СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Даниель Дефо
«Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона. 03.»

"Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона. 03."

Мы отошли от Тобаго три дня спустя, направляя курс к бразильскому побережью, но не провели на море и одних суток, как нас разлучила ужасная буря, продолжавшаяся три дня почти без перерыва или передышки. При этом случилось, к несчастью, что капитан Вильмот находился у меня на корабле, к великому своему неудовольствию, ибо его корабль мы не только потеряли из виду, но вообще больше не встречали, покуда не добрались до Мадагаскара, где он оказался выброшенным на берег. Лишившись в этой буре нашего формарса (178), мы были вынуждены возвратиться на остров Тобаго, там укрыться и исправить повреждения, чуть не приведшие нас к гибели.

Только успели мы высадиться и приняться за поиски подходящего для починки формарса дерева, как увидали, что к берегу идет английский тридцатишестипушечный военный корабль. Это явилось для нас величайшей неожиданностью, так как мы были почти беспомощны. Но, к великой удаче, наше судно стояло так тесно и плотно за высокими скалами, что военный корабль не заметил его и продолжал свой путь. Приметивши, куда он идет, мы ночью, бросивши работу, решили выйти в море, держа путь в обратном направлении. Это была, как мы обнаружили, удачная мысль, так как больше мы его не видали. Была у нас на корабле старая бизань, и она временно служила нам вместо формаса. Итак, мы пошли на остров Тринидад (179) и, хотя там на берегу находились испанцы, мы перевезли в лодке на берег несколько человек и те срубили превосходную пихту (180) для формарса. Там же добыли мы немного скота и увеличили наш запас продовольствия. Созвавши всеобщий военный совет, мы решили на время покинуть эти моря и отправиться к бразильскому побережью.

Сперва мы пытались только раздобыть пресной воды, но услыхали, что в заливе Всех святых (181) в полной готовности стоит направляющаяся в Лиссабон португальская флотилия и ждет только попутного ветра. Это заставило нас залечь возле, чтобы высмотреть, как флотилия отправится, - с конвоем или без него, - и в зависимости от этого либо напасть на нее, либо постараться ее избегнуть.

Вечером с юго-запада через запад подул свежий ветер. Так как он оказался для португальской флотилии попутным, а погода была тихая и хорошая, мы вскоре услыхали сигнал подымать якоря. Зайдя на остров Си (182), мы взяли на гитовы (183) главный парус (184) и форзейль (185), спустили марсели (186) на эзельгофт (187), взявши их также на гитовы, для того, чтобы могли стоять возможно более потаенно в ожидании выхода флотилии. Как и следовало ожидать, на следующее утро мы увидели выход всех судов, но при этом не испытали никакого удовольствия, ибо флотилия состояла из двадцати шести вымпелов; в большинстве суда были сильные и большого водоизмещения, равно как купеческие, так и военные корабли. Видя, что тут ввязываться нечего, мы притаились, где стояли, покуда флотилия не скрылась из виду, а затем уже отправились в путь сами, в полной надежде встретить другую добычу.

В скором времени мы заметили какой-то парус и немедленно пустились за ним. Но то оказался превосходный ходок и, выйдя в море, положился он, мы ясно увидали, на свои ноги, то бишь на свои паруса. Во всяком случае, и у нас судно было неплохое, и мы стали, хотя и медленно, его нагонять; будь у нас день впереди, мы наверняка захватили бы корабль. Но вскоре стемнело, и мы знали, что в таком случае потеряем корабль из виду.

Наш веселый квакер, приметивши, что мы все еще плетемся за судном в темноте, не зная даже, куда оно держит курс, очень сердито подошел ко мне.

- Друг Сингльтон, - говорит он, - знаешь ли ты, чем мы занимаемся?

Я в ответ:

- Да, мы преследуем тот корабль. Разве не так?

- А с чего ты это взял? - говорит он, все еще очень сухо.

- Да, это сущая правда, - говорю я ему, - мы не можем быть уверены в этом.

- Да, друг, - говорит он, - мы можем быть уверены в том, что бежим от него, а не преследуем. Боюсь, - добавляет он, - что ты заделался квакером и решился не применять насилия, или же, что ты трус и бежишь от врага.

- Что вы хотите сказать? - говорю я (кажется, я и обложил его). - Чего вы насмехаетесь? Вечно вы пристаете с издевками!

- Нет, - говорит он. - Ведь ясно, что корабль направился прямо на восток в открытое море для того, чтобы сбить нас; можешь быть уверен, что дела ведут его вовсе не туда. Что ему делать в этой широте на африканском побережье? Это ведь, примерно, Конго или Ангола. Но как только стемнеет, и мы потеряем корабль из виду, он повернет и снова пойдет на запад к бразильскому побережью и к заливу, куда, как ты сам знаешь, он направлялся сначала. Значит, и выходит, что мы убегаем от него. Я сильно надеюсь, друг, - говорит эта сухопарая, склабящаяся тварь, - что ты станешь квакером, ибо вижу, что ты не за то, чтобы сражаться.

- Очень хорошо, Виллиам, - сказал я, - в таком случае из меня выйдет превосходный пират.

Как бы то ни было, а Виллиам оказался прав, и я немедленно понял, что он хочет сказать. Капитан Вильмот, лежавший тяжело больным у себя в каюте, услыхал наш разговор и понял Виллиама так же хорошо, как и я, и крикнул мне, что Виллиам прав, что самое лучшее для нас это переменить курс и направиться к заливу; там у нас десять против одного за то, что утром мы перехватим корабль.

Мы сделали полный оборот, переменили галс (188), поставили паруса на брам-стеньге (189) и пошли к заливу Всех святых. Там рано поутру мы стали на якорь, за пределами пушечного выстрела. Мы закрепили паруса каболками (190) так, чтобы возможно было распустить полотнища, не взбираясь наверх для развязывания узлов, опустили главную и передние реи и приняли вид, что давно уже здесь стоим.

Два часа спустя мы увидали, что наша добыча идет к заливу, поставивши все паруса. Она, ничего не подозревая, шла прямо к нам в пасть; а мы держались тихо, до тех пор, пока судно не подошло почти на пушечный выстрел. И тут, - так как передние части нашего такелажа лежали горизонтально, - мы сперва бросились к реям, а затем развернули марселя, при чем скрепляющие их каболки отпали сами. В несколько минут паруса были поставлены; в то же время мы отвязали якорный канат и напали на корабль прежде еще, чем он успел ускользнуть от нас, переменивши галс. Корабль был захвачен врасплох настолько, что почти не сопротивлялся и сдался после первого же бортового залпа (191).

Мы стали соображать, что нам делать с кораблем. Виллиам подошел ко мне.

- Послушай-ка, друг, - говорит он, - ты выкинул сейчас ловкую штуку! Захватил корабль ближнего твоего у самой его двери, не спрашивая даже у него разрешения. А скажи, не думаешь ли ты, что в порту должно быть несколько военных кораблей? Ты достаточно уже их взбудоражил. Они еще до наступления ночи погонятся за тобою по пятам, чтобы спросить, зачем ты так поступил, - можешь не сомневаться в этом.

- Право, Виллиам, - ответил я, - насколько мне известно, это так. Что же нам, в таком случае, делать.

Он в ответ:

- У тебя две возможности на выбор, либо войти в порт и взять все остальные корабли, либо убраться прочь до того, как они выйдут и возьмут тебя. Ведь вот они, я вижу, уже ставят марс на том большом корабле, чтобы немедленно выйти в море. Вскоре они явятся побеседовать с тобой. Что скажешь ты им, когда они спросят, почему ты без разрешения захватил их корабль?

Как Виллиам сказал, так оно и оказалось. В подзорные трубки мы увидели, что в порту все торопятся, - собирают экипаж и убирают такелаж на шлюпках в большом военном корабле. Совершенно ясно было, что вскоре они явятся к нам. Но нам нечего было раздумывать. Мы обнаружили, что захваченный нами корабль не гружен ничем важным для нас, кроме небольшого количества какао (192), сахара и двадцати баррелей муки. Остальной же груз состоял из шкур. Поэтому мы, забравши все, что считали пригодным для себя, и в том числе все боевые припасы, ядра и ручное оружие, - покинули корабль. Мы захватили с собою также канат, три находившихся на корабле якоря, которые годились нам, и часть парусов. Последних оставили мы достаточно для того, чтобы корабль мог добраться в порт. Это было все.

После этого мы направились на юг, к бразильскому побережью и подошли к реке Жанейро (193). Но, так как два дня дул сильный ветер с юго-востока и с юго-юго-востока, мы вынуждены были стать на якорь у маленького острова и дожидаться попутного ветра. За это же время португальцы, очевидно, успели передать на материк губернатору, что близ побережья стоят пираты. Так оказалось, что, завидевши порт, мы обнаружили, что как раз за чертою мелководья стоят на якоре два военных корабля. Один из них со всей возможной спешкой ставил паруса и отвязывал якорный канат для того, чтобы побеседовать с нами. Другой так далеко еще не зашел, но собирается последовать его примеру. Меньше, чем через час, они уже шли за нами, поднявши все свои паруса.

Не наступи ночь, слова Виллиама оказались бы пророческими: корабли наверняка задали бы нам вопрос, что мы здесь делаем, ибо обнаружили мы, что передний корабль уже нагонял нас, особенно на одном определенном галсе, тогда как мы уходили от него в наветренную сторону. Но, потерявши корабли из виду в темноте, мы решили переменить курс и направиться прямо в море, не сомневаясь в том, что за ночь нам удастся от них отделаться.

Догадался ли о наших намерениях португальский командир, или нет, - не знаю. Но утром, когда рассвело, оказалось, что мы от него не отделались: он преследует нас, находясь всего в лиге за нашей кормой. Но, к великому нашему счастью, виднелся лишь один корабль из двух. Но зато это был корабль большой, несший на себе сорок шесть пушек и отменно ходкий. Это видно из того, что он нагнал нас, ибо и наш корабль был, как я уже говорил, очень ходок.

Разглядевши все это, я понял, что иного исхода, кроме боя, нет. Зная, что нечего ждать пощады от этих мерзавцев-португальцев, народа, к которому я испытывал природное отвращение, я сообщил капитану Вильмоту, как обстоят дела. Капитан, хотя и был болен, заковылял по каюте и потребовал, чтобы его вынесли на палубу (он был очень слаб). Он захотел лично посмотреть, как обстоят дела.

- Что же, - говорит он, - будем сражаться!

Экипаж наш был и раньше бодр, но вид возбужденного капитана, пролежавшего десять или одиннадцать дней больным в калентуре (194), придал ему двойное мужество, и все принялись убирать судно и готовиться к бою. Квакер Виллиам подошел ко мне, как-то странно улыбаясь.

- Друг, - говорит он, - зачем тот корабль гонится за нами?

- Зачем? - говорю, - чтобы сражаться с нами. Будьте уверены!

- Так, - говорит он. - А как ты думаешь, нагонит он нас?

- Да, - сказал я, - сами видите, что нагонит.

- Почему же в таком случае, друг, - говорит этот сухопарный бездельник, - почему ж ты все бежишь от него, раз он все равно нас настигнет? Разве нам легче будет оттого, что он настигнет нас не здесь, а дальше?

- Все едино, - говорю я, - но что вы-то сделали бы?

- Сделал бы! - говорит он. - Пускай бедняга не трудится больше, чем нужно. Подождем его и послушаем, что он хочет нам сказать.

- Он заговорит с нами порохом и ядрами, - сказал я.

- Ну, что ж, - говорит он, - раз это его родной язык, нужно отвечать ему тем же языком, не правда ли? Не то как он сможет понять нас?

- Превосходно, Виллиам, - говорю я, - мы вас понимаем.

И капитан, несмотря на то, что был болен, крикнул мне:

- Виллиам опять прав, - сказал он. - Все одно, что здесь, что лигой дальше.

И дал приказ:

- Держать грот (195) круто к ветру (196)! Мы для него убавим паруса.

Мы убавили паруса. Ожидая португальца с подветренной стороны, - а сами шли в то время на штирборте (197), - мы перетащили восемнадцать пушек на бакборт (198) и решили дать бортовой залп, чтобы взгреть неприятеля. Прошло еще полчаса, покуда он с нами поравнялся. Все это время мы шли к ветру (199), чтобы отрезать ветер от неприятеля. Он оказался, поэтому вынужденным зайти к нам с подветренной стороны, как мы того хотели. Как только он оказался у нас под кормою, мы подошли вкось и приняли огонь пяти или шести его пушек. К этому времени, можете быть уверены, все наши люди были на своих местах; мы поставили руль прямо к ветру, отпустили подветренные брасы (200) грота и положили его на стеньгу.

Таким образом, наш корабль стал на траверсе (201) португальских клюзов (202).

Тогда мы немедленно дали бортовой залп, продернули его с носа до кормы и убили множество людей.

Португальцы, как мы видели, были в крайнем смятении. Не зная нашего замысла и воспользовавшись открытым путем, они вогнали свой бушприт (203) в переднюю часть наших главных вантов (204), и, так как им не легко оказалось освободиться от нас, мы остались скрепленными таким образом. Враг мог направить на нас не более, как пять или шесть пушек, да еще ручное оружие, тогда как мы выпускали в него полные бортовые залпы.

В самом разгаре дела, когда я был очень занят на шканцах, капитан, не отходивший от нас, позвал меня.

- Какого черта делает там друг Виллиам? - говорит капитан, - что ему нужно на палубе?

Я шагнул вперед и увидал, что друг Виллиам с двумя или тремя дюжими парнями накрепко привязывает португальский бушприт к нашей грот-мачте, боясь, чтобы португалец не ушел от нас. По временам он вытаскивал из кармана бутылочку и подбодрял парней чарочкой. Пули летели вокруг него так густо, как это только бывает в такой битве; ведь португальцы, нужно воздать им должное, дрались очень воодушевленно, будучи сперва совершенно уверены в своей победе и надеясь на свое численное превосходство. А Виллиам был так спокоен и равнодушен к опасности, точно сидит за чашей пунша (205); он только хлопотал, стремясь добиться того, чтобы сорокашестипушечный корабль не убежал от двадцативосьмипушечного.

Дело было слишком жаркое, чтобы долго тянуться. Наши держались отважно. Наш пушкарь, бравый молодец, кричал внизу и поддерживал такой огонь, что пальба португальцев начала вскоре ослабевать. Мы подбили много их пушек, стреляя по баку (206) и продырявивши корабль, как я уже сказал, от носа до кормы. В это время Виллиам подходит ко мне.

- Друг, - говорит он очень спокойно, - о чем ты думаешь? Почему не посещаешь ты корабль ближнего своего, когда дверь его отворена тебе?

Я тотчас же понял его; наши пушки так разбили корпус португальца, что два его пушечных порта (207) соединились в один, а переборки рулевого помещения были раздроблены в щепы так, что португальцам негде уже было укрыться. Потому я немедленно дал приказ взять его на абордаж. Наш второй лейтенант с тридцатью приблизительно людьми в одно мгновение вступил на бак португальца, а за ним последовало еще несколько человек во главе с боцманом. Изрубивши в куски человек двадцать пять, захваченных ими на палубе, они бросили несколько гранат (208) в рулевое помещение, а затем вошли и туда. Тогда португальцы сразу же запросили пощады, и мы завладели судном, право, вопреки даже собственным нашим ожиданиям. Ведь мы охотно пошли бы на мировую с ними, оставь они нас только в покое, но так как случилось, что мы сперва стали на траверсе их клюзов и яростно поддерживали огонь, не давая им времени отойти от нас и повернуть корабль, так что из своих сорока шести пушек они могли, как я сказал выше, пустить в ход не больше пяти или шести, - то мы и отогнали их немедленно от пушек в бак и между палубами перебили у них множество людей. Когда мы вступили на корабль, у португальцев недоставало уже людей для того, чтобы схватиться с нами в рукопашную.

Неожиданная радость от того, что португальцы просят пощады и что кормовой их флаг (209) спущен, была так велика, что даже наш капитан, сильно ослабевший от тяжелой лихорадки, точно ожил. Природа преодолела недомогание, и в ту же ночь лихорадка спала. В течение двух или трех дней он значительно поправился, сила стала возвращаться к нему, и он снова мог давать распоряжения по всем решительно существенным вопросам. Дней же через десять он был совершенно здоров и вновь занялся кораблем.

В это время я завладел португальским кораблем, и Вильмот назначил меня, или, вернее, я сам себя назначил его капитаном. Около тридцати человек с этого корабля перешло на службу к нам; часть их составляли французы, часть генуэзцы (210). Остальных мы на следующий день высадили на каком-то островке возле бразильского побережья. Мы были вынуждены только оставить на корабле раненых, которых нельзя было переносить, но нам удалось отделаться от них на мысе Доброй Надежды, где, по собственной их просьбе, мы ссадили их на берег.

Как только корабль был взят и пленники размещены, капитан Вильмот предложил направиться снова к реке Жанейро. Он не сомневался в том, что мы встретимся с другим военным кораблем, который, несомненно, вернется, после того, как он оказался не в состоянии найти нас и отбился от своего спутника. Если взятое уже нами судно пойдет под португальским флагом, второй корабль можно будет также захватить. И все наши стояли за это предложение.

Но наш друг Виллиам подал нам лучший совет. Он подходит ко мне:

- Друг, - говорит он, - я слыхал, что капитан хочет возвращаться в Рио-де-Жанейро в надежде повстречаться со вторым кораблем, преследовавшим нас вчера. Правда ли это? Неужели ты собираешься так поступить?

- Ну, да, Виллиам, - говорю я. - А почему бы и нет?

- Как хочешь, - говорит он. - Ты волен поступать, как тебе вздумается.

- Это и я знаю, Виллиам, - сказал я, - но капитан такой человек, которому нужны разумные доказательства. А что ты хочешь сказать?

- А то, - серьезно говорит Виллиам, - что хочу узнать, чего добиваешься ты и все люди, которые идут с тобой? Того, чтобы добыть денег?

- Да, Виллиам, добыть их честно, по-нашему.

- А что ты предпочитаешь, - говорит он, - деньги без боя или бой без денег? Скажи, что бы ты выбрал, если, предположим, тебе пришлось бы выбирать?

- Ну, - говорю я, - понятно, первое из двух, Виллиам.

- Скажи же, - говорит он, - великую выгоду дал тебе этот корабль, который ты только что захватил? А ведь он обошелся тебе в тринадцать убитых и несколько раненых, но на торговом судне ты захватил бы добычу вдвое большую, а драться пришлось бы вчетверо меньше. Откуда ты знаешь, какая сила и сколько людей может оказаться на втором корабле, какие ты там понесешь потери, и какая тебе будет выгода, если ты его захватишь? Я полагаю, что тебе лучше оставить его в покое.

- Что ж, Виллиам, а ведь это правда, - сказал я. - Я передам ваше мнение капитану и сообщу вам его ответ.

Как и следовало, я пошел к капитану и передал ему рассуждения Виллиама. Капитан согласился с тем, что, действительно, драться надо нам тогда только, когда это неизбежно, главная же наша задача - это добыть деньги и притом с возможно меньшим для нас ущербом. Потому мы оставили задуманное предприятие и снова направились вдоль берега на юг, к реке Ла-Плате (211), в надежде найти там какую-нибудь добычу. Особенно высматривали мы испанские суда из Буэнос-Айреса (212); они обычно очень богаты серебром, и одно такое судно вполне бы нас устроило. Мы крейсировали в этих краях около месяца, но никакой добычи нам не представилось. Мы стали совещаться, что же теперь предпринять, так как до сих пор не было у нас никакого решения. Я же все время считал, что нужно идти к мысу Доброй Надежды и оттуда к Ост-Индии. Я слышал несколько разжигающих историй о капитане Эйвери (213) и о молодечествах, которые он творил в Индии. Эти истории были раздуты вдвое, вчетверо и даже тысячу раз больше. Так, в Бенгальском заливе он захватил богатое судно, на котором взял в плен знатную даму, как говорят, дочь Великого Могола (214), у которой было великое множество драгоценностей. Нам же рассказывали историю о том, что он захватил монгольское судно, - как называли его безграмотные моряки, - груженое алмазами.

Я, собственно, хотел добиться от друга Виллиама совета, куда нам идти, но он каждый раз уклонялся при помощи какой-нибудь путаной отговорки. Коротко говоря, он никоим образом не хотел служить нам руководителем. Не знаю, было ли тут дело в его совести или он хотел избежать впоследствии возможных угрызений. Но мы, наконец, решили вопрос без него.

Мы колебались достаточно долго и много времени мотались возле Рио-де-Ла-Плата зря. Наконец, с наветренной стороны завидели мы парус и корабль. Это был такой, подобного которому - я уверен - давно в этой части света не видывали. Отнюдь не требовалось, чтобы мы за ним гнались; он шел прямо на нас, точно рулевые об этом заботились. Это было, скорее, делом ветра, нежели чего-нибудь другого; переменись как-нибудь ветер, корабль пошел бы в другом направлении. Предоставляю каждому моряку или человеку, смыслящему что-нибудь в кораблях, решить, какой вид был у этого судна, когда мы впервые увидали его, и что вообразили мы о его состоянии. Грот-мачта вышла на борт на добрых шесть футов над эзельгофтом и упала вперед, а верхушки брам-стеньги свисали в передних вантах у штага (215). В то же время ракса (216) марселевой реи на бизане по какой-то причине сдала, и брасы бизаневых марселей (стоячая часть брасов крепко держалась на вантах грот-марселя) сорвали бизаневый марсель вместе с реей к черту; они нависали над частью шканцев подобно тенту. Марсель на фоке был поднят до трех четвертей мачты, но паруса были распущены. Передняя рея была спущена до самого бока, паруса не закреплены, и часть их свешивалась за борт. В таком состоянии шел на нас корабль под ветром. Словом, облик корабля являл собою для привычных к морю людей самое ошарашивающее зрелище. На корабле лодок не было, и флаг не развевался.

Когда мы сблизились, мы дали выстрел, чтобы судно изменило курс. Но оно не обратило внимания ни на выстрел, ни на нас, а продолжало идти по-прежнему. Мы дали второй выстрел, но ничего не изменилось. Наконец, наши суда оказались на расстоянии пистолетного выстрела (217) друг от друга, но никто не отвечал и не появлялся на том корабле. Тут мы уже решили, что судно где-нибудь потерпело крушение и что после того, как экипаж покинул его, прилив снова погнал его по морю. Приблизившись к кораблю, мы пошли вдоль его борта так близко, что услышали какой-то шум внутри корабля, а через порты увидели, что в нем движется много народу.

Тогда мы насажали в две лодки вооруженных до зубов людей и послали их тотчас же подойти, возможно ближе к кораблю и взобраться на него, при чем одна часть должна была взойти между якорных цепей по одну сторону, а другая с борта - по другую. Как только лодки подошли к борту корабля, на палубе появилось большое количество черных, как нам показалось, моряков. Коротко говоря, они так напугали наших, что лодка, которая должна была пристать к шкафуту (218), отступила и не посмела приблизиться. Те же, которые вступили на палубу с другой лодки, видя, что первая - как они решили - отбита, и что палуба полна людей, поскакали обратно в лодку и отчалили. Тогда мы решили дать бортовой залп по кораблю, но наш друг Виллиам и здесь подал правильный совет. Видно, он раньше нашего понял, в чем дело, и подошел ко мне, ибо к тому судну пристал мой корабль:

- Друг, - говорит он, - мне кажется, что ты в этом деле заблуждаешься, и что твои люди также поступили неправильно. Я скажу тебе, как можно взять этот корабль, не прибегая к тем штукам, которые называются пушками.

- Как возможно это, Виллиам? - спросил я.

- А вот как, - сказал он, - ты можешь, захватить его одним управлением. Ты видишь, что у них никто не стоит на руле, и ты видишь, в каком они состоянии. Подойди к ним с подветренной стороны и перейди к ним на палубу прямо с корабля. Я убежден, что ты без боя захватишь корабль, так как с ним приключилась какая-нибудь беда. Только мы не знаем - какая.

Словом, так как море было гладкое и ветер слабый, я последовал совету Виллиама и встал под ветром у корабля. Немедленно наши вступили на него. Это был большой корабль, на котором находилось свыше шестисот негров, - мужчин и женщин, мальчиков и девочек, я ни одного христианина и белого человека.

Вид этого поразил меня ужасом; я немедленно заключил, - и это отчасти оказалось верным, - что эти черные черти освободились, перебили всех белых людей и побросали их в море.

Не успел я поделиться своей мыслью с нашими, как они пришли в такую ярость, что мне с большим трудом удалось удержать их: они готовы были изрубить всех негров. Но Виллиаму, после многих уговоров, удалось убедить их тем, что, находись они в положении этих негров, они сами попытались бы сделать то же; он доказывал, что по отношению к неграм совершили несправедливость, продавши их в рабство, что поступок негров подсказан им законами природы; что нельзя убивать их, так как это будет преднамеренным убийством.

Это убедило наших и охладило их первый порыв, так что они прикончили только двадцать или тридцать негров, а остальные все укрылись между палубами, на своих местах, думая, как нам казалось, что мы прежние хозяева, вернувшиеся на корабль.

Тут оказались мы перед непреодолимой трудностью, так как негры не понимали ни единого слова из того, что мы говорили, а мы сами не могли понять ни единого слова из того, что они говорили. Знаками пытались мы спросить у них, откуда они; но и этого они понять не могли. Мы указывали на кают-компанию (219), на отхожее место, на кухню, затем на наши лица, спрашивая, нет ли на корабле белых и куда они подевались, но негры не понимали, чего мы от них хотим. С другой стороны, они также указывали на наш корабль и на свое судно, задавали какие-то вопросы и много говорили и выражались очень серьезно, но мы ни слова не могли понять из всего сказанного ими и не знали, что обозначают их знаки.

Мы прекрасно только знали, что на судно они были посажены в качестве рабов, и, несомненно, какими-нибудь европейцами. Сразу убедились мы в том, что судно голландской стройки, но сильно переделанное; оно перестраивалось, должно быть, во Франции, ибо мы нашли на борту две или три французских книги. Впоследствии мы нашли также одежду, белье, кружева, старую обувь и много других вещей. Среди съестных припасов нашли мы несколько баррелей ирландской говядины и ньюфаундлендскую рыбу; и оказалось еще много доказательств тому, что на корабле были христиане, но никаких других следов их мы не видали. Мы не нашли ни единой сабли, ни единого мушкета, пистолета и вообще какого-нибудь оружия, кроме нескольких тесаков (220), которые негры спрятали внизу, где помещались. Мы спросили их, что приключилось со всем ручным оружием, при этом мы показывали сперва на свое оружие, а затем на те места, где висит обычно корабельное оружие. Один из негров сразу понял меня и знаками поманил на палубу. Там, взявши мою фузею, которую я еще некоторое время после взятия корабля не выпускал из рук, - я хочу сказать, попытавшись взять ее, - он сделал такое движение, точно швыряет ее в море. Из этого я понял, - как и подтвердилось впоследствии, - что они побросали в море все ручное оружие - порох, пули, сабли и так далее, считая, очевидно, что эти вещи, даже без людей, перебьют их.

Когда мы поняли это, нам стало ясно, что экипаж корабля, застигнутый врасплох этими отчаявшимися негодяями, отправился туда же, то есть, был выброшен за борт. Мы обыскали весь корабль, ища следов крови, и, как казалось нам, мы заметили их во многих местах; но солнечный жар растопил на палубе деготь и вар, так что с достоверностью различить эти следы невозможно было, за исключением только отхожего места, где, мы ясно видели, было пролито много крови. Люк (221) был открыт; из этого мы заключили, что капитан и бывшие с ним люди отступили в кают-компанию, либо же, что находившиеся в кают-компании отступили в уборную.

Но больше всего подтвердило нам все случившееся то обстоятельство, что при дальнейшем расследовании мы обнаружили семь или восемь тяжело раненых негров, двое или трое из которых были ранены пулями, у одного же из них была сломана нога, и лежал он в плачевном состоянии, так как мясо было поражено гангреной (222). Наш друг Виллиам заявил, что через два дня этот негр умер бы. Виллиам был чрезвычайно искусным лекарем, как он доказал это своим лечением. Все лекари на обоих наших судах (а было у нас их не меньше пяти, называвших себя дипломированными лекарями, не считая еще двух кандидатов или помощников) - все они утверждали, что негру нужно отрезать ногу, что без этого нельзя будет спасти ему жизнь; что гангрена захватила уже костный мозг, что сухожилия загнили, и, если даже вылечить ногу, негр не сможет пользоваться ею; Виллиам вообще ничего не сказал, кроме того, что он другого мнения, и что он считает, прежде всего необходимым исследовать рану, а тогда уже выяснится дальнейшее сообразно с этим. Он принялся возиться с ногою, и, так как он просил дать ему в помощь кого-нибудь из лекарей, мы приставили к нему в подмогу двух самых толковых из них с тем, чтобы остальные смотрели, если только считают это пристойным для себя.

Виллиам принялся за дело на свой лад, и лекари сперва осуждали его. Как бы то ни было, он продолжал свое дело и осмотрел все части ноги, где можно было только заподозрить гангрену. Словом, он срезал большое количество гангренозного мяса, и при этом бедняга не испытывал боли. Виллиам продолжал срезать мясо, покуда перерезанные кровеносные сосуды не стали кровоточить, и негр не закричал. Тогда Виллиам вынул осколки кости и, обратившись за помощью, составил, так сказать ногу, перевязал ее и уложил негра покойно.

Негр после перевязки почувствовал себя много лучше, чем прежде.

При первой же перевязке лекари стали торжествовать. Гангрена, казалось, распространилась дальше: вверх от раны и к середине бедра негра потянулась длинная красная полоса крови. Лекари заявили мне, что негр через несколько часов умрет. Я пошел взглянуть на больного и нашел, что Виллиам несколько изумлен. Но когда я спросил его, сколько, по его мнению, проживет бедняга, Виллиам серьезно поглядел на меня и сказал:

- Столько же, сколько и ты. Я совсем не тревожусь за его жизнь, - сказал он, - но хотел бы вылечить его, - если удастся, - не делая калекой.

Я заметил, что в то время он не оперировал ногу, но смешивал что-то для бедняги, чтобы остановить, как мне казалось, распространяющееся заражение и уменьшить или предупредить лихорадочное возбуждение, возможное в крови. Затем он снова взялся за работу и вскрыл ногу в двух местах над раной и вырезал большое количество мяса, начавшего загнивать, очевидно, от того, что повязка слишком сильно сдавила эти места; к тому же кровь, - в то время более обычного способная загнивать, - могла распространить гангрену.

Так вот наш друг Виллиам справился со всем этим, соскреб начавшую распространяться гангрену, и красная полоса исчезла, и мясо стало заживать, и дело налаживаться. В несколько дней положение негра улучшилось, - пульс стал биться ровно, лихорадка исчезла, и больной каждый день набирался сил. И, словом, через десять недель негр был совершенно здоров; мы оставили его у себя и сделали изрядным моряком. Но вернемся к судну. Нам так и не удалось толком узнать о нем что-нибудь. Лишь впоследствии нам о нем рассказали несколько негров, которых мы оставили на корабле и научили английскому; среди них, в частности, был и этот изувеченный парень.

При помощи всех знаков и движений, какие только удалось нам выдумать, мы допытывались, что сталось с белыми, но ничего не могли у негров узнать. Наш лейтенант был за то, чтобы пытать (223) их до тех пор, покуда они не признаются; но Виллиам яростно восстал против этого. Узнавши, что некоторые собираются уже взяться за пытку, он явился ко мне.

- Друг, - говорит он, - умоляю тебя, не подвергай тех несчастных пытке.

- Почему же, Виллиам, - сказал я, - почему? Вы же сами видите - они не желают рассказать, что приключилось с белыми.

- Нет, - говорит Виллиам, - не говори этого. По-моему, они подробнейшим образом пересказали тебе все, что случилось.

- Как так? - говорю я. - Что узнали мы из их трескотни?

- Ну, - говорит Виллиам, - в этом, на мой взгляд, ты повинен так же, как и они. Не будешь же ты наказывать бедняг за то, что они не говорят по-английски; они, может быть, никогда до сих пор английской речи и не слыхали. Нет, я совершенно твердо убежден, что они самым добросовестным образом все рассказали тебе. Разве ты не заметил, как серьезно и как долго некоторые из них говорили с тобой? А если ты не понимаешь их языка, а они не понимают твоего, то в чем здесь их вина? Ведь, в лучшем случае, ты предполагаешь, что они не рассказали тебе всей правды, а я утверждаю обратное, - что они рассказали всю правду. Ну, как разрешишь ты вопрос, кто из нас прав - ты или я? Да что могут они сообщить тебе? Если ты даже на пытке задашь им вопрос, они его не поймут. Ты не будешь даже знать, говорит ли пытаемый "да" или "нет".

Я был убежден этими доводами. Все же нам много пришлось повозиться, чтобы помешать второму лейтенанту убить несколько негров с целью заставить остальных заговорить. Действительно, что случилось бы, если бы они заговорили? Он не понял бы ни слова и оставался бы по-прежнему уверен, что негры обязаны его понять, раз он спрашивает, были ли на их корабле лодки в роде наших, и что с ними случилось.

Ничего не оставалось, как только ждать, покуда мы научим негров понимать по-английски; до того времени надо было отложить историю. Дело обстояло так: нам никак не удалось узнать, ни где погрузили негров на судно, ни какой национальности были белые на корабле, так как негры не знали английских названий африканских побережий и не умели различать языков. Все же впоследствии допрошенный мною негр, тот, кому Виллиам вылечил ногу, сообщил, что белые не говорили ни на том языке, на котором говорим мы, ни на том, на котором говорят наши португальцы. Так что, по всей вероятности, на их корабле были французы или голландцы.

Затем негр рассказал, что белые обращались с ними свирепо; что били их беспощадно (224). У одного из негров была жена и двое детей, при чем среди них - дочь лет шестнадцати; один белый изнасиловал жену негра, а затем его дочь; это привело, по словам рассказывающего, в бешенство всех негров, а муж той женщины пришел в большую ярость; это так рассердило белого, что он решил убить негра. Но ночью негр высвободился и раздобыл большую дубину (под этим он понимал ганшпуг (225)), и когда тот француз (это был, вероятно, француз) снова вошел в их помещение и опять принялся насиловать жену негра, последний занес ганшпуг и одним ударом размозжил ему голову. Затем, взявши у убитого ключ, которым отпирались колодки на неграх, он освободил около сотни их; они вышли на палубу через тот же люк, через который входили белые; завладевши тесаком убитого и, похватавши все, что было под рукою, они напали на людей, находившихся на палубе, и перебили их всех, и затем всех тех, кого нашли на баке; капитан же и прочие, находившиеся в каютах и в отхожем месте, защищались отменно мужественно, стреляли в них через бойницы и ранили многих, в том числе и его, а некоторых убили; после долгой стычки негры ворвались в отхожее место и убили там двух белых, но, правда, эти двое успели убить одиннадцать негров еще прежде, чем тем удалось ворваться в отхожее место. Остальные белые, успевшие через люк спрятаться в кают-компанию, ранили еще троих.

В это время их корабельный пушкарь успел укрыться в крюйт-камере (226); один из его людей подвел баркас под корму и, собравши оружие и все боевые припасы, какие удалось только достать, погрузил их в лодку; затем он посадил туда капитана и всех, кто был с ним в кают-компании. Когда все, таким образом, оказались в лодке, они решили попытаться взять судно на абордаж и снова завладеть им. Так они яростно набросились на корабль и сперва убили всех сопротивлявшихся им. Но к этому времени все негры уже находились на свободе и добыли себе оружие, и, хотя ничего не понимали в порохе, пулях и в ружьях, белым все же справиться с неграми не удалось. Как бы то ни было, тогда они отправились к носу судна и пересадили к себе также всех, которых покинули на кухне корабля. Эти последние держались стойко, несмотря на все нападения, и даже убили тридцать или сорок негров, но под конец и они были вынуждены также покинуть корабль.

Негр не мог сказать мне, где, приблизительно, это приключилось, - близко ли от африканских берегов, или далеко, и за сколько времени до того, как корабль попал к нам в руки. Он сказал только, что это вообще было очень давно, как они это называли: судя потому, что нам удалось узнать, случилось это через два или три дня после того, как они отплыли от Африки. Они сообщили нам, что убили около тридцати белых, пробивая им головы ударами ломов, ганшпугов и всем, что попадалось под руки. А один сильный негр железным ломом убил троих уже после того, как сам дважды был прострелен насквозь; а потом ему прострелил голову сам капитан у двери в отхожее место; эту дверь тот негр выбил ударом лома. И поэтому, вероятно, и обнаружили мы столько крови у двери в отхожее место.

Тот же негр рассказал нам, что они побросали в море весь порох и все пули, какие только нашли; они побросали бы в море и пушки, если бы только смогли поднять их. Когда мы спросили его, как это случилось, что паруса пришли в такое состояние, он ответил:

- Они не понимать, они не знать, что делать паруса...

Это обозначает, что они не знали даже того, что судно движется при помощи парусов, не знали, зачем паруса нужны, и что с ними делать. Тогда мы спросили его, куда они направлялись, и он ответил, что этого они не знали, но думали, что попадут домой, на родину. Я спросил его особо о том, что, собственно, они подумали, когда впервые увидали нас? Он сказал, что они страшно испугались, так как решили, что мы те самые белые, которые уехали в своих лодках, а теперь вернулись на большом корабле с двумя лодками и сейчас перебьют их всех.

Таков был рассказ, которого мы добились после того, как научили их говорить по-английски и различать названия и назначение находящихся на корабле предметов, о которых им приходилось говорить. Мы заметили, что негры слишком просты, так что их показания не расходились между собою и совпадали во всех подробностях. Они все рассказывали одно и то же, и это подтверждало истину сказанного ими.

После того, как мы завладели кораблем, перед нами возникло затруднение - что делать с неграми? Португальцы в Бразилии охотно купили бы их и были бы довольны сделкой, не покажись мы им в качестве врагов и не будь известны им как пираты. По этой именно причине мы не смели приставать к берегу в этих краях или вступать в сношения с плантаторами, боясь поднять против себя всю страну. И можно было быть уверенными, что, если бы в их портах имелось что-нибудь похожее на военные корабли, они напали бы на нас всеми своими сухопутными и морскими силами.

Но лучшего нельзя было ожидать, если бы мы пошли и на север. Некоторое время мы подумывали о том, чтобы отвезти негров в Буэнос-Айрес и там продать их испанцам. Но негров было поистине слишком много для тамошнего рынка. А везти их кругом до Южных морей (227) - единственная оставшаяся возможность - было так далеко, что в пути мы не смогли бы прокормить их.

Под конец наш старый, никогда не теряющийся друг Виллиам снова выручил нас, как часто делал это, когда мы попадали в безвыходное положение. Он предложил, что, в качестве хозяина корабля, он с двадцатью верными парнями двинется и попытается самолично торговать с плантаторами на бразильском берегу, но только не в главных портах, так как это не разрешается (228).

Мы все согласились с его предложением, а сами решили направиться к Рио-де-Ла-Плата, куда собирались уже и раньше; встретиться же условились у порта Сан-Педро(229), как его называют испанцы, расположенного на устье реки, которую они называют Рио-Грандэ (230). Там у испанцев расположено небольшое укрепление и немного народа, но мы считали, что никого нет.

Здесь мы остановились, крейсируя взад и вперед и высматривая, не встретится ли нам судно, идущее из портов или к портам Буэнос-Айреса, или Рио-де-Ла-Плата, но мы не видели ничего, заслуживающего внимания. Как бы то ни было, мы занялись приготовлениями к выходу в море: наполнили водою все бочки и добыли рыбу для повседневного пропитания, дабы сберечь возможно больше из имевшихся запасов.

Виллиам в это время отправился к северу и высадился на берег около мыса святого Фомы (231). Между этим местом и Туберноскими островами (232) он нашел способ снестись с плантаторами, скупившими у него всех его негров - мужчин и женщин, и за хорошую цену. Виллиам, хорошо говоривший по-португальски, рассказал им на вид вполне правдоподобную историю о том, что он сильно сбился с пути, что корабль его не имеет съестных припасов и вообще не знает, где находится, и поэтому вынужден либо пойти на север до самой Ямайки, либо же продавать негров здесь на этом берегу. История эта звучала вполне правдоподобно, и поверили ей без труда. Действительно, если вспомнить, как плавают обычно работорговцы, и что случилось в данном путешествии, то каждое, слово будет звучать как истина.

Благодаря этой уловке и честным сношениям с покупателями Виллиам прослыл за то, чем был - хочу сказать, за совершенно честного парня. При помощи одного плантатора, который пригласил соседних плантаторов и устроил совместную покупку, распродажа пошла быстро. Менее чем в пять недель, Виллиам продал всех своих негров, а под конец и самый корабль. Затем он сел со своим экипажем и двумя негритянскими мальчиками, которых оставил непроданными, на шлюп - один из тех шлюпов, какие плантаторы обычно посылают на корабли за неграми. На этом шлюпе капитан Виллиам, как мы тогда назвали его, и нашел нас в порту Сан-Педро на южной широте в тридцать два градуса тридцать минут.

Ничто не могло поразить нас более чем вид идущего вдоль побережья под португальским флагом шлюпа, который двинулся прямо на нас после того, как - мы видели это - заметил оба наши корабля. Когда он подошел поближе, мы выстрелили из пушки, чтобы остановить его, но шлюп немедленно ответил салютом из пяти пушек и выкинул английский кормовой флаг. Тогда стали мы догадываться, что это друг Виллиам, но никак не могли понять, каким образом он оказался на шлюпе, когда мы отправили его на корабле в добрых триста тонн. Но он скоро рассказал нам всю историю, результатами которой мы по многим причинам были вполне удовлетворены. Как только шлюп стал на якорь. Виллиам явился ко мне на корабль и тут-то отдал нам полный отчет: как начал торговать при помощи португальского плантатора, жившего недалеко от побережья; как сошел на берег и подошел к первому же попавшемуся дому, и попросил хозяина продать ему свиней, делая вид, что остановился у этого берега только для того, чтобы набрать пресной воды и закупить съестных припасов; хозяин же, не только продал ему семь жирных свиней, но и пригласил его к себе в дом, угостивши его и его пять спутников превосходнейшим обедом, тогда он пригласил плантатора к себе на корабль и, в благодарность за оказанную любезность, подарил негритянскую девушку для его жены.

Эта любезность вынудила плантатора на следующее утро в большой грузовой лодке послать на корабль корову, двух овец, ящик со сластями, сахару, большой мешок табаку и вдобавок снова пригласить на берег капитана Виллиама. А затем они стали стараться превзойти друг друга любезностями. К слову заговорили о том, как бы продать несколько негров. Виллиам, делая вид, что оказывает услугу, согласился продать плантатору для личных услуг тридцать негров; за что тот заплатил Виллиаму наличными по тридцать пять мойдоров за голову. Но плантатор вынужден был с величайшей осторожностью доставить их на берег. По этой причине он попросил Виллиама сняться с якоря и выйти в море, повернуть к берегу приблизительно милях в пятидесяти севернее, где у маленького залива плантатор выгрузил закупленных негров на плантацию, принадлежавшую его другу, которому он, видимо, мог доверять.

Это передвижение способствовало не только дружбе Виллиама с плантатором, но и познакомило его с другими плантаторами, друзьями первого, которые также хотели пробрести себе негров. Так что поодиночке они раскупили всех негров так быстро, что, когда под конец один богатый плантатор купил себе сто негров, у Виллиама уже ничего не осталось. А первый плантатор поделил своих негров с другим плантатором, который стал торговать затем у Виллиама его корабль и все, находившееся на нем, выменявши его на чистенький, большой, хорошо построенный и прекрасно оборудованный шестидесятитонный шлюп с шестью пушками; впоследствии мы поставили на нем двенадцать пушек. За корабль Виллиам получил, кроме шлюпа, еще триста золотых мойдоров и на эти деньги нагрузил шлюп до отказа съестными припасами, а особенно хлебом, свининой и сверх того шестьюдесятью живыми кабанами. Помимо всего прочего, Виллиам добыл восемьдесят баррелей хорошего пороха, что нам очень пригодилось. Кроме того, он забрал и все съестные припасы, бывшие на французском корабле.

Рассказ Виллиама доставил нам большое удовольствие, в особенности, когда мы узнали, что, помимо всего, Виллиам получил чеканенным или весовым (233) золотом и частью испанским серебром шестьдесят тысяч осьмериков.

Мы были в особенности рады шлюпу и стали совещаться, не лучше ли бросить наш большой португальский корабль, а сохранить только первый наш корабль и шлюп - все равно людей у нас еле хватало на все три судна, да и вообще большой корабль, считали мы, был слишком велик для нашей работы. Как бы то ни было, благодаря тому, что возник этот спор, первый наш спор о том, куда идти был разрешен. Мой товарищ, как я называл его теперь, то есть тот, кто был моим капитаном до того, как мы захватили португальский военный корабль, стоял за то, чтобы идти в Южные моря и взять курс по западному побережью Америки, где нам, безусловно, удастся захватить богатые испанские суда. А там уже, если того потребуют обстоятельства, мы из Южных морей сможем легко добраться до Ост-Индии и, таким образом, обогнуть земной шар, как то до нас делали другие.

Но у меня имелось другое предложение. Я бывал в Ост-Индии и с тех пор придерживался убеждения, что, пойди мы туда, мы сделали бы, безусловно, выгодное дело, и у нас будет и безопасное место для отступления и добрая говядина для пропитания среди моих старых друзей - туземцев Занзибара или Мозамбикского побережья, или острова святого Лаврентия (234). Мысли мои, говорю я, были настроены на этот лад, и я прочитал моим товарищам столько наставлений о выгодах, которые они наверняка получат, пиратствуя в заливе Моча (235), в Красном море, и на Малабарском побережье или в Бенгальском заливе (236), что прямо-таки ослепил их.

Этими доводами я убедил их, и все мы решили отправиться на юго-восток, к мысу Доброй Надежды. А следствием этого решения явилось то, что мы решили сохранить наш шлюп и отправиться с тремя судами, не сомневаясь, - в чем я убедил их, - что в дальнейшем пути найдем для них достаточно людей, а если и не найдем, то сможем всегда, когда пожелаем, бросить один из кораблей.

Конечно, мы не могли сделать ничего иного, как назначить капитаном шлюпа нашего друга Виллиама, добывшего нам этот шлюп благодаря такой хорошей рассудительности. Виллиам нам весьма любезно ответил, что не будет командовать ни шлюпом, ни фрегатом. Но, если мы шлюп дадим ему в качестве его доли в гвинейском корабле, - на что мы охотно согласились, - он останется в нашем обществе в качестве продовольственного склада, раз мы по-прежнему будем приказывать ему и он будет находиться под тем же насилием, каким его увели.

Мы поняли его и дали ему шлюп, но под условием, чтобы он от нас не отходил и всецело подчинялся нам.

Виллиам чувствовал себя уже не так свободно, как прежде. А так как впоследствии шлюп понадобился нам, чтобы крейсировать с поручениями и возить уже настоящего пирата, пирата до мозга костей, да и я так скучал по Виллиаму, что обойтись без него не мог, ибо был он моим частым советчиком и товарищем во всех делах, - то я посадил на шлюп шотландца, смелого, предприимчивого, бравого парня, по имени Гордон, и поставил на судно двенадцать пушек и четыре петереро (237), хотя, в сущности, людей у нас не хватало и на каждом корабле было экипажа меньше, нежели полагается.

Мы отплыли к мысу Доброй Надежды в начале октября 1706 года и прошли в виду мыса двенадцатого ноября месяца, испытавши в дороге немалое количество ненастий. На тамошних рейдах повстречали мы много торговых судов, равно английских и голландских, но не знали, куда идут они: на родину или с родины. Как бы то ни было, мы считали не совсем удобным становиться на якорь, так как не знали определенно, что это за суда, и не предпримут ли они чего-либо против нас, если узнают, кто мы такие. Но, нуждаясь в пресной воде, мы отправили к источнику за водой две лодки с португальского военного корабля, посадивши на них только португальских моряков и негров. В то же время мы выкинули португальский кормовой флаг и простояли так всю ночь.

Таким образом, нас не узнали и, во всяком случае, сочли за кого угодно, кроме как за то, чем мы были в действительности.

Когда около пяти часов следующего утра наши лодки в третий раз воротились с полным грузом, мы сочли, что запас воды у нас достаточный, и двинулись на восток. Но до того еще, как наши вернулись в последний раз, - тогда дул добрый ветер с запада, - мы различили в сером свете утра лодку под парусом, торопившуюся к нам, точно боясь, что мы уйдем от нее. Мы вскоре обнаружили, что то был английский баркас и что он полон людей. Мы никак не могли понять, что это обозначает. Но так как это была всего только лодка, то мы подумали, что ничего опасного нам не может угрожать, если мы ее подпустим к себе. Если же окажется, что лодка подошла с целью узнать, кто мы такие, то мы дадим ей полный отчет о себе тем, что захватим ее, - ведь в людях мы нуждались больше, чем в чем-либо ином. Но мы оказались избавленными от труда решать, как поступить с лодкой. Дело в том, что случилось так: наши португальские моряки, отправившись за водой к источникам, оказались совсем не так сдержанны на язык, как должны были быть по нашим ожиданиям. Но дело, коротко говоря, было вот в чем: капитан (я по особой причине в настоящее время не называю его имени), командующий ост-индским торговым кораблем (238), впоследствии имевшим желание пойти в Китай (239), по какой-то причине обращался очень сурово со своими подчиненными, и особенно грубо обошелся со многими из них возле острова святой Елены (240). Дошло до того, что они сговорились между собою при первой же возможности покинуть корабль и долго мечтали о такой возможности. И вот некоторые из них, как оказалось, повстречались у источников с нашими людьми и стали расспрашивать, кто они такие и куда идут. И потому ли, что наши португальцы-моряки отвечали запинаясь, те заподозрили, что вышли мы на разбой, или же наши сказали им это простым и ясным английским языком (они все говорили по-английски вполне удобопонятно), или еще как вышло, только следствием всего этого оказалось то, что беседовавшие доставили к себе на судно новость о том, что идущие к востоку корабли - английские, и что идут они на "отчет", что на морском языке обозначает пиратство. И как только, говорю я, на судне прослышали об этом, то сразу принялись за дело и за ночь собрали все сундуки свои и одежду, и что только могли еще; перед рассветом вышли и часам к семи уже добрались до нас.

Когда они подходили к борту корабля, которым я командовал, мы окликнули их, как полагается в таких случаях, чтобы знать, кто они такие и чего хотят. Они отвечали, что они англичане и хотят к нам на корабль. Мы разрешили им причалить, но с тем, чтобы покуда только один из них взошел на борт и объяснил нашему капитану, в чем состоит их дело. При этом человек этот должен быть безоружный. Они охотно согласились.

И мы скоро узнали, в чем состоит их дело: они хотели присоединиться к нам. Что же до оружия, то они просили нас послать к ним человека, которому они и сдадут его. Так мы и поступили. Явившийся ко мне парень рассказал, как дурно обращался с ними их капитан, как он морил своих подчиненных голодом и обращался с ними, как с собаками. Он сообщил мне, что если бы остальные знали, что их примут, он убежден, что две трети команды покинули бы судно. Мы убедились, что парни твердо решили действовать и что моряки они дельные и ловкие. Но я сказал им, что не буду ничего делать без нашего адмирала, который был капитаном на втором корабле. Поэтому я послал свою пинасу (241) за капитаном Вильмотом с приглашением приехать ко мне, но капитан чувствовал себя неважно и отказался приехать, предоставивши все дело на мое усмотрение. Но прежде, чем моя лодка возвратилась, капитан Вильмот крикнул мне в свой переговорный рупор (242) так, что все, а не только я один, услышали его. Он окликнул меня по имени.

- Я слыхал, что это - парни честные. Скажите им, пожалуйста, что мы их приветствуем, и выставьте им чашу пунша.

И так как они не хуже моего слышали, что сказал капитан, то не было нужды повторять его слова. Как только рупор смолк, все рявкнули "ура", да так, что ясно было, как рады они тому, что попали к нам. Но мы привязали их к себе еще крепче тем, что, когда прибыли на Мадагаскар, капитан Вильмот, с согласия всего экипажа судна, распорядился выдать им из общего запаса все жалованье, причитавшееся им на судне, которое они покинули. В дополнение мы выдали им в виде поощрения по двадцати осьмериков на брата. И таким образом мы приняли их в равный пай со всеми нами. Парни-то были отважные и дюжие: всего было их восемнадцать, в том числе два мичмана и один плотник.

Двадцать восьмого ноября, претерпевши ненастье, мы стали на якорь в некотором отдалении от залива святого Августина (243), на юго-западной оконечности старого моего знакомца, острова Мадагаскар. Некоторое время простояли мы здесь, выменивая у туземцев превосходную говядину, и, хотя было так жарко, что мы не могли надеяться засолить ее впрок, я все же показал им способ, который мы применяли прежде при засолке: сперва солили селитрою, а потом вялили на солнце. Мясо от этого становилось на вкус приятным, но не таким казалось оно нашим, так как его нельзя было готовить по-обычному, а именно: запекать в пирогах, варить с ломтиками хлеба в бульоне и так далее, а особенно потому, что оно оказывалось слишком солоно, и сало его становилось или прогорклым, или застывало так, что его нельзя было есть.

Пробывши здесь некоторое время, мы стали понимать, что место это для нашего дела неподходящее. Я же, имея на этот счет свои собственные соображения, сказал, что это не стоянка для тех, кто ищет прибылей, что имеются на острове два места, особенно подходящие для нашей цели. Во-первых, залив на восточном берегу острова и путь оттуда до острова святого Маврикия (244).

По этой дороге обычно идут суда с Малабарского побережья, Коромандельского побережья (245), от форта святого Георга (246) и так далее, и, если мы хотим подстеречь их, здесь нам и нужно выбрать нашу стоянку.

Но, с другой стороны, мы не очень решались нападать на корабли европейских купцов, так как это были суда сильные и с многочисленным экипажем, и без боя там обычно не обходилось. Поэтому и был у меня другой замысел, который, думал я, даст барыши такие же, а может, и больше, не заключая в себе при этом ни опасностей, ни затруднений первой возможности. То был залив Моча, или Красное море.

Я сказал нашим, что торговля там развита, суда богаты, а Баб-эль-Мандебский пролив (247) узок, так что нам, несомненно, удастся крейсировать так, чтобы не выпускать из рук ни одной добычи, и перед нами будут открыты моря от Красного моря, вдоль Аравийского побережья, к Персидскому заливу и к Малабарской стороне Индии.

Я рассказал им, что еще заметил, когда во время первого своего путешествия обогнул остров, а именно, - что на северной оконечности этого острова много превосходных гаваней и стоянок для наших судов; что туземцы там еще мягче и дружелюбнее тех, среди которых мы находимся теперь, так как дурному обращению со стороны европейских моряков подвергались не так часто, как обитатели южных и восточных берегов острова; и что мы всегда можем с уверенностью отступить, если необходимость, - враги или непогода, - принудит нас к этому.

Все без труда согласились с тем, что мой замысел был целесообразен. И даже капитан Вильмот, которого я теперь называл нашим адмиралом, был одного мнения со мной, хотя сперва хотел отправиться на стоянку к острову святого Маврикия и там поджидать европейских торговых кораблей от Короманделя или из Бенгальского залива. Правда, мы были достаточно сильны для того, чтобы напасть даже на английский ост-индский корабль любой силы, хотя некоторые из них, говорят, несут до пятидесяти пушек. Но я напомнил капитану Вильмоту, что если мы нападем на такое судно, то наверняка будет бой и кровь, а потом, если даже мы и справимся с кораблем, груз его не окупится, так как мы не имеем возможности продавать его товары. При наших обстоятельствах нам выгоднее было захватить один идущий из Англии ост-индский корабль с наличными деньгами, быть может, до сорока или пятидесяти тысяч фунтов, нежели три корабля, идущих в Англию, хотя бы груз их в Лондоне стоит втрое дороже - и это потому, что нам негде было сбывать корабельный груз. Суда же, отправляющиеся из Лондона, помимо денег, полны обычно добра, которым мы можем воспользоваться: таковы запасы съестных припасов и напитков и тому подобные вещи, посылаемые для личного пользования губернаторам и в фактории английских сеттлементов. Поэтому, если нам и был смысл охотиться за судами наших земляков, то только за такими, которые шли за границу, а не домой, в Лондон.

Адмирал, сообразивши все это, решительно согласился со мной. Так, набравши воды и свежих съестных припасов на месте нашей стоянки, возле мыса святой Марии (248), на юго-западном углу острова, мы подняли якорь и пошли на юг, а потом на юго-юго-восток, чтобы обогнуть остров. После, приблизительно, шестидневного плавания мы вышли из кильватера (249) острова и повернули на север, покуда не прошли порт Дофина (250), а там взяли на север через восток до широты в тринадцать градусов сорок минут, то есть, как раз до крайней оконечности острова, покуда наконец адмирал, держа прямо на запад, не вышел в открытое море, удаляясь прочь от острова. Тогда по его приказу мы повернули и послали шлюп обогнуть крайнюю северную оконечность острова и, пройдя вдоль берега, отыскать подходящую для нас гавань. Шлюп исполнил приказание и вскоре вернулся к нам с сообщением, что нашел глубокую бухту, с очень хорошим рейдом (251) и где много островков, вдоль которых имеются хорошие якорные стоянки, глубиною от десяти до семнадцати фазомов. Туда мы и направились.

Как бы то ни было, впоследствии нам пришлось переменить стоянку. В настоящее время у нас не было никакого дела, кроме как сойти на берег, познакомиться с туземцами, набрать свежей воды и съестных припасов, чтобы затем снова выйти в море. Тамошние жители были весьма сговорчивы и имели скот. Но, в виду того, что жили они на окраине острова, скот водился не в большом количестве. Тем не менее, мы решили избрать этот пункт местом для наших встреч, а сейчас выйти в море и поискать добычи. Происходило это в самом конце апреля.

Так и вышли мы в море и пустились к северу, к аравийскому побережью (252). То был далекий переход, но так как от мая до сентября ветры обычно дуют с юга и юго-юго-востока, то погода нам благоприятствовала, и, приблизительно, в двадцать дней добрались мы до острова Сокотра (253), расположенного к югу от аравийского побережья и к юго-юго-востоку от устья залива Моча, или Красного моря.

Здесь мы набрали воды и двинулись далее к берегам Аравии. Не прокрейсировали мы здесь и трех дней или около того, как я заметил парус и погнался за ним. Но, нагнавши корабль, мы обнаружили, что никогда не случалось ищущим добычи пиратам гоняться за более жалким призом: на корабле не было никого, кроме бедных полунагих турок, ехавших на паломничество в Мекку (254), к могиле их пророка Магомета (255). А на везшей их джонке (256) не было ничего, заслуживающего внимания, кроме небольшого количества риса и кофе - и это было все, чем питались несчастные создания. Так мы отпустили их, ибо, право, не знали, что с ними поделать.

В тот же вечер погнались мы за другой джонкой, с двумя мачтами и несколько лучшей на вид, нежели первая. Захвативши ее, мы обнаружили, что идет она по тому же назначению, что и первая, но едут на ней люди позажиточнее. Здесь было что пограбить: кое-какие турецкие товары, брильянтовые серьги пяти или шести женщин, несколько прекрасных персидских ковров, на которых они валялись, да маленькая толика денег. Потом мы отпустили и этот корабль.

Мы провели здесь еще одиннадцать дней, но не видали ничего, кроме редких рыбачьих лодок. Но на двенадцатый день крейсирования завидели мы корабль. Сперва я даже подумал, что корабль этот английский, но оказалось, что это какое-то европейское судно, зафрахтованное для путешествия из Гоа, на Малабарском побережье, в Красное море, и очень богатое. Мы погнались за ним, захватили без боя, хотя на корабле и было несколько, но не много пушек. Оказалось, что экипаж его состоит из португальских моряков, плавающих под начальством пяти турецких купцов, которые наняли их на Малабарском побережье у каких-то португальских купцов. Корабль был нагружен перцем, селитрой, кое-какими пряностями (257); остаток же груза состоял главным образом из миткаля (258) и шелковых тканей (259); некоторые из них были очень дорогие.

Мы захватили корабль и увели к Сокотре, но, право, не знали, что делать с ним по тем же причинам, что прежде были изложены, ибо все находившиеся на корабле товары для нас имели малую цену или не имели вовсе цены. Через несколько дней нам удалось дать понять одному из турецких купцов, что, если он согласен заплатить нам выкуп, то мы возьмем некоторое количество денег и отпустим купцов.

Он сказал мне, что, если мы отвезем одного их них за деньгами, они согласны на это. Тогда мы оценили груз в тридцать тысяч дукатов (260). После этого соглашения мы отвезли на шлюпке одного купца в Дофар (261), находящийся на Аравийском полуострове, где богатый купец выложил за них свои деньги и приехал обратно на нашем же шлюпе. Получивши деньги, мы добросовестно выполнили наше обещание и отпустили задержанных.

Через несколько дней мы захватили арабскую джонку, шедшую от Персидского залива к Моче, с большим грузом жемчуга. Мы выгрузили из нее весь жемчуг, - он, кажется, принадлежал каким-то купцам в Моче, - и отпустили, так как больше на джонке не было ничего, заслуживающего нашего внимания.

Мы продолжали крейсировать в тех местах, пока не заметили, что наши съестные запасы убывают, и тогда капитан Вильмот, наш адмирал, сказал, что пора подумать о возвращении на стоянку. То же говорили и все остальные, так как все были немного утомлены почти трехмесячным скитанием взад и вперед, давшим совсем слабые результаты, в особенности, по сравнению с тем, чего мы ожидали. Но мне не по сердцу было расставаться так, без всяких прибылей, с Красным морем, и я стал убеждать наших помедлить еще немного, на что они, после моих убеждений, согласились. Но три дня спустя, к великому нашему несчастью, мы поняли, что встревожили все побережье до самого Персидского залива тем, что высадили турецких купцов в Дофаре; теперь этим путем не решится тронуться ни один корабль, и, следовательно, ожидать здесь чего-либо было безнадежно.

Новости эти меня сильно поразили, и больше я не мог противостоять требованиям экипажа возвратиться на Мадагаскар. Как бы то ни было, раз ветер все еще дул с юго-востока, мы были вынуждены повернуть к африканским берегам и мысу Гвардафуй (262), так как у берега ветры более переменчивы, нежели в открытом море.

Здесь наткнулись мы на добычу, которой не ожидали и которая вознаградила нас за все наше ожидание. В самый тот час, когда приставали к берегу, заметили мы идущее вдоль побережья к югу судно. Оно шло из Бенгалии, из страны Великого Могола, но штурманом (263) был голландец, если не ошибаюсь, по фамилии Фандергэст, и много моряков-европейцев, из которых трое англичан. Корабль был не в состоянии сопротивляться нам. Остальной его экипаж состоял из индусов, подданных Могола, из малабарцев и тому подобное. Было там пять индусских купцов и несколько армян (264). Кажется, торговали они в Моче пряностями, шелками, алмазами, жемчугом, миткалем и так далее, то есть, добром, которое производит их родина, и теперь на корабле мало что оставалось, кроме денег - все осмерики, а это, кстати сказать, и было то, что требовалось нам. И все три моряка-англичанина перешли к нам, то же хотел сделать и штурман-голландец, но оба купца-армянина стали умолять нас не брать его, так как, помимо него, никто больше из экипажа не умел управлять судном. Так, по их просьбе, мы вынуждены были отказать штурману, но зато взяли обещание с купцов не делать ему ничего дурного за то, что он хотел перейти к нам.

Этот корабль принес нам около двухсот тысяч осьмериков. Говорили они, между прочим, что на этот корабль собирался сесть какой-то еврей из Гоа, который должен был иметь при себе собственных двести тысяч осьмериков. Он ехал с целью отдать их на хранение. Но его счастье выросло из его несчастья: он заболел в Моче и не мог сесть на корабль.

К тому времени, когда мы брали этот корабль, в моем распоряжении, сверх моего судна, был только шлюп, так как в корабле капитана Вильмота обнаружилась течь, и он ушел на стоянку еще до нас и прибыл туда в середине декабря. Но порт, куда он прибыл, не понравился капитану, и он отправился дальше, оставивши на берегу большой крест с укрепленной на нем свинцовой дощечкой, где написал приказ направиться к нему, к большим бухтам у Мангахелли (265). Там он нашел превосходную гавань. Но здесь мы узнали новость, надолго задержавшую нас, в результате чего капитан обиделся, но мы заткнули ему рот причитавшейся ему и его экипажу долей из двухсот тысяч осьмериков. Но вот история, помешавшая нам явиться к нему. Между Мангахелли и другим пунктом, называющимся мысом святого Себастьяна (266), как-то ночью прибыло к берегу какое-то европейское судно. То ли из-за ветра, то ли из-за отсутствия лоцмана корабль сел на мель, и снять его не удалось.

В это время мы стояли в бухте (или гавани), где, как я сказал, была наша условленная стоянка, но мы еще не успели сойти на берег и не видали, таким образом, приказа, оставленного адмиралом.

Нашему другу Виллиаму, о котором я долгое время ничего не говорил, однажды сильно захотелось сойти на берег, и он пристал ко мне, чтобы я дал ему с собой небольшой отряд, с которым можно было бы без опасности осмотреть окрестность. Я был против этого по многим причинам и, между прочим, сказал ему, что он мало знает здешних туземцев, что они народ вероломный, и я не хочу, чтобы он уходил.

Но неотвязчивость Виллиама заставила меня уступить ему, так как я всегда очень полагался на его рассудительность. Коротко говоря, я дал ему разрешение идти, но с условием не отходить далеко от берега, на тот случай, что, если их что-нибудь вынудит отступить к морю, мы смогли бы заметить их и перевезти на лодках.

Виллиам ушел рано поутру. В своем распоряжении он имел тридцать превосходно вооруженных и отменно крепких парней. Шли они весь день, а к вечеру подали нам сигнал, что все обстоит благополучно; для этого они разложили большой костер на верхушке заранее назначенного холма.

На следующий день они спустились с холма по другую его сторону, держась морского берега, как обещали, и увидели перед собой очаровательную долину. Посреди нее текла река, которая несколько ниже, казалось, увеличивалась настолько, что могла поднять небольшие суда. Они немедленно двинулись к этой реке, и тут их поразил звук выстрела; судя по всему, выстрел этот был дан неподалеку. Они долго ждали, но ничего больше не услыхали. Тогда они пошли вдоль берега реки. То был прекрасный пресный поток, который скоро расширился. Они продолжали идти, покуда он внезапно не разлился в нечто в роде заливчика или гавани, милях в пяти от моря. Но самым поразительным было то, что, подойдя на более близкое расстояние, они ясно увидали в устье заливчика или гавани корабельный врак.

В то время была высшая точка прилива, так что врак не очень возвышался над водой, но по мере того, как они приближались, он становился все заметнее. Вскоре прилив схлынул, и врак остался лежать на сухом песке и оказался корпусом внушительного корабля, большего, нежели можно было ожидать для этих мест.

Через некоторое время Виллиам, взявши подзорную трубку, чтобы повнимательнее разглядеть врак, был поражен свистом пролетевшей мимо него мушкетной пули, тотчас же вслед за этим он услыхал выстрел и увидел на том берегу дымок. На это наши немедленно выстрелили их трех мушкетов, чтобы узнать, если возможно, в чем дело. На звуки выстрелов на берег из-за деревьев выбежало множество людей, и наши легко могли увидеть, что это были европейцы, хотя и неизвестно какой нации. Как бы то ни было, наши, окликнувши их возможно громче, и кое-как раздобывши длинную жердь, поставили ее торчком и повесили на нее белую рубаху в качестве флага мира. Люди на другом берегу разглядели его в подзорные трубки, и вскоре после того наши увидели, как от того берега, - как им показалось, но в действительности из другого заливчика, - отчалила лодка. Она быстро направилась к нашим, так же показывая белый флаг в качестве знака мира.

Нелегко описать удивление и радость обеих сторон при встрече в столь отдаленном краю не только белых, но и англичан. Но можно себе представить, что произошло, когда они стали узнавать друг друга и когда обнаружили, что они не только земляки, но и товарищи, так как это было то самое судно, которым командовал наш адмирал Вильмот, и которое мы потеряли в бурю у Тобаго, после того, как условились повстречаться на Мадагаскаре!

Как оказалось, прослышали они о нас, еще добравшись до южной оконечности острова, и тут же отправились в Бенгальский залив, где повстречали капитана Эйвери. Они соединились с ним и захватили много добычи, в том числе корабль с дочерью Великого Могола и неисчислимыми сокровищами - деньгами и драгоценностями. Оттуда направились они к Коромандельскому побережью, а затем к Малабарскому в Персидском заливе, где также захватили несколько призов и затем поплыли к южной оконечности Мадагаскара. Но ветры, упорно дувшие с юго-востока через восток, позволили им подойти к острову лишь с севера. Потом яростная буря с северо-запада отогнала их от капитана Эйвери и принудила укрыться в устье залива, где они и лишились корабля. Они рассказали нам также, что слышали, что и капитан Эйвери лишился корабля неподалеку отсюда.

Осведомивши таким образом друг друга о своих приключениях, - преисполненные радости, бедняги заторопились вернуться, чтобы поделиться радостью со своими товарищами. Несколько их людей остались с нашими, а остальные отправились обратно. Виллиаму так хотелось повидать всех остальных, что с двумя спутниками, он отправился вместе с теми на тот берег, в маленькое становище, в котором они жили. В общей сложности их было, приблизительно, сто шестьдесят человек. Им удалось перенести на берег свои пушки, кое-какие боевые припасы, но большая часть пороха отсырела. Как бы то ни было, они соорудили ладные подмостки и на них поставили двенадцать пушек, что являлось достаточной защитой с моря. А на самом конце подмостков устроили корабельный спуск и маленькую верфь, где все усердно работали, строя небольшой корабль, - смею так назвать его, - чтобы в нем отправиться в море. Но эту работу они бросили, как только узнали о нашем прибытии.

Наши вошли к ним в хижины и были поражены количеством увиденного там добра: золота, серебра и драгоценностей. Но все это, по их словам, было пустяками по сравнению с тем, что имеется у капитана Эйвери, где бы он ни находился.

Пять дней дожидались мы наших, не получая от них никаких известий. Я считал уже их погибшими, но после пятидневного ожидания с удивлением увидел идущую к нам на веслах от берега корабельную лодку. Я не знал, какое дать о ней распоряжение, и почувствовал себя значительно облегченным, когда наши сказали мне, что с лодки окликают нас и машут нам шапками.

Несколько времени спустя лодка подошла к нам ближе, и я увидал, что в ней стоит наш друг Виллиам и подает нам знаки. Наконец, они взошли на борт. Но одновременно я заметил, что из наших тридцати, отправившихся с ним, налицо было только пятнадцать человек; я спросил, что сталось с остальными.

- О, - говорит Виллиам, - они в полном здравии.

Я тут же с нетерпением стал расспрашивать, в чем дело, и он рассказал нам всю историю, которая, понятно, всех нас удивила. На следующий день мы снялись с якоря и направились на юг, чтобы соединиться с кораблем капитана Вильмота в Мангахелли, где мы и нашли его, немного, как я сказал, обиженного нашим запозданием. Но впоследствии мы успокоили его рассказом о приключении Виллиама.

А так как оказалось, что становище наших товарищей было близко от Мангахелли, наш адмирал, я, друг Виллиам и несколько человек экипажа решили сесть на шлюп и съездить проведать их и переправить их со всем добром, имуществом и поклажей на наши суда. Так мы и поступили. Мы повидали при этом лично их становище, укрепления, сооруженную ими батарею пушек, все сокровища и людей, - все так, как о том рассказывал Виллиам. Затем, после некоторого привала, мы посадили всех на шлюп и увезли с собою.

Это произошло за некоторое время до того, как мы узнали, что случилось с капитаном Эйвери. Месяц спустя, по указаниям лишившихся корабля, мы послали наш шлюп обойти берег и, если удастся, отыскать, где он находится. После недельных поисков наши нашли его и узнали, что он так же, лишился корабля и находится в скверном положении, похожем во всех отношениях на то, какое испытали наши.

Шлюп вернулся только дней через десять, привезя капитана Эйвери со всею силою, какой когда-либо на моей памяти располагал он. Теперь, когда мы соединились все, общий итог был таков: было у нас два корабля и шлюп, на которых находилось триста двадцать человек, что было недостаточно для этих судов, так как для одного только большого португальского военного корабля требовалось экипажа около четырехсот человек. Что же до наших пропавших, а теперь найденных товарищей, общее их количество равнялось ста восьмидесяти человекам или около того. А у капитана Эйвери было приблизительно триста человек, из коих было десять человек плотников, главным образом, снятых с призов, так что, коротко говоря, вся сила, которой располагал капитан Эйвери на Мадагаскаре в 1699 году (267) или около того, сводилась к нашим трем кораблям, так как своего корабля он, как вам известно, лишился. А людей в общей сложности никогда не бывало больше чем тысяча двести человек.

Приблизительно месяц спустя после того, как все наши экипажи соединились, мы согласились, - так как Эйвери был без корабля, - разместиться всем нашим на португальском военном корабле и шлюпе и отдать капитану Эйвери и его экипажу в полное их распоряжение испанский регат со всей оснасткой и со всем оборудованием, пушками и боевыми припасами. И так как были они безмерно богаты, то заплатили нам за это сорок осьмериков.

Затем мы стали обсуждать, что нам теперь предпринять. Капитан Эйвери, нужно отдать ему справедливость, предложил нам построить здесь городок (268), устроиться на берегу, возвести сильные укрепления и фортификационные постройки. Богатств у нас было достаточно, при чем мы могли бы увеличить их, стоит нам только захотеть, и мы, поселившись здесь, могли бы с успехом бросить вызов всему миру. Но мне удалось убедить капитана, что это место не безопасное для нас, если мы будем продолжать промышлять набегами, ибо тогда все нации Европы и, уже, во всяком случае, этой части света постараются истребить нас без остатка; если же мы решимся жить здесь в уединении и устроиться, как честные люди, бросивши пиратские дела, тогда, понятно, мы сможем устроиться и поселиться, где вздумается. Но в таком случае, сказал я ему, самое лучшее будет столковаться с туземцами и приобрести у них кусок земли где-нибудь в глубине острова, на судоходной реке, по которой смогут ходить для развлечения лодки, но никак не корабли, могущие угрожать нам; устроившись, завести скот - коров и коз, которыми кишит эта страна, - и тогда зажить здесь не хуже любого мирного обывателя. Я признал, что считаю это лучшим исходом для тех, кто хочет бросить пиратство и успокоиться, но одновременно с этим не желает возвращаться на родину и лезть в петлю, то есть рисковать этим.

Капитан Эйвери, хотя открыто и не заявлял, к чему он лично больше склоняется, пожалуй, все же был против моего предложения селиться в глубине страны. Более того, ясно было, что он поддерживает мнение капитана Вильмота, что нужно устроиться на берегу и в то же время не прекращать набегов. Так они и порешили. Но, как я узнал впоследствии, приблизительно пятьдесят человек из их людей отправились в глубь страны и там обосновались. Не знаю только, там ли они еще теперь и сколько их осталось в живых. Но думается мне, что они еще там, и число их увеличилось значительно, ибо, как говорят, среди них есть несколько женщин, хотя и немного. Дело в том, что они впоследствии пленили направлявшееся в Мочу голландское судно и захватили на нем пять женщин и трех или четырех девочек-голландок. Три из них вышли замуж за некоторых из наших и отправились с ними жить на их новой плантации. Но об этом я говорю только понаслышке.

Итак, по мере того, как мы проводили здесь время, наши, - заметил я, - все сильнее расходились в мнениях. Одни были за то, чтобы идти одним путем, другие - другим путем, и под конец я стал бояться, что они разделятся (269) , и может оказаться, что нам не удастся набрать людей в количестве, достаточном для того, чтобы управлять большим кораблем. Поэтому я, заставши капитана Вильмота наедине, принялся говорить с ним об этом, но вскоре обнаружил, что он сам склонен оставаться на Мадагаскаре и, так как на его личную долю приходилось большое количество добра, то втайне подумывает о том, каким бы путем лучше пробраться на родину.

Я принялся доказывать невозможность этого и указал на опасность, которой он может подвергнуться: он попадет на Красном море в руки воров и убийц, которые ни в каком случае не дадут такому, как у него, богатству ускользнуть из их рук, а не то попадет он в руки англичан, голландцев или французов, которые наверняка повесят его, как пирата. Я рассказывал ему о путешествии, которое совершил с этого самого места к африканскому материку, и о том, сколько пришлось пройти пешком.

Коротко говоря, ничто не могло разубедить его в намерении отправиться на шлюпе в Красное море, высадиться там, посуху пройти в Великий Каир (270), расположенный не далее, чем в восьмидесяти милях, а оттуда, по его словам, из Александрии (271) можно уплыть в любую часть света, куда только будет угодно.

Я указал на опасность, да, в сущности, на невозможность, пройти через Мочу и Джидду (272), не подвергаясь ответному нападению, если пробиваться силой, или не подвергаясь грабежу, если идти мирно. Все это я излагал так усердно и так убедительно, что под конец, хотя сам он и не пожелал меня слушать, ни один из его людей не согласился пойти с ним. Они сказали ему, что пойдут под его предводительством куда угодно, но этот путь означает - вести и его самого и их на верную смерть, без всякой возможности избежать ее или как-нибудь повлиять на исход дела. Капитан в связи с этим, очевидно, обиделся на меня и сказал даже несколько крепких слов. Но я возразил ему на все только тем, что советы даю ему ради его же собственной пользы, что если он этого не понимает, то вина в том его, не моя, что я не запрещаю ему уходить и не пытаюсь отговаривать, кого бы то ни было, идти с ним, хотя путь ведет на верную погибель.

Как бы то ни было, горячую голову не скоро остудишь. Капитан так распалился, что покинул наше общество, с большей частью экипажа перешел к капитану Эйвери и порвал с нами, забравши всю нашу казну, что, кстати, было не очень честно с его стороны, так как мы уговаривались делить все барыши независимо от того, велики ли они или малы, здесь ли участники их или отсутствуют.

Наши немного поворчали на это, но я успокоил их, как только мог, и сказал им, что нам легко добыть столько же, - стоит нам всего лишь усердно взяться за дело. Капитан же Вильмот сам положил добрый почин, ибо, после того, как он начал, теперь никто не будет делить с ним добычу. Этим случаем я воспользовался для того, чтобы склонить их к моим дальнейшим планам - обшарить восточные моря и попытаться самим разбогатеть не хуже господина Эйвери, который действительно нахватал огромные богатства, хотя и вдвое меньше того, что рассказывали об этом в Европе.

Нашим так понравилось мое бодрое, решительное настроение, что они заверили меня, что все до единого пойдут со мной, куда ни поведу я их, - хоть вокруг всего света. Что же до капитана Вильмота, они с ним дела иметь не желают. Это дошло до его сведения и привело его в такую ярость, что он грозился перерезать мне глотку, если только я сойду на берег.

Я узнал об этом частным путем, но совсем не обратил внимания на это. Правда, теперь я остерегался разгуливать так, чтобы он мог застичь врасплох, и всегда ходил в сопровождении многих товарищей. Как бы то ни было, под конец капитан Вильмот повстречался со мною; мы очень серьезно обсудили дело, и я преподнес ему шлюп, чтобы он уехал, куда ему вздумается, а если это его не устраивает, я предложил взять себе шлюп и отдать ему большой корабль. Но он отказался и от того и от другого и только попросил меня оставить ему шестерых плотников, которые были у меня лишние, чтобы они помогли его людям достроить шлюп, который начали сооружать еще до нашего появления наши, лишившиеся корабля. На это я охотно согласился и уступил ему еще кое-кого, кто был ему нужен. И они в короткий срок построили крепкую бригантину, способную нести четырнадцать пушек и двести человек.

Какие приняли они меры и как впоследствии действовал капитан Эйвери - история слишком длинная для того, чтобы ее передавать здесь. К тому же и не мое это дело, так как собственная моя история еще не окончена.

Здесь провели мы за многочисленными, этими несложными ссорами почти пять месяцев, и лишь в конце марта я поднял паруса и вышел на большом корабле, несшем сорок четыре пушки и четыреста человек, и со шлюпом с восьмьюдесятью людьми. Так как восточные муссоны были еще слишком сильны, мы направились не к Малабарскому побережью и оттуда к Персидскому заливу, как сперва было задумано, но взяли ближе к африканскому побережью, где ветры были переменчивы, и шли, покуда не пересекли экватора и не увидели мыса Басса (273) на широте четырех градусов и десяти минут. Так как муссоны стали переходить на северо-восток и северо-северо-восток, мы вышли бакштагом (274) к Мальдивам (275), знаменитой цепи островов, хорошо известной всем морякам, побывавшим в этой части света. Оставивши эти острова несколько к югу, мы завидели мыс Коморин (276), самую нижнюю оконечность Малабарского побережья, и обогнули остров Цейлон (277). Здесь мы остановились на время, дожидаясь добычи. И здесь встретили три больших английских ост-индских корабля, которые шли из Бенгалии или форта святого Георга домой, в Англию, или, вернее, покуда не началась торговля, в Бомбей (278) или Сурат (279).

Мы задрейфовали (280), выкинули английский кормовой флаг и гюйс (281) и направились на них, точно собираясь напасть. Они долго не могли сообразить, что делать, хоть и видели наши флаги и, как думается мне, сперва приняли нас за французов. Но, когда они оказались поближе к нам, мы немедленно выкинули на вершине грот-мачты черный флаг с перекрещенными кинжалами (282), показывая этим, чего от нас можно ожидать.

Что из этого последовало, мы увидели скоро: сперва выкинули они свои кормовые флаги и, выстроившись в ряд, двинулись на нас, точно собирались сражаться. Ветер дул с берега и был достаточно силен, чтобы они могли взять нас на абордаж. Но затем они разглядели, какой мы располагаем силой, что мы грабители не обычного порядка, а потому повернули прочь, убегая от нас под всеми парусами. Подойди они к нам, мы бы приветствовали их по-неожиданному, но раз они повернули, то и у нас не было желания преследовать их. Мы предоставили им идти своей дорогой по тем же причинам, которые я изложил раньше.

Но, хотя этих мы не тронули, мы вовсе не собирались так же задешево отпускать и других. Уже на следующее утро завидели мы какой-то корабль, огибающий мыс Коморин и идущий, как нам казалось, тем же курсом, что и мы. Сперва не знали мы, что с ним делать, так как берег находился у него на бакборте, и, попытайся мы погнаться за ним, он ушел бы от нас в какой-нибудь порт или залив и спасся бы от нас. Поэтому, чтобы избежать этого, мы послали наш шлюп с приказом стать между кораблем и берегом. Заметивши этот маневр, корабль немедленно повернул, чтобы пойти вдоль берега, а когда шлюп направился прямо на него, он взял курс уже на самый берег, поставивши все паруса.

Однако шлюп перехватил их, и бой завязался. Нашим врагом, как оказалось, был десятипушечный корабль португальской постройки, но принадлежавший голландским купцам и с голландским экипажем. Шел он из персидского залива в Батавии (283) для того, чтобы забрать там груз пряностей и других товаров. Наш шлюп захватил его и обыскал, прежде чем мы подошли. На корабле были кое-какие европейские товары, изрядная сумма денег и малая толика жемчуга. Таким образом, получалось, что не мы ходили в залив за жемчугом, а сам жемчуг шел к нам из залива, и мы пользовались им. Корабль этот был богатый, и одни только товары стоили немало, не считая уже денег и жемчуга.

Тут состоялось у нас длинное совещание насчет того, как поступить с экипажем, ибо отдать ему корабль и пустить продолжать путь в Яву (284) обозначает всполошить тамошние голландские фактории, - самый мощные во всей Индии, и отрезать себе путь туда. Мы же решили по пути забраться и в эту часть мира, не минуя, однако, и великого Бенгальского залива, где надеялись захватить много добычи. Поэтому не следовало нам портить себе путь еще до прибытия туда, ибо там могли понять, что можем мы пройти либо через Малаккский пролив (285), либо же через Зунд (286), - а оба эти пути очень легко можно было преградить нам.

Покуда совещались мы об этом в кают-компании, о том же спорил экипаж у мачты. И вышло, что большинство было за то, чтобы засолить несчастных голландцев вместе с сельдями: словом, экипаж был за то, чтобы побросать их всех в море. Квакер Виллиам, бедняга, был очень озабочен этим решением и пришел прямо ко мне, чтобы поговорить по этому поводу.

- Послушай-ка, - сказал Виллиам - что ты хочешь сделать с голландцами, находящимися у тебя на корабле? Ты, надеюсь, не собираешься отпустить их?

- А разве, - ответил я, - Виллиам, вы советуете мне отпустить их?

- Нет, - сказал Виллиам, - не могу сказать, чтобы умно тебе было отпускать их, то есть отпускать их на прежний путь, в Батавию, ибо тебе невыгодно, чтобы голландцы в Батавии знали, что ты в этих морях.

- Так что же? - сказал я ему. - Я не вижу другого исхода, как только побросать их за борт. Вы знаете, Виллиам, что голландцы плавают, как рыбы. И все наши здесь держатся того же мнения, что и я.

Говоря так, я мысленно уже решил не поступать так, но хотел услышать, что скажет Виллиам. Он серьезно отвечал:

- Если бы даже все на корабле были того же мнения, я не поверил бы, что ты сам стоишь за это, ибо неоднократно был свидетелем того, как ты восставал против жестокостей.

- Хорошо, Виллиам, - сказал я, - это правда. Но что же, в таком случае, поделать с ними?

- Как? - сказал Виллиам, - неужели нельзя сделать ничего иного, как только убить их? Я убежден, что ты говоришь не серьезно.

- Ну, понятно, Виллиам, - сказал я, - не серьезно. Но они не должны попасть ни на Яву, ни на Цейлон, - это бесспорно.

- Но, - сказал Виллиам, - они не причинили тебе никакого вреда, ты забрал у них огромное богатство. За что же посмеешь ты обижать их?

- Ну, Виллиам, - сказал я, - об этом толковать нечего. Посметь-то посмею я всегда, если о том идет речь. Смею я, раз они могут причинить мне вред, - а это необходимейшая часть закона самосохранения. Но главное в том, что я не знаю, как поступить с ними, чтобы они не болтали.

Покуда мы с Виллиамом совещались, несчастные голландцы были открыто приговорены к смерти, можно сказать, всем корабельным экипажем. И наши отнеслись столь горячо к этому делу, что устроили доподлинную бучу, а когда узнали, что Виллиам против их решения, то некоторые даже побожились, что голландцы должны умереть, а если Виллиам воспротивится, то и его утопят вместе с ними.

Но я, раз решивши бороться против их жестокого суда, нашел, что теперь время вмешаться в дело: не то охота пролить кровь станет слишком уж сильна. Поэтому я позвал голландцев и заговорил с ними. В первую очередь я спросил, согласны ли они присоединиться к нам. Двое тут же пошли на это, но остальные четырнадцать отказались.

- В таком случае, - сказал я, - куда же хотите вы отправиться?

Они попросили свезти их на Цейлон. Я отвечал им, что не могу позволить им отправиться в какую-нибудь голландскую факторию, и совершенно открыто изложил им причины этого; оспаривать справедливость их они не могли. Я сообщил им также о жестоком кровавом решении экипажа и о том, что решил, если удастся, спасти их. Поэтому я обещал или высадить их на берегу у английской фактории в Бенгальском заливе, или пересадить на какой-нибудь встречный английский корабль. Но все это я могу сделать только после того, как пройду проливы Малаккский или Зундский, а никак не раньше; и тут я сказал им, что на обратном пути я согласен подвергнуться нападению голландских сил из Батавии, но не желаю, чтобы слухи о моем прибытии опередили меня и чтобы все купеческие корабли ускользнули из моих рук.

Далее стал перед нами вопрос о том, что делать с их кораблем. Здесь долго размышлять не приходилось, ибо было лишь два пути: либо сжечь его, либо же выбросить на берег. Мы выбрали последний. Итак, мы поставили его фокзейл, прикрепивши тали (287) к крамбалам (288), а руль принайтовили (289) к штирборту, чтобы соответствовал переднему парусу, и таким образом пустили корабль по морю без единой души на нем. И двух часов не прошло, как наскочил он на наших глазах прямо на берег, чуть пониже мыса Коморина. А мы отправились кругом Цейлона к Коромандельскому побережью.

Здесь мы пустились вдоль берега так близко, что видели корабли на рейдах в форту святого Давида (290), в форту святого Георга и в других факториях по этому побережью, равно как и по побережью Голконды (291) . Проходили мы под английским флагом мимо голландских факторий и под голландским флагом мимо английских. На этом побережье добычи у нас было мало: только что два маленьких корабля из Голконды, шедшие через залив с тюками миткаля, муслинах (292), шелковых тканей и пятнадцатью тюками фуляра (293). Шли они - не знаю от кого - в Ачин (294) и другие порты на Малаккском побережье. Мы не допытывались - куда именно, но отпустили корабли, так как на них не было никого, кроме индусов.

В глубине залива повстречали мы большую джонку из придворных джонок Могола, и было на ней очень много народу, - пассажиров, как решили мы. Кажется, направлялись они к реке Гугли (295) или к Гангу (296) и шли из Суматры (297). Такое судно было, действительно, неплохой добычей. Мы добыли на нем столько золота, - не считая другого добра, с которым мы и не связывались, - как перец, например, - что могли этим, в сущности, закончить все наши похождения. Даже почти весь экипаж заявил, что мы достаточно богаты и можем возвращаться в Мадагаскар. Но у меня все еще имелись другие замыслы, и я принялся уговаривать наших и заставил друга Виллиама уговаривать их; и мы пробудили в них еще такие золотые надежды, что скоро добились их согласия идти дальше.

Следующим моим замыслом было - оставить опасные проливы: Малаккский, Сингапурский (298) и Зундский, где нам нечего было ожидать большой добычи, разве только какую найдем на европейских кораблях, с которыми зато пришлось бы сражаться. И хотя драться мы умели, и храбрости у нас хватало вплоть до отчаяния, все же мы были богаты и решили стать еще богаче, и стали придерживаться такого правила: если богатства, которых мы добиваемся, могут наверняка быть добыты без сражения, то у нас нет причин подвергать себя необходимости сражаться за то, что можно добыть без усилий.

Поэтому мы покинули Бенгальский залив и, дойдя до побережья Суматры, вошли в небольшой порт, где имелся городок, населенный одними только малайцами (299). Здесь мы набрали пресной воды и изрядное количество хорошей свинины, прекрасно засоленной, несмотря на климат той местности, расположенной в самом сердце палящей зоны, а именно: на трех градусах пятнадцати минутах северной широты. Мы погрузили на оба наши корабля сорок живых свиней, чтобы иметь запас свежего мяса; корму у нас для них было достаточно, и состоял он из местных растений: Гуам (300), картофеля и какого-то грубого риса, который не годился ни на что, кроме как для свиней. Убивали мы по кабану в день, и мясо их было превосходно. Погрузили мы также чудовищное количество уток, петухов и кур того же вида, что наши английские; их набрали мы для того, чтобы разнообразить стол. Если память мне не изменила, мы взяли их не менее чем две тысячи, так что сперва они были для нас сущим бедствием, но мы скоро уменьшили количество их при помощи варки, жарения, парения и так далее. В съестном мы, во всяком случае, не нуждались все время, покуда была у нас птица.

Теперь мог я осуществить давнишний свой замысел, а именно - забраться в самую середину голландских Пряных островов (301) и посмотреть, какие беды удастся там натворить. Так и вышли мы в море двенадцатого августа, семнадцатого пересекли экватор и повернули прямо на юг, оставляя на востоке Зундский пролив и остров Яву. Мы шли так, покуда не добрались до широты в одиннадцать градусов двадцать минут, где поворотили на восток и северо-востоко-восток под свежим ветром с юго-западо-запада, покуда не дошли к Молуккским, или Пряным, островам.

Моря эти мы пересекли с меньшими трудностями, нежели в других местах, так как ветры южнее Явы были более переменными и погода стояла хорошая, хотя время от времени налетали шквалы и недолгие бури. Но, попавши в область самих Пряных островов, мы захватили муссон, или торговый ветер, который соответствующим образом и использовали.

Бесконечное количество островов в тех морях странным образом затрудняло нам путь, и только с великими трудностями пробирались мы среди них. Тогда мы направились к северному краю Филиппин (302), где была у нас возможность захватить добычу, а именно: либо мы повстречаем испанские суда из Акапулько (303), на побережье Новой Испании (304), либо не преминем повстречаться с китайскими судами или джонками. А те обычно, если китайские суда идут из Китая, везут большое количество ценных товаров, равно как и денег. Если же они идут назад, то гружены мускатным орехом (305) и гвоздикой (306) с Банды (307) и Тернатэ (308) или же с других островов.

Предположения наши оказались правильными, и мы прямо двинулись широким проходом, который называют здесь проливом, - хотя в нем пятнадцать миль ширины, - к острову, который они называют Даммер (309), а оттуда на северо-северо-восток, к Банде. Среди островов мы повстречали голландскую джонку или корабль, направлявшуюся на Амбойну (310). Мы захватили голландца без всякого труда, и мне стоило хлопот помешать нашим перебить весь экипаж его, после того как наши услыхали слова голландцев, что они с Амбойны. Причины, как мне кажется, ясны всякому.

Мы перегрузили оттуда, приблизительно, шестнадцать тонн мускатных орехов, кое-какие съестные припасы и их ручное оружие, - пушек у них не было, - и отпустили корабль. Оттуда мы двинулись прямо к острову или островам Банда, где, были убеждены, сможем добыть еще мускатных орехов, если только захотим. Что до меня, я охотно добыл бы еще мускатных орехов даже и за плату, но нашим была противна мысль платить, за что бы то ни было. Так мы добыли еще, приблизительно, двенадцать тонн в несколько приемов, большую часть их с берега, и только немного с небольшой туземной лодки, шедшей в Джилоло (311). Мы торговали бы открыто, но голландцы, которые самочинно завладели этими островами, запретили туземцам иметь дела с нами или вообще с какими бы то ни было чужестранцами, и так их застращали, что туземцы не смели преступить запрет. Так как в силу этого мы не могли надеяться получить здесь что-либо, если бы и оставались дольше, то и порешили отправиться в Тернатэ и попытаться нагрузиться там гвоздикой.

Поэтому мы повернули на север, но так как запутались среди бесчисленных островов и не имели лоцмана, который знал бы проходы и течения между ними, то были вынуждены оставить эту дорогу, и решили вернуться к Банде и поискать чего-нибудь подходящего среди соседних с ней островов.

Первое случившееся здесь с нами приключение могло бы оказаться для нас роковым. Шлюп, шедший впереди, подал нам сигнал, что увидел парус, а затем - другой и третий, из чего мы заключили, что он увидел три паруса. Тогда мы прибавили парусов, чтобы нагнать шлюп, но внезапно попали между камней. Случилось это так внезапно и резко, что все сильно перепугались (312). Дело в том, что только что воды еще было достаточно, в самую пору, а тут руль ударился о вершину камня, от чего произошел страшный толчок, отщепивший большой кусок руля, так что последний пришел в негодность, и корабль перестал слушаться его, или, по крайней мере, слушался недостаточно для того, чтобы можно было положиться на это. И мы были рады, что удалось поднять все паруса, кроме фокзейла и грота, и на них уйти на восток в поисках какого-нибудь залива или гавани, где можно будет положить корабль на берег и починить руль. Кроме того, оказалось, что несколько поврежден и сам корабль, в нем возле ахтерштевня (313) образовалась течь, небольшая, но очень глубоко под водой.

Благодаря этой неудаче мы лишились возможной, какова бы она ни была, добычи с трех парусов. Впоследствии мы узнали, что то были маленькие голландские суда, шедшие из Батавии к Банде и Амбойне для закупки пряностей; на кораблях, несомненно, было не мало денег.

Вы сможете смело поверить, что после несчастья, о котором я говорил, мы, как только это удалось нам, стали на якорь; стоянка была на островке, неподалеку от Банды. На островке этом не было факторий, но голландцы ездили туда для закупки мускатного ореха. Мы простояли там тринадцать дней, но так как там не оказалось подходящего места для нашего судна, то мы послали шлюп искать его среди островов. Тем временем набрали мы превосходной воды, кое-какие съестные припасы, коренья и плоды и изрядное количество мускатного ореха и мускатного цвета, которые приобрели у туземцев, и так, что их хозяева, голландцы, ничего не знали.

Наконец, наш шлюп возвратился. Ему удалось найти остров, где была очень хорошая гавань, и мы туда отправились и стали на якорь. Немедленно мы сняли все паруса, перевезли их на остров и разбили из них семь или восемь палаток. Затем мы расснастили мачты и срезали их, вытащили все пушки, съестные припасы и прочий груз, сложивши все на берегу в палатках. Из пушек устроили мы две небольших батареи на случай, если бы нас застигли врасплох, и установили сторожевой пост на холме. Управившись со всем этим, мы положили судно на твердый песок, в верхнем конце гавани, и с обоих концов подтянули к берегу. При отливе лежало оно почти на суше, и нам удалось починить корабельное дно и заделать течь, произошедшую от того, что погнулась железная обшивка руля, когда корабль налетел на камни.

Даниель Дефо - Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона. 03., читать текст

См. также Даниель Дефо (Daniel Defoe) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона. 04.
Управившись с этим, мы заодно принялись чистить всю подводную часть (3...

Радости и горести знаменитой Молль Флендерс...01.
РАДОСТИ И ГОРЕСТИ знаменитой Молль Флендерс, которая родилась в Ньюгет...