СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Артур Конан Дойль
«Дядя Бернак. 02.»

"Дядя Бернак. 02."

11. СЕКРЕТАРЬ

Император, генералы и офицеры отправились на смотр, а я остался наедине с весьма симпатичным черномазым молодым человеком, одетым во все черное, с белыми гофренными манжетами. Это был личный секретарь Наполеона, monsieur де Миневаль.

- Прежде всего вам надо несколько подкрепиться, monsieur де Лаваль, -

сказал он, - всегда надо пользоваться случаем подкрепить свои силы едой, если имеешь к этому возможность, тем более, что вы будете ждать Императора для переговоров по вашему делу. Он сам подолгу может не есть ничего, и в его присутствии вы тоже обязаны поститься! Уверяю вас, что я совершенно истощен от постоянного голодания!

- Но как же он выносит это? - спросил я.

Monsieur де Миневаль произвел на меня очень приятное впечатление и я отлично чувствовал себя в его обществе.

- О, это железный чловек, m-r де Лаваль, мы не можем с него брать пример. Он часто работает в течение 18 часов и для подкрепления выпивает всего одну или две чашки кофе. Он поражает нас всех! Даже солдаты менее выносливы, чем он. Клянусь, я считаю за высшую честь быть его секретарем, хотя с этой должностью соединено много тяжелых минут. Очень часто в двенадцатом часу ночи я еще пищу под его диктовку, хотя чувствую, что глаза слипаются от усталости. Это трудная работа. Наполеон диктует так же быстро, как говорит, и ни за что не повторить сказанного. "Теперь, Миневаль, - скажет он вдруг, - мы закончим с вами дела и пойдем спать!" И когда я в душе уже поздравлял себя с вполне заслуженным отдыхом, он добавляет: "Мы начнем с вами в три часа утра". Трех часов, по его мнению, вполне достаточно, чтобы успеть отдохнуть!

- Но разве у вас нет определенного времени для обеда и ужина, m-r Миневаль! У меня немало работ по домашнему хозяйству и все же я свободнее вас. Успеем ли мы пообедать до возвращения императора?

- Конечно, однако вот и моя палатка, все уже готово. Отсюда можно видеть, когда император будет возвращаться, и мы всегда успеем добежать до приемной. Мы здесь на биваках, и поэтому наш стол не может отличаться изысканностью, но без сомнения, m-r де Лаваль, извините нам это!

Я с наслаждением ел котлеты и салат, слушая рассказы моих приятелей о привычках и обычаях Наполеона; меня интересовало все, что относилось к этому человеку, гений, который так быстро сделался самым популярным человеком в мире. M-r де Коленкур говорил о нем с удивительной непринужденностью.

- Что говорят о нем в Англии, monsieur де Лаваль? - спросил он.

- Мало хорошего!

- Я так и понял это из газетных известий! Все английские газеты называют императора неистовым самодуром, и все таки он хочет читать их, хотя я готов побиться об заклад, что в Лондоне он прежде всего разошлет всю свою кавалерию в редакции газет с приказанием хватать их издателей.

- А затем?

- Затем, в виде заключения мы вывесим длинную прокламацию, чтобы убедить англичан, что если мы и победили их, то только для их же блага, совершенно против нашего собственного желания, и что если они желают правителя протестанта, то и его взгляды мало расходятся со взглядами их Святой Церкви.

- Ну уж это слишком, - воскликнул де Миневаль, удивленный и, пожалуй, испуганный смелостью суждений своего приятеля, - конечно, он имел серьезные основания вмешаться в дела магометан, но я смело могу сказать, что он будет так же заботиться об Англиканской церкви, как в Каире о магометанстве.

- Он слишком много думает сам, - сказал Коленкур, и грусть звучала в его голосе, - он так много думает, что другим уже не о чем больше размышлять. Вы угадываете мою мысль, де Миневаль, потому что вы сами в этом убедились не хуже меня!

- Да, да, - ответил секретарь, - он, конечно, не позволяет никому из окружающих особенно ярко выделиться, потому что, как он не раз высказывался в этом смысле, ему нужны посредственности. Должно сознаться, что это весьма грустный комплимент для нас, имеющих честь служить ему!

- Умный человек при дворе, только притворяясь тупицей, может высказать свои способности, - сказал Коленкур.

- Однако же здесь много замечательных людей, - заметил я.

- Если это действительно так, то только скрывая свои способности, они могут оставаться здесь. Его министры - приказчики, его генералы - лучшие из адъютантов. Это все действующие теперь силы. Вы посмотрите на Бонапарта, этого удивительного человека, окруженного свитой, как зеркалами, отражающими различные стороны его деятельности. В одном вы видите Наполеона-финансиста, это Лебрен. Другой - полицейский - это Саварей или Фуше. Наконец, в третьем вы узнаете Наполеона-дипломата, это Тейлеран! Это все разные личности, на одно лицо. Я, например, стою во главе домашнего хозяйства, но не имею права сменить ни одного из моих служащих. Это право сохраняет за собою император. Он играет нами, как пешками, надо сознаться в этом, Миневаль! По-моему, в этой способности особенно сказывается удивительный ум. Он не хочет, чтобы мы были в добрых отношениях между собою, во избежание возможности заговоров. Он так возбудил всех своих маршалов одного против другого, что едва ли можно найти двух, которые были бы не на ножах. Даву ненавидит Бернадота, Ланн презирает Бесьера, Мей - Массену. С большим трудом они удерживаются от открытых ссор при встречах. Он знает наши слабые струнки. Знает любовь к деньгам Саварея, тщеславие Камбасереса, тупость Дюрока, самодурство Бертье, пошлости Мюрата, любовь Талейрана к различным спекуляциям! Все эти господа являются орудием в его руках. Я не знаю за собой никакой особой слабости, но уверен, что он знает ее и пользуется этим знанием.

- Но сколько же зато ему приходится работать! - воскликнул я.

- Да, это можно сказать про него, - сказал де Миневаль, - работает он с большой энергией иногда не менее 18 часов в сутки. Он председательствовал в Законодательном Собрании до тех пор, когда представители его истомились совершенно. Я сам глубоко уверен, что Бонапарт будет причиной моей смерти, как это было с де Буриенном, но я безропотно умру на моем посту, потому что если император строг к нам, он не менее строг также и к самому себе!

- Он именно тот человек, в котором нуждалась Франция, - сказал Коленкур, - он гений порядка и дисциплины. Вспомните хаос, царивший в нашей бедной стране после революции, когда ни один человек не был способен управлять ею, но когда каждый стремился достичь власти! Один Наполеон сумел спасти нас! Мы всею душою стремились к тому, кто пришел бы к нам на помощь, и этот железный человек явился в самое тяжелое время полного хаоса. Если бы вы видели его тогда, m-r де Лаваль! Теперь он человек, достигший всего, к чему стремился, спокойный и хорошо настоенный; но в те дни он не имел ничего и стремился к достижению заветных замыслов. Его взгляд пугал женщин; он ходил по улицам, как разъяренный волк. Все невольно долго провожали его глазами, когда он проходил мимо. И лицо его в то время было совсем иное: бледные, впалые щеки, резко очерченный подбородок, глаза, всегда полные угроз. Да, этот маленький лейтенант Бонапарт, воспитанник военной школы в Бриенне, проивзодил странное впечатление. Этот человек, - сказал я тогда, - или будет властителем Франции, или погибнет на эшафоте. И вот теперь посмотрите на него!

- И эта перемена всего в каких-нибудь десять лет! - воскликнул я.

- Да, в десять лет он из солдатских казарм перешел в Тьльерийский дворец! Судьба предназначила Бонапарта для этого высокого поста. Нельзя винить его за это! Буриенн говорил мне, что когда он был еще совсем маленьким мальчиком в Бриенне, в нем уже сказывался будущий император, в его манере одобрять или не одобрять, в его улыбке, в блеске глаз в минуту гнева, - все предсказывало Наполеона наших дней. Видели вы его мать, m-r де Лаваль? Она точно королева из трагедии. Высокая, строгая, величественная и молчаливая. Яблочко от яблони недалеко катится!

Я видел по красивым льстивым глазам де Миневаля, что его тревожила и раздражала откровенность его друга.

- Из слов моего друга вы могли убедиться, что над нами не тяготеет власть ужасного тирана, monsieur де Лаваль, - сказал он, - раз мы так смело и откровенно судим о нашем императоре. Все то, что мы говорили здесь, Наполеон выслушал бы не только с удовольствием, но и с одобрением!

Как вообще у всех людей, у него есть свои слабости, но, если принять во внимание все достоинства этого исполина ума, как правителя, то сразу будет видно, как был справедлив выбор нации. Он работает больше, чем каждый из его подданных. Он любимейший полководец в среде солдат; он хозяин, любимый слугами. Для него не существуют праздники, и он готов работать всегда. Под крышей Тюльери нет более умеренного в пище и питье. Бонапарт воспитывал своих братьев, будучи сам чуть не нищим; он дал возможность даже дальним своим родственниками принять участие в его благосостоянии. Одним словом, он экономен, очень трудолюбив, воздержан. Я читал в лондонских газетах характеристику принца Уэльского, и я не скажу, чтобы сравнение его с Наполеоном было ему выгодно!

Я вспомнил вее лондонские истории и решил не вступаться за Георга.

- По моим понятиям, газеты имеют в виду, - сказал я, - главным образом не личную жизнь императора, но его общественнное частолюбие!

- При чем тут общественное честолюбие, когда и мы, и сам император понимает, что Франции и Англии слишком тесно вместе на земном шаре! Та или другая нация должны исчезнуть. Если Англия сдается, мы сможем положить основание всемирной империи. Италия - наша. Австрия снова будет наша, как это уже было раньше. Германия разделилась на части. Россия может распространяться только на юго-восток. Америкой мы можем овладеть впоследствии на досуге, имея вполне справедливые притязания на Луизиану и Канаду. Нас ожидает владычество над всем миром, и только одно задерживает выполнение нашей миссии.

Он указал через открытый вход в палатку на широкие воды Ламанша. Там вдали, словно белые чайки, мелькали паруса сторожевых английских судов. Я снова вспомнил виденную мною несколько часов тому назад картину, огни судов на море, и свет огней лагеря на берегу. Столкнулись две нации: одна

- владычица моря, другая - не знавшая соперников своей мощи на суше;

столкнулись лицом к лицу, и весь мир следил, с затаенным дыханием, за этой титанической борьбой.

12. ЧЕЛОВЕК ДЕЛА

Палатка де Миневаля была расположена так, что главная квартира была видна со всех сторон. Я не знаю, мы ли слишком углубились в нашу беседу, или же император вернулся другим путем, но только тогда, когда перед нами выросла фигура капитана охотничьей гвардейской команды, который, запыхаясь, сообщил нам, что Наполеон ожидает своего секретаря. Бедный Миневаль стал бледен, как полотно, и в первую минуту не мог даже говорить от душившего его волнения.

- Я должен был быть там!- почти проостонал он, - Господи, какое несчастье! Я прошу извинения, m-r де Коленкур, что должен вас покинуть!..

Где же моя шпага и фуражка? Идемте же, m-r де Лаваль, нельзя терять ни минуты.

Я мог судить по ужасу де Миневаля, по той суете, которой я был невольным свидетелем, и сцене с адмиралом Брюиксом, какое влияние имел император на своих окружающих. Никогда они не могли быть спокойны; каждую минуту можно было опасаться катастрофы. Сегодня обасканные, они завтра могли быть опозорены перед всеми: ими пренебрегали, их третировали, как простых солдат, и все же они любили и служили ему так, как можно пожелать того же каждому императору.

- Я думаю, мне лучше остаться здесь, - сказал я, когда мы дошли до приемной.

- Нет, нет, ведь я отвечаю за вас! Вы должны инди вместе со мною! О!

Я все еще не теряю надежды, что не слишком виноват перед ним. Но как мог я не видеть, когда он проехал?

Мой взволнованный спутник постучал в дверь; Рустем, мамелюк, стоявший около нее, тотчас же раскрыл ее перед нами.

Комната, куда мы вошли, отличалась значительной величиной и простотой убранства. Она была оклеена сырыми обоями; в центре потолка был изображен золотой орел со стрелой - эмблема императорской власти.

Несмотря на теплую погоду, в комнате топился камин, и тяжелый, и спертый создух был пропитан сильнейшим ароматом. На середине комнаты стоял большой овальный стол, покрытый зеленым сукном и сплошь заваленный письмами и бумагами. По другую сторону возвышался письменный стол; около него в зеленом кресле с изогнутыми ручками сидел император. Несколько офицеров стояли вдоль стен, но он как будто не замечал их.

Маленьким перочинным ножом Наполеон водил по деревянным украшениям своего кресла. Он мельком взглянул на нас, когда мы вошли, и холодно обратился к де Миневалю.

- Я ждал вас, monsieur де Миневаль, - сказал он, - я не помню случая, чтобы Буриенн, мой последний секретарь, заставлял себя ожидать. Ну, однако, довольно! Пожалуйста, без извинений! Потрудитесь взять это приказ, который я написал без вас и снимите с него копию!

Бедный де Миневаль дрожащей рукой взял бумагу и отправился к своему столику. Наполеон встал. С опущенной вниз головой, тихими шагами он стал ходить взад и вперед по комнате. Я видел, что он не мог обходиться без секретаря, потому что для написания этого знаменательного документа, он залил весь стол чернилами; на его рейтузах остались ясные следы, что о них он обтирал перья. Я по-прежнему стоял около двери; оне не обращал на меня ни малейшего внимания.

- Ну что же, готовы ли вы, де Миневаль? - спросил он вдруг. У нас еще много дел!

Секретарь полуобернулся к нему с лицом еще более взволнованным, чем прежде.

- С вашего разрешения, Ваше Величество... - заикаясь, пробормотал он.

- В чем дело?

- Простите меня, но я с трудом понимаю написанное вами, Ваше Величество.

- Однако вы поняли, о чем приказ?

- Да, Ваше Величество, конечно: здесь речь идет о корме для лошадей кавалерии!

Наполеон убылнулся и это придало ему совершенно детское выражение.

- Вы напоминаете мне Кажбасереса, де Миневаль! Когда я писал ему отчет о битве при Маренго, он усомнился, могло ли дело происходить так, как я описал? Удивительно, с каким трудом вы читаете написанное мною! Этот документ не имеет ничего общего с лошадьми, в нем содержится инструкция адмиралу Вильнев, чтобы он, приняв на себя командование в Ламанше, сосредоточил там свой флот. Дайте, я прочту его вам!

Быстрым, порывистым движением, весьма характерным для него, он вырвал бумагу из рук секретаря и, посмотрев на него долгим, строгим взглядом, скомкал ее и зашвырнул под стол.

- Я продиктую вам все это, - сказал он, продолжая ходить по комнате.

Целый поток слов изливался из его уст, и бедный де Миневаль, с лицом покрасневшим от напряжения, с трудом успевал заносить их на бумагу.Возбужденный своими же идеями, Наполеон ходил все быстрее и быстрее; его голос все повышался; одной рукой он крепко сжал красный обшлаг рукава, кисть другой руки как-то особенно выгнулась и вздрагивала.

Но его мысли и планы поражали своей ясностью и величием, так что даже я, плохо знакомый с делом, без труда следил за ними. Я удивлялся его способности схватывать и запоминать все факты; Наполеон с поразительной точностью мог говорить не только о числе линейных боевых судов, но о фрегатах, шлюпках и бригах в Ферроме, Рошфоре, Кадиксе, Кареагене и Бресте; с поразительной точностью он знал численность экипажа каждого из них и количество орудий, находившееся в их распоряжении. Как свои пять пальцев, он знал название и силу каждого из английских судов. Такие познания даже в моряке казались бы очень большими, но, принимая во внимание, что вопрос о судах был одним из пятидесяти других вопросов, с которыми ему приходилось иметь дело, я начал понимать всю разносторонность его проницательного ума. Он совершенно не обращал на меня внимания, но в то же время оказалось, что он неотступно следил за мною. Окончив диктовку, он обратился ко мне:

- Вы кажется удивлены, m-r де Лаваль, что я могу вести дела моего флота, не имея под рукой своего морского министра; но имейте в виду, что одно из моих правил - это во все входить самому. Если бы Бурбоны имели эту хорошую привычку, то верно им не пришлось бы проводить свою жизнь в мрачной и туманной Англии.

- Для этого нужно иметь вашу память, Ваше Величество, - заметил я.

- Это просто плод моей системы, - сказал он. - В моем мозгу все сведения распределены по отдельным ящикам, которые, судя по надобности, я и открываю, в то же время оставляя другие закрытыми. Со мною редко бывает, что я не могу вспомнить то, что мне нужно. Я обладаю очень плохой памятью на числа и имена, но зато я прекрасно запоминаю факты и лица. Да! Многое приходится держать в голове, m-r де Лаваль! Например, вы видели, что у меня есть в голове маленький ящик, заполненный морскими судами. Я должен также помнить о всех крепостях и гаванях Франции. Я могу вам привести в пример такой эпизод: когда мой военный министр давал мне отчет о всех береговых укреплениях, я мог указать ему, что он не упомянул о двух пушках в береговых батареях Остендэ. В моем мозгу запечатлены все войска Франции.

Согласны ли вы с этим, маршал Бертье?

Гладко-выбритый человек, стоявший все время у окна, покусывая ногти, поклонился в ответ на этот вопрос императора.

- Я все больше и больше убеждаюсь, Ваше Величество, что вы знаете имя каждого солдата в строю!

- Я думаю, что я знаю большую часть из моих прежних египетских солдат, - сказал он. - Кроме того, m-r де Лаваль, я должен помнить о каналах, мостах, дорогах, о промышленности, одним словом о всех отделах внутренней жизни страны. Законы и финансы в Италии, колонии в Голландии, -

все это тоже занимает много места в моей голове. В наши дни, m-r де Лаваль, Франция предъявляет большие требования к своему правителю. Теперь уже мало одного умения с достоинством носить царскую порфиру или мчаться за оленями по лесам Фонтебло!

Я вспомнил беспомощного, красивого, любившего более всего роскошь и блеск, Людовика, которого я видел, будучи еще маленьким, и понял, что Франция, после пережитых волнений и страданий, нуждалась в твердой и сильной руке.

- Как вы об этом думаете, monsieur де Лаваль? - спросил император. Он на минуту остановился около огня и грел свою, изящно обтянутую в туфлю с золотой пряжкой, ногу.

- Я вполне убедился, что это именно так и должно быть, Ваше Величество!

- Вы пришли к правильному выводу, - сказал он мне в ответ. - Но вы кажется и всегда держались того же взгляда. Верно ли мне передавали, что в одном кабачке Ашфорда вы однажды выступили в мою защиту против молодого англичанина, пившего тост за мое падение?

Я вспомнил происшествие, но не мог понять, откуда он мог слышать о нем.

- Почему вы сделали это?

- Я сделал это инстинктивно, Ваше Величество!

- Я не могу понять, как это люди могут делать что-нибудь инстинктивно! По-моему, это возможно только для сумашедших, но не для здравомыслящих людей. Из-за чего рисковали вы жизнью, защищая меня в то время, когда вы ничего не могли ждать от меня?

- Вы стояли во главе Франции, Ваше Величество, а Франция - моя родина! - горячо возразил я.

Во время этого разговора он продолжал ходить по комнате, сгибая и разгибая правую руку и иногда взглядывая на нас через монокль, так ка его зрение было настолько слабо, что в комнате он был принужден пользоваться моноклем, а под открытым небом он всегда смотрел в бинокль. По временам он доставал щепотки нюхательного табаку из черепаховой табакерки, но я видел, что ни одна из них не попадала по назначению - он просыпал весь табак на свой сюртук и на пол.

Мой ответ, по-видимому, понравился ему, потому что он вдруг схватил меня за ухо и стал пребольно трясти его.

- Вы вполне правы, мой друг, - сказал он, - я стою за Францию, как Фридрих II за Пруссию. И я сделаю Францию могущественнейшей державой в мире! Все государи Европы сочтут необходимым иметь свой дворец в Париже, и они составят свиту при коронации моих преемников!

Внезапно его лицо приняло выражение мучительного страдания.

- Господи! Для кого же я создаю все это? Кто будет царствовать после меня? - прошептал он, проводя рукою по лбу.

- Боятся ли они моего вторжения в Англию? - внезапно спросил он, -

высказывали ли англичане вам свои опасения, что я могу перейти через Ламанш?

Я был принужден сознаться, что англичане опасаются обратного, т.е., что он оставит этот план и не перейдет через Ламанш.

- Их солдаты завидуют морякам, которые первые будут иметь честь бороться с вами, - сказал я.

- Но у них очень маленькая армия!

- Да, но надо принять во внимание, что почти вся Англия пошла в волонтеры.

- Ну, невобранцы неопасны! - воскликнул он, точно отбрасывая их руками. - Я дам там большое сражение и выиграю его с потерей десяти тысяч человек. На третий день я буду в Лондоне. Там я немедленно захвачу государственных чиновников, банкиров, купцов, издателей газет. Я потребую вознаграждение в размере ста миллионов фунтов стерлингов! Я буду покровительствовать бедным на счет богатых и таким образом буду иметь их на своей стороне. Я дам автономию Шотландии и Ирландии; то даст им преимущество перед Англией. Таким образом я везде вызову раздоры. И затем уже я потребую отдать мне их флот и укрепить за Францией английские колонии в вознаграждение за то, что я покину их остров! Я достигну всемирного владычества для Франции и укреплю его за нею навеки!

Из этих слов я вполне убедился в том, что в Наполеоне была поистине удивительная черта характера, о которой мне уже говорили и раньше: эта черта характера давала ему возможность совмещать ширину замыслов с разработкой мельчайших деталей, которая ясно указывала, что эти замыслы не выходили за пределы возможного. В его мозгу мысль о походе на Восток, точно легкий, неясный сон сменялся думой о судах, портах, запасах, войсках, которые будут необходимы, чтобы места обратилась в действительность. Он сразу улавливал основную часть вопроса и разрабатывал его с той решимостью, с какою он шел на столицу врагов. Обладая душой идеалиста-поэта, н в то же время был человеком дела, и это обстоятельство засталяло признать его опаснейшим из людей в целом мире.

Я думаю, что в этом монологе о своих намерениях и планах, Наполеон имел затаенную цель ( он никогда ничего не делал бесцельно ), и в данном случае он рассчитывал на эффект, который мои слова о нем могли бы произвести на эмигрантов.

Не существовало, казалось, ничего, чтобы было не по силам его разуму, и всякое маленькое дело его необыкновенный разум умел возвысить так, чтобы оно было достойно его величия. В один миг он переходил от размышления о зимних квартирах для 200 тысяч солдат к спорам с де Коленкуром об уменьшении домашних расходов и о возможности убавить число экипажей.

- Я стремлюсь быть как можно экономнее в домашней обстановке, но зато хочу показаться во всем блеске пышности и величия заграницей, - сказал он.

- Я помню, когда я был лейтенантом, я находил возможность существовать на

1200 франков в год, и для меня не составит большого труда перейти и теперь к подобному же существованию! Необходимо приостановить эту расточительность во дворце! Например, из отчета Коленкура я вижу, что в один день было выпито 155 чашек кофе, что при цене сахара в 4 франка и кофе 5 франков за фунт, дает 20 су за чашку. Можно было бы убавить эту порцию. Счета по конюшням тоже слишком велики. При настоящей цене сена, семьсот франков в неделю, должно вполне хватать на 200 лошадей. Я не хочу чрезмерных расходов на Тюльери!

Таким образом в несколько минут он переходит от вопроса о миллиардах к вопросу о копейках, и от вопросов государственного устройства к лошадиному стойлу. Время от времени он вопрошающе взглядывал на меня, точно спрашивая мое мнение обо всем этом, и меня поражало, почему ему нужно было мое одобрение. Но вспомнив, скольких представителей старого дворянства мог соблазнить пример моего поступления к нему на службу, я понял, что он смотрел на все гораздо глубже, чем я.

- Хорошо, monsieur де Лаваль, - вы несколько познакомились с моей системой. Достаточно ли вы подготовлены, чтобы поступить ко мне на службу?

- Вполне уверен в этом, Ваше Величество, - сказал я.

- Я умею быть очень строгим хозяином, когда я этого хочу, - сказал он, улыбаясь. - Вы присутствовали при нашей ссоре с Брюиксом. Я не мог иначе поступить, потому что для нас прежде всего необходимо исполнение долга, требующего дисциплины в высших и низших классах. Но мой гнев никогда не может заставить меня потерять самообладание, потому что он не доходит досюда, - при этом он рукою указал на шею, - я никогда не дохожу до исступления. Доктор Корвизар может сказать вам, что моя кровь очень медленно обращается в жилах!

- И что вы слишком быстро едите, Ваше Величество, - сказал широколицый добродушный человек, шептавшийся до того момента с Бертье.

- Ах вы, негодник этакий, еще клевещет на меня! Доктор не может никак простить мне однажды высказанного мною мнения, что я предпочитаю умереть от болезни, чем от лекарств! Если я слишком мало трачу времени на еду, то это уже не моя вина, а государства, которое уделяет мне всего несколько минут на еду. Ах! да, я вспомнил, что верно сильно запоздал обедом, Констан?

- Уже четыре часа прошло сверхположенного для обеда часа, Ваше Величество.

- Давай сейчас!

- Слушаю, Ваше Величество! Осмелюсь доложить, в дверях ожидает monsieur Изабей со своими куклами!

- Ну тогда погоди, - я сначала взгляну на них. Позвать его сюда!

Вошел человек, по-видимому, прибывший из дальнего пути. На его руках висела большая, сплетенная из ивняка корзина.

- Я посылал за вами два дня тому назад, m-r Изабей!

- Курьер был у меня третьего дня, Ваше Величество! Но я только что приехал из Парижа.

- С вами модели?

- Да, Ваше Величество.

- Разложите их на столе.

Я ничего не понимал, видя, что Изабей раскрыл свою корзинку, наполненную маленькими куклами, не больше фута величиной, разодетыми в самые яркие шелковые и бархатные костюмы с отделкой из горностая и золотых шнуров. И пока он размешал их на столе, я догадался, что император с его необыкновенной любовью к тщательной разработке мелочей, с его привычкой контролировать все при дворе, пожелал видеть и эти модели, чтобы судить об эффективности ярких костюмов, которые были заказаны для его двора на случай каких-либо церемоний, парадов и т.п.

- Что это такое? - спросил он, протягивая маленькую куклу в красном с золотом охотничьем костюме, с током из белых перьев.

- Это охотничий костюм императрицы, Ваше Величество!

- Талия слишком низка, - сказал Наполеон, имевший строго-определенные взгляды на дамские платья. - Эти проклятые моды, кажется, единственная вещь, которой я не могу управлять. А это кто?

Он указал на фигурку в зеленом сюртуке, отличающую особенно торжеественным видом.

- Это заведующий мператорской охотой, Ваше Величество!

- Значит это вы, Бертье! Как вам нравится ваш новый костюм? А кто вот этот в красном?

- Это главный канцлер!

- А в лиловом?

- Это камергер двора!

Император занялся все этим, точно дитя новой игрушкой. Он формировал из кукол группы, чтобы иметь понятие о том, как они будут все вместе;

затем он сложил их обратно в корзинку.

- Очень хорошо, - сказал он, - вы и Давид превзошли самих себя в этой работе. Потрудитесь доставить эти модели придворным поставщикам и получить там вознаграждение за издержки. Но вы скажите, Ленорман, что если она осмелится подать такой же счет, какой она недавно прислала императрице, я заставлю ее познакомиться с внутренним расположением Венсеннской тюрьмы. Я думаю, что выбросить 25 тысяч франков на одно платье, хотя бы оно было для madtmoiselle Евгении де Шаузель, покажется вам непростительной глупостью, m-r де Лаваль? Правда?

Он знал имя моей невесты! Неужели могло что-нибудь укрыться от глаз и ушей этого удивительного человека? Какое ему дело было до моей любви, ему, погруженному в решение судеб всего мир? И когда я смотрел на него, частью с удивлением, частью со страхом, та же детская улыбка озарила его бледное лицо. На мгновение жирная рука императора легла на мое плечо; его лголубые глаза светились теперь удовольствием. В зависимости от душевных настроений Наполеона, его глаза принимали разные оттенки; они темнели в минуты задумчивости, делались стального цвета в минуту гнева и раздражения.

- Вы очень удивились тому, что мне известны подробности вашего приключения в Ашфордском кабачке? Теперь вы еще более изумлены, слыша известное вам имя из моих уст! Вы могли бы быть очень плохого мнения о моих агентах в Англии, если бы они не сумели мне доставить таких важных подробностей, как эти!

- Я не понимаю, почему такие мелочи были донесены вам или, вернее, почему вы их не забыли тотчес же, Ваше Величество?

- Вы очень скромны m-r де Лаваль, и я не хотел бы, чтобы вы утратили это редкое качество, ознакомившись с придворной жизнью. Итак, вы полагаете, что ваши личные дела не могут иметь существенной важности для меня?

- Не знаю, почему они могут быть важны, Ваше Величество?

- Как зовут вашего дядю?

- Он кардинал Лаваль де Монморанси!

- Совершенно верно! Где он?

- Он в Германии.

- Ну, да, в Германии, а не в Notre Dame, куда я помести бы его ! Кто ваш кузен?

- Герцог де Рогань.

- Где он?

- В Лондоне.

- Да, в Лондоне, а не в Тюльери, где он мог бы достичь всего, чего бы только хотел. Я удивляюсь, если после моего падения у меня найдутся столь же верные подданые, как у Бурбонов. Вряд ли люди, которых я обрек на изгнание, будут отказываться от всех предложений, ожидая моего возвращения! Пожалуйте сюда, Бертье, - он взял своего любимца за ухо с ласковым жестом, столь характерным для Наполеона.

- Могу я рассчитывать на вас, негодник вы этакий!

- Я не понимаю вас, Ваше Величество!

Наш разговор велся все время так тихо, что его не могли слышать присутствующие, но теперь они все ждали ответа Бертье.

- Если я буду низлжен и изгнан, пойдете ли вы за мною в изгнание?

- Нет, Ваше Величество!

- Черт возьми! ОДнако вы откровенны!

- Я не буду в состоянии идти в изнание, Ваше Величество!

- А почему?

- Потому что меня тогда уже не будет в живых!

Наполеон расхохотался.

- И есть еще люди, говорящие, что наш Бертье не отличается особой сообразительностью, - сказал он - я вполне уверен в вас, Бертье, потому что хотя и люблю вас по своим собственным соображениям, но не думаю, чтобы вы менее других заслуживали моего расположения. Нельзя сказать того же о вас, monwieur Талейран! Вы отлично перейдете на сторону нового победителя, как вы некогда изменили вашему старому. Вы, мне кажется, имеете гениальное умение пристраиваться!

Император очень любил подобные сцены, ставившие в затруднительное положение всех его слуг, потому что никто не был гарантирован от коварного, легко могущего компрометировать вопроса. Но при этом вызове все оставили в стороне свои опасения, с удовольствием ожидая ответа знаменитого дипломата на столь справедливое обвинение.

Талейран продолжал стоять, опираясь на палку; его сутулованые плечи слегка наклонились вперед, и улыбка застыла на его лице, как будто только что он услышал самую приятную новость, . Единственно, что в нем заслуживало уважения, это его умение держать себя с полным достоинством и никогда не опускаться до раболепия и лести перед Наполеоном.

- Вы думаете, что я покину вас, Ваше Величество, если Ваши враги предложат мне больше?

- Вполне уверен в этом!

-Я, конечно, не могу ручаться за себя до тех пор, пока не бедет сделано предложение. Но оно должно быть очень выгодно. Кроме довольно симпатичного отеля в улице Святого Флорентина и двухсот тысяч моего жалования, я еще занимаю почетный пост первого министра в Европе! Правду сказать, если меня не имеют в виду посадить на трон, я не могу желать ничего лучшего!

- Нет, я вижу, что могу надеяться на вас, - сказал Наполеон, взглядывая на него своими, вдруг сделавшимися задумчивыми, глазами. - Но, кстати, Талейран, вы или должны жениться на m-me Гранд или оставить ее в покое, потому что я не могу допустить скандала при Дворе!

Я удивился, слыша, как такие щекотливые, личные дела обсуждались открыто, при свидетелях, но это было также очень характерной чертой Наполеона; он считал, что щепетильность и светский лоск- это те путы, которыми посредственность стремится опутать гения. Не было ни одного вопроса частной жизни до выбора жены и брошенной любовницы включительно, в который бы не вмешался этот тридцашестилетний победитель, чтобы разъяснить и окончательно установить status quo.

Талейран снова улыбнулся своей добродушно и несколько загадочной улыбкой.

- Я питаю инстинктивное отвращение к браку, Ваше Величество!

Вероятно, в этом сказывается наследственность, - сказал он.

Наполеон рассмеялся.

- Я забываю, что говорю с настоящим папой Оттоном, - сказал он. - Но я уверен, что будучи заинтересован в этом деле, могу рассчитывать на исполнение моей просьбы папой, в оплату за то маленькое внимание, которое мы оказали ему во время коронации. Она умная женщина, эта m-me Гранд! Я заметил, что она серьезно всем интересуется.

Талейран пожал плечами.

- Не всегда присутствие ума в женщине дает ей большие преимущества Ваше Величество! Умная женщина легко может компрометировать своего мужа, тогда как тупоумная может оскандальить только самое себя.

- Самая умная женщина эта та, которая умеет скрывать свой ум! Во Франции женщины всегда опаснее мужчин, потому что они всегда умнее. Они не могут представить себе, что мы ищем в них сердце, а не ума. А когда женщины оказывают большое влияние на монархов, то это всегда ведет последних к падению. Например, Генрих IY или Людовик XIY: это все идеаличты, сентиментальные мечтатели, полные чувства и энергии, но совершенно нелогичные и лишенные дара предвидения люди. А эта несносная m-me Сталь! Вспомните ка ее салон в квартале Сен-Жермен. Бесконечное трещанье, больтовня, шум этих собраний устрашают меня больше, чем флот Англии. Почему не могут смотреть они за своими детьми или заниматься рекодельями? Неправда ли, какие отсталые мысли я высказываю, m-r де Лаваль?

Трудно было ответить на этот вопрос, и я решил промолчать.

- В ваши годы вы еще не могли приобрести достаточно жизненного опыта,

- сказал император, - позднее вы поймете, что я говорю о том времени, которое вспомнили и вы, когда тупоумные парижане возмущались неравным браком вдовы знаменитого генерала Богарне с никому неизвестным Бонапартом.

Да, это был чудный сон! Город Милан находился от Мантуи на расстоянии одного дня пути, и между ними расположены 9 кабачков, и в каждом из них я писал по письму моей жене. Девять писем в один день, - но только одно из них не было сладкой фантазией, а показывало вещи в их настоящем свете.

Я представлял себе, как хорош должен был быть этот человек, прежде, чем он выучился правильно смотреть на вещи. Да, грустная штука жизнь, лишенная очаровани, любви. Его лицо словно потемнело при этих воспоминаниях о днях, полных прелести и очарования, которых ему никогда не дала императорская корона. Можно почти с уверенностью сказать, что эти девять писем, написанные им в один день, дали ему более истинной радости, чем все его хитрости, с помощью которых он отторгал провиниции за провинциями у своих соседенй. Но он быстро овладел собою и сразу перешел к моим личным делам.

- Евгения де Шуазель - племянница герцога де Шуазеля? - спросил он.

- Да, Ваше Величество!

- Вы с нею помолвлены?

- Да, Ваше Величество!

Он нетерпеливо встряхнул головой.

- Если вы желаете подвизаться при моем дворе, m-r де Лаваль, - сказал он, - вы должны и в отношении брака положиться на меня. Я должен следить за браками эмигрантов, как и за всем остальным!

- Но Евгения вполне разделяет мои взгляды!

- Та, та, та! В ее годы еще не имею определенных мнений. В ее жилах течет кровь эмигрантов, и она даст себя знать. Нет, уже позвольте мне позаботиться о вашем браке, monsieur де Лаваль! Я желаю видеть вс в Пон-де-Брик, чтобы представить вас императрице. Что там такое, Констан?

- Какая-то дама желает видеть Ваше Величество! Попросить ее явиться попозже?

- Дама! - вскричал Наполеон, улыбаясь. Мы не часто видим здесь женские лица. Кто она? Что ей нужно?

- Ее имя Сибилль Бернак, Ваше Величество!

- Как? - пеоесполсил удивленный император. - Она, вероятно, дочь старого Кармла Бернака из Гросбуа. Кстати, m-r де Лаваль, он приходится вам дядей со стороны матери?

Я вспыхнул от стыда и видел, что император понял мои ощущения.

- Да, да! У него оне очень симпатичное ремесло, но уверяю вас, что он один из наиболее полезных мне людей. Кстати, он завладел теми имениями, которые должны были принадлежать вам?

- Да, Ваше Величество!

Император подозрительно взглянул на меня.

- Надеюсь, что вы вступили ко мне на службу, не рассчитывая на возвращение этих имений вам?

- Не, Ваше Величество! Мое стремление - пробить себе дорогу без посторонней помощи!

- Гордые замыслы, - сказал император, - создать себе свой путь, не желая следовать пути предков. Я не могу восстановить ваших прав, m-r де Лаваль, потому что в нестоящее время все дела приняли новый оборот, и, если бы я занялся восстановлением нарушенных прав владений, то подобные дела тянулись бы без конца и поколебали бы доверие народа к правителю. Я уже не могу более преследовать людей, завладевших землей, не принадлежавшей мне. За долговременную службу, как например, службу вашего дяди, я даровал им эти земли. Но чего может хотеть от меня эта девушка?

Попроси ее взойти, Констан!

Через минуту моя кузина вошла в комнату. Ее лицо было следно и грустно, но глаза Сибилль светились сознанием собственного достоинства, и держалась она, как принцесса.

- Что вам угодно, mademoiselle? Зачем вы прибыли сюда? - спросил император тем особенным тоном, которым он обыкновенно говорил с жензинами, имевшими честь ему понравиться.

Сибилль оглянулась по сторонам, и когда на мгновенье наши глаза встретились, я видел, что мое присутствие придало ей мужества. Она смело взглянула на императора.

- Я пришла просить милости, Ваше Величество!

- Вы всегда можете рассчитывать на меня за услуги вашего отца, madmoiselle! Что вам угодно?

- Я пришла просит не во имя заслуг моего отца; я прошу за себя. Я умоляю вас пощадить Люсьена Лесажа, обвиненного в заговоре против императорской власти и арестованного третьего дня. Ваше Величество! Он скорее поэт, ученый, мечтатель, склонный жить вдали от света, но не заговорщик; он был лишь орудием в руках дурных людей.

- Хорош мечтатель! - с гневом воскликнул Наполеон, - да эти мечтатели самые опасные люди!

Он посмотрел в записную книгу.

- Мне кажется, я мало ошибусь, если скажу, что он имеет счастье быть вашим возлюбленным?

Сибилль вспыхнула и опустила глаза под острым, насмешливым взглядом имератора.

- Я имею здесь все показания. Немного хорошего заслужил он. Я могу только одно сказать: из всего слышанного о нем заключаю, что он недостоин вашей любви!

- Я умоляю пощадить его!

- Это невозможно, mfdemoiselle! Против меня составлялись заговоры с двух сторон, - приверженцами Бурбонов и якобинцами. Я слишком долго терпел от них, и мое терпение лишь ободрило этих господ. Я долго не трогал Кадудаля и герцога Ангиенского. Надо дать такой же урок и якобинцам!

Я удивлялся и до сих пор удивляюсь страсти к этому низкому трусу, охватившей мою кузину, хотя давно уже установлено, что для любви не существует законов.

Услышав этот решительный отве императора, Сибилль уже не могла долее владеть собою; ее лицо стало белее прежнего, и она залилась горькими слезами, одна за другою катившимися по ее исхудалым зекам, словно капли росы на лепестках лилии.

- Ради Бога, ради любви вашей матери, не губите его! - вскричала она, падая на колени к ногам императора. - Я поручусь, что он откажется от политики и не будет вредить империи!

Наполеон резким движением отшатнулся он нее, и, повернувшись на каблуках, стал зодить взад и вперед по комнате.

- Я не могу сделать этого! Я никогда не изменяю своих решений1 В государственных делах нельзя решать дела в зависимости от чего-либо и, особенно, женского вмешательства. Якобинцы, кроме того, крайне опасны, и им необходим пример достойного наказания, в противном случпе завтра же создастся новый заговор на мою жизнь!

На неподвижном лице, в тоне его голоса можно было видеть, что дальнейшие просьбы бесполезны, тем не менее моя кузина с упорством женщины, защищавшей своего возлюбленного, продолжала:

- Но он совершенно безвреден и безопасен, Ваше Величество!

- Его смерть послужит уроком другим!

- Позадите Лесажа, и я отвечаю за него!

- Это невозможно!

Констан и я подняли ее с полу.

- Вы правы, m-r де Лаваль, - сказал император, бесполезно продолжать разговор, который ник чему не приведет. Проводите вашу кузину отсюда!

Но Сибилль снова обратилась к нему, и, мне казалось, надежа еще не покинула ее.

- Ваше Величество! - почти крикнула она, - вы сказали, что необходим пример. Но вы забыли о Туссаке!

- О, если бы я имел Туссака в моем распоряжении!

- Да, вот это опасный человек! Вместе с моим отцом они доовели Люсьена до погибели. Если нужен урок, то уж лучше давать его на виновном, чем на невинном.

- Они оба виновны! Да и саоме главное, что только один из них находится в наших руках!

- Но если я найду другого?

Наполеон на минуту задкмался.

- Если вы найдете его, - сказал он, - Лесаж будет прощен!

- Для этого мне нужно время!

- Сколько же дней отсрочки вы просите?

- По крйней мере, неделю.

- Хорошо, я согласен дать вам неделю срока. Если Туссак будет найден в это время, Лесаж будет помилован! Если же нет, на восьмой день он умрет на эшафоте. Однако, довольно. Monsieur де Лаваль, проводите вашу кузину, у меня есть более важные дела, котороыми я должен заняться. Я буду ждать вас в Пон де Брик, чтобы представить вас императрице.

13. МЕЧТАТЕЛЬ

Провожая мою кузину от императора, я был очень удивлен, встретив в дверях того же молодого гусара, который доставил меня в лагерь.

- Удачно, mademoiselle? - порывисто спросил он, приближаясь к нам.

Сибилль утвердительно кивнула головой.

- Слава Богу! - я боялся уже за вас, потому что император непреклонный человек! Вы были очень смелы, рискнув обратиться к нему. Я скорее готов атаковать на истощенной лошади целый батальон солдат, построившихся в каре, чем просить его о чем-нибудь. Но я мучился за вас, уверенный, что ваша попытка не увенчается успехом!

Его детски-наивные, голубые глаза затуманились слезами, а всегда лихо-закрученные усы были в таком беспорядке, что я бы расхохотался, если бы дело было менее важно.

- Лейтенант Жерар случайно встретил меня и проводил через лагерь, -

сказала моя кузина. - Он настолько добр, что принял во мне участие.

- Так же, как и я, Сибилль, - вскричал я, - вы были похожи на агнела милосердия и любви; да, счастлив тот, кто завладел вашим сердцем. Только бы он был достоин вас!

Сибилль мгновенно нахмурилась, не вынося, чтобы кто- нибудь мог считать Лесажа недостойным ее. Видя это, я немедленно замолчал.

- Я знаю его так, как не можете знать ни император, ни вы, - сказала она. - Душой и сердцем Лесаж поэт, и он слишком высоко смотрит на людей, чтобы подозревать все те интриги, жертвою которых он пал! Но к Туссаку в моей душе никогда не пробудится сострадания, потому что я знаю о совершенных ими пяти убийствах; я также знаю, что во Франции не наступит тишина, пока этот ужасный человек не будет взят. Луи, помогите мне поймать его!

Лейтенант порывисто покрутил свои усы и окинул меня ревнивым взором.

- Я уверен, m-lle, что вы не запретите мне помочь вам? - воскликнул он жалобным голосом.

- Вы оба можете помочь мне, - сказала она, - я обращусь к вам, если это будет нужно. А теперь, пожалуйста, проводите меня до выезда из лагеря, а там дальше я пойду одна.

Все это было сказано повелительным, недопускающим возражений тоном, великолепно звучавшим в ее хорошеньких губках.

Серая лошадь, на которой я приеххал из Гросбуа, стояла рядом с лошадью Жерара, так что нам оставалось только вскочить в седла, что мы тотчас и сделали. Когда мы наконец выехали за пределы лагеря, Сибилль обратилась к нам: -

- Я должна теперь проститься с вами и ехать одна, сказала она. -

Значит я могу рассчитывать на вас обоих?

- Конечно! - сказал я.

- Я готов для вас идти на смерть! - с жаром ответил Жерар.

- Для меня уже слишком много и того, что такие храбрецы готовы оказать мне помощь, - сказала она, улыбаясь, и, ударив хлыстом по лошади, поскакала по извилистой дороге по направлению к Гросбуа.

Я на некоторое время остановился, и погрузился в глубокую думу о ней, недоумевая, какой план мог быть в ее головке, - план, исполнение которого могло навести ее на следы Туссака. Я ни одной минуты не сомневался, что женский ум, действующий под влиянием любви, стремящийся спасти от опасности своего возлюбленного, может достичь большего успеха там, где Саварей или Фуше, несмотря на их опытность, были бессильны. Повернув лошадь обратно по направлению к лагерю, я увидел, что молодой гусар продолжал следить глазами за удалявшейся наездницей.

- Честное слово! Она создана для тебя, Этьен, - повторял он самому сбе. - Эти чудные глаза, ее улыбка, ее искусство в верховой езде! Она без страха говорила даже с императором! О, Этьен, вот наконец женщина, достойная тебя!

Он бормотал эти отрывистые фразы до тех пор, пока Сибилль не скрылась из виду за холмами, только тогда он вспомнил о моем присутствии.

- Вы кузен этой барышни? - спросил он. Мы связаны с вами обещанием помочь ей. Я не знаю, что мы должны сделать, но для нее я готов на все!

- Надо схватить Туссака!

- Превосходно!

- Это условие сохранения жизни ее возлюбленному.

Борьба между любовью к девушке и ненавистью к ее возлюбленному отразилась на его лице, но прирожденное благородство сзяло верх.

- Господи! Я пойду даже на это, лищь бы сделать ее счастливою! -

крикнул он и пожал протянутую ему мою руку.

- Наш полк расположен там, где вы видите целый табун лашадей. Если вам пнадобится моя помощь, вам стоить только прислать за мнгою, и всегда мое оружие будет в вашем распоряжении. Сразу дайте мне тогда знать, и чем скорее, тем лучше!

Он тронул лошадь уздечкой и быстро удалился; молодость и благородство сказывались во всем: в его осанке, в его красном султане, развевавшемся ментике и даже в блеске и звоне серебряных шпор.

Прошло четыре долгих дня, а я ничего не слыхал ни о моей кузине, ни о моем милейшем дядюшке из Гросбуа. Я за эти дни успел поместиться в главном городе - Булони, наняв себе комнату за ничтожную плату, больше которой мне не по силам было бы платить, потому что мои финансы находились в самом бедственном положении. Комната помещалась над булочной Аидаля в Rue des

Vents.

Только год тому назад я вернулся сюда, поддаваясь тому же необъяснимому чувству, которое толкает стариков хотя изредка заглянуть туда, где протекла их юность, подыматься по тем ступеням, которые скрипели под их ногами в далекие времена молодости. Комната осталась все той же, те же картины, тот же гипсовый бюст Жана Барта, который стоял у стола.

Стоя спиною к узенькому окошку, я мог видеть в мельчайших подробностях все предметы, на которых некогда останавливались мои глаза;

щдесь все было без перемены, но я ясно сознавал, что мое сердце, мои чувства уже далеко не те!

Теперь в маленьком круглом зеркале отражалось длинное истощенное старческое лицо, а когда я обернулся к окошку и посмотрел туда, где некогда белели палатки стотысячной армии, где некогда царило оживление, -

теперь тянулись унылые, пустынные холмы. Трудно поверить, что великая армия рассеялась, как легкое облачко в ветренный день, тогда как мельчайшие предметы этого мещанского жилища сохранилиьс в том же виде!

Первым делом после того, как я основался в этой комнате, было послать в Гросбуа за моими скудными пожитками, с которыми я высадился в ту дождливую бурную ночь. Немедленно же мне пришлось заняться туалетом, потому что после милостивого приема императора и уверенности в приеме меня к нему на службу, я обязательно должен был исправить свой гардероб настолько, чтобы не компрометировать себя в глазах богато одетых офицеров и придворных, окружавших Наполеона. Все знали, что Наполеон старался одеваться возможно скромнее и вообще не обращал внимания на свой костюм, но вне вне сомнения также, что даже при той пышности, которая царила при дворе Бурбонов, роскошь костюмов не имела такого значения, как теперь для человека, стремившегося сохранить за собою милость Императора.

На пятый день утром я получил от Дюрока, бывшего камергером двора, приглашение прибыть в лагерь, где я мог рассчитывать на место в экипаже императора, отправляющегося в Пон-де-Брик, где должны были представить меня императрице. Приехав в лагерь, я прошел через обширную палатку, игравшую роль передней, а затем Констан впустил меня в следующую комнату, где император, стоя спиной к каминую поочередно грел свои ноги. Талейран и Бертье стояли тут же в ожидании распоряжений, а де-Миневаль, секретарь, сидели за письменным столом.

- А, monsieur де Лаваль, - сказал император, приветливо кивая мне головой, - имеете ли вы какие-нибудь известия от вашей очаровательной кузины?

- Нет, Ваше Величество, - ответил я.

- Боюсь, что ее усилия будут тщетны. Я от души желаю ей успеха, потому что совершенно нет оснований опасаться этого ничтожного поэта, Лесажа, тогда как тот другой очень опасный человек. Но все равно, пример должен быть показан на ком-нибудь!

Постепенно стемнело, и Констан появился, чтобы зажечь огонь, но император просил не делать этого.

- Я люблю сумерки, - сказал он. - За ваше долгое пребывание в Англии, m-r де Лаваль, вы, я думаю, тоже привыкли к тусклому свету. Я полагаю, что разум этих обитателей острова так же тяжел, как их туманы, если судить по той чепухе, которую они пишут про меня в своих противных газетах!

С нервыным жестом, обыкновенно сопровождавшим внезапные вспышки гнева, он схватил со стола лист последней лондонской газеты и бросил его в огонь.

- Издатель! - вскричал он тем же сдавленным голосом, каким вел свое объяснение с провинившимся адмиралом в первый момент нашей встречи. - Кто он такой? Чернильная душа, несчастный голодный писака! И он смеет рассуждать, как имеющий большую власть в Европе. Ох! как надоела мне эта свобода печати! Я не знаю, многие желают установить ее у нас в Париже, в числе из и вы, Талейран! Я же считаю, что из всех газет нужен только один официальный орган, через который правительство может сообщить свои решения народу.

- Остаюсь при особом мнении, Ваше Величество, - сказал министр. -

По-моему, лучше иметь открытых врагов, чем бороться со скрытыми, да и к тому же безопаснее проливать чернила, чем кровь! Что за беда, если ваши враги будут злословить о вас на страницах газет, - они ведь бессильны против вашей стотысячной армии!

- Та, та, та! - вскричал нетерпеливо император. Можно подумать, что я получил свою корону от моего отца, ьывшего до меня императором! Но, если бы это даже было так, это все равно не удовлетворило быгазеты. Бурботы разрешили открыто критиковать себя, и к чему это привело их? Могли ли они воспользоваться своей швейцарской гвардией, как я воспользовался своими гренадерами, чтобы произвести переворот 18-го брюмера? Что сталось бы с их драгоценным Национальным собранием? В это время одного удара штыка в живот Мирабо было бы совершенно довольно, чтобы все перевернуть вверх дном и окончательно изменить ход вещей. Впоследствии только благодаря нерешительности погибли король и королева и была пролита кровь многих невинных людей.

Он опустился в кресло и протянул свои полные, обтянутые белыми рейтузами ноги к огню. При красноватом отблеске потухавших угольев, я смотрел на это бледное, красивое лицо сфинкса, лицо поэта, философа: как трудно в нем было предположить безжалостного честолюбца-солдата! Я слышал мнение, что нельзя найти двух портретов Наполеона, похожих один на другой, потому что каждое душевное настроение совершенно изменяло не только выражение, но и черты его лица. В молодости, когда это лицо езе не обрюзгло и не одряхлело, оно было самым красивым из тех лиц, которые я когдая-либо встречал в течение моей долгой жизни!

- Вы не склонны к мечтательности и не способны создавать себе иллюзий, Талейран, - сказал он. - Вы всегда практичны, холодны и циничны.

Я не таков. Сплошь и рядом эти сумерки, как сейчас вот, или рокот моря действуют на мое воображение, и оно начинает тогда работать. Тот же эффект на меня производит и музыка, особенно постоянно повторяющиеся мотивы, какие встречаются в пьесах Пассаниэлло. Под их влиянием на меня нисходит вдохновение, мои идеи становятся шире, мои стремления охватывают новые горизонты. В такие минуты я обращаю свои мысли к востокую к этому кишащему людьми муравейнику; только там можно чувствовать себя великим! Я возобновляю мои прежние мечты. Я думаю о возможности вымуштровать эти массы людей, сформировать из них армию и вести их на восток. Если бы я мог завоевать Сирию, я без сомнения привел бы этот план в исполнение, и, таким образом, судьба целого мира решилась бы со взятием Сен д'Акра! Положив Египет к своим ногам, я стал уже детально разрабатывать план завоевания Индии, и всегда в этих грезах я представлял себя едущим на слоне с новым, сочиненным мною, коранов в руке. Я слишком поздно родился. Быть всемирным завоевателем мог только тот, в ком было присутствие божественности.

Александр объявил себя сыном Юпитера, и никто не сомневался в этом. Но теперь время далеко ушло вперед, и люди утратили их былую способность увлекаться. Что бы произошло тогда, если бы я объявил подобные притязания?

M-r де Талейран первый стал бы смеяться в руку, а парижане разразились бы градом пасквилей на стенах!

Наполеон не замечал нас и не образался ни к кому из нас, а просто высказывал вслух свои мысли, самые фантастичные, самые чудовищные!

Это было именно то, что он называл "Ossianising", потому что при этом он всегда вспоминал дикие, неясные сны и мечты Оccиaна, поэмы которого имели для него какое-то особенное обаяние.

Де Миневаль рассказывал мне, что иногда он говорит о своих сокровеннейших мечтах и стремлениях его души, а его придворные, стоя вокруг него, в молчании ожадают, когда он от этих бредней вернется к своей обычной практическое сметке.

- Великий правитель должен быть законом для всех, - продолжал Наполеон. - Мало уметь пользоватся саблей, нет, нужно управлять душами людей, а не их телами. Султан, например, глава их веры и армии. Многие из римских императоров обладали тою же властью, и мое положение не будет вполне упрочено, пока я не достигну того же. А в настоящее время в Франции в 30-ти провинциях папство могущественннее меня! Только подчинив себе весь мир, можно достичь истинного мира и тишины. Только тогда, когда власть над миром перейдет в руки Европы, и центр ее будет в Париже, а остальные правители будут получать корону из рук Франции - только тогда восстановится нарушенная тишина! Если могущество и власть одного сталкиваются лицом к лицу с могуществом и властью других, то это неизбежно ведет к борьбе, пока одна из сторон не признает себя побежденной.

"Географическое положение Франции в центре всех держав, ее богатство, ее история, - все указывает, что именно Франция должна быть этим центром, управляющим другими и регулирующим их взаимоотношения. И в самом деле, Германия разделилась на отдельные части. Россия - страна варваров. Англия представляте собою незначительный по величине остров. Таким образом остается только Франция!

Внимая этим речам, я невольно убеждался в правоте моих друзей в Англии, говоривших, что спокойствие не восстановится до тех пор, пока будет жив этот маленький тридцатишестилетний армиллерист.

Наполеон сделал несколько глотков кофе, стоявшего на маленьком столике около него. Затем он снова вытянулся в кресле и, склонив подбородок на грудь, грустно устремил свои взоры на красноватый отблеск огня.

- Если бы все это осуществилось, - продолжал он, - все правители Европы явились бы к императору Франции, чтобы составить его свиту при коронгации! Каждый из низ был бы обязан иметь свой дворец в Париже;

пространство, занятое дворцами, тянулось бы на несколько миль! Вот какие у меня планы на счет Парижа, конечно, если он окажется их достойным! Но я не люблю Парижа, и парижане платят мне тем же! Они не могут простить мне, что некогда повел своих солдат против Парижа! Они знают, что я и впредь не остановлючь перед этим. Я заставил их удивляться и бояться меня, но я никогда не мог добиться их любви. А между тем я много сделал для них! Где сокровища Геную, картины и статуи Венеции и Ватикана? Все это в Лувре!

Добыча моих побед обогатила Париж и послужила украшению его. Но им нужны перемены, нужен шум побед. Они преклоняются сейчас передо мною, встречают меня с обнаженными головами, но парижане не задумываются приветствовать меня кулаками, если я не дам им нового повода для восхищения и удивления мною. Когда долгое время все было спокойно, я должен был предпринять постройку Дома Инвалидов и этим развлек их на некоторое время. Людовик XIY

дал им войны. Людовик XY - доблестных волокит и придворные скандалы.

Людовик XYI не создал ничего нового и за это был гильотинирован! Вы помогли мне ввести его на эшафот, Талейран!

- Нет, Ваше Величество, по своим убеждениям я всегда был умеренным!

- Однако вы не сожалели о его гибели?

- Да, это верно, но только потому, что вы заняли его место, Ваше Величество!

- Ничто не могло бы остановить меня, Талейран! Я дожден, чтобы быть высшим над всеми. Со мной это всегда было так. Я помню, когда мы составляли условия мира в Кампо-Формио, я был совсем еще молодой генерал, и вот, когда императорский трон стоял в палатке штаба, я быстро вошел по ступеням и сел на него. Я не мог себя принудить думать, что есть что-нибудь выше меня! Я всегда сердцем угадывал свлю будущность. Даже в то время, когда я с моим братом Люсьеном жил в крохотной каморке, на несколько франков в неделю, я знал, что придет день, когда я достигну императорской власти! А ведь тогда я не имел оснований надеяться на блестящую будущность. В школе я не отличался способностями, шел 42-м учеником из 58. Я всегда был способен к математике, но этим все мои способности и ограничивались. Надо правду сказать, что я всегда предавался грезам в то время, как другие работали. Казалось, ничто не могло бы развить мое честолюбиее, тем более, что по наследству от отца мне достался только хороший катар желудка!

Однажды, когда я был еще совсем юным, я попал в Париж вместе с отцом и с моей сестрой Каролиной. Мы проходили по улице Ришелье, когда навстречу нам показался король, ехавший в своем экипаже. Кто бы мог подумать, что маленький корсиканец, снявший шляпу перед короле и не спускавший с него глаз, будет его преемником!? И уже в то время я чувтствовал, что этот экипаж должен рано или поздно принадлежать мне. Что тебе нужно, Констан?

Верный слуга почтительно наклонился к его уху и прошептал что-то.

- Ах, конечно, - сказал он, - свидание было назначено, а я чуть не позабыл о нем. Она здесь?

- Да, Ваше Величество!

- В боковой комнате?

- Да, Ваше Величество!

Талейран и Бертье обменялись взглядами, и министр пошел было из двери.

- Нет, нет, вы можете остаться здесь, - сказал император, - зажги лампыю Констан, и распорядись, чтобы экипажи были готовы через полчаса. А вы займитесь-ка этой выдержкой из письма к австрийскому императору и выскажите мне ваше мнение, Талейран! Де Миневаль, вот длинный рапорт нового владельца дока в Бресте. Выпишите все самое важное из него и приготовьте его на моем письменном столе к пяти часам утра! Бертье, я желаю, чтобы вся армия была размещена по судам к семи часам утра! Надо посмотреть, можно ли их рассадить по судам в три часа. Monsieur де Лаваль, потрудитесь остаться здесь и ждать нашего отбытия в Пон де Брик!

Таким образом, дав эти распоряжения каждому из нас, он быстро перешел на другой конец комнаты, и его широкая спина в зеленом сюртуке и ноги в белых рейтузах исчезли в двери. Послышалось шуршанье выглянувшей из-за двери розовой юбки, и занавески закрылись за ним.

Бертье стоял, по обыкновению покусывая ногти; Талейран насмешливо и презрительно посматривал на него из-под своих густых ресниц. Де Миневаль, со скорбным лицом, взял громадную связку бумаг, из которой надо было сделать извлечения к утру. Контсан, двигаясь совершенно бесшумно, зажигал свечи в канделябрах, расположенных по стенам.

- Это которая? - пронесся шепот министра.

- Певичка из императорской оперы, - сказал Бертье.

- А та маленькая испаночка по-прежнему в фаворе?

- Нет, я не думаю этого! Она была последний раз третьего дня.

- Ну, а та другая, графиня?- Она в своем домике в Эмбльтез.

- "Но я не допущу скандала при дворе", - продекламировал Талейран с иронической улыбкой, повторяя сказанные по его адресу слова императора.

- А теперь, monsieur де Лаваль, - прибавил он, отводя меня в сторону,

- я очень хотел бы поговорить с вами насчет партии Бурбонов в Англии. Вы, вероятно, знаете их намерения? Надеются ли они на успех?

И в течение 15 минут он засыпал меня вопросами, которые указывали мне, что император не ошибся, сказав, что он не задумается покинуть его в тяжулею минуту и легко перейдет на сторону тех, от кото можно больше получить.

Мы вполголоса продолжали разговор, как вдруг вбежал испуганный Констан. Тревога и смущение отражались на его обыкновенно непоколебимом лице.

- Господи помилуй! Monsieur Талейран, - прошептал он, всплескивая руками, - какое несчастье! Кто бы мог ожидать этого?!

- Что случилось, Констан?

- О, monsieur, я не осмелюсь беспокоить императора, а между тем экипаж императрицы приближается сюда!

14. ЖОЗЕФИНА

При этом неожиданном известии Талейран и Бертье молча переглянулись, и здесь я впервые увидел, как быстро могло менять свое выражение лицо знаменитого дипломата. Я раньше уже слышал, что Талейран по мимике не уступит лучшим артистам. На его лице отразилась скорее злобная радость, чем смущение, в то время, как Бертье, искренно преданный Наполеону и Жозефине, бросился к двери, в которую должна была войти императрица, словно пытаясь помешать ей проникнуть сюда.

Констан бегом направился к портьерам, отделявшим от нас комнату императора, но окончательно растерявшись, хотя и пользовался везде репутацией ничем не возмутимого человека, отошел назад, с целью посоветоваться с Талейраном.

Но было уже поздно, потому что мамелюк Рустем распахнул двери, и дамы вошли в комнату.

Первая была высока и стройна, с улыбающимся лицом и с приветливыми, полными достоинства манерами. Она была одета в черный плащ с белыми кружевами на шее и на рукавах; на ней была надета черная шляпа с развевавшимся белым пером. Ее спутница была ниже ростом, лицо ее не отличалось изяществом и красотою и было бы совершенно вульгарно, если бы не особенная живость выражения ее больших черных глаз. За ними бежал привязанный на цепочке маленький черный фокс-терьер.

- Оставьте наруже Счастливчика, Рустем, - сказала первая из вошедших дам, передавая ему цепочку собаки, - император не любит собак, и когда мы вторгаемся в его квартиру, мы должны подчиняться его вкусам.

- Добрый вечер, m-r де Талейран! Madame де Ремюсат и я катались здесь поблизости и заехали узнать, когда император прибудет в Пон де Брик. Но он уже совсем готов, конечно? Я думала застать его здесь.

- Его императорское величество вышел несколько минут тому назад, -

сказал Талейран, кланяясь и потирая руки.

- Сегодня у меня собрание, в моем салоне в Пон де Брик, и император обещал мне отложить на время свои дела и почтить меня своим присутствием.

Я хочу, чтобы вы убедили его меньше работать, m-r де Талейран; пусть он обладает железной энергией, но он не может продолжать вести тот же образ жизни. Нервные припадки у него повторяются все чаще и чаще. Ведь он стремится делать все сам! Это, конечно, очень хорошо и заслуживает уважения, но ведь это пытка какая-то! Я не сомневаюсь, что и в данный момент, - ах, впрочем, вы еще не сказали мне, где он, m-r де Талейран!

- Мы ожидаем его с минуты на минуту, ваше величество!

- В таком случае, мы присядем и подождем его. Ах, m-r де Миневаль, как мне жаль вас, когда я вижу, что вы завалены этими несносными бумагами!

Я была в отчаянии, когда monsieur де Буриенн покинул Императора, но вы превзошли даже этого образцового секретаря в исполнительности! -

Подвиньтесь к огню, madame де Ремюсат, я уверена, что вы очень прозябли!

Констан, дайте скамеечку под ноги madame де Ремюсат!

Вот такими, в сущности, незначительными знаками внимания и доброты Императрица возбудила к себе всеобщую любовь.

Это была женщина, у которой действительно не было врагов даже в среде тех, кто ненавидел ее мужа. Эту женщину любили все не только теперь, но и когда она была одинокою, разведенною женою. Из всех жертв, которые император принес своему честолюбию, он сам более всего жалел Жозефину, и разлука с нею стоила Наполеону не дешево!

Теперь, когда она опустилась в кресло, в котором только что сидел император, я имел время изучить эту личность, странная судьба которой поставила ее, дочь артиллерийского лейтенанта, едва ли не выше всех женщин в Европе! Она была на шесть лет старше Наполеона, так что, когда я видел Жозефину впервые, ей было 42 года: но смотря на нее издалека, при довольно тусклом свете, в платке, я не дал бы ей больше тридцати.

Ее высокая стройная фигура до сих пор еще отличалась гибкостью девушки; в каждом ее движении было столько грации! Черты лица были нежны, и, судя по ним, можно было представить себе, что в молодости Жозефина была замечательной красавицей, но, как и все креолки, она быстро пережила свою красоту. При помощи различных косметических средств, супруга Наполеона довольно успешно боролась с временем и достигла того, что даже и в 40 лет, когда она сидела под балдахином или принимала участие в какой-нибудь процессии, красота ее привлекала общее внимание. Но на близком расстоянии или при ярком свете не трудно было разглядеть, что белизна кожи и румянец щек уже были искусственными. Ее собственная красота сохранилась вполне только в чудных больших черных глазах, с таким мягким ласкающим взором.

Маленький изящный ротик императрицы постоянно улыбался; в то же время она никогда не смеялась слишком открыто, вероятно, имея свои причины не выставлять напоказ зубы. Она держала себя с таким достоинством и тактом, что если бы эта маленькая креолка была даже императорской крови, она не могла бы держать себя лучше. Походка, взгляды, манера одеваться, все ее жесты представляли собою гармоничное слияние женственности и приветливости с величием королевы.

Я с удовольствием наблюдал за нею, когда она нагибалась вперед, брала из корзинки маленькие кусочки ароматичной древесины алоэ и бросала их в огонь.

- Наполеон любит запах горящего алоэ, - сказала она, - никто не обладает такой тонкостью обоняния: он легко различает запах духов, даже спрятанных куда-либо!

- Император обладает чрезмерно развитым обонянием, - сказал Талейран,

- придворные поставщики не особенно довольны этим!

- Ох, это грустная вещь, когда он начинает просматривать мои счета, это очень грустная вещь, monsieur де Талейран: ничто не ускользает от его проницательности! Он ни для кого не делает исключений. Все должно быть правильно!.. Но кто этот молодой человек, monsieur де Талейран? Он, кажется, еще не был представлен мне?

Министр в двух словах объяснил ей, что я принят на личную службу к императору, и, в ответ на мой почтительный поклон, Жозефина поздравила меня с самой задушевной приветливостью.

- Мне очень приятно видеть, что императора окружают такие благородные и преданные люди! Не знай я этого, я не находила бы минуты покоя вдали от него. По-моему, он находтся в безопасности только во время войны, потому что только тогда он отделен от убийц, ищущих случая лишить его жизни. Я слышала, что только на днях раскрыт новый заговор якобинцев?

- Monsieur де Лаваль именно и присутствовал при аресте заговорщиков,

- сказал Талейран.

Императрица засыпала меня вопросами, в волнении и тревоге ожидая ответа.

- Но ведь этот ужасный человек, Туссак, до сих пор не пойман, -

воскликнула она, - я слышала, что молодая девушка взялась отдать его в руки правосудия, и что наградой за этот подвиг будет освобождение ее возлюбленного?

- Эта девушка - моя кузина, ваше императорское величество! Ее имя Сибилль Бернак.

- Вы всего несколько дней во Франции, monsieur де Лаваль, - сказала Жозефина, - но мне кажется, что все дела государства уже группируются вокруг вас. Вы должны представить вашу хорошенькую, по словам императора, кузину ко двору! Madame де Ремюсат, потрудитесь записать ее имя!

Императрица снова склонилась к корзине с ветвями алоэ, стоявшей около камина. Вдруг я заметил, что она удивленно посмотрела на какой-то предмет, который тотчас и подняла с полу. Это была треуголка Наполеона с трехцветной кокардой. Быстро приподнявшись с кресла, Жозефина с треуголкой в руке подозрительно посмотрела на невозмутимое лицо министра.

- Что это значит, monsieur де Талейран? - крикнула она, и ее черные глаза вспыхнули недобрым огоньком, - вы сказали мне, что император вышел, а, между тем, его треуголка здесь?

- Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, но я не говорил вам этого!

- Что же вы сказали в таком случае?

- Я сказал, что он покинул комнату за несколько минут до вас!

- Вы скрываете что-то от меня! - воскликнула она, инстинктивно угадывая правду.

- Я сказал вам все, что знаю!

Императрица переводила свои взоры с одного на другого.

- Маршал Бертье, я требую, чтобы вы тотчас сказали мне, где император, и чем он занят!

Неспособный ни на какие увертки и хитрости, Бертье мял в руках свою шляпу.

- Я не знаю ничего, кроме того, что сказал де Талейран, - сказал он,

- император только что покинул нас.

- Через какую дверь?

Бедный Бертье с каждым вопросом императрицы терялся все более и более.

- Ваше Императорское Величество, я не могу точно указать вам дверь, через которую вышел император.

Глаза Жозефины скользнули по мне, и я почувствовал, что сердце мое упало, но я все же мысленно успел произнести пламенную молитву святому Игнатию, который всегда покровительствовал нашей семье, - и опасность миновала.

- Идемте, madame де Ремюсат, - сказала императрица. - Если эти джентельмены не желают сказать нам правду, мы сами сумеем найти ее.

С большим достоинством она пошла к портьере, отделявшей нас от комнаты Наполеона; спутница императрицы следовала за нею, и по ее растерянному лицу, по робким неуверенным шагам я понял, что она догадалась, в чем дело.

Постоянные измены императора и сцены, которые они вызывали, были столь обычным явлением, что еще ранее, будучи в Ашфорде, я неоднократно слышал самые разнообразные повествования о них. Самоуверенность Наполеона и его пренебрежение мнением света заставили его перестать бояться того, что о нем могут сказать, тогда как Жозефина, всегда сдержанная и спокойная, мучимая ревностью, утрачивала самообладание, и это приводило к тяжелым сценам.

Талейран отвернулся, едва сдерживая торжествующую улыбку, приложив палец к губам, тогда как Бертье не будучи в состоянии сдержать свое волнение, беспощадно мял и тискал свою и без того измятую шляпу. Только Констан, этот преданный слуга, решился загородить от госпожи роковую дверь.

- Если, Ваше Величество, вам угодно будет подождать одну минуту, я доложу императору о вашем присутствии здесь, - сказал он, и простирая руки так, что они загораживали вход.

- А, так вот он где! - гневно крикнула она. - Я вижу все! Я понимаю все! Ну хорошо же, я поговорю с ним! Пропусти меня, Констан! Как ты осмеливаешься загораживать мне дорогу?!

- Разрешите мне доложить о вас, Ваше Императорское Величество.

- Я сама доложу о себе!

Быстрым движением своей стройной фигуры она отстранила протестовавшего слугу, раздвинула портьеру, раскрыла дверь и исчезла в смежной комнате. В этот миг она горела одушевлением и гневом; яркий румянец, несмотря на наложенную на щеки краску, залил ее лицо; ее глаза сверкали гневом оскорбленной женщины. Она не боялась теперь предстать перед мужем.

Но в этой изменчивой, нервной натуре переход от безумной отваги к самой отчаянной трусости совершался слишком быстро! Не успела она скрыться в соседней комнате, как оттуда раздался грозный окрик, словно рычание разъяренного животного, и в следующий миг Жозефина в ужасе выбежала из комнаты в палатку.

Император, в порыве страшного гнева, не владея собою, бежал за нею.

Жозефина была так испугана, что бросилась прямо к камину; madame де Ремюсат, не желавшая, в качестве арьергарда, принять на себя натиск разгневанного императора, бросилась вслед за нею. Так они обе бежали, словно спугнутые с гнезда наседки, и, дрожа всем телом, опустились на свои прежние места. Тяжело дыша, не смея поднять глаз, они сидели так, пока Наполеон с нервно подергивающимся лицом, как разъяренный зверь, метался по комнате, изрыгая град площадных ругательств.

- Ты во всем виноват, Констан, ты! - кричал он, - разве так служат мне? Неужели у тебя настолько не хватило смысла, соображения? Неужели я никогда не могу быть один?! Неужели я вечно должен подчиняться женским капризам? Почему все могут иметь часы свободы, а я нет? А вам, Жозефина, я скажу, что между нами все кончено! Я еще колебался, но теперь я решил порвать с прошлым!

Я уверен, что мы все дорого бы дали за возможность покинуть комнату.

Присутствовать при подобной сцене не так-то легко! Император не обращал ни малейшего внимания на наше присутствие, как будто мы были просто неодушевленные существа. Получилось такое впечатление, что этот странный человек непременно хотел все щекотливые семейные дела, которые обыкновенно сохраняются в тайне, разбирать публично, чтобы еще больнее уязвить свою жертву. Начиная с императрицы и кончая грумом, не было решительно ни одного человека, кто бы с грустью не сознавал, что он каждую минуту может быть публично осмеянным и оплеванным, ко всеобщему удовольствию, отравлявшемуся лишь той мыслью, что каждый из присутствующих в ближайшем будущем может попасть в такое же положение.

Жозефина в эти тяжелые минуты прибегла к последнему средству, к которому обыкновенно прибегают женщины. Закрыв лицо руками и склонив свою грациозную шейку, она залилась горькими слезами. Madame де Ремюсат тоже плакала, и в те моменты, когда она прекращала свои рыдания, хриплые и резкие, потому что голос ее в минуты волнения всегда делался таким, -

слышались мягкие, стонущие рыдания Жозефины. По временам издевательства мужа выводили ее из терпения, и тогда она пыталась возражать ему, мягко упрекая его за бесконечные измены, но каждая такая попытка вызывала только новый прилив раздражения в императоре. В гневном порыве он ударил своею табакеркою об пол, как рассерженное дитя разбрасывающее по полу игрушки.

- Нравственность! - кричал он в иступлении, - мораль не созданы для меня, и я не создан для них. Я человек вне закона и не принимаю ничьих условий. Я много раз говорил вам, Жозефина, что это все фразы жалкой посредственности, которыми она старается ограничить величие других. Все они неприложимы ко мне. Я никогда не буду сообразовывать свое поведение с законами общества!

- Значит, вы совершенно бесчувственный человек? - рыдала императрица.

- Великие люди не созданы для чувств! От них зависит решить, что делать и как выполнить задуманное, не слушаясь советов других. Вы должны покориться всем моим капризам и недостаткам, Жозефина, и я думаю, вы сами поймете, что необходимо дать полный простор моим действиям!

Это была его любимая манера в разговорах и в делах: если он был неправ в данном деле с одной точки зрения, он сейчас же представлял факт в совершенно ином свете, который бы оправдывал его потупки. Наконец бурная сцена окончилась. Он достиг своего, убедил в своей правоте им же оскорбленную женщину! Как в битве, так и в спорах Наполеон всегда предпочитал натиск и атаку.

- Я смотрел счета г-жи Ленорман, Жозефина, - сказал он, - знаете ли вы, сколько платьев имели вы в этом году?! 144 платья, причем каждое из них стоит баснословных, безумных денег! В ваших гардеробах насчитывается до 600 платьев, почти не надеванных! Madame де Ремюсат может подтвердить это. Она не может не знать этого.

- Но вы любите, чтобы я была всегда хорошо одета, Наполеон!..

- Да, но я не желаю платить по таким невероятным счетам! Я мог бы иметь еще два кирасирских полка или целую флотилию фрегатов с теми суммами, которые заплатил за все эти шелка и меха. А между тем один-два лишних полка могут повлиять на исход всей кампании. И кроме того, Жозефина, кто дал вам право заказывать Лефевру бриллиантовую с сапфирами парюру? Когда мне был прислан счет, я отказался уплатить по нему. И если это повторится, то этот господин пойдет в тюрьму, да и ваша модистка последует туда же!

Приступы гнева у императора, хотя и были довольно бурными, но никогда долго не продолжались; конвульсивное подергиванье руки, - что было одним из признаков его раздражения, постепенно становилось все менее и менее заметным; посмотрев на де Миневаля, зарывшегося в бумаги и, как автомат, продолжавшего писать в течение всей этой сцены, он улыбнулся, подошел к огню, и следы гнева постепенно исчезали с его лица.

- Для вас нет оправдания за безрассудные траты, Жозефина, - сказал он, кладя руку ей на плечо. - Бриллианты и дорогие платья необходимы уродливым женщинам, чтобы привлечь на себя внимание, но вы не нуждаетесь в этом! У вас не было дорогих костюмов, когда я впервые видел вас на улице Шотерена, и ни одна женщина в мире не увлекла меня так, как вы! Для чего ты раздражаешь меня, Жозефина, и заставляешь говорить тебе столько неприятностей?

- Вы будете у нас, Наполеон? - осведомилась императрица, все страдания и неудовольствия которой, казалось, без следа рассеялись под влиянием одного доброго слова мужа. Она по-прежнему держала платок у глаз, но, я думаю, с единственной целью скрыть следы слез.

- Да, да, я буду! Мы все последуем вскоре за вами! Проводи дам до экипажа, Констан! Распорядились ли вы нагрузкой войск, Бертье? Пойдите-ка сюда, Тайлеран, я хочу поговорить с вами насчет моих видов на Испанию и Португалию. Monsieur де Лаваль, вы можете сопровождать императрицу в Пон де Брик, где мы увидимся с вами на приеме.

15. РАУТ У ИМПЕРАТРИЦЫ

Пон де Брик - маленькое селение, - благодаря неожиданному прибытию двора, который должен был пробыть здесь несколько недель, был совершенно переполнен гостями. Было бы гораздо проще и удобнее поместиться в Булоньи, где имеются более подходящие и лучше оборудованные здания, но раз Наполеон наметил Пон де Брик, - оставалось только повиноваться. Слова "невозможно"

для него не существовало, и с этим приходилось считаться всем тем, кто обязан был по долгу службы исполнять его желания.

Целая армия поваров и лакеев разместилась в мизерных помещениях деревушки. Затем прибыли сановники новой Империи, затем придворные фрейлины и их поклонники из лагеря. В распоряжении императрицы находился целый замок, остальные же размещались в деревенских избах, если не могли найти что-нибудь лучшее, и с нетерпением ожидали дня, когда можно будет вернуться обратно в покойные помещения Версаля или Фонтенебло.

Императрица милостиво предложила мне место в своем экипаже и всю дорогу до селения, как будто забыв пережитую только что сцену, она весело болтала со мною, засыпая меня тысячами вопросов обо мне самом и о моих делах. Жозефина считала своим долгом знать о всех делах каждого из находящихся около нее, и это было одной из наиболее характерных и приятных ее черт. Особенно она заинтересовалась Евгенией, и так как избранная ею тема для разговора была приятна и мне, то это кончилось тем, что я продекломировал настоящий хвалебный гимн своей невесте, с вниманием выслушанный императрицей, иногда прерывавшей меня полными сочувствия восклицаниями, сопровождавшимися хихиканьями madame де Ремюсат.

- Но вы непременно должны представить ее ко двору! - воскликнула императрица. - Неужели же можно допустить прозябать в английской деревушке такую девушку, олицетворение красоты и добродетели! Говорили вы об этом с императором?

- Но его Величество знал обо мне все без моего рассказа!

- Он знает все и обо всем, этот удивительный человек. Вы слышали, он упрекал меня за заказ этой парюры из бриллиантов и сапфиров? Лефевр дал мне слово, что об этом никто не будет знать, кроме нас, и что я заплачу ему когда-либо впоследствии, однако, вы видели, что императору все известно. Что же он сказал вам, monsieur де Лаваль?

- Император сказал, что позаботится о моей женитьбе!

- Но это серьезнее, чем я думала, - озабоченно проговорила она. -

Наполеон способен в одну неделю окрутить вас с любою из придворных дам. В этом деле и во всех других, он не позволяет себе противоречить.Сплошь да рядом по его настоянию заключаются весьма оригинальные браки. Но я еще увижусь с императором до моего отъезда в Париж и тогда посмотрю, что я могу сделать для вас!

Пока я рассыпался в благодарностях за ее доброту и сочувствие ко мне, экипаж уже подкатил к подъезду замка, у которого уже стояли две шеренги ливрейных лакеев и два караула гвардейцев, что указывало на пребывание здесь лиц императорской фамилии.

Императрица и ее статс-дама поспешили удалиться для совершения вечернего туалета, а меня ввели в салон, куда уже начинали съезжаться гости. Это была большая квадратная комната, очень скромно мебелированная, скорее гостиная провинциала-помещика, чем покои императрицы.

Мрачные обои, старинная красного дерева мебель, обитая выцветшей и обветшавшей голубой материей, все это придавало мрачный вид комнате.

Впрочем, впечатление это несколько смягчалось многочисленными канделябрами на столах и бра на стенах, яркий свет которых придавал всему торжественный и праздничный вид.

Рядом с этой сравнительно большой комнатой было несколько небольших комнат, отделявшихся друг от друга дешевыми занавесками в восточном стиле;

в этих комнатах были приготовлены карточные столы. Группы дам и мужчин толпились в них. Дамы, по приказанию императора, в закрытых вечерних платьях, мужчины же штатские - в черных костюмах, военные - в полной парадной форме.

Дорогие материи ярких цветов виднелись повсюду, потому что, хотя император и проповедовал экономию по всем, он приказал дамам одеваться так, чтобы костюмы их соответствовали пышности и блеску двора. Простота классических костюмов отошла в область преданий вместе с эпохой революции, и теперь преобладали одеяния в восточном стиле. Восточные костюмы вошли в употребление со времени завоевания Египта и надевались в честь императора-завоевателя; этот стиль требовал большого вкуса, но зато и давал возможность выделиться среди массы других костюмов. Римская Лукреция сменилась восточной Зулейкой, и салоны, отражавшие величие древнего Рима, внезапно обратились в восточные залы.

Войдя в комнату, я поспешил стать в углу, потому что был уверен, что не увижу здесь никого из тех, кого я знал, но, сверх ожидания, кто-то вскоре потянул меня за руку. Обернувшись, я увидел перед собою желтое, неподвижное лицо дяди Бернака. Он схватил мою руку и с притворной сердечностью крепко сжел ее, хотя я не сделал ни малейшей попытки ответить на это пожатие.

- Мой дорогой Луи, - сказал он, - только в надежде встретить вас, я явился сюда из Гросбуа. Вы, конечно, понимаете, что, живя так далеко от Парижа, я не имел возможности бывать часто при дворе, и не думаю, чтобы мое присутствие здесь могло иметь для кого-либо значение. Уверяю вас, что являясь сюда, я думал только о вас. Я слышал о том, как хорошо принял вас император, и что вы приняты на личную службу к нему. Я говорил с ним о вас, и мне вполне удалось убедить Наполеона в том, что если он будет обходиться с вами хорошо, то это может привлечь к нему других молодых эмигрантов.

Я видел по глазам, что он лгал, тем не менее я поклонился и холодно поблагодарил его.

- Я вижу, что вы не хотите забыть о происшедшей между нами размолвке,

- сказал он, - но вы должны согласиться, что не имеете права быть недовольным, ведь я желал только вашего личного блага. Я уже не молод и не отличаюсь хорошим здоровьем, да и профессия моя, как вы сами могли убедиться, далеко не безопасна. Но у меня есть дочь и есть имение. Кто возьмет дочь, - тот завладеет и имением. Сибилль очаровательная девочка, и вы не должны быть предубеждены против нее, судя по обращению ее со мной.

Готов поклясться, что она имеет свои причины, чтобы раздражаться и быть опечаленной последними событиями. Но я все еще надеюсь, что вы одумаетесь и дадите мне более благоприятный ответ!

- Я ни разу и не вспомнил о вашем предложении, - отрезал я.

Несколько минут он стоял в глубокой задумчивости, затем посмотрел на меня своими жесткими холодными глазами.

- Ну, хорошо, будем считать этот разговор поконченным, я всегда буду сожалеть, что не вы будете моим наследником. Надо быть благоразумным, Луи!

Должны же вы помнить, что теперь мирно покоились бы на дне соляного болота, если бы я не вступился за вас, рискуя собою. Разве это неправда?

- Cпасая меня, вы преследовали свою цель, - сказал я.

- Все это так, но тем не менее я спас вас. К чему же такое недоверие ко мне? Не моя вина, если я владею вашим имением!

- Я не касаюсь этого вопроса.

- Почему же?

Я мог бы объяснить ему, что я ненавидел его за измену товарищам, что Сибилль также ненавидит его, потому что он замучил свою жену, потому, неконец, что мой отец всегда считал его главным виновником наших несчастий и страданий, но на приеме императрицы было не место подобным объяснениям, так что я только пожал плечами и промолчал.

- Да, я очень сожалею о всем этом, - сказал он, - а я имел совершенно иные планы на ваш счет. Я помог бы вам сделать карьеру, потому что немногие пользуются таким влиянием на императора, как я. Я обращаюсь к вам еще с одной просьбой!

- Чем могу служить, сэр?

- У меня сохранены многие вещи, принадлежавшие когда-то вашему отцу: его сабля, печать, письменный стол с его письмами, несколько серебряных тарелок, короче сказать, - много таких вещей, которые вы, я думаю, хотели бы сохранить на память о нем. Вы мне доставите большое удовольствие, если приедете в Гросбуа, - для этого не потребуется времени больше одного дня;

вы выберете из этих вещей, что вам захочется сохранить для себя, и тогда моя совесть будет окончательно чиста!

Я пообещал неукоснительно исполнить его просьбу.

- А когда вы приедете? - быстро спросил он.

Что-то возбуждало мое подозрение в тоне его голоса и, мельком взглянув на него, я заметил мимолетный блеск удовольствия в его глазах.

Мне тотчас пришли на ум предостережения Сибилль.

- Я не могу явиться к вам, прежде чем окончательно не узнаю, в чем будут состоять мои обязанности по отношению к императору. Когда это будет вполне установлено, я явлюсь к вам!

- Тем лучше! На будущей неделе или недели через две, я буду непременно ждать вас, Луи. Я полагаюсь на ваше обещание, потому что де Лавали никогда не нарушали данного слова!

Я снова не ответил на его жаркое рукопожатие; Бернак сконфуженно отошел и быстро исчез в толпе, становившейся все гуще и гуще. Я по прежнему стоял в углу комнаты, размышляя над зловещим приглашением дяди, как вдруг услышал, что кто-то назвал меня по имени; обернувшись на голос, я увидел высокую стройную фигуру де Коленкура, который приближался ко мне.

- Это первое ваше появление при дворе, monsieur де Лаваль? - сказал он очень приветливо, - вы не будете чувствовать себя одиноким, потому что здесь много друзей вашего покойного отца, и многие из них, я уверен, будут рады познакомиться с вами. По словам де Миневаля, вы здесь почти никого не знаете, даже по внешности?

- Я знаю только маршалов, которых видел на военном совете в палатке императора. Я вижу здесь рыжеголового Нея; а вот это Лефевр с его удивительным ртом, Бернадот, с носом, похожим на клюв хищника!

- Совершенно верно. А вот это Рапп с его круглой, точно мяч, головой.

Он разговаривает с Жюно, красивым, смуглым мужчиной с черными баками. Они плохо себя чувствуют здесь, эти бедные солдафоны!

- Почему? - спросил я.

- Потому что это все люди, вышедшие из низших слоев населения. Высшее общество и его этикет для них страшнее, чем все опасности на войне. В пороховом дыму, в лязге сабель при рукопашных схватках, они чувствуют себя как дома, но стоя здесь с треуголками под мышкой, постоянно опасаясь оборвать дамские шлейфы, принужденные вести разговоры о картинах Давида или пьесах Пассаниэлло, они совершенно изнемогают на этих приемах. Но император не пустил бы их к себе на глаза, если бы они попробовали не явиться ко Двору. Он приказывает им быть солдатами в среде солдат, и придворными при Дворе, но подобные задачи им не под силу. Взгляните-ка вон на Раппа, сколько усилий прилагает

(отсутствует часть текста)

- Она думает, что имеет права на Наполеона, и что поэтому ей должно принадлежать здесь первое место! По сей день сестры Наполеона не могли примириться с мыслью, что Жозефина - Ее Императорское Величество, тогда как они просто Их Высочества.Они все ненавидят ее, и Иосиф, и Люсьен, словом, вся их семья! Во время коронации составляя свиту Жозефины, они попытались показать, что и они кое-что значат, и Наполеону пришлось вмешаться для обуздания их. В жилах этих женщин течет южная кровь, и с ними трудно ужиться.

Но несмотря на очевидную ненависть и презрение родных Наполеона, императрица казалась такою беспечной, так легко и свободно чувствовала себя, обходя гостей. Каждого она обласкала своим мягким взором, ласковым словом. Высокий, воинственного вида человек с бронзовым от загара лицом и густыми усами шел рядом с нею; иногда она ласково клала свою руку на его плечо.

- Это ее сын, Евгений де Богарнэ, - сказал Коленкур.

- Ее сын! - воскликнул я, потому что на вид он казался старше ее.

Де Коленкур рассмеялся над моим удивлением.

- Она ведь вышла замуж за Богарнэ еще очень юной, ей тогда еще не было шестнадцати лет. Жозефина вела тихую, спокойную жизнь в то время, как ее сын вел полную лишений жизнь в Египте и Сирии, - вот чем и объясняется, что он кажется старше ее! А вот этот высокий, представительный, гладко выбритый человек, который в настоящий момент целует руку императрицы, знаменитый актер Пальма. Он однажды оказал помощь Наполеону, когда тому приходилось плохо, и император никогда не забыл помощи, оказанной консулу.

В этом также кроется и секрет могущества Талейрана. Он дал Наполеону сто тысяч франков перед его походом в Египет, и теперь, хотя император сильно недоверяет ему, он не может забыть услуги. Никогда Наполеон не покидает своих друзей, но и врагов не забывает. Сослужив ему службу однажды, вы можете делать потом, что вам угодно. В числе гостей вы встретите здесь его бывшего кучера, пьяного с утра до ночи, но он получил крест при Маренго, и потому все бесчинство проходят ему безнаказанно.

Де Коленкур отошел от меня, чтобы поговорить с какими-то дамами, и я снова мог отдаться своим мыслям, которые невольно обращались к этому необыкновенному человеку, являвшемуся то героем, то капризным ребенком;

благородные черты его характера так тесно смешивались с низменными, что я совершенно не мог разгадать его. Казалось, что я окончательно понял этого человека, но вот узнаю что-либо новое о Наполеоне, и все мои определения снова путаются, и я невольно прихожу к новому заключению.

Было очевидно одно, - что Франция не могла бы существовать без него, и, следовательно, служа ему, каждый из нас служил и стране. С появлением императрицы в салоне исчезла всякая формальность и натянутость, и даже военные, по-видимому, чувствовали себя свободнее. Многие присели к зеленым столам и играли в вист и в 21.

Я совершенно углубился в наблюдения за жизнью Двора; любовался блестящими женщинами, с вниманием разглядывал сподвижников Наполеона, людей, имена предков которых никому не были известны, тогда как их собственные прогремели на целый свет. Как раз против меня Ней, Лан и Мюрат весело переговаривались между собою так же свободно, как если бы они были в лагере. Если бы они знали, что двое из них в недалеком будущем обречены на казнь, а третий должен был пасть на поле битвы! Но сегодня даже и тень грусти не омрачала их веселые, жизнерадостные лица. Маленький, средних лет человек, все время молчавший, выглядывавший таким несчастным и забитым, стоял против меня около стены. Заметив, что он так же, как и я, был чужд всему этому обществу, я обратился к нему с каким-то вопросом. Он очень охотно ответил мне, но смешанным исковерканным французским языком.

- Вы, вероятно, не знаете английского языка? - спросил он. - Я не встретил здесь ни одного человека, который бы понимал этот язык.

- Я свободно владею английским языком, потому что большую часть моей жизни провел в Англии. Но без сомнения вы не англичанин? Я думаю, что с тех пор, как нарушен Амьенский мирный договор, во Франции не найдется ни одного англичанина, исключая, конечно, заключенных в тюрьму!

- Нет, я не англичанин, - ответил он. - Я американец. Меня зовут Роберт Фультон, и я являюсь на эти приемы с исключительной целью напомнить о себе императору; он заинтересовался теперь моими изобретениями, которые должны произвести полный переворот в морской войне!

У меня не было никакого дела, и потому я решил поговорить с этим странным человеком об его изобретениях и из его слов сразу убедился, что имел дело с сумасшедшим. Он стал рассказывать мне об изобретенном им судне, которое может двигаться по воде против ветра и против течения;

приводится в движение эта диковинка углями или деревом, сжигаемым в печах внутри его. Фультон говорил и другие бессмыслицы вроде идеи о бочках, наполненных порохом, которые обратят в щепки наткнувшийся на них корабль.

Я слушал его тогда со снисходительной улыбкой, принимая за сумасшедшего, но теперь, когда жизнь моя приближается к концу, я ясно понимаю, что ни один из знаменитых воинов и государственных мужей, бывших в этой комнате, до императора включительно, не оказал такого влияния на ход истории, как этот молчаливый американец, выглядывавший таким неряшливым и банальным в среде блестящего офицерства.

Внезапно все разговоры стихли. Роковая, жуткая тишина воцарилась в покоях; тяжелая, неприятная тишина, которая наступает, когда в детскую, полную оживленных голосов, возни и шума, является кто-нибудь из старших.

Болтовня и смех смолкли. Шорох карт и звон денег прекратился в соседних комнатах. Все, не исключая дам, встали с выражением глубокого почтения на лицах. В дверях показалось бледное лицо императора, его зеленый сюртук с белым жилетом, обшитым красным шнурком. Император далеко не всегда одинаково относился к окружающим его, даже и на вечерних приемах. Иногда он был добродушным и веселым болтуном, но это скорее можно отнести к тому времени, когда Наполеон был консулом, а не императором. Иногда он отличался чрезмерной суровостью и делал вслух оскорбительные замечания на счет каждого из присутствующих. Наполеон всегда переходил от одной крайности к другой. В данный момент молчаливый, угрюмый, в дурном настроении духа, он сразу привел всех в тяжкое, стесненное положение, и глубокий вздох облегчения вырывался у каждого, когда он проходил мимо него в смежную комнату.

На этот раз император, повидимому, еще не вполне оправился после бури, которую вынес несколько часов тому назад, и он смотрел на всех с нахмуренными бровями и сверкавшими глазами. Я был невдалеке от него, и он остановил свой взгляд на мне.

- Подойдите ко мне, monsieur де Лаваль, - сказал он, кладя руку на мое плечо и обращаясь к группе сопровождавших людей. - Полюбуйтесь-ка на него, Камбасерес, простофиля вы этакий! Вы всегда говорили, что знаменитые аристократические фамилии никогда не вернутся обратно, и что они навсегда поселятся в Англии, как это сделали гугеноты! Вы, по обыкновению, оказались плохим предсказателем: перед вами наследник древнего рода де Лаваль, добровольно пришедший предложить мне свои услуги. Monsieur де Лаваль, я назначаю вас моим адъютантом и прошу вас следовать за мною!

Карьера моя была сделана, но я, конечно, отлично понимал, что не за мои личные заслуги император обошелся со мною так милостиво; его исключительной целью было желание побудить других эмигрантов последовать моему примеру. Моя совесть оправдывала вполне мой послупок, потому что не желание подслужиться к Наполеону, а любовь к родине руководила мною. Но в этот миг, когда я должен был следовать за Наполеоном, я чувствовал унижение и стыд побежденного, идущего за колесницей торжествующего победителя!

Вскоре он дал мне и другой повод почувствовать себя пристыженным за поведение этого человека, чьим слугой я становился отныне. Его обращение было оскорбительно положительно для всех. Наполеон сам говорил, что везде стремится быть первым; даже по отношению к женщинам он совершенно отвергал всякую вежливость и любезность и обращался с ними так же дерзко и высокомерно, как и с подчиненными ему офицерами и чиновниками. С военными он был любезнее и приветствовал каждого из них кивком головы или пожатием руки. Со своими сестрами он обменялся несколькими словами, хотя эти слова были сказаны тоном сержанта, муштровавшего новобранцев.

Но когда императрица приблизилась к нему, его раздражение и дурное настроение духа достигли своей высшей точки.

- Я не желаю, чтобы вы так сильно румянили ваши щеки, Жозефина, -

проворчал он. - Все женщины думают только о том, как бы им получше одеться и не имеют для этого достаточной скромности и вкуса. Если я когда-нибудь увижу вас в подобном наряде, я выброшу его в огонь, как это сделал однажды с вашей шалью!

- Вам так трудно угодить, Наполеон! То, что вам нравится сегодня, раздражает вас завтра. Но я, конечно, изменю все, что может оскорблять ваш вкус, - сказала Жозефина с удивительной кроткостью.

Император сделал несколько шагов в толпу, которая, расступившись, образовала проход, через который мы могли идти. Затем он снова остановился и через плечо взглянул на императрицу.

- Сколько раз повторял я вам, Жозефина, что я не выношу вульгарных женщин?!

- Я хорошо знаю это, Наполеон!

- Почему же тогда я вижу здесь m-me Шевре?

- Но право же она не так вульгарна.

- Она вульгарнее, чем должна быть. Я предпочитаю не видеть ее. Кто это такая? - он указал на молодую девушку в голубом платье. Несчастная затряслась от ужаса, видя, что имела несчастье привлечь на себя внимание раздраженного императора.

- Это mademoiselle де Бержеро!

- Сколько ей лет?

- 23, Ваше Величество!

- Вам пора выходить замуж! В двадцать три года все женщины должны быть замужем. Почему же вы до сих пор не сделали этого?

Бедная девушка, казалось, была неспособна произнести хотя бы одно слово; императрица, желая выручить ее из беды, добродушно заметила, что с этим вопросом надо было бы обратиться к молодым людям.

- Ах, так вот в чем затруднение? - сказал он. - Тогда беру на себя заботы о вас, m-lle, и найду вам супруга!

Он повернулся и, к моему ужасу, я увидал, что он вопрошающе смотрел на меня.

- Мы и вам найдем жену, m-r де Лаваль, - сказал он. - Об этом, впрочем, речь впереди! Ваше имя? - обратился он к оставшемуся совершенно покойным, изящному человеку в черном.

- Я музыкант по професии, Гретри!

- Да, да, я припоминаю вас! Я видел вас сотни раз, но никак не могу запомнить ваше имя. Кто вы? - обратился он к следующему.

- Мое имя Иосиф де Шенье.

- Ах, да я видел вашу трагедию. Я не помню ее названия, но она плоха.

Вы написали что-нибудь еще?

- Да, Ваше Величество. Вы разрешили мне посвятить последний том моих произведений вам!

- Очень возможно, но только у меня не было времени, чтобы прочесть его. Жаль, чьл у нас во Франции нет поэтов, потому что события последних лет дали бы довольно материала даже для Гомера и Вергилия. К сожалению, я могу создавать королевства, но не поэтов! Кто, по вашему мнению, лучший французский писатель?

- Расин, Ваше Величество!

- Ну тогда вы мало знакомы с литературой, потому что Корнель несравненно выше. Я плохо разбираю красоту стихов, но я могу симпатизировать или не симпатизировать духу поэта, и я считаю, что Корнель

- величайший из всех поэтов. Я бы сделал его моим первым министром, если бы он жил в одну эпоху со мною. Я удивляюсь его уму, его знанию человеческого сердца и глубине его чувств. Что вы пишите теперь?

- Я пишу трагедию из времен Генриха IV, Ваше Величество!

- Это совершенно лишнее! Сюжет выбран вами слишком близко к нам, а я не желаю иметь на сцене современную политику. Пишите лучше пьесы об Александре. Ваше имя?

Он обратился к тому же музыканту, с которым только что говорил.

- Я Гетри, музыкант, - спокойно повторил тот.

Император вспыхнул на мгновение от его краткого ответа, но не сказал ни слова и перешел к нескольким дамам, стоявшим у входа в комнату для карточной игры.

- Рад вас видеть, madame, - сказал он ближайшей из них. - Я надеюсь, вы себя лучше ведете? Мне сообщали о вас из Парижа различные сплетни, которые, говорят, доставили большое удовольствие и пищу для пересудов всему кварталу Сен Жермен.

- Я прошу, Ваше Величество, пояснить вашу мысль, - недовольным тоном возразила она.

- Сплетни соединяют ваше имя с именем полковника Лассаля!

- Это клевета, Ваше Величество!

- Очень возможно, но только странно что-то, чтобы всем в одно и то же время пришла мысль сплетничать только о вас. В этом отношении вы, вероятно, самая несчастная из дам: ведь только что у вас был скандал с адъютантом Раппа. Должно же это когда-нибудь иметь конец! Ваше имя? -

обернулся он к другой.

- Mademoiselle де Перигор!

- Сколько вам лет?

- Двадцать лет.

- Вы слишком худы, и ваши локти красны... Боже мой! Мadame Буамезон, неужели вы не можете являться ко Двору в чем-нибудь другом, а не в этом сером платье с красным тюрбаном и бриллиантовым полумесяцем?

- Но я ни разу еще не надевала его, Ваше Величество!

- Ну, значит, у вас есть другое такое же, потому что я уже успел несколько раз видеть на вас одно и то же! Никогда не показывайтесь в этом костюме при мне! Monsieur де Ремюсат, я дал вам хорошее жалованье. Почему же вы так скаредничаете?

- Я проживаю сколько нужно, Ваше Величество!

- Я слышал, что вы продали ваш экипаж? Я даю вам деньги совсем не для того, чтобы вы их сберегали в банках! Вы занимаете высокий пост и должны жить соответственно вашему положению. Я желаю, чтобы у вас снова был экипаж, когда я вернусь в Париж. Примите к сведению! Жюно, бездельник! Я слышал, вы записались в азартные игроки и совершенно проигрались? Не забывайте, что карты - самая трудная дорога к счастью!

- Кто же виноват, Ваше Величество, что мой туз был побит четыре раза сряду!

- Та, та, та, да вы еще совсем дитя, не знающее цены деньгам. Сколько же вы задолжали?

- Сорок тысяч, Ваше Величество!

- Отлично, идите к Лебрену и там узнайте, не может ли он уладить все это. В конце концов, ведь мы быди же вместе под Тулоном! Вы и Рапп -

притча во языцех моей армии! Но довольно карточной игры! Я не люблю открытых платьев, madame Пикар. Они не идут даже молодым женщинам, а вам носить их просто непростительно! Теперь, Жозефина, я иду в свою комнату и прошу вас прийти ко мне через полчаса почитать мне на ночь. Несмотря на усталость, я приехал к вам, раз вы высказали желание, чтобы я помог вам принимать и занимать гостей! Вы можете остаться здесь, monsieur де Лаваль, потому что ваше присутствие тут необходимо.

Дверь захлопнулась за императором, и каждый, начиная с императрицы до последнего служителя, вздохнул глубоким вздохом облегчения. Дружеская болтовня возобновилась, снова раздался шорох карт и звон металла. Словом, все пошло так, как было до прихода императора.

16. В БИБЛИОТЕКЕ ГРОСБУА

Теперь, читатель, я приближаюсь к концу моих не совсем обыкновенных приключений, пережитых мною со времени моего приезда во Францию, приключений, которые сами собою могут представлять некоторый интерес, но этот интерес, конечно, затмевается личностью императора, стоящего на первом месте в моих записках.

Много лет прошло с тех пор, и в своих мемуарах я старался вывести Наполеона таким, каким он был в действительности. Наблюдая его слова и поступки, я чувствовал, что моя собственная личность совершенно стушевывалась. Теперь я попрошу вас сопутствовать мне в экспедиции не Красную Мельницу и последить за событиями, которые произошли в библиотеке Гросбуа.

Прошло несколько дней после раута у императрицы; был последний день того срока, в который Сибилль было разрешено спасти своего возлюбленного, отдав в руки полиции Туссака. Правду сказать, я не особенно тревожился за ее неуспех, потому что под прекрасной внешностью ее возлюбленно скрывался низкий, жалкий трус. Но эта чудная женщина с твердой волей, мужественным сердцем, совершенно одинокая в жизни, глубоко трогала мои чувства, и я был готов сделать все, чего бы она ни потребовала, лишь бы исполнились ее желания - даже противное моим взглядам и мнениям.

С такими чувствами я вышел навстречу ей и генералу Саварею, входившим в мою комнату в Булони. Один взгляд на ее пылавшие щеки и светившиеся победой глаза подсказал мне, что она уверена в успехе своего дела.

- Я сказала вам, что найду его, Луи! - крикнула она. - Теперь я прямо обращаюсь к вам, потому что мне нужна ваша помощь!

- Mademioselle настаивает на том, что солдаты в данном случае бесполезны, - сказал Саварей, пожимая плечами.

- Нет, нет, нет, - пылко проговорила она, - тут необходима осторожность, а при виде солдат он сразу спрячется в какой-нибудь тайник, где вы никогда не сможете открыть его присутствия. Я не могу отнестись легкомысленно к этому делу, когда оно доведено почти до конца!

- Судя по вашим словам, нам вполне достаточно троих, - сказал Саварей, - я лично никогда не взял бы больше. Вы говорите, что у вас есть еще один друг, какой-то лейтенант?

- Лейтенант гусарского полка из Берчени, Жерар!

- Тем лучше! В Великой армии мало таких хороших, исполнительных офицеров, как Жерар! Я думаю, что мы трое сможем выполнить возложенную на нас миссию.

- Я в вашем распоряжении!

- Потрудитесь сообщить нам, где же находится Туссак?

- Он скрывается на Красной Мельнице!

- Мы обыскали там все, и уверяю вас, что его там нет.

- Когда вы произвели там обыск?

- Два дня тому назад.

- Следовательно, он поселился там после. Я знаю его возлюбленную Жанну Порталь; Я следила за нею в течение шести дней. В эту ночь я заметила, что она тихонько пробиралась к Красной Мельнице с корзиной вина и фруктов. Все утро она внимательно приглядывалась к прохожим, и я видела, что при проходе солдата на ее лице мелькнуло выражение ужаса. Я так уверена в том, что Туссак на мельнице, как будто я видела его собственными своими глазами.

- В таком случае не будем терять ни минуты! - вскричал Саварей.

- Если он может рассчитывать найти лодку на берегу, то, несомненно, с наступлением темноты он сделает попытку бежать в Англию. С мельницы хорошо видны все окрестности, и mademoiselle права, полагая, что вид солдат заставит его лишь скорее убежать!

- Что же тогда мы будем делать? - спросил я.

- Через час вы явитесь к нам в той же одежде, как вы есть, к южному въезду в лагерь. Вы будете путешественником, едущим по большой дороге. А я увижу Жерара, и мы сговоримся с ним относительно переодеванья. Берите ваши револьверы, потому что нам придется иметь дело с самым опасным человеком по Франции! Мы предоставим в ваше распоряжение лошадь.

Последние лучи заходящего солнца окрашивали в пурпур белые меловые утесы, которые так часто встречаются на северных берегах Франции. Когда через час после нашего разговора я вышел к южным воротам лагеря, я был удивлен, не найдя на условленном месте моих друзей. Только у дороги высокий человек, одетый в синий сюртук с металлическими пуговицами, похожий по внешности на бедного сельского фермера, подтягивал подпруги на чудной вороной лошади; несколько поодаль от него молодой конюх в выжидающей позе держал уздечки двух других лошадей. Только узнав в одной из лошадей ту, на которой я приехал из Гросбуа, я догадался, в чем дело, и ответил улыбкой на приветливую улыбку молодого конюха, а фермере в широкой шляпе тотчас же узнал Саварея.

- Я думаю, что мы можем отправиться в путь, не возбуждая ни в ком подозрения, - сказал он. - Вы должны слегка сгорбиться, Жерар! Ну, а теперь трогаемся, а то, пожалуй, будет уже слишком поздно!

В моей жизни было много всяких приключений, но это последнее стоит выше всех. Я вспомнил, глядя на воду, туманные берега Англии с чередующимися на них сонными деревушками, жужжание пчел, звон колоколов в воскресные дни, широкие и длинные улицы Ашфорда с их красными кирпичными домиками, кабаками с кричащими вывесками. Большая часть моей жизни мирно протекла в этой обстановке, а теперь я чувствовал под собою бешеную горячую лошадь; два заряженных пистолета висели у меня за поясом; наконец,

- самое поручение, от исполнения которого могла измениться вся моя жизнь;

мое будущее зависело теперь от того, удаться или нет арестовать самого опасного заговорщика.

Припоминая свою молодость, оглядываясь теперь на все опасности, которые грозили мне, все превратности судьбы, я всегда яснее всего себе представляю этот вечер и бешеную скачку по извилистой проселочной дороге.

Это приключение настолько врезалось в мою память, что я, как сейчас, представляю себе все малейшие детали. Мне кажется, что я вижу даже комки грязи, отскакивавшие от подков лошадей, во время бешеной скачки.

Выбравшись из лагеря на дорогу, мы поехали краем ужасного соляного болота. Мы постепенно углублялись внутрь страны, проезжая через обширные пространства, заросшие папоротником и кустами терновника, пока наконец слева от нас не показались родные башни Гросбуа. Тогда, по команде Саварея, мы свернули направо и поехали по ограниченной с обеих сторон холмами дороге.

Вскоре в промежутках между двумя холмами мелькнули крылья ветряной мельницы, верхнее оконце которой, отражая в себе солнечные лучи, алело, словно залитое кровью. Около входа стояла распряженная телега, наполненная мешками с хлебом; невдалеке щипала траву лошадь.

Пока мы наблюдали все это, на одном из холмов появилась женщина, осторожно оглянулась по сторонам, держа над глазами руку, в виде козырька.

- Взгляни-ка, - взволнованно прошептал Саварей. - Несомненно, он здесь, потому что иначе к чему нужны такие предосторожности. Объедем кругом этот холм, чтобы не дать им возможности увидать нам прежде, чем мы будем у дверей мельницы.

- Но мы можем быстро доскакать, если поедем напрямик, - сказал я.

- Здесь слишком неровная местность, так что безопаснее сделать крюк.

Тем более, что пока мы едем по дороге, они примут нас за обыкновенных путешественников.

Мы продолжали ехать с самым невозмутимым видом, но чье-то резкое восклицание внезапно заставило нас обернуться. Та же женщина стояла у дороги и следила за нами с лицом, на котором ясно отражалось подозрение. Я догадался, что военная посадка моих спутников обратила ее опасения в уверенность. В один миг она сняла с себя шаль и изо всех сил принялась махать ею. Саварей с проклятием пришпорил лошадь и помчался прямо к мельнице; я и Жерар последовали за ним. Мы как раз прибыли вовремя. До ворот оставалось не более ста шагов, когда какой-то человек выскочил из мельницы и торопливо огляделся по сторонам.

По черной всклокоченной бороде, по массивной фигуре с сутуловатыми плечами, я сразу узнал Туссака. Один взгляд убедил его, что мы не дадим ему возможности бежать; бросившись обратно в мельницу, он с шумом захлопнул за собою тяжелую дверь.

- В окно, Жерар, в окно! - крикнул Саварей.

Молодой гусар спрыгнул с седла и с ловкостью клоуна проскользнул в маленькое четырехугольное окошечко, бывшее в нижнем этаже мельницы. Через несколько минут Жерар раскрывал перед нами дверь; с его рук и лица капала кровь.

- Он убежал по лестнице, - сказал он.

- Тогда мы можем не торопиться, потому что он не может миновать наших рук, - сказал Саварей, когда мы слезли с лошадей.

- Вы, кажется, испытали на себе первые изъявления восторга Туссака при виде нас? Я надеюсь, вы не опасно ранены?

- Пустячные царапины, генерал, больше ничего!

- Вот ваши пистолеты! Где же мельник?

- Я здесь, - сказал коренастый лохматый мужик, появляясь в дверях. -

Что это за шум? Вы, господа, точно разбойники, врываетесь на мельницу! Я спокойно сидел за чтением газеты и курил трубку, как имею обыкновение всегда проделывать это вечером, вдруг, ни слова не говоря, человек врывается ко мне через окошко, осыпает меня осколками стекол и открывает мою дверь своим товарищая, которые ожидают снаружи. Я и так имел сегодня довольно всяких волнений со своим жильцом, а тут еще врываются целых трое!

- В вашем доме скрывается злоумышленник Туссак!

- Туссак?! - крикнул мельник, - ничего подобного. Его зовут Морис, это торговец шелком!

- Это именно тот, кого мы ищем! Мы явились к вам по приказу императора.

Скулы лица мельника вздрогнули, когда он услыхал это слова.

- Я не знаю, кто он, но за ночлег он предложил мне такую хорошую плату, что я оставил его в покое и не расспрашивал ни о чем. В наше время не приходится требовать удостоверения личности от каждого из своих постояльцев. Но если вы явились по приказу императора, то я, конечно, не стану мешать вам. Должно отдать справедливость, этот Туссак был все время самым спокойным жильцом; впрочем, так было до сегодняшнего утра, когда он получил письмо.

- Какое письмо? Говори правду, бездельник, не то и тебе не сдобровать!

- Это письмо принесла какая-то женщина! Я говорю вам все, что знаю.

Он точно обезумел, прочтя его. Я ужасался, слушая его речи. Он бесновался весь день, грозил убить кого-то. Я буду счастлив, когда он уберется отсюда!

- Теперь, господа, оставим здесь лошадей, - сказал Саварей, обнажая саблю. - Тут нет ни одного окна, через которое он мог бы бежать. Надо убедиться, заряжены ли наши пистолеты, а там мы быстро справимся с ним!

Узкая винтовая лестница вела в маленький чердак, освещаемый расщелиной в стене. Остатки дров и подстилка из соломы показывали, что именно здесь Туссак проводил свои дни. Но здесь его не было, так что, очевидно, он спустился по другой лестнице. Мы спустились вниз, но дальше нам преграждала дорогу массивная, тяжелая дверь.

- Сдавайся, Туссак! - крикнул Саварей, - попытки бежать будут бесполезны!

Хриплый смех раздался из-за двери.

- Я никогда не сдамся! Но хотите ли, я заключу с вами договор? У меня есть маленькое дельце, которое нужно обделать обязательно сегодня ночью.

Если вы оставите меня теперь в покое, завтра я сам приду в лагерь, чтобы отдаться в ваши руки. Мне нужно заплатить маленький должок; я только сегодня узнал, кому именно.

- Вы просите невозможного!

- Поверьте, это избавит вас от многих волнений и неприятностей.

- Мы не можем дать такую отсрочку. Вы должны сдаться!

- Но в таком случае вам придется поработать, чтобы взять меня!

- Вы не можете скрыться. Сдавайтесь! Ну-ка наляжем на дверь все трое!..

Раздался короткий сухой звук пистолетного выстрела через замочную скважину, и пуля, прожужжав у нас над головами, впилась в стену. Мы сильнее налегли на дверь; плотная и тяжелая, она обветшала от времени и скоро поддалась нашим усилиям. Мы вбежали с оружием в руках, но комната была пуста...

- Куда черт унес его? - крикнул Саварей, оглядываясь. - Ведь мы в самой последней комнате, других тут нет.

Это была четырехугольная пустая комната, если не считать нескольких мешков с рожью. В самом дальнем конце ее было окошко; оно было растворено настежь и около окня лежал еще дымящийся пистолет. Мы все устремились туда и, выглянув в окно, не могли сдержать крика удивления. Расстояние от земли было настолько велико, что нельзя и думать было выпрыгнуть оттуда, не рискуя сломать себе шею, но Туссак воспользовался тем обстоятельством, что телега с мешками хлеба была плотно придвинута к мельнице. Это уменьшило расстояние между окном и землею и ослабило силу удара о землю. Но даже и теперь удар был настолько силен, что Туссак сразу не мог встать, и, пока мы сверху смотрели на него, он лежал, задыхаясь, на куче мешков.

Услышав наш крик, он взглянул на нас, погрозил нам кулаком и, быстро спрыгнув с телеги, вскочил на лошадь Саварея и помчался через холмы; его черная борода развевалась по ветру. Выстрелы, посланные вдогонку, не причинили ему вреда. Едва ли надо говорить, с какой быстротой сбежали мы по шаткой, скрипучей лестнице и вылетели в раскрытую дверь мельницы.

Несколько минут еще, и мы уже вскочили на лошадей; но этого времени ему было вполне достаточно, чтобы удалиться от нас на довольно большое расстояние, так что всадник и лошадь на зеленом фоне холмов казались нам мелькавшей черной точкой.

Вечер окутывал уже землю, а мы все мчались за Туссаком; влево от нас простиралось ужасное соляное болото, и если бы Туссак свернул туда, вы вряд ли смогли бы следовать за ним. В данном случае все преимущества были бы на его стороне. Но он все время не изменял направления и мчался вперед, удаляясь от моря. На одно мгновение нам почудилось, что Туссак хотел повернуть на болото; но, нет, он ехал между холмами.

Я решительно недоумевал, куда он несся с такой быстротой. Он ни на минуту не останавливался и не оглядывался на нас ни разу, но неуклонно продвигался вперед, как человек со строго определенной целью. Лейтенант Жерар и я были легче, чем Туссак, и наши лошади не были хуже его, так что мы вскоре начали настигать его. Если бы мы все время могли видеть Туссака, то, несомненно, скоро догнали бы его, но он гораздо лучше нас знал местность, и мы, естественно, боялись потерять его след.

Когда мы доскакали до спуска с холма, я чувствовал, что мое сердце замирало от страха, что мы уже не увидим его больше. Но опасения были напрасны: Туссак, нисколько не скрывась, скакал все прямо и прямо. Но вскоре произошло именно то, чего мы так боялись. Мы были не более как в ста шагах от него, когда окончательно сбились со следа. Туссак скрылся на одном из поворотов дороги, в чем мы и убедились, выехав на вершину холма.

- Вот здесь какая-то дорога налево, - крикнул Жерар, возбужденный до последней степени. - Поедем влево, мой друг, поедемте влево! - кричал лейтенант.

- Подождите минутку! - крикнул я. - Здесь другая дорога направо, он мог поехать и по ней!

- Ну так вы поезжайте по одной, а я по другой.

- Подождите на минуту, я слышу стук подков!

- Да, да, вот его лошадь!

Высокая вороная лошадь, в которой мы сразу узнали лошадь Саварея, внезапно вылетела из густой заросли терновника, но она была без седока.

- Он нашел здесь в кустарнике какое-нибудь потаенное место! - крикнул я.

Жерар слез с лошади и повел ее вслед за собой в кусты. Я последовал его примеру и, пройдя несколько шагов, мы очутились в ломках мела.

- Ни малейшего следа! - крикнул Жерар, - он скрылся от нас!

Но в эту минуту я понял все. Его бешенство, его гнев, вызванный, по словам мельника, полученным письмом, без сомнения, объяснялся известием о том, кто предал их в ту роковую ночь нашего общего приезда. Туссак смутно догадывался об этом, но, получив письмо, окончательно удостоверился. Его обещание отдаться в руки только завтра утром было сделано именно с той целью, чтобы иметь время отомстить моему дяде! И с этой целью он доехал до места ломки мела. По всему вероятию, это было то же место, в котором открывался подземный проход, шедший из Гросбуа. Туссак, пробираясь в замок моего дяди для различных переговоров, вероятно, узнал секрет этого прохода.

Два раза я ошибался, пробуя нащупать узкое отверстие и только в третий раз увидел в сгущавшейся темноте сияющее черное отверстие в белой стене. В этих поисках мы провели довольно много времени, так что Саварей пешком успел присоединиться к нам; оставив лошадей у входа в туннель, мы сами проникли туда и в полном мраке пошли вперед, ощупью разыскивая дорогу.

Когда мы в первый раз шли этим корридором с дядей, путь этот мне не показался таким длинным, потому что у дяди был с собою факел, освещавший путь, но теперь, в полной тьме, неуверенным в своей дороге, этот проход показался нам бесконечно длинным. Я услышал сзади себя голос Саварея, спрашивавшего, сколько еще миль предстояло нам сделать по этому кротовому лазу?

- Тсс! - прошептал Жерар, - кто-то движется впереди нас.

Мы прислушались, затаив дыхание. Далеко впереди нас я вдруг услышал шум двери, поворачивавшейся на петлях.

- Он, он, - прошептал порывисто Саварей, - этот негодяй здесь, я вполне уверен! Наконец-то он в наших руках!

Но страх снова проник в мою душу: я вспомнил, что дядя открывал дверь, ведшую в замок, каким-то совершенно особым способом. По стуку открывавшейся двери можно было судить, что Туссак знал этот секрет. Но если он запер ее за собой?! Я вспомнил величину и прочность железных засовов, которыми эта дверь замыкалась, и понял, что в самый последний миг, когда мы находились почти у цели, эта дверь могла оказаться неодолимой преградой! Мы быстро двинулись вперед, и я, не сдержавшись, издал радостный крик: впереди мерцающий, желтоватый свет лился и прорезывал тьму, окружавшую нас. Дверь была отворена! Опьяненный жаждой мести, Туссак не помнил, что ему могла грозить опасность от преследователей, гнавшихся за ним по пятам. Теперь мы уже не колебались долее; быстро вбежав по винтовой лестнице, мы пробежали вторую дверь и очутились в каменном коридоре Гросбуа, по-прежнему освещенном одной лампочкой на самом заднем конце.

Крик ужаса, долгий, мучительный вопль страха и отчаяния огласил тишину, когда мы вбежали в замок.

- Спасите! Спасите! Он убьет его! Он убьет его! - раздался чей-то неистовый голос, и сужанка стремительно бросилась по направлению к нам по коридору.

- Помогите, помогите! Он убьет monsieur Бернака!

- Где он? - крикнул Саварей.

- Там, в библиотеке! Дверь с зеленой занавесью!

Снова раздался отчаянный крик, перешедший в хрипенье. Мы услышали глухой отрывистый треск; что-то захрустело, словно сломанный хрящ... Один я хорошо понимал значение этого звука. Мы бросились в комнату, но и отважный Саварей, и безгранично смелый гусар мгновенно отпрянули назад при виде ужасной картины, представившейся нам!

Когда убийца ворвался в библиотеку, мой дядя сидел у письменного стола, спиною к двери. Без сомнения, первый крик, услышанный нами, был его криком испуга при виде этой косматой головы, наклонившейся над ним, а второй он испустил тогда, когда ужасные руки коснулись его шеи. Бернак уже не мог подняться с кресла, парализованный страхом; он продолжал сидеть спиною к двери. Когда мы вбежали в библиотеку, голова дяди была уже свернута совершенно назад, и мы видели искаженное и налитое кровью лицо Бернака, обращенное к нам, хотя туловище Бернака было обращего к окну! Я часто видел потом во сне это худое, изможденное лицо с выкатившимися глазами, с открытым ртом и свернутой шеей! Около него стоял Туссак, скрестивши руки на груди; его лицо сияло торжеством.

- К сожалению, друзья мои, - сказал он, - вы немного опоздали! Я расплатился с моими долгами!

- Сдавайся! - крикнул Саварей.

- Ну стреляйте-же, стреляйте, крикнул Туссак. - Вы думаете, я боюсь вас, ничтожная мелюзга?! Напрасная мечта! Вам не удастся взять меня живым!

О! Я выбью эту мысль из ваших голов!

В один мин он схватил тяжелое кресло, поднял его над головой и стремительно бросился на нас. Мы выстрелили в него все трое, но ничто не могло остановить сильного, как стихия, великана. Кровь лила ручьями из его ран; он бешено размахивал креслом, но силы уже изменяли Туссаку.

Неожиданно ударил он креслом по краю стола, раздробив его на мельчайшие кусочки. Затем Туссак, совершенно уже обезумев, бросился на Саварея, мигом подмял его под себя, и, прежде чем мы успели поймать Туссака за руки, он уже успел схватить Саварея за подбородок, с целью свернуть ему шею.

Мы все трое обладали достаточной физической силой, но этот зверь, даже тяжело раненый, был сильнее нас всех вместе взятых. Туссак, выпустив Саварея, стал порывисто вырываться из наших рук, но мы, напрягая все силы, все сильнее и сильнее сжимали великана.

Он истекал кровью. С каждой минутой силы оставляли его. С неимоверным усилием Туссак встал на ноги, точно медведь, с впившимися в него со всех сторон собаками; его колени подогнулись, и с криком гнева и отчаяния, от которого задрожали стекла в окнах, Туссак упал на пол и более не двигался.

Точно черная масса затравленного зверя, лежал он на полу; его всклокоченная борода торчала кверху. Мы, задыхаясь, стояли вокруг, готовые снова броситься на него. Но Туссак уже был мертв! Саварей смертельно бледный, обессилевший, оперся рукою о край стола. Он еще не мог оправиться от железных тисков этого человека.

- Мне кажется, я боролся с медведем! - сказал он. Однако все же во Франции стало одним опасным человеком меньше, и император может более не опасаться этого отважного врага. А ведь он был чертовски смел!

- Какой солдат мог бы выйти из него! - задумчиво сказал Жерар. - Он был бы пригоден как раз для гусар из Берчени. Да, плохо он поступил, идя против воли императора!

Я сел на диван, истомленный и совсем больной, с истерзанными нервами.

Такая сцена не только для меня, но и для человека, уже больше испытавшего, с более крепкими нервами, была слишком тяжела! Саварей дал нам по несколько глотков коньяку из своей походной фляги и затем, сорвав одну из занавесей, прикрыл ею ужасную фигуру дяди Бернака.

- Нам больше здесь нечего делать! - сказал он. Надо поторопиться с рапортом к императору. Заберите, господа, все бумаги Бернака, потому что многие из них могут нам быть полезны при раскрытии других заговоров!

Говоря это, он вместе с нами собирал все документы, разложенные по столу. В числе их было письмо, лежавшее перед Бернаком на столе, которое он, казалось, только что написал, когда вошел Туссак.

- Что это такое? - сказал Саварей, глядя на письмо. Я думаю, что наш приятель Бернак был не менее опасным субъектом, чем Туссак. "Мой дорогой Катулл, - начал читать письмо Саварей, - я прошу прислать мне еще склянку с той же жидкостью, которую вы прислали мне три года назад. Я говорю о том миндальном отваре, который не оставляет никаких следов. Мне он понадобится на будущей неделе. Умоляю вас не спутать! Вы можете всегда рассчитывать на меня, если вам надо будет обратиться за чем-нибудь к миператору."

- Адресовано известному химику в Амьен, - сказал Саварей, поворачивая конверт. - Так он был способен отравлять людей! Ко всем своим добродетелям он добавлял еще и эту. Я не могу догадаться, для кого он мог готовить этот миндвльный отвар, который не оставляет ни малейших следов!

- Да! это странно, - прошептал я.

Я не хотел сказать, что отвар готовился для меня! Ведь все же он был мой дядя, и к тому же Бернака уже не было в живых. К чему было говорить более?!

17. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Генерал Саварей отправился с рапортом прямо к Пон де Брик к императору, тогда как я и Жерар приехали ко мне, чтобы поболтать за бутылкой вина. Я думал застать Сибилль у себя, но, к моему удивлению, ее и след простыл, и никто не знал, куда она исчезла.

Ранним утром на другой день меня разбудил вестовой императора.

- Император желает видеть вас, monsieur де Лаваль, - сказал он.

- Где?

- В Пон де Брик!

Для того, чтобы выиграть в глазах Наполеона, нужно было быть прежде всего точным. Поэтому через десять минут я уже был на лошади, а через полчаса примчался в замок. Поднявшись по лестнице, я взошел в комнату Жозефины, где был также и Наполеон.

Императрица полулежала на кушетке в очаровательном кружевном на розовой подкладке капоте; Наполеон энергически шагал по комнате, одетый в весьма странный костюм, который он обыкновенно надевал в свободные от официальных занятий часы. На нем был белый халат, пунцовые турецкие туфли;

голова была повязана белым шелковым платком; весь этот костюм придавал ему вид плантатора в Вест-Индии.

По сильному запаху одеколона я мог судить, что Наполеон только что вышел из ванны. Он был в прекрасном настроении духа, которое, по обыкновению сообщалось и Жозефине, так что меня встретили веселые смеющиеся лица. Трудно было поверить, что это доброе ласковое выражение лица, глаза, светящиеся гениальным умом, принадлежали тому же человеку, который в прошлую ночь пронесся по комнатам этого залика, как бурный вихрь, оставляя за собою увлажненные слезами щеки и унылые, грустно поникшие лица.

- Славный дебют для моего адьютанта! - сказал он. - Саварей рассказал мне все, что случилось вчера, и могу сказать, что вы ловко воспользовались обстоятельствами. Мне некогда заниматься такими пустяками, но моя жена будет спать спокойнее, уверенная в том, что Туссак уже лишен возможности убить меня!

- Да, да, это был ужасный человек! - воскликнула императрица. - Он был не менее опасен, чем Жорж Кадудаль. Да оба они ужасные люди!

- Я родился под счастливой звездой, Жозефина, - сказал Наполеон, ласково гладя ее по голове. - Я вижу весь свой жизненный путь перед собою и прекрасно знаю, на что обрекла меня судьба! Ничто не может повредить мне до тех пор, пока я не исполню своего долга перед Францией. Арабы верят в существование рока, и они совершенно правы!

- Тогда к чему же все твои планы, Наполеон, раз все заранее предопределено судьбой?

- Значит мне определено составлять свои планы, маленькая тупица!

Разве вы не видите предопределения в том, что мой разум одарен способностью создавать планы?! Я строю свои здания так, что никто до последней минуты не знает, что я делаю. Я никогда не загадываю вперед менее, чем на два года, а сегодня, monsieur де Лаваль, я все утро был занят подготовкой событий, которые должны произойти в осень и зиму 1807

года. Ах да, кстати, ваша хорошенькая кузина очень умно оборудовала это дело! Нет, она положительно слишком умна, чтобы связать свою судьбу с таким ничтожеством, как Люсьен Лесаж, просивший пощадить его хоть на неделю. Это ведь не особенно большая милость, согласитесь сами.

Я подтвердил его мнение.

- Всегда одна и та же история с женщинами! Идеалисты, мечтатели увлекают их своими порывами, своим воображением. Они, подобно жителям востока, не могут представить себе, что умный и хороший человек может и не обладать красивой внешностью. Я не мог заставить египтян думать, что я более значительный генерал, чем Клебер, потому что тот обладал фигурой швейцара и волосами парикмахера. Так и с этим несчастным Лесажем, которого женщины считают героем за его красивое лицо и телячьи глаза. Как вы думаете, если она увидит его в настоящем свете, отвернется ли она от него?

- Я убежден в этом, потому что, насколько я знаю мою кузину, она не выносит трусости и низости!

- Как вы горячо заговорили, monsieur! Вы, по-видимому, слегка увлекаетесь вашей хорошенькой кузиной?!

- Ваше Величество, я докладывал вам, что...

- Но ведь невеста ваша там, далеко, за океаном, и многое могло измениться с тех пор, как вы расстались!

В дверях показался Констан.

- Его уже привели, Ваше Величество!

- Тем лучше! Перейдемте в следующую комнату. Жозефина, ты непременно должна идти с нами, потому что это скорее твое дело, чем мое!

Мы перешли в длинную узкую комнату. Она освещалась двумя окнами, но но занавеси были опущены и почти не пропускали света. Около двери стоял все тот же Рустем-мамелюк, а рядом с ним был тот, о ком у нас только что шла речь. С плотно сжатыми руками, с лицом, опущенным вниз от стыда, Лесаж поднял на нас свои испуганные глаза и задрожал, как осиновый лист, при приближении императора. Наполеон стал перед ним, слегка расставив ноги, заложив руки за спину, пронизывая его долгим испытывающим взором.

- Ну-сь, милостивый государь, - сказал он наконец, - вы, я думаю, достаточно обожгли пальчики и вряд ли теперь близко подойдете к огню! Или вы рассчитываете и в дальнейшем продолжать заниматься политикой?

- Если я буду помилован, то Ваше Величество с этого дня приобретет самого преданного вам слугу на всю жизнь! - пробормотал, едва выговаривая слова, Лесаж.

Император промычал что-то в ответ на это лестное предложение и при этом просыпал щепоть табаку на свой белый халат.

- В том, что вы говорите, есть, пожалуй, доля правды, потому что человек, имеющий основание бояться, всегда будет служить хорошо. Но я ведь очень требовательный хозяин!

- Я не побоюсь никаких трудностей, если мне будет приказано что-либо сделать: я все выполню, как бы опасно ни было поручение, если вы даруете мне прощение!

- Например, мне иногда приходт в голову довольно странное желание, -

сказал император, - женить людей, поступающих ко мне на службу не по их желаниям, а исключительно по своему усмотрению. Согласны вы и на это?

Внутренняя борьба отразилась на лице поэта, он всплеснул руками и потом снова сжал их.

- Могу я просить вас, Ваше Величество?

- Вы ни очем не смеете просить!

- Но есть некоторые обстоятельства, Ваше Величество!..

- Пожалуйста, довольно этого! - гневно крикнул император, поворачиваясь на каблуках. - Я не прошу указаний, я приказываю! Я желаю найти мужа для mademoiselle де Бержеро. Желаете ли вы жениться на ней, или же вы тотчас вернетесь в тюрьму!

На судорожно искривившемся от волнения лице Лесажа снова отразилась борьба; он в нерешимости ломал руки.

- Довольно! - крикнул император. - Рустем, позвать стражу!

- Нет, нет, Ваше Величество, не отсылайте меня назад в тюрьму!

- Стражу, Рустем!

- Я согласен на все, я женюсь, на ком вы прикажете!

- Негодяй, - произнес чей-то голос, и Сибилль, раздвинув занавеси, тяжело дыша, остановилась у одного из окон. Ее лицо побледнело от гнева, и глаза блистали ненавистью; высокая, стройная фигура моей кузины резко выделялась на фоне окна, открытого теперь раздвинутой ею в минуту гнева занавесью. Она забыла о присутствии императора, она забыла все в приливе ненависти и презрения!

- Они мне показали вас в настоящем свете, - презрительно сказала Сибилль, - я не верила им; я никогда не могла им верить, потому что я не думала даже о возможности существования столь презренных существ! Они поклялись доказать мне это, и я позволила это, и теперь сама увидала, кто вы! Хорошо, что было еще не поздно! И подумать, что для вас я пожертвовала жизнью человека, в сто раз лучшего и достойшейшего, чем вы. Да я жестоко наказана за этот поступок! Туссак отмщен.

- Довольно! - сердито сказал император. - Констан, проводи mademoiselle Бернак в следующую комнату. Что касается вас, сударь, я никогда не решусь связать судьбу ни одной из моих придворных дам с таким человеком, как вы! Вполне довольно того, что вы показались в настоящем свете, и что mademoiselle Бернак излечилась от своей безумной страсти.

Рустем, уведите арестанта!

- Вы видите, monsieur де Лаваль, - обратился он ко мне, когда уничтоженный Лесаж был уведен из комнаты; - мы обделали славное дельце между кофе и завтраком. Это была ваша идея, Жозефина, и я вполне положился на вас. А теперь, де Лаваль, мы хотим вознаградить вас за то, что вы подали блестящий пример эмигрантам-аристократам, и конечно, за ваше участие в поимке Туссака. Вы будете получать жалованье, достаточное для того, чтобы жить сообразно с званием моего адьютанта. Кроме того, я решил женить вас на одной из фрейлин императрицы!

Мое сердце сильно забилось при этих словах императора.

- Ваше Величество! - едва выговаривая слова, произнес я, - это невозможно!

- Я не позволяю долго колебаться! Невеста ваша прекрасной семьи и очень красива. Во всяком случае, это решено. Ваша свадьба будет в четверг.

- Но это невозможно, Ваше Величество, - повторил я.

- Невозможно! Когда вы побудете на моей службе несколько дольше, вы поймете, что я не переношу этого слова. Я говорю вам, что это решено.

- Мое сердце принадлежит другой, Ваше Величество! Я не могу изменить моей клятве!

- Неужели? - спросил император, - если вы настаиваете на этом, то, конечно, не можете рассчитывать удержать за собою место при моей особе!

Все мои планы и надежды рушились. Но что же мне оставалось делать?

- Этот миг самый тяжелый в моей жизни, Ваше Величество, - твердо сказал я, - но я все же останусь верен данному слову. Даже, если бы мне пришлось сделаться разбойником на большой дороге вместо высокой чести быть вашим адьютантом, я все же женюсь на Евгении де Шуазель или совсем не женюсь!

Императрица встала и приблизилась к окну.

- Так как вы продолжаете упорствовать, monsieur де Лаваль, - сказала она, - я хочу позволить вам взглянуть хотя бы одним глазком на мою фрейлину, от которой вы отказываетесь с таким презрением!

Жозефина быстро откинула занавесь второго окна. Там стояла женщина.

Она сделала несколько шагов и, с полуподавленным криком радости и счастья, бросилась ко мне и обвила мою шею руками. Я словно во сне, не веря сомому себе, прижал к сердцу эту женщину, узнав нежные дорогие мне глазки моей Евгении. Я боялся, что это сон; пройдет мгновение, - я проснусь, и Евгения исчезнет!

- Оставим их одних, - сказала императрица. - Пойдем, Наполеон! Мне становится грустно при виде их. Я вспоминаю былые дни на улице Шотерен!

Вот и конец моего маленького романа. Как всегда планы императора были приведены в исполнение в назначенный день, и в четверг мы были обвенчаны.

Эта всесильная рука сумела доставить сюда Евгению из Кентского городка, чтобы быть вполне уверенным в том, что я не убегу, и чтобы возвысить свой Двор присутствием представительницы стариннейшего рода де Шуазель.

Через несколько лет после всего случившегося кузина моя Сибилль вышла замуж за Жерара, который в это время успел получить командование бригадой и был одним из известнейших генералов Франции. Я снова сделался владельцем нашего родового имения Гросбуа, но воспомининие о моем ужасном дяде, о том, что произошло в ту ночь, когда Туссак стоял на пороге библиотеки, навсегда омрачили для меня эти места.

Однако, довольно обо мне и моей ничтожной жизни. В этом очерке я главным образом пытался очертить вам личность императора, по моим собственным воспоминаниям. Вы знаете из истории, что потеряв надежду овладеть Ламаншем, опасаясь вторжения врагов с тыла, Наполеон покинул Булонь. Вы такж, вероятно, слышали, что во главе той же армии, предназначенной сначала для борьбы с Англией, он разбил в один год Австрию и Россию, а в следующий год Пруссию.

Со дня моего поступления к нему на службу до того времени, когда он в последний раз совершил путешествие по Атлантическому океану, чтобы никогда не вернуться во Францию, я разделял его судьбу, возвысился при помощи той звезды, которая покровительствовала ему, и упал вместе с ним! И теперь, припоминая всю жизнь Наполеона, я не могу решить, был ли он добрым гением для Франции или демоном зла этой страны? Я знаю только одно, что это был гениальный человек, и все его поступки были всегда настолько грандиозны, что к ним неприложима обыкновенная мерка человеческих поступков.

Спи спокойно в своей великой могиле в Инвалидах, великий человек!

Твое дело сделано, и властная рука, удержавшая Францию, на краю гибели, давшая новое направление всей политической жизни Европы, обратилась в прах! Судьба тебя возвысила; судьба же и сбросила с трона, но память о тебе, всемогущем маленьком императоре, живет и волнует умы людей, влияеет на их поступки. Многие превозносили тебя многие осуждали тебя, но я старался не делать ни того, ни другого. Я хотел быть только беспристрастным летописцем событий, происшедших в те дни, когда великая армия находилась в Булони и я, вернувшись из изгнания, сделался адъютантом Наполена.

Артур Конан Дойль - Дядя Бернак. 02., читать текст

См. также Артур Конан Дойль (Arthur Ignatius Conan Doyle) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Его первая операция
Перевод Д.Жукова Это было в первый день зимней сессии. Первокурсник с ...

Женитьба бригадира
Перевод Д.Жукова Расскажу я вам, друзья мои, о давно прошедших днях, к...