СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Артур Конан Дойль
«Приключения Михея Кларка. 02.»

"Приключения Михея Кларка. 02."

Глава IX

Столкновение в "Голубом медведе"


Спал я несколько часов и был разбужен страшным треском. А затем из нижнего этажа послышались пронзительные крики и звяканье стали. Я вскочил с кровати; ложе моего товарища было пусто. Дверь нашей комнаты оказалась отворённой. Шум продолжался, и мне показалось, что я расслышал голос Саксона. Схватив меч, я, не надевая каски и брони, поспешил вниз по лестнице.

Передняя и коридор были битком набиты перепуганными служанками и любопытными слугами, сбежавшимися подобно мне на шум. Я пробился через эту толпу в комнату, в которой мы завтракали утром. Круглый стол посередине комнаты был опрокинут. На полу виднелись три разбитые бутылки, вино текло в разные стороны, валялись также груши, яблоки, орехи и осколки блюд и тарелок. Я увидал также рассыпанные карты и ящик для игральных костей, а около дверей стоял Децимус Саксон, держа в руке рапиру. Другая рапира у него была зажата между ногами. Перед ним стоял молодой офицер в голубой форме, красный от гнева и стыда. Офицер оглядывался кругом, как бы ища оружия взамен того, которого его лишили. Этот офицер мог бы служить прекрасной моделью для скульптора, который пожелал бы изобразить бессильное бешенство.

Около этого офицера стояли его два товарища, тоже одетые в голубые мундиры. Я заметил, что они стояли, взявшись руками за рукоятки рапир. Тогда я стал рядом с Саксоном и приготовился защищать его и себя.

- Что бы сказал ваш фехтовальный учитель? - говорил Саксон, обращаясь к своему противнику. - Его надо выгнать вон за то, что он вам не объяснил, как надо обращаться с оружием. Долой этого учителя! Нечего сказать, хорош гусь! Из-за него офицеры королевской гвардии срамят себя, обнаруживая неумение управлять рапирой.

Старший из офицеров, коренастый брюнет с полным лицом, ответил:

- Эта насмешка, сэр, отчасти заслужена нами, но без неё можно было бы обойтись. Я совершенно согласен с тем, что наш товарищ напал на вас слишком поспешно и что такой молодой воин, как он, должен относиться более почтительно к опытному кавалеру вроде вас.

Другой офицер, красивый человек аристократической внешности, сказал тоже что-то в этом роде и прибавил:

- Если вас это извинение удовлетворяет, я готов к нему присоединиться, если же вы добиваетесь большего, то я охотно беру это дело на свою ответственность и буду с вами драться.

Саксон добродушно улыбнулся и толкнул отнятую рапиру своему противнику.

- Ладно уж, берите своё шило! - сказал он. - А другой раз, как будете драться на рапирах, наносите удар, держа рапиру вверх, а не вниз. Опуская её, вы открываете кисть руки, и противник всегда вас может обезоружить.

Молодой человек вложил шпагу в ножны. Он был страшно сконфужен тем, что Саксон его так быстро обезоружил и так презрительно его отпустил. Не говоря ни слова, он вышел из комнаты. Децимус Саксон и два оставшихся офицера подняли стол и начали приводить комнату в порядок. Я помогал им в этом.

- Ко мне первый раз пришли три дамы, - ворчал старый искатель приключений, - я только что собирался объявить игру, а этот молодой петушок вдруг налетел на меня. Такая, право, досада! Из-за него же мы потеряли три бутылки мускатного вина. Если бы этому молодому человеку.пришлось пить столько дрянного вина, сколько я его пил на своём веку, он не швырялся бы так добром.

- Это очень горячий юноша, - ответил старший офицер, - вы ему дали хороший урок, пускай он пока посидит у себя в комнате и поразмыслит хорошенько, это принесёт ему пользу. А что касается мускатного вина, то дело легко поправить. Мне будет очень приятно, если вы и ваш друг сделаете нам честь выпить с нами этого вина.

- Я был внезапно разбужен шумом и до сих пор не знаю, что такое у вас тут случилось, - ответил я.

- Самая обыкновенная трактирная ссора, - ответил старый офицер. - Благодаря искусству и рассудительности вашего друга дело не имело серьёзных последствий. Прошу вас, садитесь на камышовый стул, а вы, Джек, закажите вина. Наш товарищ разбил бутылки, а мы возьмём новые. Это наше право. Спросите самого лучшего вина, Джек. Мы играли в "фараон", сэр. Мистер Саксон играет в эту игру так же хорошо, как и бьётся на рапирах. Молодому Горсфорду очень не везло, он начал сердиться и сделался очень обидчивым. Ваш друг рассказывал о своих путешествиях по чужим странам и заметил, что во французских войсках дисциплина, по его мнению, лучше, чем в английских. Молодой Рорсфорд вспылил. Слово за слово, и дело дошло до того, что вы видели. Молодой человек только что поступил на военную службу и торопился показать свою храбрость. А другой офицер прибавил:

- Своим поступком он показал не храбрость, а недостаток уважения ко мне, его начальнику, ибо, если бы мистер Саксон сказал что-нибудь оскорбительное для английской армии, то право защищать нашу честь оставалось за мной. Я старший капитан и имею майорский патент. Я и должен защищать честь полка, а он - всего-навсего безусый корнет, который не умеет ещё порядком обучать свою роту.

- Вы правы, Огильви, - сказал другой офицер, садясь за стол и обтирая карты, забрызганные вином. - Если бы это сравнение между английской и французской армией было сделано французским гвардейцем с целью похвастаться и унизить нас, то мы могли бы обидеться и вызвать его на дуэль. Но ведь это говорится англичанином, и притом опытным в военном деле человеком. Обиды тут нет и быть не может. Совершенно напротив, это - полезная и поучительная самокритика.

- Верно, Амброз, верно. Без этой критики наше военное дело застынет на одном месте, а нам надо во что бы то ни стало идти вперёд. Наша армия должна идти рука об руку с армиями материка, которые непрестанно и быстро усовершенствуются.

Эти рассудительные замечания офицеров мне очень понравились, и мне захотелось с ними поближе познакомиться за бутылкой вина. О королевских офицерах я судил до сих пор со слов отца, который их терпеть не мог и называл щёголями и буянами. Но, проверив эти предрассудочные мнения на опыте, я нашёл, что они совершенно неправильны. Так случается и со всеми нашими мнениями, которые основаны не на знакомстве с жизнью и опыте.

Внешность у этих офицеров была совсем не воинственная. Сними с них сабли и высокие сапоги, и они сошли бы за самых мирных обывателей с изящными манерами. Разговор их имел главным образом научный характер. Они толковали о новейших открытиях Бойля в области химии и об опытах по определению веса воздуха. Говорили они серьёзно и обнаруживали при этом недюжинные знания. Но в то же время было очевидно, что эти люди мужественны и любят физический труд. Учёный в них не поглощал воина.

- Я хотел бы вам задать один вопрос, сэр, - произнёс один из офицеров, обращаясь к Саксону, - скажите, пожалуйста, во время ваших продолжительных путешествий по Европе не встречались ли вы с кем-нибудь из тех учёных и философов, которые своим именем прославили Германию и Францию?

Мой товарищ почувствовал себя неловко, по всей вероятности, потому что наука была для него совершенно чуждой областью. Он, однако, ответил:

- В Нюренберге я встретил одного такого человека. Это был какой-то Гервинус или Герванус. Про него рассказывали, будто он может превращать железо в золото с такой же лёгкостью, как я обращаю, скажем, вот этот табак в золу. Старик Паппенгеймер взял этого Гервинуса, дал ему тонну железа и, заперев его в каземат, велел ему превратить это железо в золото, угрожая в противном случае вывернуть ему клещами пальцы. И я вам могу поклясться, что этот человек не мог сделать ни одной золотой монетки. Я был капитаном караула, и по моему приказу была обыскана вся башня. Грустно мне это было, признаюсь я вам, так как я и сам хотел попользоваться и дал этому шарлатану небольшую железную жаровню, надеясь, что он превратит её в золотую.

- Ну, наука уже давно доказала вздорность алхимии, превращения металлов и прочее, - сказал высокий офицер, - даже старый сэр Томас Браун из Норвича, столь усердно защищавший старые понятия, ничего не может сказать против доводов науки. Все эти алхимики, начиная от Трисметиста и кончая Альбертом Великим, Аквинатом, Луллием, Базилем Валентином, Парацельсом и Ко, ничего не дали, кроме слов.

- Да и тот плут в Нюренберге только болтал, - подтвердил Саксон, - кроме него я ещё знал одного человека. Это был некий Ван-Гельштадт, человек очень учёный. За небольшое вознаграждение, за некоторый гонорарий, так сказать, он составлял гороскопы. Такого мудрого человека я и не видывал. О планетах и созвездиях он говорил вполне свободно, точно эти планеты и созвездия были его домашней утварью. К кометам он также не имел никакого почтения и толковал о них так, словно это были гнилые апельсины, а не кометы. Нам ВанТельштадт объяснил природу кометы. Это, видите ли, самая обыкновенная звезда, но только у неё в середине пробита дыра и оттуда вываливаются внутренности, которые и образуют хвост. О, этот Ван-Гельштадт был настоящий философ.

- Ну, а пробовали вы его мудрость на деле? - спросил улыбаясь один из философов.

- По правде говоря, нет, - ответил Саксон, - я всегда старался держаться подальше от всякой чёрной магии и прочей чертовщины. Вот другое дело мой товарищ Пирс Скоттон. Этот Пирс, надо вам сказать, служил в императорской кавалерийской бригаде. Вот он-то и уплатил Гельштадту розовый нобиль, а тот ему пообещался составить гороскоп, в которой бы рассказывалась вся будущая жизнь Скот-тона. Насколько мне помнится, по звёздам выходило, что Скоттон чересчур привержен к вину и женщинам, и затем в гороскопе говорилось, что у него дурной глаз и нос, подобный карбункулу. Звезды говорили также, что Скоттон дослужится до маршальского жезла и умрёт в глубокой старости. Оно, может быть, так бы и вышло, но только месяц спустя с ним вышла неприятная история. Когда его полк проходил через Обер-Граушток, он упал с лошади и был насмерть раздавлен своей же конной ротой. Лошадь оказалась разбитой на ноги и споткнулась, а порчу лошади никто не заметил - не только планеты, но даже полковой коновал, а парень он был - я про коновала говорю - опытный.

Офицеры, выслушав это рассказ, весело рассмеялись и поднялись со своих мест. Бутылки были пусты, а сумерки уже начали сгущаться.

- Нам предстоит работа, - сказал один из офицеров, которого звали Огильви, - нам надо найти нашего пылкого товарища и объяснить ему, что нет никакого бесчестия в том, что он был обезоружен опытным бойцом. И кроме того, надо приготовить помещения для полка; мы сегодня или завтра соединяемся с войсками Черчилля. А вы, кажется, направляетесь на запад?

- Да, мы принадлежим к войскам герцога Бофорта, - ответил Саксон.

- Неужели? А я думал, что вы из Портмановской жёлтой милиции. Я надеюсь, что герцог мобилизует все имеющие у него силы и задаст восставшим трёпку ещё до прихода королевских войск.

- А у Черчилля много войск? - спросил небрежно мой товарищ.

- Не более восьми сотен конницы, но к этому отряду присоединится милорд Гевершам с четырьмя тысячами пехоты.

Простились мы с нашими симпатичными врагами очень серьёзно, причём я сказал:

- Надеюсь встретиться с вами на поле битвы, если не раньше.

Децимус Саксон по этому поводу заметил впоследствии:

- Ну, мистер Михей, вы им подпустили здоровую двусмыслицу. Ловко, даже чересчур ловко для такого любителя правды, как вы. Если мы встретимся с ними на поле битвы, то это произойдёт при такой обстановке: перед нами будут торчать рогатки из пик и моргенштернов, а их лошадям придётся перескакивать через устроенные нами искусственные препятствия. Иначе мы их встретить не можем. У Монмауза конницы нет, такой конницы, которая могла бы противостоять королевской гвардии.

- Как вы с ними познакомились? - спросил я.

- Видите ли, спал я недолго. У меня уже привычка такая, чтобы в военное время мало спать. Поглядел на вас, вижу, что вы здорово спите, а снизу до меня доносится стук игральных костей. Я спустился по лестнице и кое-как пристроился к их компании. Это вышло очень хорошо, ибо в моем кошельке теперь на пятнадцать гиней больше, чем прежде. Я бы ещё больше выиграл, если бы не этот молодой болван. Сперва он на меня накинулся, а потом они стали толковать о пустяках - об этих химиях и тому подобной чепухе. Ну, скажите, пожалуйста, какое дело голубым гвардейцам до химии? Командовавший пандурами Вессенбург позволял офицерам за обеденным столом о многом разговаривать. Иногда он даже бывал чересчур снисходителен, но такие разговоры Вессенбург едва ли бы потерпел. Попробовали бы его офицеры о химии рассуждать, он задал бы им химию! Таких молодцов Вессенбург отдал бы прямо под военно-полевой суд, и в самом лучшем случае они были бы разжалованы в солдаты.

Я не стал спорить с Саксоном и осуждать его Вессенбурга, презиравшего химию. Вместо этого я предложил ему закусить, а затем оставшееся у нас в распоряжении время употребить на осмотр города и его достопримечательностей, между которыми первое место занимает чудный собор. Здание это так прекрасно и изящно, что его громадные размеры совершенно незаметны. Чтобы уяснить себе громадность собора, надо обойти его кругом и побродить в его обширных притворах. Весь храм был в грандиозных арках. Высокие колонны освещались солнечными лучами, проходившими через цветные стекла окон, и бросали вокруг себя странные тени. Даже мой болтливый товарищ, войдя в собор, сделался серьёзным и молчаливым.

Этот собор - великая молитва, овеществлённая в камне.

Возвращаясь в гостиницу, мы шли мимо городской тюрьмы; перед тюрьмой, в отгороженном месте, находились три громадных собаки ищейки. Глаза у животных были свирепые, красные, из пастей высовывались красные языки. Сторож объяснил, что ищеек держат для того, чтобы ловить бежавших преступников, скрывающихся в Солсберийской равнине: Равнина кишела ворами и разбойниками до тех пор, пока не завели этих собак.

Было совсем темно, когда мы вернулись в гостиницу. Поужинав и уплатив по счёту, мы стали готовиться к отъезду.

Перед отъездом я вспомнил о бумажке, которую вручила мне мать, и, вынув её из кармана, прочитал её при свете масляной лампы. На листке были явно видны следы слез, которые проливала бедная матушка, а заключалось оно в следующем:

"Наставления госпожи Мэри сыну Михею, данные в двенадцатый день июня. Год от рождения Господа Нашего тысяча шестьсот восемьдесят пятый. Даны сии наставления по случаю его отъезда на войну. Подобно древнему Давиду он едет сразиться с Голиафом папизма, который своими беззакониями исказил священные обряды, существующие в Английской Церкви и необходимые по закону Божьему.

И да соблюдёт мой сын следующие наставления:

1) Меняй носки при всяком удобном случае. Я тебе положила в седельный мешок две пары. Можешь купить ещё. На западе этот товар дешёв и хорош.

2) Если будешь страдать коликами, вешай на шею заячью ножку. Это самое лучшее средство.

3) Молитву Господню читай каждое утро и вечер. Читай также священное писание - особенно книгу Иова, псалмы и евангелие от Матфея.

4) В эликсире Даффи содержатся многие полезные свойства. Он гонит слизь, мокроту, ветры и простуду. Принимать его нужно по пяти капель. Маленький пузырёк этого эликсира ты найдёшь в дуле своего левого пистолета. Пузырёк для сохранности обернут в шерстяную тряпочку.

5) В подкладку твоей нижней фуфайки я зашила десять золотых монет. Трать эти деньги только в самой последней крайности.

6) Сражайся храбро за дело Господа, но все-таки молю тебя, Михей, во время сражений не ходи очень вперёд. Пускай и другие тебе помогают. Особенно не лезь в самую середину свалки, а защищай разумно знамя протестантской религии.

И о, Михей, мой милый, хороший мальчик! Возвращайся домой к своей матери живой и здоровый, а не то я умру с горя! Молиться за тебя я буду беспрестанно".

Этот внезапный взрыв материнской нежности в последних строках письма расстрогал меня, и на мои глаза навернулись слезы. Но письмо матушки в то же время и вызвало на моем лице улыбку. Моей милой матушке некогда было вырабатывать тонкий слог, и она была женщина простая. Ей казалось необходимым облечь свои наставления в форму заповедей, для того, чтобы я их точнее выполнял.

Думать мне над её советами долго не пришлось, ибо я едва только успел дочитать письмо матушки, как услышал голос Саксона, звавшего меня. Осёдланные лошади стучали подковами по камням двора. Пора было уже ехать.


Глава Х

Опасное приключение на равнине


Не успели мы отъехать полумили от города, как послышался стук барабанов и звуки военных рогов. Это подходил конный полк, о прибытии которого нам сообщили офицеры в гостинице.

- Хорошо, думается мне, что мы успели улизнуть, - произнёс Саксон, - этот молодой петух пронюхал, должно быть, про нас и сыграл со мной скверную шутку. Кстати, не видали ли вы моего шёлкового платка?

- Нет, не видал.

- Так, должно быть, платок вывалился у меня из-за пазухи во время нашей схватки. Мне очень жаль платка. Я небогатый человек, и такие вещи терять убыточно... Майор сказал, что этот полк состоит из восьмисот человек, а за ними следует ещё три тысячи. Ну, если мне придётся встретить этого Огльторпа или Огильви - как его там? - после окончания дела, - я ему прочту хорошее наставление. Пускай-ка он поменьше думает о химии, да получше сохраняет военные тайны; оно, конечно, хорошо быть вежливым с незнакомыми людьми и рассказывать им все, что они у тебя спрашивают, но правду говорить в этих случаях не годится.

- Да, может быть, и он вам солгал, - возразил я.

- Ну-ну, это едва ли! У него слова с языка сорвались. Ну-ну, Хлоя, потише! Рада, что нажралась овса и готова скакать во весь опор. Чертовски темно, Кларк, прямо дороги не видно.

Мы двинулись по широкой дороге, которая белелась впереди нас в тумане. По обе стороны дороги виднелись деревья. Различали мы, однако, их очертания плохо, так как вечерний туман плотно окутывал собой все. Ехали мы по восточному краю этой великой равнины, имеющей сорок миль в длину и двадцать миль в ширину. Солсберийская равнина захватывает большую часть Вельдшира и переходит в Сомерсетшир. Через эту именно пустыню и идёт большая дорога на запад, но по большой дороге мы не поехали, а избрали боковой путь, ведущий к той же цели. Мы рассчитывали, что этот сравнительно маловажный путь не будет охраняться королевской конницей. Подъезжая по большой дороге к перекрёстку, ведущему на избранный нами окольный путь, мы услышали позади стук копыт.

- Вот едет кто-то, не боящийся мчаться галопом в темноте, - сказал я.

- Сюда, сюда, в тень! - быстрым шёпотом скомандовал Саксон. - Держите меч наготове. Вон его из ножен. Это - гонец с важным поручением, иначе он не порол бы такую горячку.

Став под деревья, мы начали присматриваться. По дороге двигалось какое-то расплывчатое пятно, которое принимало все более определённые очертания и, наконец, превратилось в человека, сидевшего верхом на коне. Всадник заметил нас уже после того, как поравнялся с местом, на котором мы стояли; он немедленно остановил коня и с каким-то странным беспокойством начал оглядываться.

- Здесь ли Михей Кларк? - воскликнул он наконец. Голос был мне очень и очень знаком.

- Я - Михей Кларк, - ответил я.

- А я - Рувим Локарби, - ответил всадник, придавая своему голосу шутливо-иронический тон. - Дорогой Михей, я непременно обнял бы вас, но, к сожалению, это невозможно. Если я сделаю подобное покушение, то непременно вывалюсь из седла, да и вас увлеку в своём падении. Вот и сейчас, остановив сразу лошадь, я чуть-чуть не полетел кувырком. Да, по правде сказать, и все время я только и делаю, что шлёпаюсь наземь и снова взбираюсь на лошадь. И это от самого Хэванта, прошу заметить. Лошадь, видно, попалась такая. С неё очень удобно падать.

- Боже мой, Рувим, зачем это вы прискакали сюда? - воскликнул я изумлённо.

- За тем, Михей, за чем и вы, и дон Децимо Саксон, любивший купаться в Соленте. Я вижу этого благородного дворянина? Как изволите поживать, ваше превосходительство?

- Так это вы, молодой петушок? - проворчал Саксон, не особенно обрадованный прибытием Рувима.

- Сам, собственной персоной, - ответил Рувим, - а теперь, весёлые кавалеры, подстёгивайте лошадок и марш вперёд. Терять нам времени нельзя. Завтра мы должны поспеть в Таунтон.

- Но, дорогой Рувим, это немыслимо. С какой стати вы поедете к Монмаузу? Что скажет ваш отец? Вы, может быть, думаете, что наше путешествие является чем-то вроде увеселительной прогулки - так разуверьтесь, пожалуйста! Это предприятие может окончиться очень печально. Если мы даже победим, то это случится после долгого кровопролития. Опасности многочисленны. Знаете, Рувим, ведь всем нам угрожает смертная казнь.

Рувим пришпорил лошадь.

- Вперёд, дети, вперёд! - воскликнул он. - Это все решено и покончено. Я намерен во что бы то ни стало подарить свою собственную августейшую особу его высокопротестантскому высочеству Иакову, герцогу Монмаузу. Меч я взял, а лошадь украл. И то, и другое я тоже предназначаю в подарок герцогу.

Мы двинулись вперёд, и я стал расспрашивать Рувима:

- Объясни мне, пожалуйста, как это все случилось? - спросил я своего приятеля. - Я ужасно, всем сердцем рад видеть тебя рядом со мной, но ведь ты, насколько мне известно, никогда не интересовался религией и политикой? Как же в тебе созрело это внезапное решение?

- По правде тебе сказать, - ответил Рувим, - мне совершенно все равно, кто будет сидеть на английском троне - король или герцог! Ни за того, ни за другого я не отдал бы и пуговицы. Ведь мне же прекрасно известно, что доходы "Пшеничного снопа" не увеличатся ни в том, ни в другом случае. Рувима Локарби ни тот, ни другой на должность придворного советника не позовёт. Я брат, ни за короля, ни за герцога распинаться не намерен, но я принадлежу к партии Михея Кларка. Я его сторонник с головы до пят. Михей едет на войну, ну так и я пойду! Чума меня возьми, если я от него отстану.

Говоря эти слова, Рувим поднял вверх руку, потерял равновесие и шлёпнулся в придорожные кусты. Ноги его беспомощно болтались в темноте.

Наконец он выбрался из кустов и, вскарабкавшись на лошадь, произнёс:

- Это уже десятый раз. Отец мне говорил, что, сидя на лошади, не нужно крепко прижиматься к седлу. Старик говорил: "Ты эдак полегонечку поднимайся и опускайся". Ну я больше все опускаюсь, и притом совсем не полегонечку.

- Ах, чёртова кукла! - воскликнул Саксон. - Спрашиваю вас во имя всех святых, значившихся в календаре, каким манером вы думаете удержаться на лошади, встретясь с врагом, если вы уже теперь, мирно путешествуя по большой дороге, то и дело валитесь на землю?

- Отчего же не попытать счастья, ваше превосходительство? - ответил Рувим, оправляя камзол. - Может быть, мои внезапные и неожиданные движения приведут в смущение и страх этого самого врага.

- А вы этим не шутите! В ваших словах гораздо более правды, чем вы думаете, - сказал Саксон и, приблизившись к нему, поехал совсем рядом.

Так Рувим и двигался между нами, и упасть ему было бы некуда, если бы он даже захотел. А старый солдат продолжал свою мысль:

- Мне гораздо легче сражаться с человеком вроде того молодого петуха в гостинице, а он все-таки кое-что по части оружия знает. Вы же или вот Михей ничего не знаете, и поэтому справиться с вами труднее. Про того дурня я знаю, что он будет делать, и как нападёт, и как станет защищаться, а про вас этого сказать нельзя. Не зная научных приёмов фехтования, вы начнёте изобретать свои собственные, и эти изобретения могут оказаться, на мою беду, удачными. Да вот, например, я знал обер-гауптмана Мюллера. Это был лучший боец на саблях во всей императорской армии. Он, бывало, на пари отрубал любую пуговицу на камзоле противника, не портя материи. Вот какой он был мастер, и, однако, он был убит на дуэли прапорщиком Цолльнером, служащим в нашем полку. А этот Цолльнер так же хорошо дрался на рапирах, как вы, Локарби, верхом ездите. Рапира не то что эспадрон, она колет, а не рубит, и поэтому, дерясь на рапирах, человек от боковых ударов себя не защищает. Что же сделал Цолльнер? Руки у него были длинные, и он, схватив рапиру, как палку, изо всей силы ударил ею противника по лицу, а затем, прежде чем тот успел опомниться, проколол его насквозь. Конечно, если бы дуэль можно было повторить, обер-гауптман взял бы своё, но что вы прикажете делать, если человек отправился на тот свет? Тут уж дело конченое.

- Если опасными бойцами считать тех, кто не знает, как управляться с мечом, - ответил Рувим, - то я буду ещё ужаснее того джентльмена с трудно произносимым именем, о котором вы рассказываете. Позвольте, однако, мне докончить рассказ о моих приключениях. Рассказ этот прервался вследствие того, что я... сошёл с лошади в кусты. О вашем отъезде я узнал рано утром, а куда вы уехали, я узнал от Захарии Пальмера. И вот я решил тоже людей посмотреть и себя показать. Меч я взял взаймы у Соломона Спрента, а лошадь... Отец мой был в отлучке, уехал в Госпорт, ну, стало быть, я отправился в конюшню и взял самую лучшую лошадь. Я слишком уважаю старика, чтобы мог его обидеть. А старик был бы, конечно, огорчён, если бы узнал, что сын его уехал на войну на плохой лошади. Ехал я целый день с самого раннего утра, два раза меня останавливали, считая за сумасшедшего, но мне везло, и я от этих благодетелей удирал. Я знал, что еду по пятам за вами. Я ведь вас в солсберийской гостинице искал. Да и не я один - вас там все искали.

Децимус многозначительно посвистал, видимо, встревоженный этими словами.

- Нас искали? - спросил он.

- Да, по-видимому, они заподозрили, что вы вовсе не те люди, за которых вы себя выдавали. Когда я проезжал мимо, гостиница была окружена войсками, но никто не мог мне сказать, по какой дороге вы поехали.

- Ну что? Разве я не прав? - воскликнул Саксон. - Эта юная ехидна пронюхала правду и натравила на нас весь полк. Нам надо поторапливаться, они, наверное, послали за нами погоню.

- Но мы уже не на большой дороге, - заметил я, - они, даже если станут нас преследовать, не догадаются, что мы поехали по этой дороге.

- А все-таки показать им пятки будет куда благоразумнее, - сказал Саксон, пуская свою кобылу галопом. Локарби и я последовали его примеру и быстро помчались по степи.

Изредка попадались небольшие участки соснового леса, и из чащи неслись крики сов и мяуканье диких кошек, а затем опять шли низины и болота. Над нашими головами носились, нарушая тишину своими криками, выпи и утки. Дорога местами густо заросла папоротниками. Из земли высовывались корни растений. Лошади спотыкались и падали на колени. В одном месте деревянный мост через речку оказался разрушенным, и нам пришлось переезжать вброд, причём вода доходила до пояса.

Вначале там и сям мелькали огоньки, свидетельствующие о том, что мы находимся недалеко от человеческого жилья, но потом огоньки становились все реже и реже. Только вдали виднелся тёмный туманный горизонт.

Из-за туч показался месяц, и лучи его стали слабо освещать степь, покрытую целыми облаками тумана. Благодаря этому свету мы могли теперь различать дорогу, которая сливалась с давящей её со всех сторон степью.

Мы решили, что погони не будет. Всякие опасения миновали, и мы замедлили ход. Рувим потешал нас рассказами о том, какое возбуждение было вызвано в Хэванте нашим отъездом...

И вдруг в ночной тишине мы услышали глухое топанье лошадиных копыт. Саксон немедленно же спрыгнул на землю и стал напряжённо прислушиваться.

- Клянусь сапогами и седлом! - воскликнул он, снова вскакивая на лошадь. - Они следуют за нами по пятам! По слуху, их двенадцать всадников. Нам во что бы то ни стало надо от них отделаться или прощай-прости Монмауз!

- Дадим лошадям полную свободу! - заметил я. Мы дали шпоры и помчались по тёмной степи. Ковенант и Хлоя были совсем свежие и шли карьером без всяких с нашей стороны принуждений. Но лошадь нашего друга, утомлённая целодневной ездой, начала тяжело дышать. Было совершенно ясно, что долго она не выдержит. Зловещий топот позади нас продолжал раздаваться, и время от времени мы его явственно слышали.

- А ведь лошадь твоя долго не выдержит, Рувим, - тревожно сказал я своему другу.

Лошадь Рувима споткнулась, и мой приятель чуть не полетел через её голову.

- Старая лошадка совсем расклеилась, - печально произнёс Рувим, - мы сбились с дороги, и она, бедняжка, не может скакать по неровному грунту - это для неё чересчур.

- Да, мы сбились с дороги, - подтвердил Саксон, оглядываясь через плечо. Он ехал немного впереди... - Но имейте в виду, что и голубые мундиры ехали весь день и их лошади тоже долго не продержатся. Но как это они, во имя неба, угадали, по как9Й дороге мы едем?

И словно в ответ на этот вопрос далеко за нами вдруг прозвучала в ночной тишине чистая, напоминающая звон колокольчика нота. Эта нота постепенно ширилась и росла, и, наконец, весь воздух наполнился её гармонией.

- Ищейка! - воскликнул Саксон.

Вслед за первой нотой последовала вторая, более резкая и пронзительная, а затем послышался лай. Сомнений не оставалось.

- Это другая! - промолвил Саксон. - Они взяли с собой тех самых собак, которых мы видели у собора. Черт возьми, Кларк, могли ли мы думать тогда, что через несколько часов они будут преследовать нас же самих.

- Мать Пресвятая! - воскликнул Рувим. - А я-то было собирался умирать на поле битвы, - вместо этого приходится играть роль собачьего мяса. Это не того, это - против уговора.

- Они ведут собак на своре, - сказал сквозь зубы Саксон, - если бы они спустили их, те скрылись бы в темноте. Эх, кабы где-нибудь поблизости речка была - мы бы их сбили со следа.

- Слушайте! - воскликнул Рувим. - Моя лошадь дольше нескольких минут этим аллюром идти не может. Если я стану, вы двигайтесь, а обо мне не беспокойтесь, так как собаки не по моему следу идут, а по вашему. В подозрении у них состоят лишь два незнакомца, останавливавшиеся в гостинице, а обо мне и речи нет.

- Ну нет, Рувим, мы должны и жить, и умирать вместе, - ответил я грустно. Я видел, что лошадь его все больше и больше слабела. - Теперь темно, они различать людей не станут и отлично отправят тебя на тот свет.

- Будьте мужественны, - крикнул старый солдат, ехавший теперь в двадцати ярдах впереди, - мы слышим топот погони так ясно потому только, что ветер дует в нашем направлении, но нас они, я готов держать пари, не почуяли до сих пор. Мне думается, что они поехали тише.

- Да, топот копыт не так явственен, как прежде, - сказал я радостно.

- Этот топот до такой степени неявственен, что я перестал даже его слышать, - подтвердил мой товарищ.

Мы остановили истомлённых лошадей и стали прислушиваться, но до нас не доносилось ни звука. Только ветер тихо шелестел в вереске да уныло кричал козодой. За нами расстилалась необъятная равнина; половина её была освещена луной, другая половина оставалась погруженной в ночную тень. На тусклом горизонте не видно было никаких признаков жизни и движения.

- Или нам удалось их сбить со следа, или же им самим надоела погоня и они вернулись назад, - заметил я. - Но скажите, что это такое с нашими лошадьми делается? Мой Ковенант храпит и дрожит всем телом.

- Моё бедное животное совсем загнано, - заметил Рувим, наклоняясь вперёд и гладя потную шею лошади.

- А все-таки отдыхать нам нельзя, - сказал Саксон, - опасность ещё не миновала. Вот проедемте ещё милю-две, тогда будем в полной безопасности... Однако, черт возьми, не нравится мне это!..

- Что вам не нравится?

- А вот то, что лошади-то наши дрожат. Животные иногда видят и слышат куда больше нас, людей. Я бы вам порассказал кое-что из собственного опыта. Когда я служил на Дунае и в Политикате, я видел кое-что поучительное в этом роде. Рассказывать мне только некогда - вот беда. Итак, вперёд, господа, а отдохнём после.

Мы дали шпоры лошадям, и они, несмотря на усталость, бодро двинулись вперёд по неровному грунту. Ехали мы таким образом довольно долго и, наконец, остановились. Нам хотелось отдохнуть, и мы стали поздравлять друг друга с тем, что благополучно избавились от наших преследователей.

И вдруг, когда мы уже собирались отдыхать, где-то совсем близко от нас раздался похожий на звон колокольчика лай. На этот раз лай был гораздо громче, чем прежде, не было никакого сомнения в том, что собаки следовали за нами по пятам.

- Проклятые псы! - воскликнул Саксон, пришпоривая лошадь и пускаясь снова в дорогу. - Я так и думал, что они спустили собак со своры. Теперь мы от этих дьяволов никуда не спасёмся, надо только поискать удобного места, где бы мы их могли достойно встретить.

- Не бойся, Рувим! - крикнул я. - Нам теперь приходится считаться только с собаками. Хозяева спустили их со своры, а сами вернулись в Солсбери.

- И пусть они себе сломают шею на дороге! - воскликнул Рувим. - Что они, за крыс нас, что ли, считают, что спустили на нас псов?! И после этого Англия называется христианской страной?! Но ехать я, Михей, все-таки не могу. Бедная Дидона не может и одного шага сделать.

В то время как Локарби говорил, близкий и свирепый лай собак снова разнёсся по ночному воздуху. Собаки то глухо рычали, то заливались тонким пронзительным лаем. Они точно торжествовали, что их добыча находится уже близко от них.

- Ни шагу больше! - воскликнул Рувим Локарби, останавливаясь и вынимая меч. - Если уж надо воевать, буду воевать здесь.

- Да что же, место прекрасное! - ответил я. Как раз перед нами возвышались две обрывистые скалы, расстояние между ними было равно приблизительно футам пятнадцати. Мы въехали в эту расщелину, и я крикнул Саксону, чтобы он ехал к нам, но его лошадь шла гораздо быстрее, чем наши, и когда я ему кричал, он был более чем в ста ярдах от нас. Нас он не слыхал, и звать его было бесполезно.

- Ну ладно, пускай его едет! - сказал я поспешно. - Ставь свою лошадь вот за этой скалой, а я поставлю Ковенанта здесь. Это будет своего рода препятствие для ослабления силы атаки. С лошади не сходи, а руби их мечом, и руби сильнее!

Итак, мы стояли в тени скал и ожидали наших страшных преследователей.

Вспоминая об этом происшествии, дорогие дети, я всегда думаю, что для нас с Рувимом это была трудная проба или испытание, называйте как хотите. Мы были молодые, неопытные воины, и вот при каких обстоятельствах нам пришлось обнажить мечи для первого раза. И сам я думаю, да и другие в этом со мною соглашались, что из всех опасностей, грозящих человеку, самые страшные - это опасности диких и свирепых животных. Если ты с человеком сражаешься, то знаешь, что это человек, у которого и слабые стороны есть, который может и струсить при случае, а ты, дескать, этим и воспользуешься; не то дикий зверь. Тут уж никаких таких надежд питать не приходится. Мы с Рувимом знали наперёд, что псы растерзают нас непременно, если мы их не зарубим. Да, друзья мои, бой со зверем - бой неравный. Жизнь человеческая драгоценна, вы нужны друзьям и знакомым, а собаки - что!

Все эти мысли нам с Рувимом пришли в голову в то время, когда мы с обнажёнными мечами сидели, успокаивая наших испуганных лошадей и ожидая злых собак.

Ждать нам долго не пришлось. В ушах наших снова прозвучал продолжительный громкий лай, а затем водворилась глубокая тишина, нарушаемая только быстрым, прерывистым дыханием испуганных лошадей. А затем внезапно и бесшумно на площадке между скалами, ярко освещённой лунным светом, появилось громадное, красно-бурое животное. Собака бежала, низко пригнув к земле чёрную морду. Появилась она и сейчас же исчезла во мраке. Животное не остановилось, не замедлило бега, не оглядываясь по сторонам, оно неслось вперёд по своему следу.

Вслед за этой собакой появилась вторая, а затем - третья. Все они были громадны и при тусклых лучах месяца казались ещё больше и страшнее, чем на самом деле. Как и первая, эти собаки не обратили на нас никакого внимания и устремились по следу, оставленному Децимусом Саксоном.

Первую и вторую собаку я пропустил. Я не ожидал того, что они пробегут мимо, но когда третья выпрыгнула на освещённую месяцем площадку, я вытащил из правого кобура пистолет и, поддерживая его длинное дуло левой рукой, сделал выстрел. Пуля попала в цель, так как пёс свирепо завыл от бешенства и боли, но на меня он не бросился, а продолжал бежать по следу.

Локарби тоже выстрелил, но в то время, когда был сделан этот второй выстрел, собака уже исчезла в кустах, и едва ли этот выстрел причинил ей вред.

Собаки пробежали так бесшумно и быстро, что их можно было принять за страшные привидения ночи. Если бы не свирепый вой, которым ответил один из псов на мой выстрел, я счёл бы их за бестелесных собак сказочного охотника Герна.

- Вот так звери! Но что же нам делать, Михей? - воскликнул мой товарищ.

- Они идут по следу Саксона, - ответил я, - мы должны поспешить, а то он один с ними не управится. А что, погони-то за нами не слышно?

- Ничего подобного.

- Значит, они вернулись обратно, а собак спустили на нас в виде последнего средства. Собаки, конечно, дрессированные и, сделав своё дело, вернутся в город. Однако, Рувим, надо поторапливаться: мы должны помочь товарищу.

- В таком случае мне придётся пришпорить тебя ещё раз, моя маленькая Дидоночка, - воскликнул Рувим. - Ну-ну же, лошадка, постарайся. Ей-Богу, Дидона, у меня не хватает духа тебя пришпорить. Уж постарайся сама для хозяина!

Лошадь точно поняла слова хозяина и принялась галопировать, причём скакала так усердно, что я, несмотря на все усилия, не мог опередить Рувима, и Ковенант все время шёл позади Дидоны.

- Должно быть, он поехал сюда, - произнёс я, тревожно всматриваясь в ночной мрак, - он говорил, что подыщет удобное место для того, чтобы дать псам отпор. А может быть, ввиду того что мы все равно отстали, он не надеялся на лошадь и утикает от погони.

- Ну от этих собак ни на какой лошади не уедешь. Они его все равно настигнут, - возразил Рувим. - Саксон это, конечно, понимает. Эге! Что это такое?

При свете месяца мы увидели на земле что-то чёрное и неподвижное. Это был труп собаки, конечно, той, в которую я выстрелил.

- Ну, слава Богу, с одной покончили, остаются только две! - воскликнул я радостно.

В этот момент, налево от нас и совсем близко, раздались два пистолетных выстрела. Мы направили лошадей в эту сторону и мчались теперь во весь опор.

И вдруг во мраке ночи раздался оглушительный рёв и лай. Сердце у нас обоих захолонуло, теперь это был уже не такой лай, который мы слышали в то время, как собаки шли по следу, отыскивая свою жертву. Это был непрерывный глухой рёв, настолько свирепый, что сомнений для нас не оставалось никаких. Очевидно, псы настигли свою жертву.

- Помилуй Бог!.. Вдруг они его стащили с лошади! - воскликнул прерывающимся от волнения голосом Рувим.

Та же самая мысль пришла и мне в голову, мне приходилось присутствовать на охоте на выдру, и я слыхал лай и рёв, который подымает стая,. настигнув свою жертву и терзая её в клочья. Теперь происходило это самое.

На сердце у меня было очень скверно. Я обнажил меч и решил, если мне не удастся спасти товарища, ответить, по крайней мере, как следует этим четвероногим дьяволам. Продравшись кое-как через молодые заросли дрока, мы прибыли к нашей цели. Глазам нашим представилась совершенно неожиданная сцена.

Прямо перед нами виднелась круглая лощинка, ярко освещённая лунными лучами. В середине лощинки возвышался гигантский камень. Таких камней рассеяно много в Солсберийской долине; это - остатки доисторических жертвенников. Камень имел никак не менее пятнадцати футов в вышину и во время оно стоял, разумеется, прямо, но ветер, непогода и осыпающаяся почва изменили его положение. Камень стоял под известным наклоном, и вследствие этого ловкий человек мог вскарабкаться на его вершину.

И вот на верхушке этого камня, неподвижный, со скрещёнными по-турецки ногами, сидел Децимус Саксон, похожий на диковинного идола прежних дней. Децимус сидел, важно попыхивая своей бесконечно длинной трубкой, что он делал всегда при затруднительных обстоятельствах. А внизу, у основания монолита (так называют эти камни наши учёные), заливались бешеным лаем две громадные ищейки. Собаки прыгали, становились одна другой на спину и бесновались, стараясь добраться до бесстрастной фигуры, сидевшей наверху, но все было напрасно. В бессильном бешенстве они и подняли тот оглушительный рёв, который нас так напугал.

Любоваться этой страшной сценой нам пришлось недолго, ибо собаки, как только нас завидели, бросили свои бессильные попытки добраться до Саксона и устремились на нас с Рувимом. Одна изних, громадное животное с горящими глазами и разинутой пастью, прямо бросилась на Ковенанта, стараясь схватить его за шею. При лунном свете я видел белые громадные зубы. Но я встретил собаку как следует. Сильным ударом наотмашь я разрубил ей морду. Пёс повалился, корчась, в лужу собственной крови.

Рувим с намерением встретить собаку пришпорил лошадь, но бедная, усталая Дидона устрашилась свирепого пса и, сделав несколько скачков, внезапно стала. Всадник полетел через голову лошади прямо на животное. Рувиму пришлось бы плохо, если бы он был предоставлен собственным силам. Он мог защищать свою глотку от зубов свирепой ищейки несколько моментов самое большее. Но я, видя отчаянное-положение товарища, вытащив оставшийся заряженным пистолет и, сойдя с коня, всадил пулю в бок псу, который боролся с Рувимом. Животное пронзительно завыло, пасть его закрылась, и оно медленно упало на землю. Рувим встал, испуганный, ушибленный, но ни мало не пострадавший.

- Я тебе обязан жизнью, Михей, дай Бог, чтобы я прожил столько, чтобы иметь время тебе отплатить за это, - сказал он.

Саксон, слезший с камня, прибавил:

- А я обязан вам обоим. Я плачу всегда мои долги. Я помню и зло, и добро. Как я без вас слез бы с этого пьедестала? Мне пришлось бы сидеть тут до скончания века, питаясь собственными сапогами. Santa maria! Ловкий удар вы нанесли, Кларк. Голова пса разлетелась вдребезги словно гнилая тыква. А что собаки за мной гнались - это неудивительно. Я забыл в Солсбери не только шёлковый платок, но и запасную подпругу. Псы гнались и за мной, и за Хлоей.

- А где Хлоя? - спросил я, обтирая окровавленный меч.

- Хлоя сама о себе хлопочет. Видите ли, как было дело. Видя, что псы меня догоняют, я сделал в них выстрел сперва из одного пистолета, а потом из другого, но извольте попасть в цель в то время, когда ваша лошадь скачет со скоростью двадцать миль в час. Дела мои оказывались весьма скверными. Зарядить пистолеты во второй раз было некогда, а моя рапира... Это лучшее оружие для дуэли, но зачем она, когда приходится иметь дело с собаками? Я прямо не знал, что предпринять, и вдруг увидел этот камень, поставленный добрыми древними жрецами. Очевидно, ставя этот камень, жрецы знали, что делают услугу храбрым кавалерам, спасающимся от гнусных четвероногих, я и забрался на него не мешкая, да и мешкать-то некогда было, ибо одна из моих пяток все-таки попала в ротик собачке. Она бы меня стащила вниз, если бы сумела разжевать шпору, но шпора, к счастью, оказалась несъедобной... Я думаю, все-таки, что одна из моих пуль попала в собаку.

Саксон зажёг хлопчатобумажную бумагу, хранившуюся в портсигаре, и стал осматривать труп собаки.

Оглядев пса, нападавшего на Рувима, он воскликнул:

- Эге, эта собака продырявлена точно решето. Скажите, добрый мистер Кларк, чем это вы заряжаете ваши пистолеты?

- Двумя свинцовыми пулями, - ответил я.

- И, однако, две свинцовые, пули сделали в теле собаки по крайней мере двадцать дыр. И о, чудеса-чудеса! Из кожи собаки торчит горлышко пузырька!

- Боже мой! - воскликнул я. - Теперь я вспомнил. Моя дорогая матушка положила в дуло одного из пистолетов пузырёк эликсира Даффи.

Рувим закатился хохотом.

- Вот так так! - воскликнул он. - Хо-хо-хо! А ты и всадил этот элексир в собаку. Представь себе, что эта история рассказывается у нас в "Пшеничном снопе", то-то смеху будет. Михей спас жизнь Рувиму, застрелив собаку пузырьком элексира Даффи!

- Не одним пузырьком, а также и пулей, Рувим, хотя, конечно, смешнее будет, если о пуле совсем не упоминать. Слава Богу, что пистолет ещё не развалился. Но что вы теперь полагаете делать, мистер Саксон?

- Отыскать свою кобылу, если это только возможно, - ответил искатель приключений. - Мы находимся в необозримой пустыне, и теперь ночь. Найти теперь лошадь также трудно, как найти штаны шотландца в куче белья. Это я опять из "Гудибраса".

- А вот лошадь Рувима Локарби не может далее двигаться, - ответил я, - впрочем, если только зрение меня не обманывает, я вижу огонёк вон там!

- Это блуждающий огонёк, - ответил Саксон и продекламировал из своей любимой поэмы:


Манит, зовёт издалека

И в топь заводит бедняка.


Впрочем, нет, - продолжал он, - огонь горит ярко и ровно. Так горят лампы, свечи, ночники, фонари и другие инструменты, приспособленные человеком к целям освещения.

- А где свет, там и жизнь, - воскликнул Рувим, - двинемся-ка на огонёк, может быть, мы найдём себе убежище.

- Полагаю, что мы не наскочим на наших друзей-драгун, - произнёс Саксон, - чтобы им опаршиветь. Как это они узнали, что мы едем к Монмаузу? А впрочем, может быть, этот самолюбивый офицерик сумел убедить товарищей, что я затронул честь полка, и они послали за нами погоню. Уж только попадись мне этот мальчишка! Я его не отпущу так скоро, как сегодня. Ну-с, ведите лошадей и пойдём на огонь. Больше нам делать ничего не остаётся.

Пробираясь между болотинами, мы пошли по степи. Светлая точка продолжала гореть во мраке. Приближаясь к этому источнику наших надежд, мы строили догадки, откуда может происходить этот свет. Предположим, что это человеческое жильё: но кто же это такой? Это, очевидно, человек, недовольный даже Солсберийской равниной. Она показалась ему недостаточно дикой и пустынной, и он построил себе жильё вдалеке от дорог, пересекающих эту дивную степь.

Действительно, дорога находилась во многих милях позади нас. Кроме нас, в это место степи никто, наверное, никогда не заходил. И мы-то забрались сюда по необходимости и случайно.

Если нашёлся пустынник, желавший навсегда уединиться от мира и людей, то он достиг своей цели.

Постепенно приближаясь к светлой точке, мы увидали, наконец, освещённое окно небольшого домика. Домик был построен в ложбинке, и заметить его можно было только с той стороны, с которой мы к нему подходили.

Небольшое пространство перед домом было очищено от кустарников, а посередине этого лужка ходила пропавшая Хлоя, пощипывая траву. Лошадь, по всей вероятности, подобно нам, пошла на огонёк в надежде разжиться овсом и водой. Саксон крякнул от удовольствия и, взяв лошадь за уздечку, повёл её за собой. Мы приблизились к двери одинокого домика.


Глава XI

Пустынник и золотой сундук


Сильный жёлтый свет, привлёкший наше внимание, выходил из отверстия, прорубленного в двери и игравшего роль окна. Когда мы подошли к домику, жёлтый свет сменился красным, а затем вдруг превратился в зелёный. Лица наши, стали поэтому мертвенно-бледными; особенно страшен был при этом освещении Саксон. Лицо его стало лицом мертвеца.

А затем мы ощутили странный и неприятный запах, выходящий из избушки. Что за странность такая! Разные света, этот запах, пустыня кругом... Старый солдат не был чужд суеверий и поэтому оробел. Он остановился и вопросительно взглянул на нас. Мы с Рувимом, однако, твёрдо решили постучаться в дверь одинокого дома. Саксон не стал противоречить, но пошёл позади. Я слышал, как он бормотал вполголоса приличные случаю заклинания.

Подойдя к двери, я постучал в неё рукояткой меча и крикнул, что пришли усталые путники, ищущие убежища на ночь.

В ответ на эти мои слова в избушке послышалось движение и поспешные шаги. Затем мы услыхали звон металла и шум запирающихся Замков. Наконец все смолкло. Я готовился постучать вторично., но за дверью раздался сильный, резкий голос:

- Здесь, господа, очень тесно, а насчёт провизии и совсем плохо. Вы находитесь всего в шести милях от Эмсбери, а там есть гостиница, называется "Герб Сесилей". В этой гостинице вы найдёте все нужное и для вас самих, и для ваших коней.

- Ну-ну, мой невидимый друг! - воскликнул Саксон, ободрённый тем, что услыхал человеческий голос. - Вы, право же, принимаете нас далеко нелюбезно. Во-первых, одна из наших лошадей окончательно разбита, да и другие не могут двигаться далее. До "Герба Сесилей" нам добраться так же трудно, как до "Зеленого человека" в Любеке. Прошу тебя, добрый человек, пусти нас переночевать.

За дверью опять послышался стук замков и стук болтов и засовов, и она медленно отворилась. Мы увидали человека, который с нами разговаривал.

Он стоял на пороге ярко освещённый светом, выходившим из домика. Это был человек очень почтённой наружности. Его волосы были белы как снег, и внешность говорила о недюжинном уме и пылком характере. Когда вы смотрели на высокое задумчивое чело этого человека и на длинную белую бороду, вы говорили себе, что видите философа, но, взглянув на его острые блестящие глаза, на гордый орлиный нос, на гибкую, прямую фигуру, вы начинали думать, что это воин, обладающий большой силой, которую не могли сломить годы.

Держал себя незнакомец важно и одет был богато, хотя и скромно - в чёрную бархатную одежду. Это богатство одежды находилось в странном противоречии с убожеством его пустынного жилища.

- Ага! - произнёс он, глядя на нас пристально. - Двое из вас ещё не знают военного дела, но третий, я вижу, старый солдат. И, кроме того, я вижу, что за вами гнались.

- Как это вы узнали? - спросил Децимус Саксон.

- Ах, друг мой, в своё время я тоже принадлежал к военному сословию. Глаза мои не так уж слабы, и я могу видеть, что вы долго и усердно шпорили ваших лошадей. Нетрудно также понять, почему окровавлен меч этого юного великана. Он, конечно, не ветчину резал, а предавался менее невинному занятию. Однако оставим это пока. Каждый настоящий солдат заботится прежде всего о своей лошади. Прошу вас, спутайте лошадей и оставьте их около дома. У меня, к сожалению, нет здесь прислуги.

Странное помещение, в которое мы вошли, было как бы продолжением горы, к которой оно было пристроено. Углы большой комнаты были во мраке, но посредине горел яркий костёр из угля, а над костром висел подвешенный к потолку медный горшок. Около огня стоял длинный деревянный стол, заставленный странными по форме склянками, чашами и трубочками. Названий всей этой утвари и её назначения я не знал и не знаю. На полке виднелся ряд бутылок, наполненных разноцветными жидкостями и порошками. На другой полке - книги в тёмных переплётах. Кроме этого, в комнате стоял другой, грубой, топорной работы, стол, двое шкапов, три или четыре деревянных стула и несколько больших щитов, прибитых к стенам. Щиты были покрыты непонятными цифрами и фигурами. Дурной запах, который мы слышали, подойдя к домику, здесь, в комнате, был очень силён. Исходил этот запах из медного горшка над огнём. Содержимое горшка кипело и бурлило. По комнате ходили пары.

Хозяин дома вежливо поклонился нам и сказал:

- Я последний представитель очень старого семейства. Зовут меня сэр Иаков Клансинг из Снеллобейского замка. Рувим наклонился ко мне и шепнул:

- Неужто в его Снеллобейском замке воняет так же, как здесь?

К счастью, старый рыцарь не слыхал этой шутки.

- Прошу вас садиться, - продолжал сэр Иаков. - снимайте шлемы, латы, сапоги. Представьте себе, что вы находитесь в гостинице, и будьте как дома. Простите меня, что я на одну минуточку вернусь к начатому мною опыту. Это дело не терпит отлагательств.

Саксон немедленно начал снимать с себя военные доспехи, но внимание моё было привлечено хозяином. Его изящные манеры и учёная внешность возбуждали моё любопытство и восхищение. Сэр Иаков приблизился к горшку, от которого шёл дурной запах, и начал помешивать кипевшую в нем жидкость. Лицо его отражало беспокойство. Было очевидно, что он слишком долго из вежливости занимался с нами и боялся теперь, что его опыт, очевидно, очень важный, испорчен. Он опустил в горшок большую ложку, зачерпнул немного жидкости, а затем медленно влил её снова в сосуд. Я увидал кипящую жидкость жёлтого цвета. Сэр Иаков, видимо, успокоился. Лицо его прояснилось, и он издал восклицание, означавшее удовольствие. Взяв со стола горсть беловатого порошка, он бросил его в котёл. Содержимое немедленно зашипело и запенилось, причём пена капала на огонь внизу, вследствие чего пламя приняло странный, зеленоватый оттенок, который мы заметили при приближении. Порошок, очевидно, очистил жидкость, ибо, когда старик стал переливать её из горшка в бутылку, она была уже не жёлтого цвета, а прозрачна как вода. На дне горшка оказался темноватый осадок, который он вытряс на лист бумаги. Сделав все это, сэр Иаков Клансинг отодвинул все бутылки на место и, улыбаясь, повернулся к нам.

- Ах да! Запах в этой комнате, может быть, неприятен вашим носам, не привыкшим к химическим опытам? Так мы его сейчас выгоним.

Он бросил несколько крупинок какой-то пахучей смолы в костёр, и комната немедленно наполнилась благоуханием. Хозяин между тем покрыл стол белой скатертью и, вынув из буфета блюдо с холодной форелью и большой пирог с мясом, поставил все это на стол и пригласил нас садиться и есть.

- Мне очень жаль, - сказал он, - что я не могу предложить вам чего-нибудь лучшего. Если бы мы были в Снеллобейском замке, я не оказал бы вам такого приёма: будьте в этом уверены. Но, впрочем, для голодных людей и это хорошо. Кроме того, я могу вам предложить ещё старого аликантского вина; у меня есть две бутылки.

Говоря таким образом, он из тёмного угла комнаты принёс вино, налил его в стаканы, уселся на дубовый стул с высокой спинкой и начал с нами любезно беседовать. Я рассказал старику о наших ночных приключениях, умолчав, однако, о том, куда мы едем. Сэр Иаков выслушал меня до конца, поглядел на меня пристально своими проницательными чёрными глазами и спокойно произнёс:

- Вы едете в лагерь к Монмаузу. Я знаю это, но, пожалуйста, не бойтесь. Я вас не выдал бы даже в том случае, если бы мог это сделать. Но скажите мне, неужели вы в самом деле думаете, что герцог может одолеть короля?

Саксон ответил:

- Видите ли, если герцог будет рассчитывать только на тех, кто прибыл с ним, то его война с королём будет дракой деревенской курицы с дрессированным боевым петухом. Но герцог рассчитывал, и вполне основательно, что вся Англия в настоящую минуту представляет громадный пороховой склад, и он старается бросить в этот склад горящую искру.

Старец печально покачал головой.

- Не верю я в это, - сказал он. - У короля много сил; скажите, откуда, например, герцог возьмёт обученных солдат?

- А милиция? - сказал я.

- Да, - подтвердил Саксон, - среди милиции есть много людей старого парламентского закала. Люди охотно возьмутся за оружие, когда им скажут, что нужно защищать свою веру. Да что там толковать! Пустите только в лагерь к Монмаузу полдюжины гнусавых проповедников в широкополых шляпах, и все просвитериане зароются около них, как пчелы около горшка с мёдом. Ни один сержант не наберёт столько новобранцев, как они. Вы разве не знаете, что для Кромвеля солдат в восточных графствах поставляли только проповедники. Ведь эти сектанты чудной народ. Для них посул вечного блаженства куда важнее десятифунтового кредитного билета. Хорошо было бы, если бы я мог уплатить свои долги этими обещаниями.

- По вашим словам я вижу, сэр, - заметил наш хозяин, - что вы не сектант, и однако же вы не отдаёте свою шпагу и ваши знания слабейшей стороне. Почему вы действуете таким образом?

- Да именно потому, что это - слабейшая сторона, - ответил искатель приключений, - я с удовольствием уехал бы с братом в Гвинею и не путался бы в это дело, ограничившись передачей писем и тому подобными пустяками. Но уж если мне привелось принять участие в этой борьбе, то я буду сражаться за протестантизм и Монмауза. Мне все равно, кто будет сидеть на троне - Иаков Стюарт или Иаков Вольтере, но вот армия и двор Иакова Стюарта уже сформированы и вакансий там нет. Другое дело - Монмауз. Ему нужны и солдаты, и придворные, и может случиться, что он с радостью примет мои услуги и, само собою разумеется, прилично их оплатит.

- Вы рассуждаете здраво, - ответил сэр Иаков Клансинг, - но упускаете из виду одно важное обстоятельство. Вы рискуете головой в том случае, если партия герцога потерпит поражение.

- Ну, уж это само собою разумеется; но ведь без риска нельзя. Если в карты садишься играть, то надо и на ставку что-нибудь положить, - ответил Саксон.

Старик обратился ко мне:

- Ну а вы, юный сэр? Что вас заставило принять участие в столь опасной игре?

- Я происхожу из пуританского семейства, - ответил я, - мои родные всегда сражались за народную свободу против утеснителей. Я пошёл на войну вместо отца.

- А вы, сэр, что скажете? - спросил сэр Иаков, взглядывая на Рувима.

- Я поехал для того, чтобы людей посмотреть, и, кроме того, потому, что хочу быть вместе со своим другом и товарищем, - ответил Локарби.

- Ну, господа, в таком случае у меня есть гораздо более уважительные причины ненавидеть всех, кто носит имя Стюартов! - воскликнул сэр Иаков. - Если бы у меня не было дела, которое никак нельзя оставить, я, может быть, отправился бы с вами на запад. Да, я ещё раз покрыл бы свою седую голову стальным шлемом. Да, я ненавижу Стюартов. Скажите мне, в чьих руках находится теперь Снеллобейский замок? Где те аллеи, среди которых жили и умирали Клансинги с тех самых пор, как Вильгельм Завоеватель вступил на английскую почву? Собственником этого чудного имения является теперь купчишка, тёмный человек, наживший себе богатство мошенничествами и утеснением рабочих. Если бы я, последний из Клансингов, осмелился войти в наши родовые леса, этот купчишка приказал бы сельским властям арестовать меня, а то просто выгнал бы меня при помощи своих наглых лакеев и конюхов.

- Но как же случилось это несчастье? - спросил я.

- Наполним наши стаканы! - воскликнул старик, наливая нам вина. - Господа, я предлагаю следующий тост: да погибнут все вероломные и бесчестные принцы! Вы спрашиваете, как случилось, что я потерял своё родовое имение? Я отвечаю вам. В то время когда Карла I преследовали неудачи, я держал его сторону. Я защищал его как брата родного. Я сражался за него при Эджехилле, Незби и в двадцати битвах и стычках. Защищая права Карла на трон, я сформировал за свой счёт конную роту. Отряд мой состоял из моих же садовников, конюхов и окрестных крестьян, преданных нашему дому.

Моя военная казна стала истощаться, а деньги были нужны, так как борьба продолжалась. Пришлось расплавить серебряные блюда и подсвечники. Так не я один делал, а многие кавалеры. Серебряная посуда превратилась в деньги, которые пошли на уплату солдатам. Мы тянули таким образом несколько месяцев, а затем денег опять не стало, и опять мы стали искать их у себя же. На этот раз я продал дубовый лес и несколько ферм. Нас разбили при Марстоне, и, чтобы избегнуть последствий этой катастрофы, понадобились величайшие усилия. Деньги требовались в большом количестве. Я не стал вертеться в разные стороны, я отдал все своё состояние... В нашем околотке был мыловар, осторожный человек с толстой кожей. От гражданских распрей он стоял в стороне, но на мой замок поглядывал давно. Этот жалкий червяк был честолюбив, его заветная мечта была в том, чтобы сделаться дворянином, как будто можно сделаться дворянином, захватив старый дворянский дом?! Мне пришлось удовлетворить этого лавочника, я продал ему родовое имение, а деньги, вырученные от этой продажи, отдал все до последней копейки в казну короля. Когда нас окончательно разбили под Ворчестером, я прикрывал отступление молодого принца. Могу сказать положа руку на сердце, что в те времена я был последним роялистом - исключая тех; что были на острове Мене, - который защищал святость монархии. Республика объявила цену за мою голову, я был объявлен опасным бунтовщиком и вынужден был спасать свою жизнь бегством. Сев на корабль в Гарвиче, я прибыл в Голландию с мечом у пояса и несколькими золотыми монетами в кармане.

- Ну, что же, для кавалера и этого довольно, - сказал Саксон, - в Германии ведь идут постоянные войны и в воинах нуждаются. Если северные немцы не воюют с французами и шведами, то уж будьте уверены, что южные немцы дерутся с янычарами.

- Я так и поступил, - ответил сэр Иаков, - я нашёл себе должность в голландской армии, и во время моей службы мне там пришлось встретиться ещё раз на поле битвы с моими старыми врагами - круглоголовыми. Кромвель оказал помощь Франции и послал королю на помощь бригаду Рейнольдса. Людовик был очень рад прибытию этих прекрасных войск. Клянусь Богом, я вам рассказываю правду... Дело это было в Дюнкерке. Я стоял на крепостном валу... Представьте же себе: мне вместо того, чтобы помогать защите крепости, пришлось волей-неволей восхищаться атакой неприятеля. У меня прямо сердце запрыгало от радости, когда, я увидал своих круглоголовых соотечественников. Они шли на нас в атаку через пробитую брешь. Как я увидал этих ребят с лицами, как у бульдогов, так я не знаю, что со мной сделалось. Они шли с пиками наперевес, распевая псалмы и не обращая внимания на пули, которые так и свистали над ними. Ах! Какое это было зрелище! А затем они схватились врукопашную с фламандцами, и как схватились! Я должен был ненавидеть их. Они были враги, но я не мог их ненавидеть. Совершенно напротив, я радовался за них и гордился ими. Я почувствовал, что они - настоящие англичане. Прослужил я в Голландии, однако, недолго, ибо скоро был заключён мир, и я занялся химией, к которой имею большую склонность. Сперва я работал в Лейдене под руководством Форхсгера, а затем перебрался в Страсбург к Дечюи. Но я боюсь, что эти великие имена вам совершенно незнакомы.

- Право! - воскликнул Саксон. - В этой химии есть, должно быть, что-либо этакое привлекательное. В Солсбери мы встретили двух офицеров из Голубой гвардии; весьма почтённые люди, но тоже, как и вы, имеют слабость к химии.

- Да неужели? - Воскликнул сэр Иаков с любопытством. - А к какой школе они принадлежат?

- Ну, этого я вам объяснить не сумею, - ответил Саксон, - я сам в этом деле ничего не понимаю. Одно только я знаю, что эти офицеры не верят, чтобы Гервинус из Нюренберга, которого я стерёг в тюрьме, да и всякий другой человек, мог бы превращать один металл в другой.

- Ну, за Гервинуса я отвечать не могу, - сказал наш хозяин, - но относительно превращения металлов я могу дать вам моё рыцарское слово, что это вполне возможно.

Впрочем, об этом после, я продолжаю свой рассказ. Наступило наконец время, когда Карл II был приглашён занять трон Англии. Все мы, начиная от придворного карлика Джеффри Гудсона и кончая милордом Кларендоном, возрадовались. Все мы надеялись вернуть своё положение. Что касается лично меня, то я решил немного обождать с подачей прошения королю. Я думал, что он сам вспомнит о бедном кавалере, который разорился, защищая права его семейства. И я стал ждать. Ждал-ждал и ничего не дождался. Тогда я отправился на утренний приём и был представлен Карлу.

"А! - сказал король, сердечно приветствуя меня (вы знаете, конечно, что Карл умел прикидываться сердечным). - Вы, если не ошибаюсь, сэр Джаспер Кильгрев?" - "Нет, ваше величество, - ответил я, - я сэр Иаков Клансинг, бывший владелец Снеллобейского замка в Стаффордском графстве".

И я напомнил королю о Ворчестерской битве и о многих военных приключениях, которые мы с ним вместе испытали.

"Верно-верно! - воскликнул король. - Как это я все позабыл? Ну, как у вас там в Снеллобе?"

Я сказал королю, что замок уже не принадлежит мне, и вкратце рассказал ему, в каком положении нахожусь. Лицо короля омрачилось, а обращение сразу же сделалось холодным.

"Все ко мне приходят за деньгами и местами, - произнёс он, - а парламент так жадничает и даёт мне так мало денег, что я положительно не могу удовлетворить этих требований. Однако, сэр Иаков, мы посмотрим, что можно для тебя сделать".

И с этими словами король отпустил меня. В тот же самый вечер ко мне явился секретарь милорд Кларендон и объявил мне с великой торжественностью, что ввиду моей давней преданности престолу и потерь, понесённых мною, король милостиво соизволил пожаловать мне чин лотерейного кавалера.

- Извините, сэр, что значит лотерейный кавалер? - спросил я.

- А это значит не что иное, как утверждённый правительством содержатель игорного дома. Такова была королевская награда. Мне позволили открыть притон. В этот притон я должен был заманивать молодых, богатых птенцов и там их обирать. Мне дали право для того, чтобы вернуть благосостояние, разорять других. Моя честь, моё имя, моя репутация - все это не ставилось ни во что. Мне предлагали открыть игорный дом.

- Но я слышал, что некоторые лотерейные кавалеры сделали себе состояние, - задумчиво сказал Саксон.

- Это меня не касается. Я знаю только то, что я не гожусь в содержатели игорного дома. Это не моё дело. Я отправился снова к королю и умолял его, чтобы он мне оказал свою милость в какой-нибудь иной форме. Король выразил своё удивление по поводу того, как это я, такой бедный человек, обнаруживаю такую брезгливость и прихотливость. При дворе я пробыл несколько недель. Было там много таких, как я, бедных кавалеров. И вот мы имели удовольствие наблюдать, как братья короля тратили на азартную игру и на девок такие суммы, на которые можно было бы вернуть наши потерянные вотчины. Я помню, как однажды сам Карл поставил на карту такую сумму, которая удовлетворила бы самого требовательного из нас. Я бывал всюду: и в Сентжемском парке, и в Уантгольской галерее, стараясь попадаться на глаза королю, надеясь, что он вспомнит и сделает что-нибудь для улучшения моей участи. И я дождался: Карл обо мне вспомнил. Секретарь лорд Кларендон явился ко мне во второй раз и объявил, что король освобождает меня от обязанности присутствовать во дворце в том случае, если у меня нет средств одеваться по моде.

Такова была милость, оказанная Карлом старому, больному воину, который для него и его отца пожертвовал здоровьем, состоянием, положением и всем на свете!

- Какое бесстыдство! - воскликнули мы все.

- И можете вы удивляться после того, что я проклял весь род Стюартов? Лживый, развратный и жестокий род! Что касается моего имения, я его мог бы купить хоть завтра, если бы захотел. Но зачем оно мне, когда у меня нет наследника?

- Ага! - произнёс Децимус Саксон, бросая искоса взгляд на нашего собеседника. - Вы, стало быть, поправили с тех пор ваши дела? Вы, может быть, открыли способ, как вы уже изволили говорить, превращать железные горшки и кастрюли в золото? Но нет, этого не может быть. Я вижу в этой комнате, сосуды из железа и меди. Если бы вы умели превращать железо в золото, они были бы, конечно, золотыми.

-Золото полезно, но полезно и железо, - сказал сэр Иаков тоном оракула. - Нельзя заменить один металл другим.

- Но, - заметил я, - те офицеры, которых мы встретили в Солсбери, уверяли, будто вера в превращение металлов нелепа и составляет удел невежественных людей.

- В таком случае, - ответил старик, - эти офицеры доказали, что у них меньше знания, чем предрассудков. Первым открыл тайну превращения металлов шотландец Александр Сетоний. В марте месяце 1602 года он превратил кусок свинца в золото в доме некого Ганзена в Роттердаме. И это Ганзен засвидетельствовал истинность события. Этот Александр Сетоний удачно повторил свой опыт перед тремя учёными людьми, посланными к нему императором Рудольфом, и научил своей тайне Иогана Вольфганга Дингейма из Фрейбурга и Густенгофера из Страсбурга. А последний преподал это искусство моему знаменитому учителю...

- А уж он научил вас! - торжественно воскликнул Саксон. - Добрый сэр, со мною, к сожалению, очень мало металла, но вот вам моя каска, латы, наплечники, наручники, наколенники; вот вам ещё моя шпага, шпоры и бляхи со сбруи лошади: прошу вас, употребите ваше благородное искусство и превратите все это в золото. А через несколько дней я притащу вам целую кучу железа, и вам будет на чем показать своё искусство.

- Не так скоро, не так скоро, - ответил алхимик, улыбаясь и качая головой. - Металлы действительно могут быть превращаемы в золото, но это делается Медленно и в должном порядке. Золото производится небольшими кусочками, и на это надо потратить много труда и терпения. Человек, желающий обогатиться этим способом, должен много и долго трудиться. Но в конце концов его труды увенчаются успехом; этого отрицать нельзя. Ну, а теперь, господа, бутылки пусты, и ваш юный товарищ начал клевать носом. Я полагаю, что будет благоразумно, если вы употребите остаток ночи на отдых.

Он вытащил из угла несколько ковров и одеял и разостлал их на полу.

- Это солдатское ложе, - сказал он, - но вам не раз придётся спать ещё в худшей обстановке, прежде чем вы посадите Монмауза на королевский престол. Что касается меня, то я сплю во внутренней комнате, которая выдолблена в самой горе.

Сказав ещё несколько слов и пожелав нам спокойной ночи, старик взял лампу и вышел в дверь, находившуюся в дальнем углу комнаты и которую мы до сих пор не замечали. Рувим, который не имел отдыха со времени отбытия из Хэванта, лёг на ковры и быстро заснул, положив себе под голову седло вместо подушки. Саксон и я просидели ещё несколько минут около пылающего очага.

- Химия-то не очень плохое дело, бывают занятия и похуже, - глубокомысленно заметил мой товарищ, выколачивая золу из трубки, - видите ли вы там, в углу, окованный железом сундук?

- Ну и что же?

- А то, что этот сундук наполнен на две трети золотом, которое нафабриковал этот почтённый джентльмен.

- А вы почём это знаете? - недоверчиво спросил я.

- А видите ли, когда вы постучали в дверь рукояткой меча, он подумал, что мы ломимся в дом. Вы слышали, конечно, его шаги. Он ходил взад и вперёд и суетился. Ну а я благодаря своему росту заглянул в дом через дыру в стене и видел, как он что-то бросил в сундук и запер его. Я слышал звон; в сундук я заглянул мельком и готов поклясться, что там светилось что-то темно-жёлтое. Так только золото светится. А посмотрим-ка, правда ли сундук заперт?

Саксон встал, подошёл к сундуку и сильно дёрнул его за крышку.

- Тише, тише, Саксон! - сердито закричал я. - Что подумает о вас хозяин, если выйдет сюда?

- А зачем же он держит такие вещи в доме? Вот что, Кларк, я открою крышку кинжалом.

- Клянусь небом, Саксон, что я вас повалю на пол, если вы осмелитесь сделать что-либо в этом роде, - прошептал я.

- Ну-ну, юноша, я пошутил! Мне просто хотелось посмотреть ещё раз на сокровища... А знаете что? Если бы он не был обижен королём, мы были бы вправе взять это золото в качестве военного приза. А потом, разве вы не заметили, что он назвал себя последним английским роялистом? И кроме того, он признался, что объявлен опасным бунтовщиком. Ваш отец, на что он благочестив, но непременно бы согласился ограбить этого амалекитянина. И кроме того, Кларк, ведь мы его даже и не очень обидим. Ведь он делает золото с такою же лёгкостью, как ваша добрая матушка - пироги с брусникой.

- Довольно разговоров! - сказал я сурово. - Об этом и рассуждать нечего. Ложитесь-ка спать, а то я позову хозяина и скажу ему, какого молодца он к себе впустил.

Саксон поворчал на меня, но наконец улёгся. Я лёг рядом с ним, но спать не стал. Скоро через плохую крышу над нашими головами стал проникать мягкий свет утра. По правде гоаоря, я боялся заснуть: я опасался, что жадный

Саксон не воздержится от искушения и опозорит нас перед нашим гостепреимным хозяином.

Наконец Саксон заснул. Дыхание его стало глубокое и ровное. Теперь я мог последовать его примеру и посвятить несколько часов отдыху.


Глава XII

Встреча около виселицы


Утром мы позавтракали остатками ужина и отправились седлать лошадей, готовясь к отъезду. Но не успели мы сесть на лошадей, как из дому поспешно выскочил наш гостеприимный хозяин. В руках у него были военные доспехи.

- Пойдите-ка сюда, - сказал он Рувиму. - Вы, мой мальчик, идёте на врагов с обнажённой грудью, а ваши товарищи закованы в сталь. Это неладно. У меня есть моя старая кольчуга и шлем. Думаю, что они вам будут впору. Вы, правда, потолще меня, но зато я сложен плотнее вас. Ну, что? Так оно и есть! Если бы придворный мастер Сига Саман делал эти латы для вас по мерке, он не сделал бы лучше. А теперь попробуем шлем. Ну, что же, и он прекрасно сидит. Ну, молодой человек, теперь вы стали кавалером хоть куда. Монмаузу - да и всякому другому - будет приятно увидеть под своими знамёнами такого молодца.

Шлем и латы были сделаны из великолепной лиланской стали, богато украшены золотом и серебром. Общий вид снаряжения был суров и воинствен, и Рувиму, с его румяным и добродушным лицом, его новый наряд не совсем-таки подходил. Он был немножко смешон в этом убранстве.

Мы с Саксоном взглянули на Рувима и улыбнулись. Старый кавалер заметил нашу улыбку и сказал:

- Нечего, нечего смеяться! Этот мальчик - хороший мальчик, у него доброе сердце, и вполне естественно, чтобы этот драгоценный бриллиант был в подобающей оправе.

- Я вам очень обязан, сэр, - воскликнул Рувим, - я не нахожу слов, чтобы выразить вам мою признательность. Святая Матерь! Мне прямо хочется скакать назад в Хэвант, чтобы показаться там всем. Пускай они сами убедятся, какой из меня вышел воин.

- Это испытанная сталь, - заметил сэр Иаков, - пистолетная пуля от неё отскакивает... Ну, а вы... И обернувшись ко мне, он сказал:

- Я вам приготовил маленький подарок; возьмите его на память о нашей встрече. Я ещё вчера заметил, что вы бросали жадные взоры на мои книги. Вот вам томик Плутарха. Здесь описываются великие люди древности. Перевод на английский язык сделан несравненным Латимером. Возьмите с собой эту книгу и старайтесь в вашей жизни подражать этим людям - великанам, жизнь которых здесь описана. В ваш седельный мешок я кладу небольшой, но довольно тяжёлый пакетик, который прошу вас отдать Монмаузу в день вашего прибытия к нему

А затем, обращаясь к Децимусу Саксону, старик сказал:

- Вам, сэр, позвольте предложить небольшой слиток девственного золота. Вы можете сделать из него булавку или какое другое украшение в этом роде. Вы можете носить это украшение со спокойной совестью, ибо золото получено вами честно, а не украдено у хозяина во время его сна.

Мы с Саксоном обменялись удивлёнными взглядами. Слова сэра Иакова показывали, что он слышал наш ночной разговор. Старец, однако, не выказывал никакого раздражения, а напротив, стал показывать нам нашу дорогу и давать разные наставления.

- Поезжайте вот по этой маленькой тропинке, - сказал он. - По ней вы выберетесь на довольно широкий просёлок, который ведёт на запад. По этой дороге почти совсем не ездят, и вы вряд ли встретитесь там с неприятелями. Миновав деревни Фованд и Хиндон, вы доберётесь до Мира, а оттуда уж недалеко и до Брутона, который находится на границе Сомерсета.

Поблагодарив нашего почтённого хозяина за его великую доброту к нам, мы натянули поводья и двинулись в путь. А старец остался продолжать свою странную одинокую жизнь в пустыне. И удивительное же место выбрал он для своей хижины! Проехав всего-навсего несколько шагов, мы обернулись, чтобы послать наш последний привет, но и он, и его дом уже исчезли. Напрасно мы вглядывались в окружающую нас ложбину, стараясь определить место, но все было напрасно. Дом, в котором мы встретили такой радушный приём, сделался совершенно невидим. Прямо перед нами раскинулась необозримая, тёмная от поросшего на ней дрока равнина. Равнина эта, немного неровная, шла без малейших перерывов до самого горизонта. На всем этом пространстве не было заметно никаких признаков жизни. Только изредка мы видели убегающего в свою нору кролика, испугавшегося лошадей, овец, которые едва могли поддерживать свою жизнь, питаясь грубой, похожей на проволоку травой. Печальное это было место! Тропинка была так узка, что приходилось ехать гуськом. В тех местах, где это было возможно, мы выравнивались и галопировали в ряд. Все мы молчали.

Рувим, очевидно, думал о своём новом убранстве. Он то и дело поглядывал на свои латы и нарукавники. Саксон ехал, полузакрыв глаза и тоже о чем-то думая. Что касается меня, то я не мог отделаться от скверного впечатления, которое на меня произвело злое намерение солдата, собиравшегося ограбить сундук с золотом. Моё возмущение достигло высшей степени после того, как я узнал, что хозяин слышал наш разговор. Может ли произойти что доброе от общения с таким человеком, лишённым всякого чувства благодарности?

И негодование моё достигло такой силы, что я не вытерпел наконец. В эту минуту мы проезжали мимо места, где скрещивались две дороги. Я остановился, и указывая на этот перекрёсток Саксону, сказал:

- Поезжайте по этой дороге и оставьте нас. Вы доказали, что не годитесь для общества честных людей.

- Клянусь святым крестом! - воскликнул Саксон, хватаясь за рукоять рапиры. - Вы потеряли разум, Кларк. Знаете ли вы, что таких слов не может перенести ни один порядочный кавалер.

- И однако, я говорю правду, - ответил я. Лезвие рапиры блеснуло а воздухе в то время, как лошадь Саксона, почувствовав шпоры, сделала отчаянный прыжок. Саксон стал передо мною. Его гордое, худое лицо было искажено страстью.

- Место здесь великолепное! - воскликнул он. - И мы можем очень скоро выяснить это дело. Вынимайте свой меч и поддерживайте свои слова оружием.

- Я не сделаю и шага, чтобы напасть на вас, - ответил я. - С какой стати я буду нападать на вас? Я ничего против вас не имею. Но если вы ко мне сунетесь, то, конечно, я вышибу вас из седла, несмотря на все штуки, которые вы умеете делать вашей шпагой.

Произнеся эти слова, я обнажил свой меч и стал настороже. Я имел основание думать, что этот старый воин учинит на меня жестокое, внезапное нападение.

- Клянусь всеми святыми! - воскликнул Рувим, вынимая пистолет. - Я выстрелю в первого из вас, кто нанесёт удар. Пожалуйста, бросьте ваши шутки, дон Децимо; клянусь вам Богом, что я убил бы вас даже в том случае, если бы вы были моим родным братом. Прячьте-ка скорее вашу шпагу, а то у меня курок очень слаб да и палец что-то дёргается.

- Черт вас возьми! Вы портите игру, - мрачно сказал Саксон, пряча рапиру в ножны. А затем, подумав несколько минут, он сказал: - И то, Кларк, я затеял ребячество. Глупо будет, если товарищи, имеющие перед собою важное дело, станут ссориться из-за пустяков. Я - старый человек, в отцы вам гожусь, и вызывать вас на дуэль было нехорошо с моей стороны. Вы ещё мальчик, говорите, не подумав, и легко можете сболтнуть лишнее. Вы должны, однако, признать, что сказали не то, что думали.

Я видел, что Саксон требовал только формального извинения и готов удовлетвориться всем, чем угодно, и поэтому ответил:

- Я согласен, что слова мои были слишком прямы и грубы, но все-таки ваши взгляды слишком разнятся от наших, и если этого противоречия нельзя устранить, то мы не можем быть вашими товарищами.

- Ладно-ладно, господин нравственный человек, - ответил Саксон. - Вы требуете, чтобы я бросил свои привычки. Но клянусь богами, если вы уж такой щепетильный, если я вам не нравлюсь, то что бы вы сказали о тех людях, которых пришлось встречать мне? Однако оставим это; видно, нам пора уже быть на войне. Наши добрые мечи не хотят сидеть в ножнах и просят себе работы.


В ножнах лежать мечу без дела

Ужасно как-то надоело.

Он без работы приуныл

И ржавчиной себя губил.


Видите, Кларк, старый Самуэль предвидел и это ещё прежде вас.

- Господа, да когда же кончится эта скучная равнина! - воскликнул Рувим. - Скучища тут ужасная, и немудрёно, что и лучшие друзья сделаются врагами. Право. подумаешь, что мы находимся в какой-то Ливийской пустыне, а это вовсе не Ливия, а Вельдширское графство, принадлежащее его величеству высоко немилостивому Якову Второму.

- Вот я вижу дымок, глядите, там, около горы, - сказал Саксон, указывая на юг.

- Надо полагать, что это ряд домов, - ответил я, прикрывая рукой глаза и вглядываясь в даль, - но это очень далеко. Я разглядеть не могу, солнечный свет мешает.

- Надо полагать, что это и есть деревня Хиндон, - сказал Рувим. - Ох, этот стальной камзол! Как он здорово пригревает! А что, господа, не будет это чересчур по-штатски, если я сниму панцирь и подвяжу его под шею Дидоне.

Если это не сделать, я испекусь заживо, как рак в собственной скорлупе. Что вы скажете на это, светлейший, не будет ли мой поступок противоречить тем тридцати девяти военным правилам, которые вы носите на своей груди?

- Ношение тяжести, содержащейся в вашем вооружении, молодой человек, - ответил важно Саксон, - есть одно из воинских упражнений, и, уклоняясь от этого упражнения, вы не сделаетесь совершенным воином. Вам нужно научиться ещё очень многому. Между прочим, сидя на коне, не торопитесь угрожать товарищам пистолетом. Это очень опасно. В то время когда вы предаётесь этому неразумному занятию, ваша лошадь может сделать движение, курок пистолета спустится, и в армии Монмауза одним старым и опытным солдатом будет меньше.

- В этих ваших словах было бы очень много правды, если бы мой пистолет был заряжён, - ответил мой друг, - но я позабыл его вчера зарядить после того, как стрелял в большую жёлтую собаку.

Децимус Саксон печально покачал головой.

- Сомневаюсь, что из вас можно будет сделать хорошего солдата, - сказал он, - какой вы солдат, если сваливаетесь с лошади каждый раз, как она спотыкается. И затем вы обнаруживаете легкомыслие, тогда как настоящий солдат должен быть серьёзен. Вы грозите незаряжёнными пистолетами и, наконец, изъявляете готовность снять с себя и повесить на шею лошади панцирь, от которого не отказался бы сам Сид. И, однако, у вас, кажется, есть мужество и храбрость, ибо, если бы у вас их не было, вы не были бы здесь.

- Спасибо, сеньор! - воскликнул Рувим и поклонился Саксону так низко, что опять чуть не свалился с лошади. - Последняя мысль исправила предыдущие, а иначе я, чтобы защитить свою воинскую честь, непременно скрестил бы свой меч с вашим.

Саксон произнёс:

- А что касается этого происшествия сегодня ночью... Я говорю о сундуке, который, как я полагаю, был наполнен золотом и коим я хотел овладеть как законной военной добычей. Я готов теперь признать, что в этом деле обнаружил недостодолжную поспешность и опрометчивость. Ведь старик-то принял нас очень радушно.

- Не будем вспоминать об этом, - ответил я, - но прошу вас, воздержитесь от таких порывов в будущем.

- Но в том-то и дело, - ответил Саксон, - что в этих, как вы говорите, порывах виноват не я, а Вилль Споттербридж, человек, не имевший никаких похвальных качеств.

- А при чем же тут этот Вилль? - заинтересовался я.

- А вот при чем. Отец мой, видите ли, был женат на дочери этого самого Билля Споттербриджа, и вследствие этого наша старая честная кровь была испорчена нездоровой примесью. Вилль жил во времена Иакова и был первым распутником Флит-стрита. В Альзации он считался первым коноводом, а Альзация, джентльмены, была любимым местом сборища всех драчунов и скандалистов. Кровь этого Вилля через его дочь была передана нам десятерым. Я рад, что я последний в роду и что во мне эта ядовитая кровь явилась уже в ослабленном виде. Я чужд пороков моего деда, и эти его пороки выражаются во мне только умеренной гордостью и похвальным стремлением к честной наживе.

- Но как же повлияла кровь Споттербриджа на ваш род? - спросил я.

- Как?! - ответил Децимус. - А вот как. В старину Саксоны были довольными собой, краснощёкими и круглолицыми людьми. Шесть дней в неделю они ходили с молитвенниками, на седьмой брали в руки Библию. У моего отца были, положим, свои слабости: он иногда, бывало, лишнюю кружку пива выпьет или же выругается, а любимыми его ругательствами были: "чтоб тебя негры съели" и "собачье сердце"... Но рассудите сами, какая это брань? Это даже и не грех, а между тем мой отец был так благочестив, что даже эти свои слабости оплакивал, да как?! Словно он всеми семью смертными грехами согрешил. Вот каков был наш отец. Что же вы думаете, мог ли такой человек зачать десятерых долговязых и сухопарых ребят, из коих десять могли бы быть родными братьями и сёстрами Люциферу и двоюродными - Вельзевулу?

- Мне жаль вашего отца, - сказал Рувим.

- Вам его жаль? Нет, его жалеть нечего, а нас, его детей, надо жалеть - вот кого. Ведь он-то находился в здравом уме и твёрдой памяти, как вступил в брак с дочерью воплощённого дьявола Вилля Споттербриджа. А женился он на ней потому, что ему нравилось, как она пудрилась и к лицу мушки приклеивала. Чего же его жалеть? Вот другое дело мы, его дети. К нашей хорошей честной крови была примешана кровь этого кабацкого Гектора, и мы на это имеем право жаловаться.

- Ну, если рассуждать таким манером, - сказал Рувим, - то придётся признать, что один из наших предков женился на женщине с чертовски сухой глоткой. Должно быть, мы с отцом потому так и любим выпить.

- Вот то, что вы унаследовали чертовски дерзкий язык, так это верно, - проворчал Саксон и, обращаясь ко мне, продолжал: - Из всего того, что я сказал вам, легко понять, что вся наша жизнь - я говорю о братьях и сёстрах - есть непрерывная борьба между естественной добродетелью Саксонов и греховными наклонностями Споттербриджа. Моё вчерашнее поведение есть один из таких случаев. Во мне живёт чуждая мне и злая сила.

- Ну, а ваши братья и сестры? - спросил я. - Как на них повлияла кровь Споттербриджа?

Дорога была утомительная и скучная, и болтовня старого солдата немного развлекала.

- О, они все пали побеждённые злом! - простонал Саксон. - Увы, увы! Какие бы прекрасные люди вышли из них из всех, если бы они направили свои дарования к добру. Прима - это моя самая старшая сестра. Она вела себя очень хорошо, пока не вышла замуж. Секундус был прекрасным моряком; ещё молодым человеком он завёл уже себе собственный корабль. Люди, однако, стало замечать странности. Ушёл однажды Секундус в море на шхуне, а возвратился на бриге. Ну, его арестовали, стали допрашивать. Секундус объявил, что нашёл бриг пустым в Северном море, а так как судно ему понравилось, то он бросил шхуну, а бриг взял себе. Может быть, брат говорил и правду, начальники не стали проверять его слов, и Секундус был повешен. Что касается моей сестры Терции, она в молодые годы ещё сбежала со скотопромышленником, приехавшим с севера, и находится в бегах до сих пор. Квартус и Нонус давно уже занимаются тем, что вызволяют чёрных людей из их окаянной языческой страны, а затем везут их в трюме корабля на плантации, где эти чёрные язычники могут, если хотят, познать спасительную христианскую религию. Квартус и Нонус, впрочем, люди необузданные, грубые и никакой любви к своему младшему брату не чувствуют. Квинтус был многообещающим мальчиком, но с ним случилось несчастье. Он нашёл на месте крушения какого-то корабля бочку рома и вскоре затем умер. Секстус мог сделать себе карьеру, так как ему удалось получить место писца и атторнея Джонни Трантера, но у Секстуса был чересчур предприимчивый характер, и в один прекрасный день он, захватив все деньги и ценные документы своего хозяина, убежал в Голландию. Это было очень неприятно для Джонни Трантера, и он до сих пор не может найти ни Секстуса, ни своих денег и бумаг. Сентимус умер мальчиком. Что касается Октавуса, то Вилль Споттербридж сказался в нем очень рано. Убит он во время игры в кости в драке с партнёрами. Враги Октавуса утверждали, что у него были кости, налитые свинцом, так что шестёрка всегда выходила у него, но это, может быть, и враки. Так-то, молодые люди. Пусть этот трогательный рассказ будет для вас предостережением. Не будьте глупцами и, если захотите вступить в семейную жизнь, выбирайте себе свободных от порочных наклонностей девушек в жены. Поверьте мне, что красивое личико не может вознаградить за отсутствие добродетели. Главное - это добродетель.

Рувим и я, несмотря на все наши усилия, не могли не смеяться, слушая эти откровенные семейные признания. Саксон рассказывал все это спокойно, не стыдясь и не краснея.

- Да, - сказал я, - вы дорого поплатились за неосторожный шаг вашего батюшки, но что это такое там, налево от нас?

На небольшом пригорке возвышалось какое-то неуклюжее деревянное сооружение.

- По внешнему виду - это виселица, - сказал Саксон, бросив взгляд налево, - поедем-ка, виселица - это нечто такое, что не должно нас касаться. В Англии это редкое зрелище. Но если бы вы только могли видеть Палантинат в то время, как в него вошёл Тюренн с войсками! Виселиц в нем тогда было больше, чем верстовых столбов. Вешали шпионов, изменников, всяких мерзавцев, которых так много разводится в военное время. На виселицу часто отправлялись и так называемые чёрные рыцари ландскнехты, богемские крестьяне и разные люди, которых вешали не потому, что они совершили преступление, а затем, чтобы они этого преступления не совершили. Воронам тогда было много корма а Палатинате.

Приблизясь к виселице, мы увидели, что на ней болтается какой-то высохший кусочек. В этом жалком кусочке было трудно угадать смертные останки человека. Эти жалкие останки смертного существа были подвешены к перекладине на железной цепи и медленно качались взад и вперёд.

Мы остановили лошадей и молча глядели на страшное зрелище позорной смерти. Что-то, что мы сперва приняли за кучу лохмотьев, лежавших на земле около виселицы, зашевелилось, и мы увидали, что на нас глядит злое старушечье лицо. Лицо этой женщины было отвратительно; на нем отражалась злоба и все дурные страсти.

- Боже небесный! - воскликнул Саксон. - Всегда это так! Виселица привлекает ведьм, как магнит железо. Поставьте виселицу, и все ведьмы околотка соберутся около неё и будут сидеть, облизываясь, как кошки на крынку с молоком. Берегитесь ведьмы. У неё дурной глаз.

- Бедная женщина! - воскликнул Рувим, подъезжая к женщине. - Я не знаю, какой у неё глаз, но что желудок у неё в дурном состоянии - это несомненно. Ведь это не человек, а мешок с костями. Я уверен в том, что она давно не видела хлебных корок.

Жалкое существо захныкало и вытянуло вперёд костистые руки, чтобы поймать серебряную монету, которую ей бросил мой товарищ.

Глаза у старухи были свирепые, чёрные, нос походил на птичий клюв, а под обтянутой жёлтой кожей, похожей на пергамент, резко вырисовывались лицевые кости. В общем, наружность этого существа наводила страх. Старуха не на человека походила, но на злую хищную птицу или на вампира, о которых рассказывается в сказках и легендах

- Зачем ей деньги в этой пустыне? - заметил я. - Ведь серебряную монету она жевать не станет.

Старуха поспешно завернула монету в лохмотья, точно боясь, что я у неё отниму деньги, а затем прокаркала:

- На это можно будет купить хлеба.

- Но кто же здесь продаст тебе хлеба, добрая женщина? - спросил я.

- Хлеба можно купить в Фованте и в Хиндоне, - ответила старуха, - здесь я сижу только днём, а ночью я путешествую.

- Разумеется, она путешествует по ночам и, конечно, на метле верхом, - тихо произнёс Саксон, а затем, обращаясь к старухе, спросил: - Скажи-ка нам, милая тётенька, кто это такой у тебя над головой болтается?

- Это тот, кто убил моего младшего сынка! - воскликнула старуха, бросая злобный взгляд на болтающуюся в воздухе мумию и грозя ей костлявым кулаком. - Да, это он убил моего милого мальчика. Вот в этом самом месте широкой степи он встретил моего бедного сына и отнял у него его молодую жизнь. И не нашлось доброй руки, которая предотвратила бы роковой удар. Кровь моего сына пролилась вот на этом самом месте, - она бросила землю, - а земля произрастила это доброе дерево - виселицу, а на этом дереве повис её прекрасный спелый плод. Я, его мать, прихожу сюда каждый день, невзирая на погоду. Светит ли солнце, идёт ли дождь, - я иду и сажусь у виселицы, и у меня над головой стукают кости человека, убившего дорогого моему сердцу мальчика.

И, подперев руками подбородок, старуха подняла голову и глазами, в которых светились злоба и ненависть, стала глядеть на страшный предмет, висевший над нею. Зрелище это было так отвратительно, что я воскликнул:

- Живее, Рувим, прочь отсюда! Это не женщина, а вурдалак!

- Тьфу, даже во рту скверно стало, - сказал Саксон, - давайте-ка проветрим себя и пустим лошадей во весь карьер. Прочь от забот и падали.


Наш храбрый рыцарь, наш сэр Джон

Готов и к бою снаряжён.

Он сел на доброго коня

И вот к Монмаузу он мчится.

Восстанья веют знамёна,

И кровь рекой струится.

Друзья, мы сильны, мы все можем

И короля теперь низложим.


Итак, спускайте поводья и давайте коням шпоры.

Мы пришпорили коней и помчались во весь опор, стараясь поскорее удалиться от позорного места. Удалившись от виселицы, мы почувствовали себя положительно счастливыми. И воздух показался нам более чистым, и запах вереска более приятным, чем прежде. Ах, дети мои, каким чудным миром был бы этот мир, если бы человек не омрачал его своими жестокостями и злобой!

Мы замедлили ход лошадей только после того, как отъехали от виселицы три или четыре мили. Вправо от нас, на отлогом склоне, стояла хорошенькая маленькая деревня. Из-за группы деревьев виднелась церковь с красной крышей. Утомлённые однообразием степной местности, мы с удовольствием глядели на ветвистые деревья и на зелень садиков, окружавших дома. Все утро мы не видели ни одного живого существа, за исключением старой ведьмы около виселицы да нескольких рабочих, добывавших торф, которых мы видели только издали. Голод тоже начинал давал себя чувствовать, и воспоминания о съеденном завтраке становились все более и более отдалёнными и неясными.

- Надо полагать, что эта деревня и есть Мир, миновать который мы должны перед тем, как добраться до Брутона. Значит, мы скоро очутимся на границе Сомерсета.

- Мне бы не до Сомерсета добраться хотелось, а до хорошего куска ростбифа, - жалобно воскликнул Рувим, - я почти уже издох с голода. Я уверен, что в этой хорошенькой деревушке есть сносная гостиница, хотя, по правде говоря, я во время своего путешествия такой гостиницы, как наш "Пшеничный сноп", не видал.

- Не будет нам ни гостиницы, ни обеда! - воскликнул Саксон. - Взгляните-ка на север и скажите мне, что вы видите?

На горизонте виднелся длинный ряд блестящих и сверкающих точек. Точки, искрясь и переливаясь, как бриллианты, быстро двигались, сохраняя, однако, своё взаимное расположение.

- Что это такое? - воскликнули мы оба.

- Это - кавалерия в походе, - ответил Саксон, - может быть, это наши друзья из Солсбери приближаются к Миру после тяжёлого целодневного похода... Впрочем, нет, я склонен думать, что это другой конный полк. Солдаты находятся очень далеко, и то, что вы видите, - это солнечные лучи, играющие на их касках. Но едут они, если не ошибаюсь, именно в эту деревню. Благоразумнее поэтому будет, если мы не поедем в Мир, а то крестьяне пустят солдат по нашему следу. Итак, мимо и прямо в Брутон. Там мы найдём время и пообедать, и поужинать.

- Увы! Увы! Вот тебе и наш обед, - горестно воскликнул Рувим. - Я так исхудал, что тело моё катается по охватывающей его кольчуге, как горошина по стручку. И однако, друзья, все это я терплю для протестантской веры.

- Ладно-ладно, ещё один хороший перегон, и мы будем в Брутоне, где и отдохнём, - сказал Саксон, - а теперь обедать нельзя. Плох тот обед, который надо кончать вместо молитвы беседой с драгунами. Лошади наши ещё свежи, и через час с небольшим мы будем уже на месте.

И мы двинулись в путь, держась от Мира на почтительном расстоянии. Мир - это та самая деревушка, в которой Карл II скрывался после Ворчестерской битвы.

Дорога теперь была запружена крестьянами, уходившими из Сомерсетского графства, и подводами фермеров, которые везли на запад запасы провизии. Эти люди гнались только за деньгами и готовы были торговать хоть с королём, хоть с мятежниками, - одним словом, кто больше даст. У многих мы спрашивали о том, как дела, но ничего определённого никто нам сказать не мог. Все, впрочем, говорили, что восстание распространяется. Мы уже находились на одном из краёв местности, охваченной мятежеом.

Места, по которым нам теперь приходилось проезжать, были чрезвычайно живописны. Низкие холмы пересекались равнинами, орошаемыми большим числом рек. Реку Брью мы переехали по хорошему каменному мосту, и перед нами раскинулся маленький провинциальный город, бывший целью нашего сегодняшнего путешествия. Город Брутон расположен среди лугов, плодовых садов и овечьих пастбищ. На площади мы остановили старуху и спросили, нет ли где поблизости солдат. Женщина ответила, что накануне через город прошла рота Вильтирской конницы, но что теперь в городе и его окрестностях солдат нет. Ободрённые этими словами, мы смело направились в город и скоро очутились около главной гостиницы. У меня осталось смутное воспоминание о церкви, построенной на возвышенном месте, и о странном каменном кресте, который я видел, проезжая по базару, но признаюсь, что все это я припоминаю смутно. Главное, самое приятное воспоминание о Брутоне, оставшееся во мне, - это красивая хозяйка гостиницы и вкусные дымящиеся блюда с пищей, которые она не замедлила поставить перед нами.


Глава XIII

Знаменитый рыцарь Соррейского графства, сэр Гервасий Джером


Гостиница была полна народа. Были там правительственные чиновники, курьеры, идущие с места мятежа и обратно, были и местные жители, пришедшие узнать новости и попробовать домашнего пива, приготовленного хозяйкой гостиницы вдовою Гобсон. Несмотря, однако, на всю суматоху и царивший повсюду шум и гам, хозяйка отвела нас в свою собственную комнату, где мы могли в мире и спокойствии поглощать все те прекрасные вещи, которыми она нас угостила. Это преимущество было нам оказано, благодаря хитрым манёврам Саксона, который о чем-то долго шептался с хозяйкой. Надо вам сказать, что Саксон, приобретший во время своих многолетних скитаний много познаний, имел особенный талант устанавливать быстро дружеские отношения с особами прекрасного пола, независимо от возраста, размеров и характера. Благородные и простые, церковницы или раскольницы, либералки или консерваторки, они были все для него равны. Если разумное существо носило юбку, то мой товарищ всегда успевал завоевать его благосклонность, чего достигал, усердно работая языком и принимая самые очаровательные позы.

- Мы будем вам вечно обязаны, мисстрис, - произнёс он, когда хозяйка поставила на стол дымящийся ростбиф и пудинг из сбитого теста. - Мы лишили вас вашей комнаты. Сделайте нам честь и разделите с нами трапезу.

- О нет, добрый сэр! - ответила дородная дама, польщённая предложением. - Мне не к лицу сидеть за одним столом с людьми благородного происхождения.

- Красота имеет права, которые охотно признаются высокопоставленными лицами. Особенно же охотно признают эти права кавалеры, посвятившие себя военному делу! - воскликнул Саксон.

Его маленькие глаза засверкали, и, с удовольствием оглядывая пышную фигуру вдовы, он продолжал:

- Нет, честное слово, вы от нас не уйдёте. Я запру дверь. Если вы не хотите кушать, то вы должны выпить с нами, по крайней мере, один стакан аликантского вина.

- Право, сэр, это слишком много чести! - воскликнула дама Гобсон, кривляясь. - Позвольте уж я схожу в погреб и принесу бутылку самого лучшего вина.

- Нет, клянусь своей храбростью, вы туда не пойдёте! - воскликнул Саксон, вскакивая со стула. - Зачем же здесь находятся все эти окаянные ленивые слуги, если вам приходится самим исполнять такие обязанности!

Он усадил вдову на стул и, звякая шпорами, отправился в общую залу. Вскоре оттуда мы услышали его громкий голос. Он кричал на весь дом, ругая прислугу и изрыгая проклятия.

- Мерзавцы, лентяи, негодяи! - кричал он. - Вы пользуетесь добротой своей хозяйки и несравненной мягкостью её характера!

Наконец Саксон вернулся, неся в обеих руках по бутылке.

- Вот и вино, прекрасная хозяйка! - воскликнул он. - Позвольте вам налить стакан. Прекрасное вино: чистое, прозрачное и самого правильного, жёлтого, цвета. Однако ваши плуты умеют поворачиваться, когда видят, что есть мужчина, который может им приказывать.

- Ах как хорошо бы было, если бы здесь всегда находился мужчина! - воскликнула хозяйка многозначительно и бросила на нашего товарища томный взгляд. - За ваше здоровье, сэр, и за ваше, молодые сэры, - продолжала она и пригубила рюмку. - Дай Бог, чтобы восстание поскорее кончилось, - прибавила она. - По вашему прекрасному вооружению я вижу, что вы служите королю.

- Да, мы едем по его делам на запад и имеем основание надеяться, что восстание скоро кончится.

- Дай Бог, дай Бог, - сказала вдова, качая головой. - вот только жалко, что кровопролитие будет. Здесь и теперь рассказывают, что у бунтовщиков уже семь тысяч человек, и они клялись никому не давать пощады. Такие кровожадные негодяи. Ох-хо-хо! Вот уж чего я не понимаю, сэр. Как это дворяне, люди благородные, и вдруг занимаются таким кровавым делом в то время, как они могли бы подыскать себе чистенькое, почтённое занятие. Ну, вот хоть как я, трактирное заведение, например, содержать. И какая жизнь военному человеку, посудите сами! Спит он на голой земле и должен ежеминутно готовиться к смерти. А тот, кто, скажем, хоть трактирное заведение содержит, спит себе в тёплой кровати на пуховой перине, а под кроватью-то погреб, а в нем хорошие вина, вот хоть вроде тех, что вы сейчас пьёте.

И, говоря это, хозяйка пристально глядела на Саксона, а мы с Рувимом толкали друг друга под столом.

- А что, моя прекрасная хозяйка, - сказал Саксон, - я полагаю, что восстание поправило ваши дела?

- Да, сэр, и как ещё поправило, - ответила она. - О пиве я уж и не говорю. Его пьёт простонародье. Больше ли его выйдет или меньше - тут разница небольшая, но теперь ведь, сэр, все большие дороги запружены разными офицерами, лейтенантами, дворянами, мэрами; все они спрашивают самые дорогие старые вина. В три дня я продала этих вин больше, чем прежде в целый месяц, и уверяю вас, сэр, что благородные люди пьют не эль и не спиртные напитки, а приниак, лангедок, тент, мюскадин, кианте и токайское. Никогда бутылки дешевле полгинеи не спросят.

- Вот как, - задумчиво произнёс саксон. - Значит, вы имеете хорошенький домик и верный доходец?

Дама Гобсон поставила на стол рюмку и начала себе тереть глаза уголком носового платка.

- Ах, если бы мой бедный Петер был жив и мог радоваться всем этим удачам, - сказала она, - хороший он был человек, вечная ему память. Только уж, сказать по правде, - как друзьям вам говорю, - под конец он сделался толстый-претолстый и круглый, как бочонок. Ну да что! Дело не в толщине, а в сердце. Сердце главное. Брезговать женихами нельзя в наше время. Если каждая женщина станет выбирать мужчину, который ей нравится, то в Англии будет больше девушек, чем матерей.

- А скажите, добрая дама, какие мужчины вам больше нравятся? - лукаво спросил Рувим.

Вдова весело взглянула на круглого Рувима и ответила проворно:

- Толстые молодые люди мне не нравятся.

- Что, Рувим, попался! - рассмеялся я.

- Нет-нет, - продолжала вдова. - Не люблю я скорых на язык молодых людей. Мне нравятся мужчины серьёзные, зрелые, опытные, знающие жизнь. Мне хотелось бы выйти замуж за мужчину высокого ростом и этакого худощавого, мускулистого, жилистого и, опять-таки, чтобы он поговорить умел. Разговорчивый муж и скуку скорее разгонит и сумеет благородного посетителя занять и бутылочку вина с ним разопьёт. И, кроме всего, мужчина должен быть деловой, бережливый. Заведение у меня хорошее, дохода в год двести фунтов - надо, чтобы он все это берег. Да, если бы такой мужчина нашёлся, Джен Гобсон пошла бы с ним хоть сейчас под венец.

Саксон чрезвычайно внимательно слушал эти слова хозяйки и, когда она замолчала, открыл рот, чтобы отвечать ей, но в эту самую минуту послышалось хлопанье дверей и суетня. Очевидно, пришёл новый посетитель. Хозяйка допила вино и насторожилась.

В коридоре раздался громкий повелительный голос. Новый гость требовал отдельную комнату и бутылку хереса. Хозяйка вскочила. Чувство долга пересилило в ней желание толковать о своих делах, и она, извинившись перед нами, торопливо направилась встречать нового посетителя.

Когда хозяйка ушла, Децимус Саксон сказал нам:

- Ну что, ребята, видите, как дела повернулись? Мне, право, пришла мысль, уж не плюнуть ли мне на Монмауза? Пускай он собственными силами добивается королевства, а я раскину палатку в этом спокойном английском городке.

- Палатка действительно неплохая! - воскликнул Рувим. - Лучшей палатки и требовать нельзя. При ней имеется погребок, а в погребке - вино вроде того, которое мы сейчас пьём. Ну, вот только что касается спокойствия, мой светлейший, то на этот счёт я готов ручаться, что, как только вы поселитесь здесь, вашему спокойствию мигом наступит конец.

- Вы видели ведь женщину, - сказал Саксон, глубокомысленно наморщивая лоб. - В ней много хорошего, но, впрочем, мужчина должен заботиться о себе сам. Двести фунтов годового дохода! Ведь это не шутка. Такую сумму не поднимешь на большой дороге в июньское утро. Конечно, для принца крови таких денег мало, но для меня, старого солдата, это уже нечто. Ведь я околачиваюсь на войне тридцать пять лет. Приближается время, когда мои члены утратят гибкость и моё вооружение сделается тяжёлым для меня. Позвольте, как это говорит об этом учёный Флеминг? Он говорит: "an mulie"... Но стойте, что это за чертовщина!

Восклицание нашего товарища было вызвано шумом и лёгкой вознёй за дверью. Послышалось тихое восклицание:

- О сэр! Что подумает прислуга?" - затем возня затихла, дверь отворилась, и в комнату вошла красная как маков цвет вдова Гобсон, а за нею по пятам шёл худощавый молодой человек, одетый по самой последней моде.

- Я уверена, добрые джентльмены, - произнесла хозяйка, - что вы не будете иметь ничего против того, чтобы этот молодой дворянин пил вино в этой комнате. Все остальные помещения заняты горожанами и простонародьем.

- Клянусь верой, я должен представиться сам, - произнёс незнакомец.

Сунув под левую мышку свою шляпу, обшитую кружевами, и положив руку на сердце, он поклонился так низко, что чуть не стукнулся лбом о край стола, и произнёс:

- Ваш покорный слуга, джентльмены! Сэр Гервасий Джером, его королевского величества знаменитый рыцарь из Соррейского графства, занимавший одно время должность custos rotulorum в округе Бичал-Форя.

- Приветствую вас, сэр, - ответил Рувим, в глазах у которого забегали весёлые огоньки. - Перед вами находится испанский гранд дон Децимо Саксон, сэр Михей Кларк и сэр Рувим Локарби, оба из королевского графства Гэмпшир.

- Горд и рад встретить вас, джентльмены, - ответил вновь прибывший, делая жест рукою. - Но что я вижу на столе? Аликанте? Фи! Это питьё для детей. Спросите-ка хорошего хересу. И хересу покрепче. Я говорю, джентльмены, что кларет годится для юношей, херес - для людей зрелого возраста, а спиртные напитки - для стариков. Итак, моя прелесть, двигайте своими прелестными ножками и мчитесь в погреб за хересом. Клянусь честью, моя глотка превратилась в дублёную кожу. Вчера вечером я пил здорово, но очевидно, что я выпил недостаточно, ибо, проснувшись сегодня утром, оказался сухим, как грамматическое правило.

Саксон сидел за столом молча. В его полузакрытых, сверкающих глазах, устремлённых на незнакомца, виднелось такое недоброжелательство, что я начал опасаться скандала. А что, если выйдет сцена, какая была в Солсбери, а то и ещё похуже? Причина гнева Саксона была очевидна. Юный дворянин слишком развязно ухаживал за понравившейся нашему товарищу хозяйкой. Но, к счастью, кризис разрешился благополучно. Пробормотав несколько ругательств в пустое пространство, Саксон закурил трубку, что он всегда делал в тех случаях, когда хотел успокоить свой возмущённый дух. Мы с Рувимом смотрели на нового знакомого то удивляясь, то потешаясь. Для нас, неопытных юнцов, это был совершенно новый тип. Мы никогда не видывали людей с такою внешностью и манерами.

Я уже сказал, что он был одет по последней моде. Да, он производил впечатление щёголя и франта. Лицо у него было худощавое, аристократическое, нос тонкий, лицо изящное, с весёлым, беззаботным выражением. Я не знаю, почему он был бледен и под глазами у него виднелась синева. Может быть. это был результат далёкого путешествия, может быть, это было следствие распущенной жизни, но, так или иначе, эта бледность и синева под глазами к нему очень шли. Кавалер был в белом парике и одет был в бархатный, расшитый серебром камзол, из-под которого выглядывал светлый, голубовато-зелёный жилет, панталоны до колен были из красного атласа и сшиты безукоризненно. Но, присматриваясь ко всем этим подробностям костюма, вы замечали, что все старо и поношено. Костюм был запылён, местами выцвел или вытерся, и все вообще показывало странную смесь роскоши с бедностью. В голенище одного из высоких ботфорт видна была дыра, тогда как на другой ноге из носка высовывался один из пальцев. Молодой человек был вооружён красивой рапирой с серебряной рукоятью. Говоря, он ковырял в зубах зубочисткой, вместо "о" произносил "а", вследствие чего его речь производила странное впечатление. В то время как мы рассматривали этого нашего незнакомца, он спокойно уселся на лучшее кресло, обитое тафтой, и начал расчёсывать парик изящным гребешком из слоновой кости. Гребешок он достал из небольшого атласного мешочка, который висел у него на поясе около рапиры.

- Сохрани нас Боже от деревенских гостиниц, - заговорил он. - Повсюду мужики, шум, гам. Нет ни чернил, ни жасминовой воды, ни других необходимых вещей. Туалет приходится делать в общей комнате; как это вам покажется! Сидя в провинциальной гостинице, вы думаете, что попали в страну Великого Могола. Ха-ха-ха!

- Когда вы доживёте до моих лет, молодой сэр, вы перестанете бранить хорошие провинциальные гостиницы, - сухо заметил Саксон.

- Весьма возможно, весьма возможно, сэр! - ответил франт, беззаботно смеясь. - Но во всяком случае теперь, в моих годах, я чувствую себя очень скверно в пустынях Вельдшира и в брутонской гостинице. Слишком уж это резкая перемена в сравнении с Пэль-Мэлем. Ах! Ресторан Понтана! А "Кокосовое дерево", что это за прелесть! Эге! Да вон несут и херес. Откупорьте бутылку, моя прелестная Геба, и пришлите нам слугу с чистыми стаканами. Я надеюсь, что эти джентльмены сделают мне честь и выпьют со мною. Позвольте вам, сэры, предложить понюхать табачку Ай, ай! Вы, кажется, смотрите внимательно на табакерку? Не правда ли, какая хорошенькая вещичка? Мне подарила её одна титулованная дама, имени которой я не назову. Если бы я сказал,, что её титул начинается с буквы "Д", её имя с буквы "С", то дворянин, бывающий при дворе, пожалуй, догадался бы, кто она такая.

Хозяйка подала чистые стаканы и ушла. Децимус Саксон выбрал удобный момент и последовал за нею. Сэр Гервасий Джером продолжал пить вино и болтать с нами о разных предметах. Говорил он свободно, весело, точно мы были его старинные знакомые.

- Черт возьми! Кажется, я спугнул вашего товарища? - произнёс он. - А может быть, он отправился охотиться за толстой вдовушкой? По-видимому, ему не совсем понравилось, что я поцеловал её около двери. А между тем это простая вежливость, которую я оказываю решительно всем женщинам. Ваш друг, впрочем, таков, что, глядя на него, больше думаешь о Марсе, чем о Венере. Впрочем, нельзя забывать и того, что поклонники Марса находятся всегда в хороших отношениях и с названной богиней. А судя по наружности вашего друга, он,.должно быть, самый настоящий старый воин.

- Да, - ответил я. - Он много служил за границей.

- Ага! Вам везёт. Вы едете на войну в обществе такого опытного кавалера. Я предположил, что вы едете на войну, потому что вы одеты и вооружены таким образом, что моё предположение вполне естественно.

- Мы действительно едем на запад, - ответил я сдержанно. В отсутствие Саксона я боялся много разговаривать.

- Зачем же вы туда едете? - продолжал спрашивать молодой дворянин. - Хотите ли вы, рискуя своей жизнью, защищать корону короля Якова, или же вы соединяете свою судьбу с этими плутами из Девоншира и Сомерсета? Черт возьми! Как я ни уважаю вас, господа, но я не стал бы на вашем месте защищать ни короля, ни этих шутов.

- Смелый вы человек, - ответил я. - Разве можно высказывать так откровенно свои мнения в деревенском трактире? Вот, например, вы непочтительно отзываетесь о короле: стоит кому-нибудь сделать на вас донос ближайшему мировому судье, и ваша свобода, а то и ваша жизнь окажутся в опасности.

Наш новый знакомый постучал пальцами об стол и воскликнул:

- Свобода и жизнь для меня стоят не более апельсиновой корки! Сожгите меня, если бы я не хотел перекинуться несколькими словами с каким-нибудь неуклюжим деревенским судьёй. Судья этот, наверное, окажется отчаянным дуралеем, которому всюду грезятся паписткие заговоры. В конце концов он посадил бы меня в тюрьму, и я очутился бы в положении героя поэмы, недавно сочинённой Джоном Драйдером. Прежде, в дни якобитов. мне не раз приходилось отсиживать за стычки с полицией. Но тут будет гораздо более серьёзная драма. Меня будут обвинять в государственной измене: на сцену появятся эшафот и топор. Разве это не прелесть?

- А в качестве пролога к этой драме вас подвергли бы пытке раскалёнными щипцами, - сказал Рувим. - Вот уж никогда не видал человека такого, как вы, который хотел бы быть казнённым!

- Разнообразие необходимо, - произнёс сэр Гервасий, наливая в стаканы. - Сперва, господа, выпьем за девушек, которые близки нашим сердцам. А затем выпьем за сердца, близкие к женщинам. Война, вино и женщины - вот что главное. Без этого жизнь была бы невыносимой. Однако вы не ответили мне на мой вопрос.

- Скажу вам откровенно, сэр, - ответил я, - вы с нами вполне искренни, но я не могу ответить вам прямо на ваш вопрос без разрешения того господина, который только что вышел из комнаты. Наша краткая беседа очень приятна, но теперь опасное время. Поспешная откровенность может привести к раскаянию.

- Эге, да это сам Даниил возродился! - воскликнул наш новый знакомый. - Из таких юных уст я слышу такие древние слова. Я пари держу, что вы на пять лет моложе меня, окаянного повесы, и однако, вы говорите как все семь мудрецов Греции. Знаете что, возьмите меня к себе в лакеи!

- В лакеи? - воскликнул я.

- Ну да, лакеем, слугой. Я в своей жизни имел столько слуг, что теперь пришла и моя очередь сделаться слугою. А лучшего, чем вы, барина мне и не нужно. Но, ей-Богу, поступая на место, я должен описать вам свой характер и рассказать все, что я умею делать. Плуты, которых я нанимал, поступали всегда таким образом. По правде сказать, я, впрочем, редко слушал их рассказы. Что касается честности, кажется, я довольно честен. Теперь трезвость: полагаю, что Анания, Азария и Мисаил меня бы не признали. Надёжен ли я? Кажется - да. Постоянен ли? Гм!.. гм!.. Да, я постоянен, как флюгер. Благими намерениями я вообще, молодой человек, преисполнен, но намерений этих не исполняю. Такие мои недостатки. Во-первых, у меня крепкие нервы, если не считать иногда тошноты по утрам. Я очень весел. Тут я каждому дам вперёд. Я умею танцевать сарабанду, менуэт и коранто. Я умею драться на рапирах, ездить верхом и петь французские песенки. Великий Боже! Кто когда слыхал о таком образованном лакее! В пикет я играю, как никто в Лондоне. Так, по крайней мере, сказал сэр Джордж Эридж, когда я выиграл у него тысячу фунтов в Грум-Партере. Но чувствую сам, что все эти достоинства бесполезные. Чем же мне похвалиться? Ах, черт возьми, я совсем было позабыл! Я великолепно умею варить пунш и жарить курицу на вертеле. Конечно, это немного, но зато я умею это делать хорошо.

- Право, добрый сэр, - ответил я с улыбкой, - все эти ваши совершенства никуда не годятся для того места, которое вы ищите. Но вы, конечно, шутите. Неужели вы серьёзно можете снизойти до этого положения?

- Совсем не шучу, совсем не шучу! - воскликнул он серьёзно. - "Мы люди и нисходим в ничто", - как сказал Виль Шекспир. Одним словом, если вы хотите хвастаться тем, что у вас в услужении состоит сэр Гервасий Джером, знаменитый рыцарь и единственный владелец Бимам-Фордского парка, приносившего четыре тысячи фунтов годового дохода, то имейте в виду, что этот сэр Гервасий продаётся. Купить его может тот, кто ему больше понравится. Скажите только слово, мы потребуем другую бутылку хересу и заключим сделку.

- Но если у вас действительно есть такое прекрасное имение, - сказал я, - то зачем вы хотите идти на такую низкую должность?

- Виноваты в этом жиды, - жиды, о мой хитрый, но медленный в понимании господин! Все десять колен израилевых обрушились на меня. Жиды меня травили, преследовали, вязали по рукам и по ногам, грабили и, наконец, ограбили начисто. Подобно Агагу, царю амалекитян, я попал в руки избранного народа. Все моё отличие от Агага заключается в том, что евреи разрубили на куски не меня самого, а моё имение.

- Так, значит, вы потеряли все? - спросил Рувим, слушавший рассказ с широко открытыми глазами.

- Ну нет, не все, ни под каким видом не все! - воскликнул сэр Гервасий с весёлым смехом. - У меня остался ещё один золотой Иаков. Да ещё одна или две гинеи в кармане. На пару бутылок хватит. Кроме того, у меня есть рапира с серебряной рукоятью, кольца, золотая табакерка и часы, купленные у Томпиона, под вывескою Трех Корон. Часы эти, держу пари, стоят не менее ста фунтов. Затем вы на моей особе видите остатки прежнего величия. Но все это стало уже очень тускло и бренно, как добродетель служанки. А вот в этом мешочке я берегу все то, при помощи чего я поддерживаю красоту и изящество своей бренной особы. Недаром же я считался одним из первых щёголей в Сен-Джемском парке. Вот глядите: это французские ножницы, это щёточка для бровей, а вот - коробочка с зубочистками, банка с белилами, мешочек для пудры, гребешок, пуховка и пара башмаков с красными подошвами. Чего человеку желать ещё больше! Да ещё, кроме того, я имею весёлое сердце, сухую глотку и готовую на все руку. Вот и все мои запасы.

Мы с Рувимом смеялись, слушая, как сэр Гервасий перечислял предметы, спасённые им от крушения. Он, видя наше веселье, развеселился сам и стал громко, раскатисто хохотать.

- Клянусь мессой! - воскликнул он. - Моё богатство никогда не доставляло мне такого удовольствия, как моё разорение. Наливайте-ка стаканы!

- О нет! Мы больше не будем пить, - сказал я. - Нам придётся сегодня вечером отправляться в дорогу.

Я боялся пить более, потому что нам двум, привыкшим к скромной жизни деревенским ребятам, нечего было и думать угнаться за этим опытным кутилой.

- Да неужели? - удивлённо воскликнул он. - А я-то именно и считал предстоящее вам путешествие тем, что французы называют raison de plus. Хоть бы ваш длинноногий приятель вернулся, что ли. Я даже не прочь от того, чтобы он разрубил мне моё дыхательное горло в наказание за то, что я ухаживал за его вдовой. Я готон пари держать. что он не из тех, которые убегают от выпивки Черт возьми эту вельдширскую пыль! Никак не могу освободить от неё гной парик!

- А пока мой товарищ вернётся, сэр Герваснй, - сказал я. - пожалуйста, расскажите, если только это нам нетяжело, как это стряслось над нами несчастие, которое вы переносите с таким философским спокойствием?

- Старая история! - ответил он, обмахивая табак с обшитого кружевами батистового носового платка. - Старая-старая история! Мой добрый гостеприимный отец. баронет, жил постоянно в деревне и нашёл, по всей вероятности, что кошелёк у него слишком туг. И вот он отправил меня в столицу, чтобы сделать из меня человека, как он говорил. Ко двору я был представлен совсем молодым мальчиком, и так как у меня был дерзкий язык и развязные манеры, то на меня обратила внимание королева, и я был произведён в пажи. На этой должности я оставался, пока не вырос, а затем уехал к отцу в деревню Но черт возьми! Скоро я почувствовал, что снова должен возвращаться в Лондон. Я слишком привык к весёлой придворной жизни, и отцовский дом в Бетальфорде казался мне скучным, как монастырь. Я вернулся в Лондон и сошёлся там с весёлыми ребятами. В нашей компании были такие люди. как Томми Лаусон, лорд Галифакс, сэр Джансер Лемарк, маленький Джордж Чичестер и старый Сидней Годольфин из министерства финансов. Да, Годольфин, несмотря на свои степенные манеры и умение составлять замысловатые бюджеты, любил покутить с молодёжью. Он присутствовал так же охотно на петушинных боях, как и в комитете изыскания новых средств. Ах, весёлая это была жизнь, покуда она тянулась! И будь у меня ещё другое состояние, я бы и его спустил вот точно таким же манером. Это, знаете, такое же чувство, точно слетаешь на санках с ледяной горы. Сперва человек спускается довольно медленно и воображает, что может взобраться снова наверх или остановиться. А затем вы мчитесь все быстрее и быстрее и слетаете на дно, где и терпите крушение около скал разорения Четыре тысячи годового дохода было...

- И неужели же вы прожили четыре тысячи фунтов годового дохода? - спросил я.

- Черт возьми, молодой человек! Вы говорите об этой ничтожной сумме, как о каком-то несметном богатстве. Да но всей нашей компании я был самый бедный! Не только Ормонд или Букингам с их двадцатьютысячными доходами, но даже шумливый Дик Тальбот мог меня заткнуть за пояс. Но, как я ни был беден, я должен был иметь собственную карету, запряжённую четвёркой, дом в городе, лакея в ливрее и конюшню, набитую битком лошадьми. Я шёл за модой, я должен был иметь собственного поэта и бросать ему гинеи пригорошнями за то, чтобы он посвящал мне свои стихотворения. Бедный парень, наверное, он один и жалеет о моем разорении. Наверное, его сердце стало так же тяжело, как и его стихи, когда он узнал о моем отъезде. Я возблагодарю Бога, если ему удалось заработать несколько гиней, написав на меня сатиру. Эта сатира нашла бы хороший сбыт среди приятелей. Боже мой! Ведь мои утренние приёмы прекратились и куда денется весь этот народ, который я принимал? Меня посещал и французский сводник, и английский скандалист, и нуждающийся литератор, и непризнанный изобретатель. Я никого из них не отпускал без подачки. Вот теперь я от них благополучно отделался. Горшок с мёдом разбит, и мухи разлетелись.

- Ну, а ваши благородные друзья? - спросил я. - Неужели никто из них не пришёл вам на помощь в несчастье?

- Ну, как сказать! Во всяком случае, я не имею права жаловаться, - произнёс сэр Гервасий. - Все это в большинстве случаев отличные ребята. Если бы я захотел, чтобы они надписывали бланки на моих векселях, то каждый из них проделывал бы эту операцию до тех пор, пока мог держать в руках перо. Но черт меня возьми! Не люблю я злоупотреблять товарищами. Они могли бы, кроме того, найти мне какую-нибудь должность, но в этом случае мне пришлось бы играть вторую скрипку. А я уж привык быть на первом месте и дирижировать оркестром. В чужой среде я готов занять какое угодно место, хотя бы самое низменное. Но столица - другое дело. Я хочу, чтобы в столице память обо мне сохранилась неприкосновенной.

- Вот вы говорили, что хотите поступить в слуги, - сказал я. - Это совершенно немыслимо. Мой друг ведь только шутил. Мы - простые деревенские люди и в слугах нуждаемся так же мало, как в поэтах, о которых вы рассказывали. С другой стороны, если вы хотите примкнуть к нашей компании, мы возьмём вас с собою. Вы будете делать дело куда более подходящее, чем завивание парика или приглаживание бровей.

- Ну-ну, мой друг! - воскликнул молодой дворянин. - Не говорите с таким преступным легкомыслием о тайнах туалета. Я, напротив, нахожу, что вам было бы очень полезно ознакомиться с моим гребешком из слоновой кости. Знаменитая прохладительная вода Морери, так прекрасно очищающая кожу, тоже принесла бы вам большую пользу. Я сам всегда употребляю эту воду.

- Я очень вам обязан, сэр, - ответил Рувим, - но нам не нужно воды Морери. Мы привыкли довольствоваться обыкновенной водой, посылаемой нам Провидением.

- А что касается париков, - добавил я, - то парик дан мне самой госпожой природой, и менять его я не намерен.

Щёголь поднял свои белые руки к потолку и воскликнул:

- Готы! Варвары! Настоящие варвары! Но я слышу в коридоре тяжёлые шаги и звяканье оружия. Если не ошибаюсь, то это ваш друг, рыцарь с гневным характером.

И действительно, это был Саксон. Он вошёл в комнату и объявил нам, что лошади готовы и что пора ехать. Отведя в сторону Саксона, я рассказал ему шёпотом, что произошло между нами и незнакомцем. А затем я привёл ему те же соображения, в силу которых я счёл возможным пригласить сэра Гервасия ехать с нами. Выслушав меня, старый солдат нахмурился.

- Что нам делать с таким щёголем? - проворчал он. - Военная жизнь трудна. Придётся терпеть очень многое. Он для этого не годится.

- Но вы же сами сказали, что Монмауз нуждается во всадниках, - ответил я, - а это, по-видимому, опытный рыцарь. По всей видимости, это человек отчаянный и готовый на все. Почему бы нам его не завербовать?

- Сомневаюсь я, вот что! - сказал Саксон. - Видали вы этакие красивые подушечки? На вид очень хороши, а набиты отрубями и всякой дрянью. Не оказался бы и этот молодец такой же подушечкой. А впрочем, что же, возьмём его, пожалуй. Уже одно его имя сделает его желанным гостем в лагере Монмауза. Я слышал, что претендент очень недоволен равнодушием к восстанию дворянства.

Я, продолжая говорить шёпотом, сказал:

- Мы в брутонской гостинице нашли нового товарища, а я боялся другого, а именно, что один из нас застрянет в Брутоне.

- Ну нет, - улыбнулся Саксон, - я подумал хорошенько и изменил намерение, об этом, впрочем, поговорим после... - И, обращаясь к новому товарищу, он громко произнёс: - Итак, сэр Гервасий Джером, вы едете с нами. Мне это очень приятно, но вы должны дать слово, что ранее суток вы не будете спрашивать о том, куда мы едем. Согласны на это условие?

- От всего сердца, - воскликнул сэр Гервасий.

- В таком случае надо выпить стаканчик для закрепления союза, - сказал Саксон, поднимая стакан.

- Я пью за здоровье всех вас, - ответил щёголь, - да здравствует честный бой, и да победят достойные победы!

- Donnerblitz, молодой человек, - сказал Саксон, - я вижу, что под вашими красивыми пёрышками скрывается мужественная душа, и начинаю вас любить. Дайте мне вашу руку.

Громадная тёмная лапа наёмного солдата схватила деликатную руку нашего друга, и товарищеский союз был заключён.

Затем мы уплатили по счёту и сердечно распростились с вдовой Гобсон. Мне показалось, что она при этом глядела на Саксона не то с упрёком, не то ожидая чего-то. Затем мы сели на лошадей и двинулись в путь. Толпа горожан глядела на нас и кричала "ура", провожая в путь-дорогу.


Артур Конан Дойль - Приключения Михея Кларка. 02., читать текст

См. также Артур Конан Дойль (Arthur Ignatius Conan Doyle) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Приключения Михея Кларка. 03.
Глава XIV Хромой пастор и его паства Ехать нам пришлось через Касль-К...

Приключения Михея Кларка. 04.
Глава XXI Состязание с немцем Вечером король Монмауз созвал своих вое...