется, что эта женщина уехала от мужа.

"Впрочем, какое мне дело?" - подумал де Ласи.

Во время своего пребывания в замке де Пон Гонтран иногда прогуливался по лесу, расположенному по другому берегу Ионны, по направлению к Кламеси; он вспомнил, что на опушке леса однажды видел хижину дровосека, на пороге которой стояли мужчина и старая женщина с грудным ребенком на руках; оба они были в лохмотьях. Заметив Гонтрана и бывшего в то время с ним барона, они стали просить милостыню. Де Пон бросил сто су в шляпу мужчине и с отвращением отвернулся.

- Эти люди не заслуживают сострадания, - сказал он Гонтрану. - Это негодяи: мужчина вышел из тюрьмы, а женщина, после того как приобрела худую славу на весь округ, вышла наконец замуж за этого мерзавца. Они часто приходят в замок за подаянием, но не задумаются поджечь его, если им кто-нибудь предложит за это сто су.

Гонтран теперь вспомнил это, а также и то, что в двухстах шагах от хижины проходит дорога из замка Пон в Кламеси. Приняв какое-то решение, маркиз снова подошел к лакею и сказал ему:

- Завтра вечером мы поедем по дороге, ведущей из Кламеси в Пон. Ты остановишься на опушке леса, в двухстах метрах от хижины дровосека, прозванной хижиной каторжника.

- Хорошо, - ответил лакей, - понял, все будет исполнено.

Маркизу больше нечего было делать в Кламеси; он сел на лошадь и поехал. До замка Пон было пять лье.

Когда Гонтран вдевал ногу в стремя, занавески в окне первого этажа раздвинулись, и та же женская головка показалась в нем и многозначительно переглянулась с лакеем. Маркиз де Ласи пустился галопом и через два часа был уже на опушке больших Морванских лесов. Когда он въезжал в лес, до ушей его долетело странное, однообразное пение; присмотревшись, он заметил вдалеке мелькавшую между деревьев фигуру и узнал в ней Нику "невинного" (как все его называли), возвращавшегося в Шатель-Сенсоар, напевая свою любимую песенку. Безумный, услышав позади себя конский топот, остановился, чтобы пропустить всадника.

- Эге! - вскричал он, заливаясь хохотом. - Это принц, - и, сняв шляпу, протянул се Гонтрану.

Гонтран бросил ему экю и продолжал путь. Безумный тоже пошел своей дорогой, но затем, подчиняясь необъяснимому любопытству, ускорил шаг и бросился догонять маркиза, чтобы узнать, куда он едет. Гонтран направился к хижине каторжника. Любопытство Нику усилилось, и он, перестав петь и скакать подобно обезьяне, принялся следить за маркизом, скользя между деревьями и притаиваясь всякий раз, когда всадник останавливался или оборачивался. Маркиз остановился перед дверью хижины; сумасшедший спрятался за кусты и улегся на землю, улыбаясь безумною улыбкой.

Услышав конский топот, дровосек и его жена, ужинавшие в это время, поспешили выйти из хижины; заметив Гонтрана, они почтительно приветствовали его.

- Вы одни? - спросил маркиз, соскакивая с лошади и входя в хижину.

- Да, - ответили разом оба.

Гонтран закрыл дверь и, повелительно взглянув на дровосека, спросил:

- Вы сидели в тюрьме, вы возбудили к себе общее презрение, никто не доверяет вам. Если бы у вас были деньги, уехали ли бы вы из этой страны немедленно?

- Да, сударь, - ответил дровосек, - но мы так бедны!

- Я могу дать вам необходимые деньги, - сказал Гонтран.

Глаза у мужчины загорелись, и Гонтран понял, что он не только не раскаялся, но опять готов начать свой преступный образ жизни за немного золота.

- Успокойтесь, - сказал он ему, - взамен двадцати пяти луидоров, которые я предложу вам, я потребую от вас пустой услуги.

- Чтобы заработать эту сумму, - ответил дровосек, - я на все готов.

- Отлично, - сказал Гонтран. - Я приеду сюда через несколько часов, и тогда вы узнаете, чего я потребую от вас.

Затем, вскочив в седло, он сказал каторжнику, указывая на висевшие у седла пистолеты:

- Если же вы измените мне...

- Я предпочитаю получить двадцать луидоров, - пробормотал дровосек.

Гонтран снова отправился в путь. Тогда безумный, лежавший за кустом, тоже поднялся и последовал за маркизом.

Наступила ночь, темная и безлунная; ветер не колыхал верхушки дерев, лес молчал, только пение пастуха да крик дикого зверя нарушали тишину. Де Ласи внимательно осмотрел дорогу и направился в парк, где он назначил свидание Маргарите. Десять часов пробило на башенных часах замка, когда он доехал до ограды.

Гонтран привязал лошадь к дереву и проскользнул в парк; здесь он с волнением начал ждать молодую девушку.

XXXI

Маргарита провела день в страшном волнении. Бежать - значило поставить на карту счастье всей жизни, нанести удар старику отцу, которого она нежно любила, забыть стыд и целомудрие женщины, принести все в жертву страсти. Но отказаться от Гонтрана, от возлюбленного Гонтрана, не значило ли это погубить себя навеки, выйти замуж за старика, который запрячет ее в свой старый замок, где каждый шум отдает гулкое эхо, где самое веселое пение походит на погребальный напев... притом она клялась... она дала слово... По мере того, как проходил день и солнце близилось к закату, Маргарита начала тревожиться все сильнее... Что делать? Она хотела, чтобы отец и кузен возвратились... Но они должны были переночевать в Монгори, а Гонтран придет в парк в десять часов. Наступила ночь. Маргарита думала, что умрет от волнения... Она села у письменного стола и написала отцу длинное письмо, которое оросила слезами. Она просила у отца прощения за свое бегство; признавалась ему в своем отвращении к Монгори и в любви к Гонтрану; умоляла де Пона не проклинать ее; говорила, что любит своего будущего мужа больше жизни. Прошел час, а она все еще писала, и ни малейший шум не долетал до ее ушей.

Барон не возвращался...

Вернись в это время отец, она бы бросилась к нему на шею и сказала:

- Спаси меня, спаси от меня самой!

Но письмо было окончено, а де Пон не вернулся. Тогда Маргарита решилась бежать. Образ любимого человека встал перед нею, образ отца стушевался.

Жребий брошен... Маргарита должна бежать с Гонтраном. Часы пробили десять; она вскрикнула, сердце ее готово было разорваться...

- Он ждет меня! - прошептала она. Маргарита встала, подчиняясь какой-то непреодолимой силе, увлекавшей ее к похитителю. Накинув на плечи шаль и положив письмо на камин, она из будуара прошла через большой зал, называвшийся залом предков, где на стенах были развешаны фамильные портреты. Молодая девушка боялась взглянуть на них, и ей казалось, что они выходят из своих рам, гневно блестя глазами и проклиная ее. Она бросилась бежать.

Может быть, она опомнилась бы, если бы встретила кого-нибудь из старых седых слуг, которые имели право напомнить ей о ее долге. Но лестница, вестибюль, двор - все было пусто, а решетка парка была отперта. Маргарита чуть не лишилась рассудка и шла, не отдавая себе отчета в своих поступках. Она бежала, не зная наверное, куда бежит и чего ищет. Вдруг раздался радостный крик, чьи-то руки обхватили ее и подняли, и она почувствовала, как бьется чье-то сердце около нее. Гонтран вынес ее, как ребенка, из парка и вскочил на лошадь... Маргарита закрыла глаза и подумала, что видит страшный сон.

Де Ласи пришпорил лошадь, которая заржала от боли, взвилась на дыбы и помчалась галопом, увозя похитителя и его добычу.

Маргарита лишилась чувств.

Очнувшись, мадемуазель де Пон почувствовала, как ночной холод обвевает ее лицо, а лошадь все еще мчится подобно коню в немецкой балладе, увозившему Леонору и ее мертвого возлюбленного.

Маленький огонек блеснул в отдалении, который был маяком для похитителя. Маргарита открыла глаза, узнала Гонтрана, с любовью склонившегося над ней, и вспомнила все.

- Отец, мой бедный отец! - прошептала она.

- Мы вернемся к нему когда-нибудь, - ответил Гонтран, страстно сжимая ее в своих объятиях. - Мы вернемся... он благословит нашу любовь и наш союз.

Маргарита вздохнула, и слезы скатились по ее щекам. Лошадь продолжала мчаться вперед. Скоро она остановилась у дверей хижины, на пороге появились дровосек и его жена и, взглянув на Гонтрана и на молодую девушку, ушли по знаку Гонтрана. Он хотел избавить Маргариту от стыда краснеть перед такими негодяями.

- Простите меня за то, что я привез вас сюда, но мы должны остаться здесь до завтрашнего вечера; так нужно. Завтра вечером почтовая карета будет ждать нас на опушке леса и отвезет в Париж.

Мадемуазель де Пон с гадливостью осмотрелась кругом и вспомнила свой хорошенький голубой будуар, где она проводила дождливые дни; слезы выступили у нее на глазах. Но Гонтран стал перед нею на коленях, плакал и умолял, и говорил так страстно. Да притом уже поздно было думать о возвращении.

- Маргарита, - сказал Гонтран, - вы чисты, как ангел, и оставайтесь такой, пока сам Бог, через руки своего служителя, не отдаст мне вас в жены. Смотрите на меня, как на брата.

Де Ласи оставил молодую девушку одну в бедной каморке, а сам, не раздеваясь, лег на скамью, между тем как дровосек с женой примостились на куче сухих листьев.

XXXII

В то время как мадемуазель де Пон и ее похититель нашли себе приют в жилище дровосека, в ожидании, когда пройдет ночь и день и наступит их окончательный отъезд, барон и его племянник д'Асти ночевали в Монгори. Первый, утомленный охотой, скоро заснул мирным сном, а второй, вместо того, чтобы лечь спать, вышел из замка через калитку, которая вела в лес.

Была полночь, весь замок был погружен в сон, и д'Асти был вполне убежден, что его отсутствие не будет замечено. Он пошел по дороге, пролегающей между Монгори и замком барона де Пон, по той самой дороге, по которой когда-то ехали Гонтран и Маргарита. Пройдя быстрыми шагами около часу, шевалье остановился и, приложив два пальца к губам, свистнул наподобие шаунов во время Вандейской войны. Две секунды спустя из глубины долины раздался в ответ такой же свисток. Тогда шевалье д'Асти сел на камень, лежавший у края дороги, и начал ждать.

Дорога, где он находился, шла справа уступами, довольно высокими и крутыми, в этом месте заграждавшими течение Ионны. Среди этих скал извивалась тропинка, проложенная пастухами и дровосеками. Вскоре он увидел человека, поднимавшегося по тропинке так быстро, насколько позволяла ее крутизна, и беспечно что-то насвистывавшего сквозь зубы.

- Жюльен! - окликнул его д'Асти.

- Я самый! - отвечал тот.

Если бы де Ласи очутился здесь, то он узнал бы в подошедшем того самого лакея из Кламеси, который должен был на следующий день привезти ему почтовую карету.

- Есть новости? - спросил д'Асти.

- Да, сударь.

- Я прискакал сюда из Кламеси во всю мочь.

- Видел ты его?

- Конечно. Он обещал мне 50 луидоров, если я доставлю ему карету.

- Когда?

- Завтра вечером.

- Где ты должен ждать его?

- У леса, через который проходит дорога из Кламеси в замок де Пон.

- Превосходно, - пробормотал шевалье, - мне везет, все исполняется по-моему.

Злая улыбка мелькнула на губах шевалье.

- А она? - спросил д'Асти.

- Она ждет, когда можно будет отправиться в замок.

- Отлично! Завтра утром, ровно в десять часов, она может явиться туда.

- Теперь полночь, - сказал лакей, - я буду в Кламеси только на рассвете.

- Иди, да поторапливайся.

Лакей поклонился и проворно спустился по тропинке, а шевалье, направившийся в замок Монгори, услышал удаляющийся конский топот.

- А! Дорогой маркиз, - прошептал с иронией д'Асти, - я верну свою жену, несмотря на вашу любовь. Бедный безумец! У вас не хватит сил бороться со мною, и только со шпагою в руке вы могли бы одолеть меня, но и это меня не пугает; вы член нашего общества, а волки не едят друг друга...

Шевалье вошел в замок никем незамеченный. Де Пон преспокойно спал, а его племянник считал тем временем миллионы, которые Маргарита принесет ему в приданое; старый маркиз Флар-Монгори страдал бессонницей. Страсть у стариков всегда сильнее и опаснее. В течение сорока лет де Монгори питал отвращение к браку и имел мало общего с женщинами; но теперь, серьезно задумав жениться, он страстно, безумно полюбил Маргариту и ревновал ее ко всему, считая дни и ночи, отделявшие его от блаженства, как узник считает часы, оставшиеся ему до дня освобождения. Вот эти-то мечты и не давали спать маркизу. Тем не менее, в четыре часа утра, вдоволь намечтавшись о своем прекрасном будущем, он заснул. Но его тревожный сон, вместе того, чтобы служить продолжением его чудной мечты, давил его как кошмар. Влюбленный старик видел себя во сне дряхлым подагриком около молодой и красивой жены. В этом грустном замке, где он скрыл свое сокровище от всех глаз, он видел себя одиноким, покинутым у очага, с нахмуренным лицом, взбешенным... Она убежала... убежала навсегда вслед за прекрасным соблазнителем с медовыми речами, не пожалев своего мужа, который умрет от горя. Де Монгори проснулся, весь дрожа, с холодным потом на лбу. Начинало светать; маркиз встал, открыл окно, и утренняя свежесть охватила его пылающую голову.

- Я видел страшный сон, - прошептал он. К счастью, - прибавил он, мало-помалу успокаиваясь, - Маргарита прекрасна и умна... Я буду счастливейшим из мужей.

В это утро он должен был завтракать у невесты, а потому приложил все старания, чтобы одеться как можно элегантнее. Одевшись, он вышел к гостям, уже ожидавшим его на дворе, куда им привели оседланных лошадей. Шевалье, ночное путешествие которого осталось для всех тайной, казался хорошо выспавшимся и был весел. Барон, наоборот, был чем-то озабочен.

- Что с вами, дядя? - спросил д'Асти, когда подошел маркиз.

- Сам не знаю что, - ответил де Пон, - но я чувствую какое-то сильное беспокойство... мне кажется, что должно случиться что-то страшное.

Де Монгори невольно вздрогнул, но промолчал.

- Ну, едемте, - небрежно сказал шевалье. - Вы, дядя, самый счастливый из смертных, и я не понимаю, что может волновать вас.

- Сам не знаю, - прошептал барон. - Едем в Пон; я не знаю... но я видел во сне Маргариту...

Маркиз снова вздрогнул.

- Во сне я все искал ее, - продолжал барон, - и не находил.

Де Монгори вздрогнул и вскочил на седло с проворством юноши.

"Ого, - подумал д'Асти, - поневоле поверишь в предчувствия!"

Три всадника поскакали по дороге в замок де Пон, куда и приехали через час. У дверей замка барон де Пон заметил идиота Нику, который, взглянув на него и его спутников, захохотал.

- Ха-ха-ха! - воскликнул он. - Вот они, принцы... отец и возлюбленный княжны... вот они! Но они не получат ее, ни тот, ни другой... нет... нет!

И, говоря это, идиот полез в карман и вытащил кожаный кошелек, в котором загремело несколько медных монет.

- И я не получу ее... - добавил он грустно, - а другой.

- Бедный сумасшедший! - прошептал де Монгори.

- Не настолько, как вы думаете, - заметил шевалье.

- Почему?

- Потому, - продолжал, улыбаясь, шевалье, - что он понял, что для того, чтобы жениться, будь то на крестьянке или на княжне, нужны деньги.

Де Монгори бросил в шляпу нищего два экю.

Чтобы объяснить присутствие Нику у ворот замка, надо вспомнить, что накануне он проводил Гонтрана до хижины дровосека, а затем обратно до входа в парк, где де Ласи привязал свою лошадь. Там нищий вторично спрятался в нескольких шагах от Гонтрана и начал ждать. Спустя несколько минут он снова увидел Гонтрана, несшего на руках что-то белое; затем он видел, как тот вскочил на лошадь и быстро ускакал... У идиота наступило минутное просветление. Он догадался обо всем, понял все... Нику хотел закричать, но ни один звук не вылетел из его груди; он хотел бежать за похитителем, но ноги отказались служить ему, и Нику стоял неподвижный, без голоса; безумие снова овладело им, и вместе с безумием он забыл о случившемся; однако силы скоро вернулись к нему, и Нику преспокойно направился к замку, напевая свой излюбленный мотив. Нику зашел на кухню, где ему дали поужинать, потом вместо того, чтобы тотчас же отправиться в Шатель-Сенсуар, бедный малый подсел сначала к огню, а потом, перешагнув порог, уселся у двери и задумался.

- Он ночует здесь, - сказал управляющий барона, - сведите его в собачью конуру.

И Нику лег около собак, на подстилке. На другое утро, прежде, чем отправиться в деревню просить подаяние, он сел и старался припомнить все случившееся накануне и, разумеется, вспомнил, если так насмешливо приветствовал шевалье и де Монгори. "Они не получат ее, ни тот, ни другой, ни даже я!"

XXXIII

Войдя в вестибюль замка под впечатлением мрачных предчувствий, де Пон чувствовал, как сердце его тоскливо сжимается и, встретив первого попавшегося лакея, спросил его:

- Барышня встала?

- Нет, господин барон, мы еще не видали ее сегодня.

- Разве она больна? - нахмурившись, прошептал барон. - Она всегда встает в восемь часов.

В это время мимо проходила горничная Маргариты.

- Барышня еще не звонили, - сказала она.

Де Пон, подозревая недоброе, оставил племянника с де Монгори и быстро поднялся в комнату дочери. Он постучал, но не получил ответа. Кровь застыла в жилах бедного отца, который, предчувствуя несчастье, повернул ключ в двери. Он вошел. Комната была пуста, кровать не смята.

- Маргарита! - крикнул барон. - Где ты?

Он открыл дверь хорошенького будуара, напоминавшего гнездышко голубки... Будуар также был пуст. Только на камине лежало письмо. Де Пон схватил его, быстро пробежал, и руки его опустились. Барон остолбенел, глаза его остановились на прощальном письме дочери. Он вскрикнул... это был крик львицы, у которой отняли ее детеныша и которая находит свою берлогу пустой. На этот крик сбежались слуги, а за ними шевалье и де Монгори. Все остановились на пороге, пораженные видом старика, глядящего на пустое гнездо улетевшей голубки. Шевалье д'Асти, которому одному была известна причина горя де Пона, подошел к нему и воскликнул:

- Боже мой! Дядя! Что с вами? Голос его дрожал... Он был бледен.

- Возьми и читай, - прошептал старик, протягивая ему письмо.

Шевалье взял его, прочитал и воскликнул:

- О, вероломство!

Де Монгори, ничего не понимавший, вырвал письмо из рук шевалье и в свою очередь прочел его. Едва он взглянул на письмо, где Маргарита писала, что любит Гонтрана и чувствует отвращение к старику, как он понял все... Маргарита была потеряна для него. Маргарита будет женою другого... и род Фларов угаснет.

Лицо старика, сначала бледное, как у мертвеца, вдруг побагровело, глаза налились кровью и, казалось, вышли из орбит. Маркиз вскрикнул и упал на пол. Маркиз де Флар-Монгори, последний отпрыск славного рода, упал мертвым, пораженный апоплексическим ударом... Он умер на глазах своего старого друга, на дочери которого хотел жениться, а его старый друг стоял мрачный и печальный, напоминая собою статую отчаяния.

Все окружили маркиза, умершего так внезапно, что в смерть его никто не хотел верить. Д'Асти, схватив руку де Пона, сказал ему:

- Дядя, милый дядя... Гонтран благороден... Он женится на Маргарите... Наша честь будет спасена!

Но в эту минуту, как будто сама судьба решила опровергнуть слова шевалье, дверь отворилась и в комнату вошла женщина, одетая во все черное. Она была бледна и грустна и имела вид покинутой жертвы. Женщина прошла мимо удивленных слуг и направилась прямо к убитому горем отцу.

- Барон, - сказала она, - я скажу вам одно слово, назову одно имя, и вы все поймете. Вашу дочь обольстил и увез Гонтран де Ласи. Я пришла присоединить мое горе к вашему и предложить вместе отомстить ему!

Эта женщина стояла так униженно и робко перед де Поном, который предавался мрачному отчаянию, что он спросил ее:

- Кто вы, сударыня, и какое мне дело до вашего горя и мести?

- Барон, - продолжала женщина, опуская глаза, но спокойно, - я была бедная девушка, обольщенная, как и ваша дочь; меня похитили, тайно повенчали и тщательно скрывали от глаз света... Теперь я покинутая, обманутая и презираемая жена.

Она остановилась и взглянула на барона, как бы желая убедиться в том, какое впечатление произвели на него ее слова.

- Я маркиза Гонтран де Ласи! - докончила она.

- О, небо! - прошептал шевалье.

- Женат! - вскричал барон и пошатнулся пораженный, как человек, не сознающий, жив он или нет.

- Хорошо разыграно, Леона! - шепнул в это время д'Асти, одобрительно посмотрев на авантюристку - ибо это была она, - явившуюся по приказанию полковника Леона.

В зале воцарилось зловещее молчание; отец был осрамлен в присутствии своих слуг, понявших, что их молодая госпожа бежала из родительского дома. Вслед затем раздались ропот и угрозы похитителю. Пораженный отец выпрямился, глаза его сверкали гневом, сердце было полно негодования.

- О, горе ему! Горе, он умрет от моей руки.

- Вы ошибаетесь, дядя, - сказал шевалье д'Асти. - Я ваш племянник и обязан отомстить за наш позор!

Д'Асти сказал это с таким достоинством и возмущенным видом, что все поверили ему.

Вдруг в зале появилось новое лицо - идиот Нику. Вид у него был задумчивый; казалось, он что-то старался припомнить. Взглянув на присутствующих, на искривленное гневом лицо де Пона и на труп де Монгори, он понял все.

- Ах, - сказал Нику, - отец и возлюбленный княжны... возлюбленный умер; отец разгневан... княжна уехала...

Так как почти никто не обратил внимания на слова сумасшедшего, то он прибавил:

- А я знаю, где она...

- Ты знаешь? - вскричал д'Асти. - Так едемте скорее! Дядя, едемте!

- Да... вчера ночью, - продолжал идиот, припоминая, - они уехали... она у каторжника.

Это имя вызвало всеобщий ужас.

- Едемте! Едемте! - повторил идиот. - Я провожу вас.

- Едем, дядя, скорее! - торопил шевалье.

XXXIV

Гонтран и Маргарита провели ночь в хижине каторжника. Гонтран проспал одетый на скамье перед хижиной, а Маргарита на единственной кровати внутри дома. Молодая девушка провела ужасную ночь, думая о родительском доме, где прошло ее детство и куда она больше не вернется... отныне ей предстояла жизнь скитальческая, и единственным руководителем ее будет любовь. Всю ночь Маргарита не сомкнула глаз, тогда как Гонтран де Ласи, разбитый усталостью и пережитыми волнениями, забылся тяжелым сном, полным страшных сновидений, который обыкновенно наступает после крайнего утомления. Давно уже наступил день и солнце заливало хижину потоками света, когда он проснулся. Маргарита стояла на пороге, бледная, грустная и с любовью смотрела на Гонтрана. Для нее с этих пор он составлял все будущее, весь мир.

- Ах, - прошептала Маргарита, - какая ночь! Какая ужасная ночь!

Она обняла Гонтрана и продолжала:

- О, бежим... бежим сейчас же... иначе у меня не хватит сил... бедный отец!

Де Ласи почувствовал головокружение.

- Но это невозможно! - прошептал он, - нужно подождать... подождать еще немного; почтовая карета приедет только вечером.

Не успела Маргарита возразить, как раздались быстрые шаги за дверью хижины, и каторжник, стороживший по приказанию Гонтрана всю ночь, вбежал растерянный в хижину и закричал:

- Сударь, сударь... в лесу слышен конский топот... бегите... за вами погоня!

Маргарита вскрикнула и бросилась в глубину комнаты, бледная, растерявшаяся, страшась увидеть грустное и убитое лицо отца.

Де Ласи, подобно солдату, спокойно ожидающему неприятеля, стоял неподвижно, скрестив руки на груди, приготовившись встретиться лицом к лицу с человеком, который явится потребовать у него свою дочь.

"Она чиста, - скажет он отцу девушки... - я уважаю ее... но она моя, и я хочу назвать ее своей женой".

Конский топот приближался. Слышны были уже голоса. Вдруг на пороге хижины обрисовался силуэт женщины... Гонтран вскрикнул и отшатнулся: перед ним стояла спокойная и презрительно улыбавшаяся Леона. Увидев незнакомую женщину, смотревшую на Гонтрана с презрением, мадемуазель де Пон так же, как и Гонтран, отступила на шаг.

Леона прошла мимо Гонтрана и направилась прямо к молодой девушке:

- Знаете ли вы, сударыня, какую гнусную ловушку расставил вам мой муж?

- Муж? - воскликнула пораженная Маргарита.

- Я маркиза Гонтран де Ласи, - холодно сказала авантюристка.

Голос этой женщины, которая лгала, звучал так искренне, что пораженный Гонтран остолбенел от такой дерзости, а Маргарита спрашивала себя, не снится ли ей страшный сон.

В это время в хижину вошли шевалье и барон. Вид у барона был ужасный. Лицо его побагровело от негодования, глаза метали молнии. Шевалье был спокоен и держал себя с достоинством человека, приготовившегося исполнить великую миссию.

Барон подошел к Гонтрану, все еще стоявшему неподвижно.

- Негодяй, - крикнул он, занося над ним хлыст.

Но чья-то рука остановила руку барона, готовую нанести удар: это Маргарита встала между отцом и своим соблазнителем.

Фамильная гордость проснулась в молодой девушке, и мадемуазель де Пон, презрительно взглянув на маркиза, сказала отцу дрожащим голосом:

- Не бейте этого человека, отец.

Затем, обратясь к Гонтрану, она прибавила:

- Сударь, предложите руку вашей жене, маркизе Гонтран де Ласи, и уходите вон!

Маргарита взяла под руку отца и увлекла его из хижины, а шевалье д'Асти шепнул Гонтрану:

- К чему вы принимаете все так близко к сердцу?

И, оставив пораженного и все еще неподвижного маркиза, шевалье догнал барона.

- Дядя, - сказал он ему, - на чести де Понов не может лежать пятна ни одной минуты, а потому окажите мне честь и позвольте мне жениться на кузине.

Маргарита вскрикнула и протянула руку шевалье.

- У вас благородное сердце, кузен... - сказала она. - Я буду любить вас всю жизнь.

"Бедный Гонтран, - подумал шевалье, - бедный глупец".

Неделю спустя, оплакивая свою погибшую любовь, Гонтран вернулся в Париж в сопровождении Леоны, не в силах будучи порвать цепь, связывавшую его с нею.

Пьер Алексис Понсон дю Террай - Тайны Парижа. Часть 1. Оперные драчуны. 3 часть., читать текст

См. также Пьер Алексис Понсон дю Террай (Ponson du Terrail) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Тайны Парижа. Часть 2. Товарищи любовных похождений. 1 часть.
I Приступая ко второму эпизоду нашей длинной и мрачной истории, необхо...

Тайны Парижа. Часть 2. Товарищи любовных похождений. 2 часть.
Полковник улыбнулся. Терпение! Настанет наконец и мой черед, и они зап...