СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Чарльз Диккенс
«Барнеби Радж (BARNABY RUDGE). 03.»

"Барнеби Радж (BARNABY RUDGE). 03."

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В раздумье о своей печальной судьбе Джо долго сидел, насторожившись, каждую минуту ожидая услышать шаги на скрипучих ступенях и приказ своего почтенного родителя сдаться немедленно на безоговорочную капитуляцию. Однако на лестнице не слышно было ни шагов, ни голоса. Через длинные коридоры по временам доносились снизу какие-то глухие отголоски - хлопанье дверей, беготня, - свидетельствуя о царившей там необычной суматохе, но в убежище Джо тишина, по контрасту с этим шумом, казалась еще глубже, было уныло и мрачно, как в келье отшельника.

Становилось темно, старая мебель в комнате (сюда, как в больницу, отправляли все пришедшее в негодность) принимала неясные и таинственные очертания. Стулья и столы, днем имевшие вид обыкновенных честных калек, теперь казались какими-то странными и загадочными предметами, а словно изъеденная проказой ширма из вылинявшей индийской кожи с золоченой рамой, защищавшая некогда хозяев от холодного ветра и скрывавшая не одно хорошенькое личико, теперь торчала в отведенном ей углу, как скелет, хмуро уставясь на Джо словно в ожидании допроса. Напротив окна висел портрет, из его овальной рамы пялил серые глаза старый генерал в старинном мундире. По мере того как в комнате мерк дневной свет, генерала все больше одолевала дремота, и, наконец, когда угас последний слабый луч, он закрыл глаза и крепко уснул. Вокруг стало так тихо, что скоро и Джо уснул, как генерал на портрете. Он спал и видел во сне Долли, пока часы на чигуэлской церкви не пробили два раза.

В комнату по-прежнему никто не заглядывал. В доме затихло все, и снаружи тоже все было безмолвно, только изредка лаял какой-нибудь неугомонный пес да шумели ветви, когда ночной ветер качал их. Джо некоторое время печально смотрел в окно на хорошо знакомые предметы, дремавшие в бледном лунном свете, потом вернулся на место и снова стал вспоминать недавний скандал. Он думал о нем так долго, что ему уже стало казаться, будто случилось это с месяц назад.

Так прошла ночь. Джо то дремал, то размышлял, то подходил к окну и выглядывал во двор.. Но вот угрюмая старая ширма и ее сверстники, столы и стулья, стали понемногу выступать из мрака и принимали свой обычный вид, а сероглазый генерал как будто мигал и зевал, просыпаясь, и, наконец, совсем проснулся, но, видно, ему было не по себе - в сером утреннем полусвете он казался таким изможденным и озябшим.

Из-за леса уже выглянуло солнце и ярким золотом лучей пронизывало клубящийся туман, когда Джо, выбросив из окна на землю узелок и свою верную палку, приготовился и сам спуститься вниз.

Это не требовало особенной ловкости: на стене было так много выступов и украшений, что по ним можно было сойти, как по ступеням, а затем оставалось только спрыгнуть с высоты в несколько футов. Через минуту Джо с палкой и узелком на плече уже стоял на твердой земле и смотрел на старый дом - быть может, в последний раз.

Он не обратился к "Майскому Древу" с речью, ибо он был простой необразованный парень. Он не проклял его, потому что был незлобив. В эту минуту он чувствовал к старому дому больше нежности, чем когда-либо в жизни, и, от всей души сказав ему на прощанье: "Храни тебя бог!", пошел прочь.

Он шел бодрым, быстрым шагом, всецело занятый мыслями о будущем; он уже видел себя солдатом, воображал, как умирает на чужбине, в стране, где очень жарко и везде пески, и, умирая, завещает добытые им несметные богатства Долли, которая будет потрясена, когда узнает это. Поглощенный своими юношескими мечтами, то радужными, то печальными, но всегда вертевшимися вокруг Долли, он быстро шел вперед, - и вот, наконец, ушей его коснулся шум Лондона и впереди замаячил "Черный Лев".

Было только восемь часов утра, и в "Черном Льве" всех очень удивило появление Джо в такой ранний час и притом в запыленных башмаках, пешком, а не на своей неизменной серой кобыле. Но, так как он попросил как можно скорее приготовить ему завтрак и, когда завтрак подали, проявил бесспорно замечательный аппетит, то "Лев" принял его так же радушно, как всегда, с тем почетом, на который он, как постоянный посетитель и собрат по профессии, имел полное право.

Этот "Лев", хозяин трактира (которого называли то его человеческим, то звериным именем с тех пор, как он велел живописцу придать чертам изображенного на вывеске царя зверей как можно больше сходства с его собственной физиономией), был человек почти такого же быстрого и тонкого ума, как сам великий Джон Уиллет, с той лишь разницей, что мистеру Уиллету исключительная находчивость и быстрая смекалка даны были природой, тогда как Лев этими качествами обязан был в значительной степени пиву - он поглощал его в таких огромных количествах, что потопил в нем все свои способности, за исключением одной - способности спать без просыпу, в которой он достиг поразительного совершенства.

Таким образом, скрипучий Лев над дверью трактира был, по правде говоря, лев ручной, заспанный и слабосильный. А так как изображения представителей этой дикой породы обычно носят условный характер (изображают их чаще всего в каких-то неестественных позах и красках), то наиболее невежественные соседи принимали Черного Льва на вывеске за портрет хозяина в костюме, который он надевал по случаю каких-нибудь пышных похорон или национального траура.

- Кто это так шумит у вас в соседней комнате? - спросил Джо после того, как покончил с едой, умылся и почистил свое платье.

- Это сержант-вербовщик, - ответил Лев.

Джо невольно вздрогнул. Вот оно, то, о чем он думал всю дорогу!

- Я предпочел бы, чтобы он был где угодно, только не здесь, - добавил Лев. - Эти люди здорово орут, а заказывать почти ничего не заказывают. Как говорится, шуму много, а толку мало, мистер Уиллет. Знаю, ваш папаша их тоже не жалует.

Если старый Джон при всех обстоятельствах не очень-то жаловал вербовщиков, то, знай он, что происходит в эту минуту в душе Джо, он еще больше невзлюбил бы их.

- А этот сержант вербует в какой-нибудь хороший полк? - спросил Джо, глянув в круглое зеркальце, висевшее близ стойки.

- Вероятно, - был ответ. - Но не все ли равно, в какой полк он вербует?

Когда начинается стрельба со всех сторон, пуля не очень-то разбирает, в кого угодить.

- Ну, не всех же убивают в бою, - заметил Джо.

- He всех, согласился Лев. - И кого убьет - если только сразу, без мучений, те, по-моему, дешевле всего отделаются.

- Вот как! - сказал Джо. - Значит, слава, по-вашему, - пустяк?

- Что пустяк? - переспросил Лев.

- Слава.

- Да, мистер Уиллет, вы угадали; по-моему, она ничего не стоит. Приди она сюда и потребуй чего-нибудь выпить, я бы с нее за выпивку ничего не взял, даже если бы она хотела разменять гинею и заплатить. По-моему, сэр, добывать славу - не очень прибыльное занятие.

Выслушав это далеко не утешительное мнение, Джо вышел из буфета и, остановившись у дверей в соседнюю комнату, прислушался. Сержант расписывал своим собеседникам прелести военной службы: по его словам выходило, будто солдаты только и делают, что выпивают да в промежутках между попойками едят и волочатся за девушками, а война - самое расчудесное дело для тех, кто побеждает, англичане же всегда побеждают.

- Но ведь на войне могут и убить, сэр, - робко подал голос кто-то из угла.

- А если даже и убьют, так что? - возразил сержант. - Родина любит своих павших сынов, сэр. И его величество король Георг Третий тоже любит их.

Память о вас будут хранить и чтить. Все будут вам благодарны. Ваше имя полностью впишут в книги военного министерства. Черт возьми, все равно двум смертям не бывать, а одной не миновать. Не так ли, джентльмены?

Задавший вопрос кашлянул и больше не вступал в разговор.

Джо вошел в комнату. С полдюжины парней собрались здесь и жадно слушали сержанта. Один возчик в холщовой блузе, видимо, был уже склонен записаться, но еще колебался. Остальные, как водится, горячо уговаривали его решиться поскорее, хотя сами вовсе не собирались на военную службу. Они хором поддерживали доводы сержанта, а втихомолку подсмеивались над возчиком.

- Ничего больше я не скажу, ребята, - объявил сержант, сидевший со своей кружкой немного поодаль. Храбрый- человек, - тут он покосился на Джо,

- и сам не захочет упустить такой случай. Не стану вас уговаривать - слава богу, вербовщикам короля в этом нет надобности. Молодая горячая кровь - вот что нам нужно, а не вода с молоком. Из шести охотников мы бракуем пять, берем только отборных молодцов. Я не собираюсь рассказывать вам сказки. Черт побери, если подсчитать, сколько в нашем корпусе служит знатных джентльменов, которые оказались в беде, немного не поладив с родителями...

Сержант опять посмотрел на Джо, да так доброжелательно, что Джо сделал ему знак выйти с ним за дверь. Сержант сразу же вышел.

- Вы джентльмен, ей-богу, - были первые его слова и он хлопнул Джо по спине. - Переодетый джентльмен, как и я. Дадим друг другу клятву быть друзьями.

Клятвы Джо не дал, но пожал сержанту руку и поблагодарил за лестное мнение.

- Вы хотите служить королю, - сказал его новый друг. - И будете! Вы прямо-таки рождены для военной службы. Вы наш, вы солдат с головы до ног.

Что вы будете пить?

- Пока ничего, - с легкой улыбкой ответил Джо. - Я еще не окончательно решил...

- Такой смельчак - и не может сразу решиться! - воскликнул сержант. -

Ну, ну, позвольте мне позвонить в колокольчик, Я уверен, если сейчас позвоню хозяину, через полминуты дело будет кончено!

- В этом вы правы: если позовете здешнего хозяина, который меня хорошо знает, - не быть мне солдатом! Посмотрите на меня внимательно.

Присмотрелись?

- Чего тут присматриваться! - отозвался сержант, чертыхнувшись предварительно. - Я и так вижу, что вы самый бравый парень из всех, каких я встречал, вполне подходящий для службы королю и отечеству.

- Спасибо, - сказал Джо. - Я не для того задал вопрос, чтобы напроситься на похвалы, но благодарю вас за них. Похож я на подлого труса или обманщика?

Сержант самым категорическим образом и в самых отборных выражениях опроверг это и заявил, что, если бы его родной отец посмел сказать про Джо такую ересь, он тут же проткнул бы старика шпагой и гордился бы своим поступком.

Снова поблагодарив сержанта, Джо продолжал: - Следовательно, вы можете на меня положиться и верить тому, что я скажу. Скорее всего я сегодня же вечером запишусь к вам в полк. Но до вечера я не хочу ничего окончательно решать. Где я могу вас найти?

Новый друг Джо, после настойчивых, но тщетных уговоров сейчас же решить вопрос, с некоторым неудовольствием сказал, что он остановился в "Кривой Палке" на Тауэр-стрит*, и там с ним можно встретиться сегодня до полуночи или завтра утром.

- А если я приду - миллион шансов против одного, что так и будет, -

когда вы увезете меня из Лондона? - спросил Джо.

- Завтра утром, в половине девятого, - отвечал сержант. - Поедете за границу, в страну, где можно набрать уйму добычи, где все залито солнцем и лучший в мире климат.

- Уехать из Англии - это как раз то, чего мне хочется, - сказал Джо, пожимая ему руку. - Так что ждите меня.

- Вот таких нам и нужно! - Сержант в порыве восторга никак не хотел выпустить руку Джо. - Такой человек, как вы, быстро пробьет себе дорогу.

Скажу вам не из зависти, не потому, что хочу умалить ваши будущие заслуги: если бы мне ваше образование и воспитание, я бы уже теперь был полковником.

- Полноте, - остановил его Джо. - Не так уж я глуп, чтобы на это рассчитывать. Чего не сделаешь, когда беда прижмет! А моя беда - пустой карман да домашние неприятности. Ну, пока до свиданья!

- За короля и Англию! - воскликнул сержант, взмахнув шапкой.

- За хлеб и мясо! - сказал Джо, щелкнув пальцами. И они разошлись в разные стороны.

Денег у Джо было очень мало, так мало, что, когда он уплатил за свой завтрак (он мог бы поесть на отцовский счет, но не позволяла честность да и гордость тоже), в кармане у него остался всего один пенни. И все же у него хватило мужества отказаться от назойливо предлагаемых услуг любезного сержанта, который подстерег его у дверей и с бесконечными уверениями в вечной дружбе умолял принять от него хотя бы один шиллинг в качестве временной ссуды. Отказавшись и от наличных денег и от кредита, Джо ушел, как пришел - с палкой и узелком за спиной, намереваясь как-нибудь скоротать последний день, а вечерком пойти к Варденам: ему было бы слишком тяжело уехать из Англии, не простившись с милой Долли.

Он вышел из города через Излингтон*, прошел до Хайгета, по дороге много раз садился отдыхать на придорожных камнях или у чьих-либо ворот, но церковные колокола не звонили, приказывая ему вернуться. Прошли времена благородного Виттингтона, гордости английского купечества, и в наши дни церковные колокола принимают уже меньше бескорыстного участия в судьбе человека*. Звонят они только за деньги и в дни официальных торжеств. Из Англии уезжает теперь гораздо больше людей, корабли отплывают из портов Темзы в дальние страны, от кормы до носа набитые этим человеческим грузом, а колокола молчат. Они ни о чем не молят, ни о чем не сожалеют - они привыкли ко всему и стали из церковных мирскими.

Джо на последний пенни купил себе булочку, и кошелек его уподобился

(однако с некоторой разницей) знаменитому кошельку Фортуната*, в котором, сколько бы ни тратил его счастливый владелец, всегда оказывалось то же количество золота. В наш прозаический век, когда все феи умерли и не воскресают, кошельки очень многих имеют то же волшебное свойство - их содержимое неизменно выражается цифрой нуль и, сколько ни помножайте этот нуль на самого себя, сосчитать результат самая легкая задача на свете.

Наконец смерклось, и Джо, чувствуя себя заброшенным и одиноким, как всякий бесприютный человек, который остался один на свете, направился к дому слесаря. Он приурочил свой визит к тому часу, когда, как он знал, миссис Варден одна или с Миггс отправляется иногда в церковь слушать проповедь, и горячо надеялся, что именно сегодня - один из тех вечеров, которые она посвящает нравственному совершенствованию..

Он прошелся два-три раза по противоположной стороне улицы, и, когда подошел к дому, у двери мелькнула развевающаяся юбка. Это была, конечно, юбка Долли, а то чья же? Ни одно женское платье в мире не падало такими красивыми складками. Джо собрался с духом и последовал за нею в мастерскую под Золотым Ключом.

Когда он остановился на пороге и заслонил свет, Долли оглянулась. Ох, это лицо! "Если бы не она, я никогда не набросился бы на беднягу Кобба, -

подумал Джо. - А она стала еще в двадцать раз красивее! Она достойна быть женой лорда!"

Он не произнес этого вслух, а только подумал - но, пожалуй, это можно было прочесть по его глазам. Долли сказала, что рада его видеть и как жаль, что родителей нет дома. Джо горячо заверил ее, что это не имеет значения.

Долли не решалась вести его в гостиную, где было уже почти темно. С другой стороны, неудобно было стоять и разговаривать в освещенной мастерской на виду у всей улицы. К тому же оба, незаметно для себя, очутились около наковальни, и Джо все еще держал руку Долли (на что он не имел никакого права, ибо Долли протянула ее ему только затем, чтобы поздороваться), похоже было, будто они - жених и невеста перед алтарем. И это ужасно смущало Долли.

- Я пришел проститься, - начал Джо. - Проститься бог знает на сколько лет. Может быть, навсегда... Я уезжаю в чужие края.

Вот этого-то ему не следовало говорить! Пришел и рассуждает, как знатный господин, который волен уезжать и приезжать, когда ему вздумается, колесить по всему свету для своего удовольствия! А вот каретник тот, как влюбленный рыцарь, только вчера клялся, что мисс Варден приковала его к себе несокрушимыми цепями, и категорически утверждал, не жалея слов, что она обрекла его на медленную смерть и не далее, как через две недели, он надеется достойно встретить свой конец, оставив мастерскую матери.

Долли высвободила руку, сказала: "Вот как!" - и тут же прибавила, что вечер сегодня прекрасный. Словом, она проявила не больше волнения, чем наковальня, у которой они стояли,

- Я не мог уехать, не повидав вас, - сказал Джо. Мне это было бы очень тяжело... Долли выразила величайшее сожаление, что он из-за нее проделал такой дальний путь - ведь у него перед отъездом, наверное, масса дел! А как поживает милый старичок, мистер Уиллет?

- И это все, что вы мне скажете на прощанье? - воскликнул Джо.

Господи боже, а чего же еще он ожидал? Долли была вынуждена поднять свой фартучек к глазам и внимательно рассматривать рубчик от одного края до другого, для того чтобы не рассмеяться Джо в лицо. Да, именно для этого, а вовсе не потому, что ее смущал взгляд Джо - конечно, не потому!

В сердечных делах Джо был неопытен и понятия не имел, что молодые девицы ведут себя в разное время по-разному. Он ожидал увидеть Долли такой же, какой она была во время их чудного ночного путешествия, и перемена в ее обращении была для него такой же неожиданностью, как если бы солнце и луна поменялись местами. Весь день его поддерживала смутная надежда, что Долли скажет: "Не уезжайте!", или: "Не покидайте нас", или: "Ну, зачем вы уезжаете?", а может, и как-нибудь иначе поощрит его. Он даже готов был вообразить, что Долли бросится к нему в объятия или сразу упадет в обморок, не вымолвив ни единого слова. Но ничего похожего на ее нынешнее поведение он себе не представлял и теперь смотрел на нее в немом удивлении.

Долли между тем занялась уже уголками своего фартука, измерила его в ширину и длину, потом разгладила на нем каждую складочку и все время молчала так же, как Джо. Наконец после длительной паузы Джо стал прощаться.

- До свиданья, - сказала ему Долли с милой улыбкой, таким тоном, словно Джо уходил не дальше соседней улицы и должен был вернуться к ужину. - До свиданья!

- Ну, Долли, - Джо протянул к ней обе руки. - Дорогая Долли, неужели мы так расстанемся? Я вас люблю, люблю всем сердцем, искренне и горячо, как только может мужчина любить женщину. Вы знаете, я бедняк и сейчас еще беднее, чем прежде, потому что я убежал из дому, где мне уже стало невтерпеж, и должен сам, без чужой помощи, пробивать себе дорогу. А вы -

красавица, все вас любят и восхищаются вами, вы счастливы и не знаете забот о завтрашнем дне. И дай бог, чтобы так было всегда! Я не простил бы себе, если бы сделал вас несчастной. Но скажите же мне в утешение хоть одно ласковое словечко! Разумеется, я не имею никакого права требовать этого от вас, а только прошу, потому что люблю вас, и самое коротенькое ваше слово буду всю жизнь хранить как сокровище. Долли, родная, неужто вам так-таки нечего мне сказать?

Никакого ответа. Долли была кокетка и балованный ребенок. Она вовсе не желала, чтобы ее вот так взяли штурмом. Каретник на месте Джо заливался бы слезами, упал бы на колени и, проклиная себя, ломал бы руки, или бил себя в грудь и рвал на себе шейный платок, словом, делал бы все, как полагается в романах. А Джо... он смеет уезжать за границу так спокойно, как ни в чем не бывало! Если бы он, как влюбленный каретник, был скован несокрушимыми цепями, он не стал бы этого делать!

- Да я уже два раза сказала вам "прощайте". Чего же вам еще? Сейчас же уберите вашу руку, мистер Джозеф, не то я позову Миггс.

- Не буду вас упрекать, - промолвил Джо. - Наверное, я сам во всем виноват. Мне казалось иногда, что вы меня не презираете, но глупо было с моей стороны думать так. Каждый, кто знает, как я жил до сих пор, не может не презирать меня, а вы в особенности. Прощайте, дай вам бог счастья!

Он ушел, ушел совсем! Долли подождала немного, думая, что он вернется, осторожно выглянула за дверь, окинула взглядом улицу с одного ее конца до другого, насколько позволяла темнота, потом вошла в дом, подождала еще и пошла наверх, мурлыча песенку. Очутившись у себя в комнате, она заперлась и, упав на постель, долго плакала, так горько, словно у нее разрывалось сердце.

Однако такие натуры сотканы из противоречий и если бы Джо Уиллет вернулся в тот же вечер, или на другой день, через неделю или через месяц, - держу пара на сто против одного, что она встретила бы его не лучше, чем проводила, а потом рыдала бы так же отчаянно.

Как только Долли вышла из мастерской, из-за трубы горна опасливо высунулась голова. Голова эта и раньше незаметно высовывалась раза два из своего укрытия, теперь же ее обладатель, убедившись, что он один, высунул ногу, затем плечо, и так, постепенно, вся фигура мистера Тэппертита оказалась на виду, увенчанная небрежно заломленным набекрень колпаком из оберточной бумаги. Подбоченясь, мистер Тэппертит произнес вслух:

- Что это, я ослышался? Или спал и видел все во сне? Благодарить мне тебя, судьба, или проклинать?

Он торжественно сошел с возвышения, поставил осколок зеркала на скамейку, прислонив его к стене, и, вертя головой, стал внимательно разглядывать свои икры и ляжки.

- Если и это - только сон, так пусть бы ваятелям снились такие сны, чтобы они после пробуждения могли высечь подобные ноги из мрамора, - сказал Сим. - Но нет, это не сон, а действительность, такие ноги никому и присниться не могли. Трепещи, Уиллет, трепещи и оставь надежду. Она моя! Она моя!

После этих торжествующих выкриков он схватил молоток и нанес им сильный удар по наковальне, словно вообразив, что это была голова (или, как он мысленно выражался, "башка") Джо Уиллета. Затем разразился хохотом, таким громким, что он заставил вздрогнуть даже Миггс в кухне, на другом конце дома, и, окунув голову в таз с водой, прибегнул к помощи полотенца, висевшего за дверью чулана. Оно послужило двум целям - для вытирания лица и успокоения взволнованных чувств мистера Тэппертита.

Тем временем Джо, безутешный, но не утративший мужества, выйдя из дома Вардена, поспешил в "Кривую Палку" и здесь осведомился о своем новом приятеле, сержанте. Тот никак не ждал его и принял с распростертыми объятиями. Через каких-нибудь пять минут после появления Джо в этом увеселительном заведении он был зачислен в ряды доблестных защитников отечества, а через полчаса уже пировал, поглощая дымящийся ужин - вареные рубцы с луком, приготовленные, как неоднократно уверял сержант, по специальному заказу его королевского величества. Джо в полной мере оказал честь этому блюду, которое после продолжительного поста показалось ему особенно вкусным. После трапезы, сопровождавшейся множеством патриотических и верноподданнических тостов, его отвели на соломенный тюфяк на чердаке над конюшней и заперли там.

На другое утро Джо увидел, что благодаря трогательным заботам сержанта его шляпа украшена разноцветными лентами, придававшими ей очень веселый вид.

В сопровождении этого начальника и трех новобранцев, которые все еще были сильно под хмельком, он отправился на берег. Здесь к ним присоединился капрал и еще четыре будущих героя; двое были пьяны и бодрились, двое -

трезвы и уже раскаивались в своем решении. И у всех, как у Джо, не было с собой ничего, кроме запыленной палки и узелка. Всю компанию погрузили на судно, направлявшееся в Грейвзенд, оттуда им предстояло идти пешком до Четема. Ветер был попутный, и Лондон скоро остался позади, как огромное черное марево.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Старая пословица говорит: "Беда никогда не приходит одна". И в самом деле, неприятности цепляются друг за друга, носятся всегда стаями и садятся, где им вздумается. Они своенравно обрушиваются тучей на голову какого-нибудь бедняги, не оставляя на его макушке ни одного незанятого дюйма, а на других людей, чьи головы представляют не менее удобное место для привала, не обращают ровно никакого внимания.

Возможно, что стая бед, летавшая по Лондону в поисках Джозефа Уиллета, не найдя его, наугад ринулась вниз и налетела на первого молодого человека, который привлек ее внимание. Так это или нет, одно достоверно в день отъезда Джо целая туча их свалилась на голову Эдварду Честеру, жужжала ему в уши, хлопала крыльями и атаковала так энергично, что он чувствовал себя глубоко несчастным. Было уже восемь часов вечера, когда Эдвард с отцом впервые за этот день оказались одни, после того как им подали вино и десерт. Они обедали сегодня вместе, но за обедом присутствовал третий, и только сейчас они остались с глазу на глаз. Между тем они не виделись со вчерашнего вечера.

Эдвард был сдержан и молчалив, отец его - весел, даже веселее обычного.

Не желая, видимо, вступать в разговор с человеком, настроенным совсем не так, как он, мистер Честер выражал свое приятное расположение духа только улыбками и сияющими взглядами, не делая никаких попыток привлечь внимание Эдварда. Так они сидели некоторое время, отец - с обычной небрежной грацией развалясь на диване, сын против него за столом, опустив глаза, - видно было, что он занят какими-то тревожными и мучительными размышлениями.

- Дорогой мой, - начал, наконец, мистер Честер с подкупающей улыбкой. -

Ты сегодня какой-то сонный и совсем забыл о графине. Передай мне его, пожалуйста. Никогда не следует до такой степени поддаваться хандре.

Эдвард извинился, передал ему графин и снова впал в прежнее состояние.

- Напрасно ты и себе не нальешь, - сказал мистер Честер, поднимая стакан и разглядывая его на свет. Вино в умеренном количестве полезно -

конечно, только в умеренном, ибо люди в пьяном виде отвратительны. Оно придает глазам блеск, голосу звучность, мыслям и речам живость, - словом, оказывает нам тысячу благодеяний. Ты бы попробовал, Нэд.

- Ах, батюшка! - вырвалось у Эдварда. - Если бы вы...

- Дорогой мой, - поспешно перебил его мистер Честер и поставил стакан на стол, с испуганным и возмущенным видом подняв брови, - ради всего святого, не зови меня так - ведь это какое-то старомодное, прямо-таки допотопное слово! Будь же немного деликатнее! Разве я сед, или весь в морщинах, или хожу на костылях, или у меня выпали все зубы, что ты вздумал так меня называть? Господи, как это грубо!

- Я хотел говорить с вами от всего сердца, сэр, с доверием, естественным между нами, а вы сразу же одергиваете меня, - сказал Эдвард.

- Ох, Нэд, прошу тебя, не употребляй таких убийственных выражений! -

Мистер Честер сделал холеной рукой умоляющий жест. - "Говорить от всего сердца!" Пора бы тебе знать, что сердце - это весьма разумно устроенная часть нашего организма, центр кровеносной системы и так далее, но ко всему тому, что ты думаешь и говоришь, имеет такое же отношение, как твои колени.

К чему же такие бессмысленные и банальные выражения? Предоставь употреблять этот анатомический термин господам медикам, которые в хорошем обществе просто нетерпимы. Право, ты меня очень удивляешь, Нэд!

- Да, да, по-вашему, в человеческой груди нет ничего такого, что можно было бы ранить или исцелить и к чему следовало бы относиться бережно. Я знаю ваши взгляды, сэр, и ничего больше не скажу, - отозвался Эдвард.

- А вот и ошибаешься, - возразил мистер Честер, потягивая вино. - Я определенно утверждаю, что сердце существует. Все мы знаем, что это такое.

Сердца животных - бычьи, овечьи и так далее - в вареном виде употребляются в пищу. Говорят, это любимое блюдо простонародья. Случается, что человека убивают ударом ножа в сердце или пулей в сердце. Но такие выражения, как "от всего сердца", "тронуть сердце", иметь "холодное", или "горячее" сердце, быть "бессердечным", "разбить сердце" - все это чепуха, мой мальчик!

- Да, конечно, сэр, - отозвался Эдвард, заметив, что отец молчит в ожидании его ответа. - Разумеется.

- Взять хотя бы племянницу Хардейла, твою пламенную страсть, -

продолжал мистер Честер небрежным тоном человека, который приводит первый пришедший в голову пример. - Ты, конечно, горячо верил, что это девушка с

"большим сердцем". Сейчас она оказывается уже девушкой "без сердца". А между тем она все та же, Нэд, все та же.

- Нет, сэр, она переменилась, - воскликнул Эдвард, вспыхнув. - И я уверен - под чьим-то дурным влиянием.

- Ты получил холодный отказ, не так ли? - сказал его отец. - Бедный мой мальчик! Я же тебе еще накануне это предсказывал... Передай мне, пожалуйста, щипчики.

- На нее повлияли, коварно обманули ее! - крикнул Эдвард, вскочив с места. - Ни за что не поверю, что она сама захотела отказать мне, когда узнала из моего письма, что я беден. Я знаю - ее мучили, ее вынудили к этому. Пусть нашей любви конец, и все между нами порвано, пусть она оказалась недостаточно стойкой, изменила и мне и себе, - я не верю и никогда не поверю, что ею руководил какой-то низкий расчет, что она отказала мне добровольно. Этого не может быть!

- Честное слово, я краснею за тебя, - шутливо промолвил мистер Честер.

- Хотя мы часто не знаем самих себя, я горячо надеюсь, что эту безрассудную пылкость ты унаследовал не от меня. Ну, а что касается мисс Хардейл, дорогой мой, так она поступила вполне разумно и естественно. Сделала именно то, что ты ей предлагал, Это я слышал от Хардейла. Я так тебе и предсказывал -, впрочем, для этого не требовалось особой проницательности. Она думала, что ты богат или хотя бы состоятелен, а оказалось, что ты бедняк. Брак - это сделка. Люди вступают в брак, чтобы улучшить свое положение в обществе, поднять свой престиж. Брак - это вопросы о доме, мебели, ливреях, слугах, экипаже и прочих вещах. Раз и она и ты бедны - вопрос ясен. Ты не способен посмотреть на это с деловой точки зрения, а она проявила редкий здравый смысл. Чту ее за это и пью за ее здоровье! Пусть это послужит тебе уроком.

Налей же и себе стаканчик, Нэд.

- Нет, никогда я не воспользуюсь этим уроком, возразил Эдвард. - И если правда, что испытания и годы накладывают свою печать на...

- Не говори "на сердце"! - вставил мистер Честер.

- ...на людей, развращенных лицемерием света, - с жаром продолжал Эдвард, - то избави меня бог от такой мудрости.

- Ну, довольно, оставим это, - мистер Честер приподнялся с дивана и в упор посмотрел на сына. - Не забывай, пожалуйста, своих интересов, своего нравственного долга - сыновней любви, сыновних обязанностей и всего прочего, о чем помнить так приятно и благородно, иначе ты в этом раскаешься.

- Я никогда не буду раскаиваться в том, что сохранил человеческое достоинство, сэр, - сказал Эдвард. Простите, но я никогда им не поступлюсь ради вас и не пойду по тому пути, который вы для меня выбрали и на который рассчитывали толкнуть меня, тайно способствуя моему разрыву с мисс Хардейл.

Мистер Честер еще больше выпрямился и внимательнее всмотрелся в лицо Эдварда, словно проверяя, вполне ли серьезно он это говорит. Затем опять развалился на диване и, не переставая щелкать орехи, сказал очень спокойно:

- Эдвард, у моего отца был еще сын, такой же сумасброд, как ты, непокорный сын с вульгарными наклонностями. И однажды утром за завтраком отец проклял его и лишил наследства. Мне почему-то сегодня удивительно живо вспоминается эта сцена. Помню, я как раз в тог момент ел пирожок с вареньем... Этому сыну потом жилось очень трудно, и умер он молодым, - к счастью для всех, так как он позорил нашу семью. Очень прискорбно, Эдвард, когда отцу приходится прибегать к таким крутым мерам.

- Да, это печально, - отозвался Эдвард, - и не менее печально, когда сына, который любит отца и выполняет свой долг в самом высоком и подлинном смысле этого слова, отец на каждом шагу отталкивает от себя и вынуждает к неповиновению. Дорогой отец, - добавил он уже мягче и все с той же глубокой серьезностью, - я часто думаю о том, что произошло между нами, когда мы в первый раз обсуждали этот вопрос. Объяснимся откровенно, по-настоящему откровенно. Выслушайте меня.

- Я предвижу, что это будет за объяснение, и потому отказываюсь от него, Эдвард, - сухо остановил его мистер Честер. - Я заранее уверен, что этот разговор меня расстроит, а я терпеть не могу всяких огорчений. Если ты намерен противиться моим планам, не хочешь упрочить свое положение и сохранить тот блеск и почет, которые так долго сохранял наш род, словом, если ты решаешься идти своим путем, иди и унеси с собой мое проклятие. Мне очень жаль, но другого исхода я не вижу.

- Что ж, проклинайте меня, - сказал Эдвард. - Проклятие - это пустой звук, не более. Я не верю, что человек может проклятиями навлечь несчастье на другого, а в особенности на собственных детей, - это так же не в его силах, как заставить хоть одну каплю дождя или снежинку упасть из туч на землю. Подумайте, сэр, о том, что вы делаете.

- Ты такой безбожник и нечестивец, такой возмутительно неблагодарный сын, - отпарировал его отец, лениво повернувшись к нему и продолжая щелкать орехи, - что я больше не могу тебя слушать. При таких условиях нам совершенно немыслимо жить вместе. Будь любезен, позвони слуге, пусть проводит тебя. И прошу тебя больше в мой дом не возвращаться. Убирайтесь, сэр, если у вас не осталось ни капли совести, ступайте к черту, искренне желаю вам попасть к нему в лапы. Прощайте.

Ни слова не говоря, ни разу не оглянувшись, Эдвард вышел и навсегда покинул отцовский дом.

Мистер Честер был несколько красен и возбужден, но держал себя как обычно. Когда на вторичный звонок вошел слуга, он сказал ему:

- Пик, если этот господин, который только что ушел... - Извините, сэр,

- вы говорите о мистере Эдварде?

- Что за вопрос, болван? Разве тут был кто-нибудь еще? Так вот, если этот господин пришлет за своими вещами, отдайте их, понятно? А если он придет сам - меня нет дома. Так ему и скажите и захлопните перед ним дверь.

Вскоре везде стали шушукаться, что у мистера Честера очень неудачный сын, который причиняет ему много Забот и горя. И добрые люди, слышавшие и передававшие это другим, еще больше дивились выдержке и спокойствию несчастного отца. "Какой же это прекрасный человек, - говорили они, - если, столько пережив, он остался таким кротким и уравновешенным". При имени Эдварда в "свете" теперь качали головами, прикладывали палец к губам, вздыхали и делали серьезные мины. Те, у кого были сыновья в возрасте Эдварда, кипя благородным негодованием, желали ему смерти во имя торжеств добродетели. А земной шар продолжал вертеться, как и раньше, и вертелся все пять следующих лет, о которых наша повесть умалчивает.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В один холодный вечер в начале года тысяча семьсот восьмидесятого от рождества Христова, как только смерклось, подул резкий северный ветер, и быстро надвинулась темная жуткая ночь. Жестокие ледяные вихри секли мокрые улицы густой смесью дождя и снега и барабанили в дребезжавшие окна. Вывески, вырванные из скрипевших рам, с грохотом валились на мостовую. Старые расшатанные трубы качались под ветром и каждую минуту грозили упасть. И не одна колокольня дрожала в эту ночь, словно при землетрясении.

В такую ночь люди, имеющие хоть малейшую возможность укрыться там, где тепло и светло, не станут искушать ярость снежной бури. В кофейнях поприличнее, посетители, собравшись у камелька, на время утратив интерес к политике, с тайным удовлетворением сообщали друг другу, что ветер крепчает с каждой минутой. А во всех убогих харчевнях на берегу Темзы у огня сидели компании людей, неотесанных, странных на вид. Здесь толковали о кораблях, гибнущих в такую погоду в море со всем экипажем, здесь можно было услышать немало страшных рассказов о кораблекрушениях и утонувших моряках, и одни выражали надежду, что ушедшие в плавание знакомые матросы спасутся, другие в сомнении покачивали головами. В семейных домах дети теснились у камина, с упоением и страхом слушая сказки о привидениях, домовых и высоких фигурах в белом, которые появляются у кровати, о людях, уснувших в старой церкви, -

их, не заметив, заперли там, и поздней ночью они просыпались одни в пустой церкви. Наслушавшись таких рассказов, дети дрожали при одной мысли о темной спальне наверху, но все же им весело было слушать, как ветер воет за окнами, и хотелось, чтобы он выл подольше. Время от времени счастливцы, защищенные надежным кровом, умолкали и прислушивались, или кто-нибудь из них, подняв палец, восклицал: "Tсc!" - и тогда в наступившем молчании, заглушая треск дров в камине и частый стук дождя и снежной крупы в оконные стекла, слышался то заунывный шум ветра, от которого дрожали стены, словно сотрясаемые рукой гиганта, то хриплый рев морского прибоя; а то поднимался такой грохот и бешеные вихри, что казалось - вся природа обезумела; затем вихри с протяжным воем улетали прочь, и ненадолго наступало затишье.

Весело сияли в тот вечер огни "Майского Древа", хотя никто не мог их видеть, ибо дорога была безлюдна. Да будет благословенна ветхая занавеска на окне, красная, как жаркое пламя, как рубин, - сквозь нее смешанный поток яркого света, шедший от огня в камине, свечей, и, кажется, даже от яств, бутылок и веселых лиц, сиял приветливо манящим оком в мрачной пустыне ночи.

А внутри! Какой ковер сравнится с хрустящим под ногами песком, какая музыка

- с веселым потрескиванием дров в камине, какой аромат духов - с аппетитными запахами из кухни, какое тепло погожего дня - с живительным теплом этого дома? Благословенный старый дом, как стойко он выдерживал натиски стихий!

Сердитый ветер бесновался и гудел вокруг его крепкой крыши, наскакивал на широкие трубы, а те, как ни в чем не бывало, выбрасывали из своих гостеприимных недр огромные клубы дыма и вызывающе пыхтели прямо ему в лицо;

он с грохотом сотрясал все здание, словно жаждал запугать веселый огонек в окне, но огонек не сдавался и, казалось, назло ему разгорался еще ярче.

А как описать изобилие благ земных в этой прекрасной гостинице, размах и щедрость во всем! Мало того, что в большущем камине пылал огонь, - и в изразцах, которыми камин был выложен, так же ярко горели и плясало пятьсот веселых огней. Мало того, что красная занавеска не впускала сюда мрак и ярость ненастной ночи и придавала комнате веселый и уютный вид - в крышке каждой кастрюли, каждом подсвечнике, в медной, оловянной, жестяной посуде, развешанной по стенам, отражались бесчисленные красные занавески, словно загоравшиеся при каждой вспышке пламени, так что, куда ни глянь, пылали бесконечные ленты яркого пурпура. И в старых дубовых панелях и балках, стульях и скамьях отражался этот пурпурный свет, - только более тусклого и темного тона; огни и красные занавески отражались даже в зрачках собеседников, в их пуговицах, в вине, которое они пили, и трубках, которые они курили.

Мистер Уиллет сидел на том же месте, на котором сиживал пять лет назад, так же устремив глаза на неизменный котел. Сидел здесь с тех пор, как часы пробили восемь, и не подавал никаких признаков жизни, кроме шумного дыхания, сильно напоминавшего храп, хотя он вовсе не спал и даже по временам подносил ко рту стакан или выколачивал трубку и снова набивал ее табаком. Было уже половина одиннадцатого. Как и прежде, мистеру Уиллету составляли компанию мистер Кобб и долговязый Фил Паркс, и за два с половиной часа никто из них трех не вымолвил ни единого слова.

Быть может, люди, которые в течение многих лет встречаются в одной и той же обстановке, сидят на тех же местах и делают одно и то же, обретают какое-то шестое чувство или заменяющую его таинственную способность воздействовать друг на друга? Этот вопрос могут решить только философы.

Достоверно только то, что старый Джон Уиллет, мистер Паркс и мистер Кобб считали себя самыми занимательными и веселыми собеседниками и, пожалуй, даже

- людьми величайшего ума. Достоверно и то, что они, сидя у огня, часто переглядывались, словно между ними происходил беспрерывный обмен мыслями, и ни один из них отнюдь не считал себя и соседей молчаливыми. Встречая взгляд другого, каждый кивал ему, словно говоря: "Вы чрезвычайно ясно высказали свое мнение, сэр, и я с вами совершенно согласен".

В комнате было так тепло, табак был так хорош, а огонь в камине горел так приятно, что мистер Уиллет задремал. Но, так как в силу давнишней привычки, он в совершенстве владел искусством курить во сне, а дышал он одинаково шумно, когда не спал и когда спал, - разке только с той разницей, что во сне дыхание у него иногда на миг застопоривалось (вроде как у плотника застопоривается работа, когда он, стругая дерево, наткнется на сучок), - то никто из его товарищей не заметил, что он спит, пока мистер Уиллет не наткнулся на такой "сучок" и на миг перестал храпеть.

- Дрыхнет наш Джонни, - шепотом заметил мистер Паркс.

- Как сурок, - подтвердил мистер Кобб.

Никто из них не вымолвил больше ни слова, пока у мистера Уиллета не вышла опять заминка с дыханием и на сей раз такая долгая, что она чуть не вывела его из равновесия. Однако он в конце концов каким-то сверхъестественным усилием преодолел ее и не проснулся.

- Удивительно крепкий у него сон, - сказал мистер Кобб.

Мистер Паркс, вероятно не уступавший в этом отношении Джону, довольно пренебрежительно буркнул: "Ну, не очень-то!" - и уставился на объявление, наклеенное над каминной полкой. Объявление это украшал рисунок некий отрок, весьма юный на вид, улепетывал во всю прыть с надетым на палку узелком через плечо, а рядом, для пущей ясности, изображен был дорожный столб и указатель со стрелкой. Мистер Кобб устремил взгляд туда же и долго созерцал объявление с таким интересом, словно видел его впервые. Документ этот сочинил сам мистер Уиллет после исчезновения своего сына Джозефа: в нем он оповещал аристократию, и мелкое дворянство, и все население вообще, при каких обстоятельствах сын его сбежал из дому, описывал его костюм и наружность, и обещал вознаграждение в пять фунтов тому или тем, кто его схватит и доставит в гостиницу "Майское Древо" в Чигуэлле, или же засадит в одну из королевских тюрем, пока отец его не востребует. В объявлении мистер Уиллет, несмотря на доводы и уговоры друзей, упорно именовал своего сына "мальчишкой" - мало того, указывал его рост на полтора-два фута ниже подлинного. Этими двумя неточностями, вероятно, в известной мере и объяснялось то, что Джо не был пойман, зато в Чигуэлл доставили в разное время не менее сорока пяти юных беглецов в возрасте от шести до двенадцати лет, и это стоило Джону немало денег.

Мистер Кобб и мистер Паркс многозначительно посматривали то на объявление, то друг на друга, то на старого Джона. С того дня, как мистер Уиллет собственноручно расклеил свое сочинение, он ни словом, ни взглядом не напоминал никому о бегстве Джо и никак не поощрял к этому других. Окружающие понятия не имели, что думает Джон об этом событии, вспоминает он о нем или забыл все так прочно, словно ничего и не случилось. Поэтому, даже когда он спал, никто не решался при нем упоминать об этом, и сейчас его два закадычных друга только молча смотрели на объявление.

Мистер Уиллет между тем наткнулся во сне на целое скопление "сучков", и было совершенно ясно, что он сейчас или проснется, или умрет. Он выбрал первое и открыл глаза. - Подождем еще пять минут, - сказал он, - и, если он не явится, будем ужинать без него.

Тот, о ком это было сказано, упоминался в их разговоре в восемь часов вечера, то есть ровно два с половиной часа тому назад. Но Паркс и Кобб, привыкшие к та кому стилю беседы, ответили, не задумываясь, что Соломон в самом деле очень опаздывает и непонятно, что могло его задержать.

- Надеюсь, его не унесло ветром, - сказал Паркс. Сегодняшний ветер легко может сбить с ног такого человечка, как Соломон. Слышите, как ревет?

Ох, натворит он бед сегодня ночью в лесу, и завтра на земле будет лежать немало хворосту.

- В моей гостинице, полагаю, он ничего не натворит, сэр, - отрезал Джон. - Пусть только попробует... Это что еще за шум?

- Ветер, - воскликнул Паркс. - Воет, как человек. И так весь вечер.

- Слыхали вы когда-нибудь, - спросил Джон после минутного раздумья, -

чтобы ветер кричал "Майское Древо"?!

- Ну, где же это слыхано! - возразил Паркс.

- А чтобы ветер кричал "Эй!"?

- Нет, и этого никогда не слыхал.

- Очень хорошо, сэр, - продолжал с прежней невозмутимостью мистер Уиллет. - Тогда помолчите минутку, и вы ясно услышите, как ветер - если это ветер, по-вашему, - кричит эти три слова.

Мистер Уиллет был прав. После минуты напряженного ожидания они ясно услышали сквозь рев бури крик, такой пронзительный, отчаянный, что было ясно

- это кричит человек в сильной тревоге или страхе. Все трое побледнели, переглянулись, притаили дыхание. Но ни один не двинулся с места.

И в этот-то критический момент мистер Уиллет проявил ту силу духа и замечательную находчивость, которыми так восхищал всех друзей и соседей.

Некоторое время он молча смотрел на Паркса и Кобба, затем, сжав руками щеки, испустил такой рев, что в комнате задребезжали стекла и загудели балки под потолком. Этот протяжный крик, жуткий, оглушительный, как гонг, был подхвачен ветром, ему со всех сторон долго вторило эхо, и ночь стала еще во сто раз шумнее. Джон, у которого от сильной натуги вздулись жилы на висках и шее, а лицо, налившись кровью, стало багровым, придвинулся к огню и, грея спину, сказал с достоинством:

- Если это кому-нибудь поможет, - тем лучше. Если нет - очень жаль.

Может, кто из вас, джентльмены, хочет выйти и посмотреть, что там приключилось? Тогда идите, пожалуйста. А меня это не интересует, я не любопытен.

В эту минуту крик повторился. Он слышался все ближе и ближе, и, наконец, кто-то пробежал под окном, поднял щеколду, открыл и затем с силой захлопнул входную дверь. В комнату ворвался Соломон Дэйзи с зажженным фонарем в руке. Одежда его была в полном беспорядке, и с нее ручьями текла вода.

Маленький причетник являл собой настоящее олицетворение ужаса. Лицо его было пепельно-серо и усеяно крупными каплями пота, колени подгибались, он весь трясся и не мог выговорить ни слова, - стоял, тяжело переводя дух, и смотрел на всех таким безжизненным взглядом, что заразил страхом остальных, хотя они не знали, в чем дело. Ужас отразился на их лицах, и они во все глаза смотрели на Соломона, не решаясь задать ему вопрос. Наконец старый Джон, словно взбесившись, ухватил его за шарф и стал трясти так, что у Соломона даже зубы застучали.

- Говорите, что случилось, или я вас пришибу на месте! - крикнул Джон.

- Если вы сию секунду не скажете, в чем дело, сэр, я окуну вас головой в котел. Чего глаза таращите, как смеете пугать людей? За вами кто-нибудь гонится? Да отвечайте же, или я вас сейчас задушу! Мистер Уиллет в своем исступлении был близок к тому, чтобы выполнить эту угрозу буквально, - у Соломона Дэйзи уже закатились глаза, и он хрипел, как удавленник. Но оба свидетеля этой сцены, немного опомнившись, силой оторвали Джона от его жертвы и усадили причетника в кресло. Соломон, опасливо поглядывая по сторонам, слабым голосом попросил дать ему чего-нибудь выпить, а главное -

тотчас запереть входную дверь и заложить болтами ставни. Вторая просьба была не такого сорта, чтобы успокоить слушателей или способствовать веселому настроению; они ее исполнили с величайшей поспешностью, подали Соломону стопку горячего, как кипяток, бренди с водой и ждали, что он скажет.

- Ах, Джонни! - начал Соломон, схватив мистера Уиллета за руку. - Ах, Паркс, ах, Томми! И дернула меня нелегкая уйти отсюда! Ведь сегодня-девятнадцатое марта! Понимаете, девятнадцатое марта!

Они придвинулись к огню, а Паркс, сидевший ближе всех к двери, вздрогнул и глянул на нее через плечо. Мистер Уиллет сердито спросил его, какого черта он оглядывается, затем, невольно пробормотав: "Господи, прости!" - сам покосился на дверь и еще ближе придвинулся к остальным.

- Когда я выходил вечером отсюда, я и не вспомнил, какое сегодня число,

- начал Соломон Дэйзи. - А ведь вот уже двадцать семь лет я в этот вечер никогда не хожу один в церковь. Люди говорят, что мертвецы, которые не обрели покой в могиле, празднуют годовщину своей смерти - все равно как живые празднуют день рождения... Ох, как воет ветер!..

Никто не отозвался. Все глаза были прикованы к лицу Соломона.

- Уже по одной только погоде можно было догадаться, какое сегодня число. Ни разу в году не бывает такой ужасной бури, как в эту ночь.

Девятнадцатого марта я никогда не сплю спокойно.

- Я тоже, - тихо вставил Том Кобб, - Ну, рассказывай дальше.

Соломон Дэйзи поднес стакан к губам, отпил немного, поставил его на пол

(рука у него дрожала, ложечка звякнула громко, как колокольчик), затем продолжал:

- Говорил же я вам, - девятнадцатого марта всегда что-нибудь напоминает о несчастье в Уоррене. Ну, вот, и сегодня - думаете, случайно я забыл завести башенные часы? Никогда такого со мной не случалось в другое время, -

а ведь эти дурацкие часы приходится заводить каждый божий день! Так почему же именно сегодня это вылетело у меня из головы?

Идя отсюда в церковь, я спешил как только мог, потому что надо было еще сначала зайти домой за ключами. Вею дорогу дождь и ветер так меня донимали, что временами я еле держался на ногах. Наконец я добрался до церкви, отпер дверь и вошел. По дороге я не встретил ни одной живой души, и вы сами понимаете, как мне было жутко. Никто из вас не хотел пойти со мной, как будто предчувствовал, что случится.

Ветер так бесновался, что мне с трудом удалось захлопнуть церковную дверь, навалившись на нее всем телом, да и то она дважды раскрывалась настежь, я еле мог ее удержать и готов был поклясться, что кто-то толкает ее снаружи. Наконец я ее все-таки захлопнул, повернул ключ и пошел на колокольню заводить часы как раз вовремя: не приди я, они бы через полчаса остановились. Беру я, значит, свой фонарь, собираюсь уходить, - и тут только вспомнил, что сегодня - девятнадцатое марта, да так неожиданно, словно кто меня толкнул или по голове стукнул. И в эту самую минуту слышу снаружи голос

- как будто из могилы на погосте...

Тут старый Джон торопливо перебил рассказчика и, обратясь к мистеру Парксу (тот сидел против него и смотрел поверх его головы на дверь), спросил, не будет ли он любезен объяснить, что именно он там видит. Мистер Паркс извинился и заверил его, что он ни на что не смотрит, а просто так слушает, на что мистер Уиллет с негодованием заметил, что слушать с таким выражением на лице - манера не очень-то приятная, и если у я; мистер Паркс не может иначе, пусть лучше закроет лицо носовым платком. Мистер Паркс покорно согласился сделать это, если потребуется, и Джон Уиллет предложил Соломону рассказывать дальше. Тот подождал, пока утихнет сильный порыв ветра, потрясший, казалось, до основания даже этот крепкий дом, и продолжал:

- Не вздумайте уверять, что это мне почудилось или что я какой-то звук принял за человеческий голос. Я слышал, как ветер свистит под сводами церкви. Слышал, как колокольня скрипит и трещит, как дождь барабанит в стены. Я видел, что колокола дрожат и веревки качаются взад и вперед. И так же ясно я слышал этот голос.

- А что же он говорил? - спросил Том Кобб.

- Не знаю. Может, он и не говорил ничего. Это был крик - ну, вот, как вскрикнет человек иной раз со сна или когда увидит что-нибудь страшное. Крик облетел вокруг церкви и замер где-то вдали.

- Ничего в этом нет особенного, - сказал Джон, переводя дух и с облегчением осматриваясь кругом.

- Может, и нет, - отозвался Соломон. - Но это еще не все.

- А что еще? - спросил Джон, перестав утирать лицо фартуком. - Что еще вы нам расскажете?

- То, что видел.

- Видел! - повторили хором все три слушателя и наклонились ближе.

- Хочу я, значит, выйти из церкви, - сказал Соломон с таким выражением лица, что невозможно было усомниться в его искренности, - открываю дверь, очень быстро открываю, чтобы захлопнуть ее раньше, чем опять налетит ветер,

- и вдруг мимо меня промелькнула какая-то фигура, так близко, что стоило мне протянуть палец, и я мог бы до нее дотронуться. Голова у этого человека была непокрыта - в такую-то непогоду! - и он, пробегая, обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Это было привидение - да, призрак!

- Чей же? - в один голос крикнули все трое.

Рассказчик, дрожа, откинулся на спинку стула и отмахивался рукой, словно умоляя, чтобы его больше ни о чем не спрашивали. Он был в таком волнении, что ответ его расслышал один только Джон Уиллет, сидевший с ним рядом. - Да кто же, кто это был? - повторяли Паркс и Том Кобб, с жадным любопытством глядя то на Соломона, то на мистера Уиллета.

- Джентльмены, - сказал, наконец, мистер Уиллет. помолчав, - нечего и спрашивать. Это был призрак убитого. Сегодня ведь девятнадцатое марта.

Некоторое время царило глубокое молчание.

- Если хотите знать мое мнение, - подал голос Джон, - всем нам лучше держать язык за зубами. Такие истории не понравятся в Уоррене. Будем все помалкивать, иначе наживем беды, а Соломон может потерять место. Так ли это было, как он рассказывает, или ему только померещилось, - все равно никто ему не поверит. Да я и сам не думаю, - тут мистер Уиллет оглядел все углы, и по лицу его видно было, что он, как некоторые другие философы, вовсе не так уж верит в свою теорию, - не думаю, чтобы дух разумного человека стал бродить в такую погоду. Во всяком случае, я на его месте не стал бы.

Однако эта еретическая теория вызвала горячие протесты трех друзей Джона, и они привели множество примеров, доказывающих, что призраки любят появляться именно в ненастные ночи. А мистер Паркс (у которого в роду с материнской стороны имелось фамильное привидение) при обсуждении этого вопроса приводил такие глубокомысленные доводы и яркие примеры, что Джону пришлось бы позорно капитулировать, если бы его не спасло своевременное появление на столе ужина, за который все принялись с ужасающим аппетитом.

Даже Соломон Дэйзи под живительным действием света, тепла, бренди и приятного общества настолько оправился от потрясения, что мог уже с самым похвальным усердием орудовать ножом и вилкой и так энергично отдавал честь яствам и напиткам, что нечего было опасаться никаких вредных последствий пережитого им испуга.

После ужина они снова уселись перед камином и, как водится в таких случаях, Соломону стали наперебой задавать "наводящие" вопросы, рассчитанные на то, чтобы разукрасить его приключение еще новыми, страшными и необычайными подробностями. Однако Соломон Дэйэи, несмотря на все искушения, стойко держался своей первой версии и повторял ее много раз с очень незначительными изменениями и клятвенными уверениями, что все это - истинная правда. Так что в конце концов эта история стала казаться слушателям еще более поразительной. Соломон был совершенно согласен с Джоном Уиллетом, что разглашать ее не следует, только, если призрак появится снова, надо будет немедленно посоветоваться со священником. Они торжественно поклялись молчать обо всем. А так как большинству людей нравится быть посвященными в какую-либо тайну - ведь это как бы повышает их престиж, - то друзья Соломона приняли это решение с удивительным единодушием.

За разговорами они просидели гораздо позднее обычного часа, и пора было расходиться. Соломон Дэйзи, вставив в свой фонарь новую свечу, отправился домой под охраной долговязого Фила Паркса и мистера Кобба, трусивших еще больше, чем он сам. А мистер Уиллет, проводив их до дверей, вернулся на свое место, чтобы при помощи котла собраться с мыслями, и долго еще сидел у огня, прислушиваясь к плеску дождя и вою ветра, ярость которого ничуть не утихала.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Старый Джон не просидел и двадцати минут, глядя на котел, как ему уже удалось привести свои мысли в порядок и сосредоточить их на приключении Соломона Дэйзи. Чем дольше он думал об этом, тем больше восхищался собственной мудростью и тем сильнее хотелось ему поразить ею мистера Хардейла. Наконец, желая сыграть во всем этом главную роль, опередить Соломона и других приятелей, усилиями которых, как он знал, вся история в сильно приукрашенном виде завтра же утром станет известна по меньшей мере двум десяткам людей, а по всей вероятности и самому мистеру Хардейлу, Джон решил сейчас же, до того как лечь спать, сходить в Уоррен.

"Я же его арендатор, - рассуждал Джон, ставя свечу в угол, куда не достигал ветер, и открывая окно, выходившее на двор к конюшням. - В последние годы мы виделись не так часто, как прежде, из-за всяких перемен в их доме... а мне желательно сохранить с ним самые лучшие отношения... Это мне придаст весу... Если люди начнут шушукаться насчет привидения, он здорово разгневается. А человека с таким характером не мешает расположить к себе, заслужить его доверие".

- Эй, Хью! Эй!

Лишь после того как он прокричал это раз десять, разбудив и переполошив всех голубей, в одном из полуразрушенных надворных строений открылась дверь, и грубый голос спросил, что случилось и почему даже ночью человеку не дают спокойно поспать.

- Вот как! Значит, тебя нельзя поднять, если это нужно, в кои-то веки раз? Мало ты еще дрыхнешь, грубиян? - сказал Джон.

- Мало. Я и наполовину не выспался, - отвечал Хью, зевая и потягиваясь.

- Я вообще не понимаю, как ты можешь спать, когда ветер воет над ухом и черепицы летят, как щепки, - сказал Джон. - Ну, да все равно. Накинь на себя что-нибудь и ступай сюда. Пойдешь со мной в Уоррен. Да живее пошевеливайся!

Ворча что-то себе под нос, Хью ушел в свою берлогу и затем снова появился с фонарем и дубинкой, укутанный с головы до ног в грязную и ветхую попону. Мистер Уиллет впустил его с черного хода, затем облачился в несколько теплых кафтанов и плащей и так замотал лицо платками и шарфами, что было непонятно, как он еще мог дышать.

- Хозяин, вы же не потащите человека из дому в такую погоду, да еще в полночь, не дав ему подкрепиться? - сказал Хью.

- Потащу, - возразил мистер Уиллет. - А подкрепиться, как ты это называешь, я дам тебе, когда ты благополучно доставишь меня обратно домой.

Тогда будет уже не так важно, крепко ты держишься на ногах или нет. Держи фонарь повыше и ступай вперед, освещай мне дорогу.

Хью вышел довольно неохотно, с вожделением посмотрев на бутылки. А Джон строго наказал кухарке запереть дверь и никого не пускать в дом до его прихода, если она не хочет потерять место, и последовал за Хью во мрак, где бесновался ветер.

Ночь была так темна, а дорогу так размыло, что, не будь у мистера Уиллета провожатого, он непременно угодил бы в глубокий прудок в нескольких стах ярдов от дома и таким жалким образом закончил бы свое земное существование. Но у Хью глаза были зоркие, как у ястреба, и к тому же он так знал все дороги на десять миль вокруг, что мог пройти повсюду с завязанными глазами. Он взял хозяина на буксир и вел его вперед по своему усмотрению, не обращая никакого внимания на его протесты. Они шли, борясь с ветром, как могли; Хью тяжелыми сапогами топтал мокрую траву и шагал, как всегда, стремительно, напролом, а мистер Уиллет шел за ним на расстоянии протянутой руки, ступал осторожно и то и дело озирался по сторонам, опасаясь то ли луж и рытвин, то ли привидений, которые могли ведь бродить и здесь. Лицо его

(насколько по этому неподвижному лицу можно было что-либо угадать) выражало страх и беспокойство.

Наконец они очутились в широкой, усыпанной гравием аллее, перед домом Хардейлов. Дом был погружен во мрак, и, кроме них, в парке не было ни живой души. В одном только окне на башенке еще виднелся свет, и к этому-то маяку в холодной, унылой и безмолвной тьме мистер Уиллет велел идти своему проводнику.

- Старая комната в башне, - сказал он, боязливо глядя вверх на светившееся окно. - Комната мистера Рубена, с нами крестная сила! Странно, что его брат сидит там в такой поздний час - да еще нынче ночью!

- А где же ему сидеть, как не здесь? - отозвался Хью, прижимая фонарь к груди, чтобы огонь не задуло ветром, пока он снимал пальцем нагар со свечи.

- Комната очень уютная - скажете, нет?

- "Уютная"! - сердито передразнил его Джон. Хорошее у тебя понятие об уюте! Разве ты не знаешь, пень этакий, что случилось в этой комнате?

- Ну и что? Хуже она стала от этого? - громко возразил Хью, глядя в толстощекое лицо Джона. - Разве она меньше укрывает теперь от дождя, снега и ветра? Или оттого, что в ней убили человека, она стала сырой и холодной?

Ха-ха-ха! Не верьте вздору, хозяин. Одним человеком меньше - эка важность, подумаешь!

Мистер Уиллет тупо уставился на своего спутника, и внезапно его осенила мысль, что этот Хью, пожалуй, человек опасный и не мешает поскорее от него избавиться. Помня, однако, что ему предстоит еще обратный путь вдвоем с Хью, Джон из осторожности не сказал ничего и, подойдя к чугунным воротам, перед которыми происходил этот короткий диалог, дернул звонок. Башенка, где светилось окно, находилась в углу здания, над соседней дорожкой, так что мистер Хардейл тотчас распахнул окно и спросил, кто там.

- Прошу прощения, сэр, - сказал Джон. - Я знаю, что вы ложитесь поздно, и потому осмелился прийти. Мне надо бы поговорить с вами.

- Это вы, Уиллет?

- Так точно, сэр, Уиллет из "Майского Древа". К вашим услугам, сэр.

Мистер Хардейл закрыл окно и отошел от него. Через минуту он уже появился внизу, у входа в башню, и, пройдя по дорожке, отпер калитку.

- Что это вы так поздно, Уиллет? Случилось что-нибудь? - Ничего серьезного, сэр. Так, пустое дело, но я подумал, что вам лучше узнать о нем, только и всего.

- Пропустите вперед вашего слугу с фонарем и давайте руку: лестница крутая, винтовая и узкая! Осторожнее с фонарем, приятель! Размахиваешь им, точно кадилом!

Хью уже успел дойти до башни. Крепче зажав фонарь в руке, он первый стал подниматься по лестнице, время от времени оборачиваясь, чтобы посветить другим. Шедший за ним мистер Хардейл не очень-то благосклонно посматривал на хмурое лицо Хью, а тот отвечал ему еще более неприязненными взглядами.

Винтовая лестница вела в маленькую прихожую, а из нее был ход в комнату, в которой горела лампа. Мистер Хардейл вошел первый и сел за письменный стол, на то же место, где сидел, когда услышал звонок.

- Входите, - сказал он Джону, который, стоя на пороге, отвешивал поклоны. - А ты побудь там, в прихожей, - поспешно остановил он Хью, вошедшего было вслед за хозяином. - Уиллет, зачем вы привели с собой этого парня?

- Видите ли, сэр, - подняв брови, ответил Джон так же тихо, как был задан вопрос. - Он - надежная охрана.

- Сомневаюсь. Не очень-то ему доверяйте, - сказал мистер Хардейл, глянув издали на Хью. - Не нравятся мне его глаза.

- В глазах у него смекалки нет, это верно, - мистер Уиллет критически взглянул через плечо на орган зрения, о котором шла речь.

- И недобрые они, уверяю вас, - сказал мистер Хардейл. Затем, уже громко, обратился к Хью: - Подожди в прихожей, друг, да закрой дверь.

Хью пожал плечами и вышел с презрительной миной, ясно показывавшей, что он или подслушал, или догадался, о чем они шептались. Когда он закрыл за собой дверь, мистер Хардейл повернулся к Джону и попросил его объяснить, зачем он пришел, но потише, потому что парень, наверное, уже навострил уши.

После этого предостережения мистер Уиллет елейным шепотом рассказал все, что слышал в этот вечер. Он особенно подчеркивал собственную прозорливость, а так же свою глубокую преданность семье Хардейл и заботу об их спокойствии и счастье. Рассказ взволновал слушателя гораздо больше, чем ожидал Джон. Мистер Хардейл то вставал и начинал ходить из угла в угол, то снова садился, требовал, чтобы Джон как можно точнее повторил подлинные слова Соломона, и вообще казался настолько расстроенным и встревоженным, что даже мистер Уиллет был поражен.

- Очень хорошо, что вы уговорили их держать все в тайне, - сказал мистер Хардейл, выслушав его. - Это просто дурацкий бред безмозглого и суеверного звонаря, который потерял голову от страха. Но такие россказни могут встревожить мисс Эмму, если дойдут до нее, хотя и она, конечно, не примет их всерьез. Вся эта история слишком живо напоминает о нашем несчастье, и мы не можем отнестись к ней равнодушно. Вы поступили очень разумно, Уиллет, и оказали мне большую услугу. Я вам очень благодарен.

Это превосходило самые оптимистические расчеты Джона, но ему хотелось, чтобы мистер Хардейл, говоря так, смотрел ему в глаза, как человек, действительно полный благодарности, а тот ходил взад и вперед, говорил отрывисто и часто останавливался, затем снова начинал стремительно шагать с рассеянным видом, словно почти не сознавал, что он говорит и делает.

Такое поведение мистера Хардейла сильно смущало Джона, и он долго сидел молча, не зная, как быть дальше. Наконец он поднялся. Мистер Хардейл одно мгновение смотрел на него так, словно совсем забыл о его присутствии, затем пожал ему руку и открыл перед ним дверь. Хью спал (или притворялся спящим)

на полу в прихожей. При входе хозяина он вскочил, накинул свою попону и, взяв палку и фонарь, подошел к двери на лестницу.

- Постойте-ка, - сказал мистер Хардейл Джону, может, ваш слуга выпьет чего-нибудь?

- Выпьет ли? Да он вылакал бы всю Темзу, если бы в ней было что-нибудь покрепче воды, - ответил Джон. - Но лучше не давайте ему сейчас ничего, сэр.

Вернемся домой, тогда и выпьет.

- Ну, вот еще! Полдороги уже пройдено, так почему мне нельзя выпить? -

запротестовал Хью. - Какой вы упрямый, хозяин! Да я дойду скорее, если выпью стаканчик. Давайте, сэр, давайте!

Так как Джон молчал, мистер Хардейл вынес из комнаты стакан вина и подал Хью, а тот, взяв его, пролил несколько капель на пол.

- Не можешь вести себя поаккуратнее в порядочном доме? Чего ты льешь вино на пол? - сказал Джон.

- За здоровье хозяина этого дома, - сказал Хью, подняв стакан выше головы и глядя в упор на мистера Хардейла. - 3а дом и его хозяина! - Он пробормотал еще что-то про себя, допил вино и, молча поставив пустой стакан на стол, первый стал сходить с лестницы.

Джон был крайне шокирован развязностью своего слуги, но видя, что мистер Хардейл не обратил внимания на слова и поведение Хью и мысли его заняты другим, он не стал извиняться и молчал все время, пока они спускались вниз и шли по дорожке. Выйдя за ворота, они остановились, и Хью посветил мистеру Хардейлу, запиравшему изнутри калитку. Тут только Джон с удивлением заметил (и впоследствии часто рассказывал об этом своим друзьям), что мистер Хардейл бледен, как смерть, что у него измученный вид и за эти полчаса лицо его изменилось до неузнаваемости.

Они с Хью вышли на дорогу. Шагая за своим телохранителем, Джон Уиллет сосредоточенно размышлял о только что виденном, как вдруг Хью поспешно оттащил его в сторону, и почти в тот же миг мимо проскакали трое всадников так близко, что один, проезжая, чуть не задел его за плечо. Увидев двух пешеходов, все трое круто осадили лошадей и остановились, поджидая Джона и Хью.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Увидев, что всадники, ловко повернув лошадей, остановились все трое в ряд на узкой дороге, ожидая, пока он и Хью подойдут ближе, Джон Уиллет с необычной для него быстротой пораскинул умом и решил, что это разбойники.

Будь Хью вооружен не тяжелой дубинкой, а мушкетоном, хозяин несомненно приказал бы ему стрелять наудачу, а сам, под этим прикрытием, поспешил бы спастись бегством. Но, так как он и его телохранитель оказались в невыгодном положении, он благоразумно пустил в ход иную тактику, шепнув Хью, чтобы он поговорил с этими людьми как можно вежливее и миролюбивее. Следуя этому наказу, Хью выступил вперед и, вертя дубиной перед самым носом ближайшего всадника, грубо спросил, с какой стати он и его товарищи мчатся так, что чуть их не задавили, и чего они вообще рыщут по большой дороге в такой поздний час.

Тот, к кому он обращался, начал уже было сердитую фразу в таком же духе, но средний всадник перебил его и спросил громко и властно, однако вовсе не резко:

- Скажите, пожалуйста, это дорога в Лондон?

- Если не собьетесь с нее, попадете в Лондон, -отвечал Хью все так же грубо.

- Эге, брат, - сказал тот же всадник, - ты, я вижу, порядочный невежа.

Да англичанин ли ты? Если бы ты не говорил на нашем языке, я бы сильно в этом усомнился. Твой спутник, наверное, ответит нам вежливее. Что вы скажете, приятель?

- Скажу, что это действительно дорога в Лондон, сэр, - отозвался Джон и, оборотясь к Хью, добавил вполголоса: - Жаль, что ты не оказался где-нибудь на другой дороге, бездельник! Тебе, видно, жизнь не мила, что ты задеваешь трех здоровенных головорезов, которым ничего не стоит затоптать нас насмерть лошадьми, а потом отвезти наши трупы за десять миль и утопить там?

- А далеко еще до Лондона? - осведомился всадник.

- Отсюда не больше как тринадцать миль и по очень хорошей дороге, сэр,

- заверил его Джон.

Последнее он прибавил для того, чтобы всадники поскорее пустились в путь, но его слова произвели как раз обратное действие. Его собеседник воскликнул: "Тринадцать миль! Как далеко!" - и за этим последовало нерешительное молчание.

- Скажите, - начал тот же джентльмен, - нет ли здесь поблизости какого-нибудь постоялого двора?

Услышав слова "постоялый двор", Джон удивительно быстро воспрянул духом, и все его страхи рассеялись, как дым. В нем заговорил хозяин.

- Постоялых дворов нет, - сказал он с ударением. А есть гостиница, одна-единственная: "Майское Древо". Вот уж, можно сказать, гостиница! Не часто встретишь такую.

- Не вы ли ее хозяин? - спросил всадник с улыбкой.

- Так точно, сэр, - подтвердил Джон, недоумевая, как незнакомец мог догадаться об этом.

- И далеко отсюда до вашего "Майского Древа"?

- С милю, не больше, - Джон хотел уже добавить "и по лучшей в мире дороге", но тут неожиданно вмешался третий всадник, до сих пор державшийся несколько позади:

- А найдется у вас, хозяин, вполне удобная кровать? И можете вы поручиться, что постель будет хорошо проветрена и что на ней ночевали только почтенные и безупречные люди?

- У меня в гостинице других и не бывает, сэр. Проходимцев и всякую рвань мы на порог не пускаем, отвечал Джон. - А что касается кровати...

- Скажем, трех кроватей, - вставил тот, кто первый задал вопрос о гостинице. - Если мы у вас остановимся, нам понадобятся три. Мой товарищ напрасно справился только об одной.

- Нет, нет, милорд, вы слишком добры, слишком заботливы! Ваша жизнь в эти тяжкие времена так дорога и нужна народу, что нельзя ее ставить на одну доску с такой ничтожной и бесполезной жизнью, как моя. На вас возложено великое, святое дело, милорд, вы его главный защитник, наш авангард, наш вождь и глава. А дело идет о спасении наших алтарей и домашних очагов, нашей страны и нашей веры. Позвольте же мне спать на стульях, на ковре, где попало. Если я простужусь или схвачу лихорадку, никто не станет горевать.

Если Джон Груби заночует хоть под открытым небом, это не вызовет никакого ропота в народе. А к лорду Джорджу Гордону прикованы глаза и мысли сорока тысяч человек на нашем острове, не считая женщин и детей, и все они ежедневно от восхода до заката солнца молят бога сохранить вам здоровье и силы. Милорд, тут говоривший приподнялся на стременах - наше дело славное дело, и нельзя о нем забывать. Это дело великое, милорд, и нельзя им рисковать, это дело священное, и ничто нас не заставит изменить ему, милорд.

- Да, дело наше священно, - воскликнул лорд Гордон, торжественно обнажая голову. - Аминь!

- Джон Груби, - тоном кроткого упрека произнес сладкоречивый джентльмен. - Разве вы не слышали, что милорд сказал "аминь"?

- Слышал, сэр, - отозвался третий всадник, сидя в седле неподвижно, как истукан.

- Так почему же вы не повторили за ним "аминь"?

Джон Груби, не отвечая, смотрел куда-то в пространство.

- Право, вы меня поражаете, Груби, - продолжал тот же джентльмен. - В такие тяжкие времена, когда наша королева-девственница, Елизавета, льет слезы в своей могиле, а Кровавая Мария* с мрачным и грозным ликом шествует, торжествуя...

- Эх, сэр, - сердито перебил его Джон Груби, нашли время толковать про Кровавую Марию, когда милорд промок до костей и устал от трудной дороги!

Одно из двух - либо едемте сейчас в Лондон, либо останемся ночевать в гостинице, иначе на совести этой злосчастной Кровавой Марии будет еще новый грех, а она уж и без того, лежа в могиле, наделала, кажется, больше вреда, чем за всю свою жизнь.

Тут мистер Уиллет (он еще никогда в жизни не слыхал, чтобы люди произносили столько слов подряд, да еще с таким жаром, как сладкоречивый спутник милорда, и у него сейчас голова шла кругом, отказываясь воспринять и переварить все, что тут говорилось) собрался с мыслями настолько, чтобы сообщить путешественникам, что в "Майском Древе" они найдут сколько угодно места и всевозможные удобства: хорошие кровати, первосортные вина, отличный уход и за людьми и за лошадьми, комнаты большие и небольшие, обеды, которых почти не приходится ждать, превосходные конюшни и каретный сарай с крепким запором. Словом, старый Джон процитировал все рекламные объявления, красовавшиеся на стенах его гостиницы, объявления, которые он за сорок лет успел выучить наизусть и повторял довольно бойко. В то время как он пытался придумать еще что-нибудь в том же духе, джентльмен, первым заговоривший с ним, обратился к другому, сладкоречивому:

- Ну, как, Гашфорд, заночуем в этой гостинице или поедем дальше?

Решайте вы.

- В таком случае, милорд, я осмелюсь заметить, елейным тоном отозвался тот, кого он назвал Гашфордом, - что ради сохранения ваших сил и здоровья, которые потребуются для великой миссии, для нашего святого и правого дела

(тут лорд снова снял шляпу, несмотря на то, что дождь, лил как из ведра), вам следует хорошенько отдохнуть и подкрепиться.

- Ну, хорошо. Идите вперед, хозяин, показывайте дорогу, - сказал лорд Джордж Гордон. - А мы поедем за вами шагом.

- Если позволите, милорд, я поеду впереди, - вполголоса сказал Джон Груби. - У этого парня, что сопровождает трактирщика, рожа не очень-то внушает доверие. Осторожность никогда не мешает.

- Джон Груби совершенно прав, - вмешался мистер Гашфорд, поспешно ретируясь за спину лорда. - Вашу драгоценную жизнь нельзя подвергать риску.

Непременно поезжайте вперед, Джон. И если этот малый будет вести себя подозрительно, пустите ему пулю в лоб.

Джон Груби, ничего не отвечая и глядя куда-то в пространство, как всегда, когда с ним заговаривал Гашфорд, велел Хью идти вперед и двинулся за ним. Следующим ехал его господин, рядом с ним шагал Джон Уиллет, ведя его лошадь под уздцы, а замыкал шествие секретарь лорда Гордона, - по-видимому, такую именно должность занимал при нем этот Гашфорд.

Хью шел быстро, но часто оглядывался на ехавшего за ним по пятам слугу и с усмешкой косился на его кобуру с пистолетами, на которые Джон Груби, видимо, очень полагался. Этот Джон Груби был типичный англичанин, коренастый и сильный, с бычьим затылком. В ответ на взгляды Хью он с подчеркнутым презрением мерил его глазами. Он был гораздо старше Хью - на вид лет сорока пяти, - но из породы тех хладнокровных упрямцев, которые, когда их побивают в кулачном бою или другой борьбе, не признают себя побежденными и спокойно продолжают драться, пока не одолеют противника.

- Если бы я повел вас не по той дороге, вы бы небось - ха-ха-ха! -

всадили мне пулю в голову, а? - насмешливо спросил Хью.

Джон Груби пропустил это замечание мимо ушей так невозмутимо, словно он был глух, а Хью - нем, и продолжал ехать вперед, устремив глаза на горизонт.

- А приходилось вам когда-нибудь в молодости драться с другими парнями, мистер? - не унимался Хью. - Фехтовать дубинкой умеете?

Джон Груби посмотрел на него искоса, но сохранял все то же безмятежное спокойствие и не удостоил его ответа.

- Вот этак, например? - Хью проделал своей дубинкой в воздухе ловкий маневр (подобными упражнениями тешились в те времена деревенские парни). -

Гоп! Вот так!

- Или вот так, - отпарировал Джон Груби, стегнув Хью хлыстом и вдобавок отвесив ему рукояткой удар по голове. - Да, и я когда-то умел проделывать эти штуки. Волосы у тебя слишком длинные, будь они острижены покороче, череп твой дал бы трещину.

Удар был действительно ловкий и довольно звонкий, и в первую минуту ошарашенный Хью хотел было стащить с седла своего нового знакомого. Но на лице Джона Груби не выражалось ни злорадства, ни торжества, ни гнева, ни даже сознания, что он кого-то обидел, глаза все так же неподвижно смотрели куда-то вдаль, и он был так спокоен, как будто попросту отогнал докучливую муху. Хью был поражен и, решив, что его обидчик - человек какой-то сверхъестественной силы, с которым лучше не связываться, только расхохотался, воскликнул "ловко!" и, отойдя от него подальше, уже молча зашагал вперед.

Через несколько минут вся кавалькада остановилась перед гостиницей.

Лорд Джордж и его секретарь тотчас сошли с лошадей и поручили их слуге, которому Хью указал дорогу в конюшню. Очень довольные тем, что могут укрыться от холода и ненастья, они вошли за мистером Уиллетом в комнату и, стоя перед огнем, весело пылавшим в камине, отогревались и сушили одежду, пока хозяин отдавал распоряжения и готовился к приему столь знатных гостей.

Занятый этими хлопотами, Джон то и дело выходил из комнаты, однако успевал наблюдать за двумя путешественниками, которых он не мог рассмотреть на дороге и в темноте различал только по голосам. Лорд Гордон, эта важная особа, чье посещение было великой честью для "Майского Древа", оказался человеком среднего роста и хрупкого сложения, с желтовато-бледным лицом, орлиным носом и длинными каштановыми волосами, гладко зачесанными за уши, слегка припудренными, но совершенно прямыми, без малейшего следа завивки.

Сняв плащ, он остался в черном костюме без всяких украшений и самого строгого покроя. Эта суровая простота одежды, некоторая чопорность манер и аскетическая худоба лица старили его лет на десять, но фигура у него была стройная, как у человека молодого. Сейчас, когда он стоял, задумавшись, освещенный красным пламенем камина, особенно обращали на себя внимание его очень блестящие большие глаза, в которых читалась какая-то напряженная работа мысли и душевная неуравновешенность, так не вязавшаяся с нарочитым внешним спокойствием, сдержанностью манер и странной мрачностью костюма.

Ничего грубого или жестокого не было во всем его облике. Напротив, тонкое лицо выражало кротость и меланхолию. Но в нем чувствовалось какое-то постоянное беспокойство, оно заражало всех, кто на него смотрел, и будило что-то вроде жалости к этому человеку, хотя трудно было бы объяснить, почему это так. Секретарь его, Гашфорд, был ростом повыше, угловат, костист и нескладен. В подражание своему хозяину он был одет очень скромно и строго, держался как-то церемонно и натянуто. У этого джентльмена руки, уши и ноги были очень велики, а глаза под нависшими бровями сидели в таких неестественно-глубоких впадинах, точно хотели совсем спрятаться в череп.

Манеры у Гашфорда были вкрадчивые, в его смиренной мягкости и любезности было что-то очень хитрое и льстивое. Он напоминал человека, постоянно подстерегающего какую-то добычу, которая упорно не дается в руки, - но он, видимо, был терпелив, очень терпелив и в ожидании своего часа угодливо вилял хвостом, как спаниель. Даже теперь, когда он, потирая руки, грелся у огня, он, казалось, просил прощения за такую смелость, и, хотя лорд Гордон не смотрел на него, секретарь то и дело заглядывал ему в лицо и, словно практикуясь, улыбался слащаво и подобострастно.

Таковы были посетители, за которыми Джон Уиллет наблюдал, то и дело устремляя на них исподтишка неподвижный, свинцовый взор. Наконец он подошел к ним с парадными подсвечниками в обеих руках, прося их перейти в другую комнату.

- Видите ли, милорд, - сказал он (и почему это некоторым людям доставляет такое же удовольствие произносить титулы, как обладателям этих титулов - носить их?), - это помещение, милорд, никак не годится для вашей милости, и прошу прощения, милорд, что на минуту задержал здесь вашу милость.

Произнеся эту речь, Джон повел гостей наверх, в парадные апартаменты, которые, как и все парадное, были холодны и неуютны. Гости слышали собственные шаги, глухо отдававшиеся в большой пустой комнате, а сырость и холод казались еще неприятнее по контрасту с блаженным теплом в общем зале, из которого они только что вышли.

Но о возвращении туда нечего было и думать - приготовления к их ночлегу происходили в таком быстром темпе, что остановить их не было никакой возможности. Джон, все еще держа в каждой руке по высокому подсвечнику, с поклоном подвел их к камину, Хью, вошедший с вязанкой дров и пылающей головней, швырнул дрова в камин и тотчас развел огонь, а Джон Груби (на шляпе у него красовалась большая синяя кокарда, которая, по-видимому, вызывала в нем самом лишь глубочайшее презрение) внес дорожный мешок, который вез на своей лошади, и положил его на пол, затем все трое принялись хлопотать - расставили ширмы, накрыли на стол, осмотрели кровати, затопили камины в спальнях, подали ужин - словом, сделали комнаты настолько уютными и удобными, насколько это было возможно за такое короткое время. Не прошло и часа, как ужин был съеден, со стола убрано, а лорд Джордж и его секретарь уже сидели у камина, протянув к огню ноги в домашних туфлях, и попивали горячий глинтвейн.

- Вот и окончен благословенный труд благословенного нынешнего дня, милорд, - промолвил Гашфорд, с превеликим удовольствием наливая себе второй стакан.

- И столь же благословенного вчерашнего, - поправил его лорд Гордон, поднимая голову.

- Ах, разумеется, разумеется, и вчерашнего! - Секретарь молитвенно сложил руки. - Суффолкские протестанты* - люди набожные и верные. Они стремятся к свету и благодати, не то, что другие наши соотечественники, которые сбились с пути и блуждают во мраке так же как сегодня блуждали мы с вами, милорд.

- А как вам кажется, Гашфорд, сумел я их воодушевить? - спросил лорд Гордон. - Воодушевить, милорд? Еще бы! Да вы же слышали, они кричали, чтобы их повели на папистов, призывали на их головы страшные кары... Они вопили, как одержимые...

- Но одержимые не бесами, - вставил его светлость.

- Как можно, милорд! Не бесами, а благодатью небесной. Ангелы говорили их устами.

- Да... да, конечно, ангелы. - Лорд Джордж сунул руки в карманы, потом вынул их и, грызя ногти, как-то смущенно уставился на огонь. - Конечно, ангелы, не правда ли, Гашфорд?

- А вы разве в этом сомневаетесь, милорд?

- Ничуть, что вы! Сомневаться в этом, по-моему, было бы безбожно - ведь так, Гашфорд?.. Хотя среди них, - добавил милорд, не дожидаясь ответа, -

были и какие-то препротивные, подозрительные личности.

- А когда вы в благородном порыве обратились к ним с пламенными словами, - начал секретарь, зорко следя за полуопущенными глазами лорда, которые от его слов постепенно стали разгораться, - когда вы им сказали, что никогда не были трусом или равнодушным человеком с вялой душонкой и поведете их вперед, хотя бы даже на смерть, когда вы упомянули, что по ту сторону шотландской границы сто двадцать тысяч человек готовы, если потребуется, в любую минуту выйти на бой за правду, когда вы воскликнули: "Долой папу и всех его гнусных приверженцев! Законы против них не будут отменены, пока у англичан есть руки и в груди бьется сердце!" - и, взмахнув руками, схватились за шпагу, вся толпа закричала: "Долой папистов!" - а вы в ответ:

"Долой, даже если бы пришлось затопить землю кровью!" - и все стали бросать шапки в воздух, кричали: "Ура! Даже если земля будет в крови, долой папистов, лорд Джордж! Месть на их головы!" В эти минуты, милорд, видя и слыша все, что было, видя, как вы одним словом можете поднять народ или успокоить его, я понял, что значит величие души, и сказал себе: "Какая сила может сравниться с силой лорда Джорджа Гордона?"

- Да, вы правы, в наших руках - великая сила, великая сила! -

воскликнул лорд Джордж, и глаза его засверкали. - Но скажите, дорогой Гашфорд, неужели же... я в самом деле говорил все это?

- И это и многое другое! - Секретарь поднял глаза к небу. - Ах, как вы говорили!

- И я вправду сказал им насчет ста сорока тысяч шотландцев? -

допытывался лорд Джордж с явным удовлетворением. - Это было смело!

- Наше дело требует смелости. Правда всегда отважна.

- Ну, разумеется. И вера тоже. Ведь так, Гашфорд?

- Да, истинная вера смела, милорд.

- А наша вера - истинная, - подхватил лорд Джордж. Он снова беспокойно заерзал в кресле и принялся грызть ногти так ожесточенно, словно решил обгрызть их до живого мяса. - В этом никак нельзя сомневаться. Ведь вы в этом убеждены так же, как я, да, Гашфорд?

- Мне вы задаете такой вопрос, милорд! - жалобно протянул Гашфорд, придвигая свой стул ближе и кладя на стол широкую и плоскую руку. - Мне! -

повторил он тем же обиженным тоном, с болезненной усмешкой обращая к лорду Гордону темные впадины глаз. - Мне, который только год назад в Шотландии, плененный магией ваших речей, отрекся от заблуждений Римской церкви и примкнул к вам, и ваша рука вовремя извлекла меня из бездны погибели!

- Вы правы. Нет, нет, я не сомневаюсь в твердости вашей веры, - сказал лорд Гордон, пожимая ему руку. Он поднялся и в волнении заходил по комнате.

- Какая Это высокая миссия, Гашфорд, - вести за собой народ, добавил он вдруг, останавливаясь.

- И притом - силой убеждения, - услужливо подхватил секретарь.

- Да, разумеется. Пусть в парламенте кашляют, хихикают, брюзжат и называют меня глупцом и сумасшедшим, но кто из них способен возмутить этот людской океан и заставить его реветь или утихать по своему желанию? Никто.

- Никто, - повторил Гашфорд.

- А кто из них может доказать свою честность, как я? Кто не дал подкупить себя, отказался от тысячи фунтов в год за то, чтобы уступить свое место другому? Никто.

- Никто, - снова поддакнул Гашфорд, который к тому времени успел уже выпить львиную долю поданного лорду глинтвейна.

- И так как мы люди честные, Гашфорд, борцы за правое, за святое дело,

- лорд Джордж положил лихорадочно дрожащую руку на плечо секретаря. Голос его окреп, щеки покраснели. - Так как мы одни стоим за народ, народ нас любит. Мы будем стоять за него до конца. Мы кликнем клич против этих папистов, которые недостойны называться англичанами, и наш боевой клич громом прокатится по всей стране. Я хочу быть достоин девиза, начертанного на моем гербе: "Призван, избран, верен".

- Да, - сказал секретарь. - Призван богом.

- Правда!

- Избран народом. - Да.

- Верен и тому и другому.

- До плахи!

Трудно описать то волнение, с каким лорд отвечал на подсказки секретаря, стремительность его речи, возбужденные жесты и тон, в которых сквозь обычную сдержанность пуританина прорывалось что-то неукротимое, почти исступление. Несколько минут он быстро шагал из угла в угол, затем круто остановился и воскликнул:

- Гашфорд, да ведь и вы вчера воодушевили их! Да, да, и вы тоже.

- Это ваша заслуга, милорд, -секретарь смиренно приложил руку к сердцу,

- я следовал вашему при меру.

- Вы говорили хорошо, - сказал лорд Джордж. Вы - достойное орудие нашего великого дела. Позвоните, пожалуйста, Джону Груби, пусть перенесет мои вещи в спальню. И, если вы не очень устали, подождите здесь, пока я разденусь: мы, как всегда, потолкуем о наших делах.

- Устал? Это я-то, милорд? Какая доброта и заботливость! Настоящий христианин!

С этими словами, произнесенными как бы про себя, секретарь наклонил кувшин и пытливо заглянул внутрь, проверяя, сколько там еще осталось вина.

На звонок появились одновременно Джон Уиллет и Джон Груби, первый - с парадным подсвечником, второй - с дорожным мешком, и оба проводили лорда в его спальню. А секретарь, оставшись один, зевал, клевал носом и, наконец, крепко уснул, сидя перед огнем.

Через некоторое время (а ему-то казалось, что он вздремнул только на одну минуту) его разбудил голос Джона Груби над самым его ухом:

- Мистер Гашфорд, милорд уже в постели.

- Ага. Хорошо, Джон, - ответил секретарь мягко. Спасибо, Джон. Можете идти спать, не дожидаясь меня. Я знаю, где моя комната.

- Хоть бы вы сегодня больше не утруждали себя и не докучали милорду разговорами про Кровавую Марию! - сказал Джон. -И зачем только эта проклятая старуха родилась на свет!

- Я же вам сказал, чтобы вы шли спать, Джон, разве вы не слышали?

- От всех этих Кровавых Марий, да великих королев Бесс, да синих кокард, да "Долой папистов!", от этих протестантских союзов и бесконечных речей милорд и так уже ополоумел, - продолжал Джон Груби, словно не слыша замечания Гашфорда и, как всегда, глядя не на него, а куда-то в пространство. - Стоит вам только выйти на улицу, как за нами бежит с криками

"Да здравствует Гордон!" толпа таких оборванцев, что от стыда просто не знаешь, куда глаза девать. Когда сидим дома, они орут, как черти, под окнами. А милорд, вместо того чтобы прогнать их, выходит на балкон да еще унижается перед ними, произносит речи, называет их "согражданами", "сынами Англии", благодарит за то, что пришли, - можно подумать, что он их нежно любит! Далась же им эта злосчастная Кровавая Мария - кричат о ней постоянно до хрипоты. Послушать их, так все они - протестанты, все до единого, от мала до велика. И протестанты эти, как я заметил, - большие охотники до серебряных ложек и всякой серебряной посуды: стоит только оставить открытым черный ход, как все утащат. Ну, да это еще полбеды, дай-то бог, чтобы чего похуже не было. Если вовремя не уймете этих бесноватых, мистер Гашфорд, - а вы-то и подливаете масла в огонь, знаю я вас! - так потом уже и вы с ними не справитесь. В один прекрасный день, когда наступит жаркая погода у

"протестантов" этих пересохнет в глотках, они разнесут вдребезги весь Лондон. Знаменитую Кровавую Марию - и ту перещеголяют.

Гашфорд давно скрылся, и тирада Джона Груби была обращена к пустой комнате. Ничуть не обескураженный этим открытием, Джон нахлобучил шляпу задом наперед, чтобы не видеть и тени ненавистной ему кокарды, и отправился спать, всю дорогу до своей комнаты уныло и зловеще качая головой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

А Гашфорд пошел в спальню своего хозяина, приглаживая на ходу волосы и напевая сквозь зубы какой-то псалом. На его улыбающемся липе написаны были почтительность и глубочайшее смирение. Подходя к двери лорда Джорджа, он откашлялся и запел громче.

Поведение его удивительно противоречило выражению лица, злобному и крайне отталкивающему, когда его никто не видел. Мрачно нависшие брови почти скрывали глаза, губы презрительно кривились, и даже приподнятые плечи, казалось, насмешливо перешептывались с большими отвислыми ушами.

- Tcc! - произнес он вполголоса, заглянув в спальню. - Кажется, уснул.

Дай-то бог! Столько забот, бессонных ночей, о стольких вещах приходится думать! Да хранит бог этого великомученика. Если есть святой человек в нашем грешном мире, так это - он.

Поставив на стол свечу, он на цыпочках подошел к камину, сел перед ним, спиной к кровати, и продолжал говорить вслух, якобы рассуждая сам с собой:

- Спаситель родной страны и веры, друг бедняков, враг гордецов и жестокосердых, надежда всех отверженных и угнетенных, кумир сорока тысяч смелых и верных английских сердец! Какие блаженные сны, должно быть, снятся ему!

Тут Гашфорд вздохнул, погрел руки над огнем, покачал годовой, как бы от избытка чувств, испустил вздох и опять протянул руки к огню.

- Это вы, Гашфорд? - окликнул его лорд Джордж - он вовсе не спал и, повернувшись на бок, наблюдал за секретарем с той минуты, как тот вошел в спальню.

- Ах, милорд! - Гашфорд вздрогнул и оглянулся, изобразив крайнее изумление. - Я вас разбудил!

- Я не спал.

- Не спали! - повторил Гашфорд с напускным смущением. - Не знаю, как и оправдаться перед вами, - я вслух в вашем присутствии высказывал свои мысли.

Но я все это думаю искренне, искренне! - воскликнул он, торопливо проводя рукавом по глазам. - К чему же сожалеть, что вы услышали?

- Да, Гашфорд, - взволнованно сказал бедный одураченный лорд, протягивая ему руку, - не сожалейте об этом. Я знаю, как горячо вы меня любите. Слишком горячо, - я не заслуживаю такого поклонения.

Гашфорд, ничего не отвечая, схватил руку лорда Джорджа и прижал ее к губам. Затем, встав, достал из дорожного мешка шкатулку, поставил ее на стол у камина, отпер ключом, который носил при себе, и, сев за стол, достал гусиное перо. Прежде чем обмакнуть в чернильницу, он пососал его - быть может, для того, чтобы скрыть усмешку, все еще бродившую на губах.

- Ну, сколько же у нас теперь в Союзе верных после недавнего призыва? -

осведомился лорд Джордж. - Действительно, сорок тысяч человек, или мы по-прежнему берем такую цифру только для круглого счета?

- Записано теперь даже больше сорока тысяч. На двадцать три человека больше, - ответил Гашфорд, просматривая бумаги.

- А фонды Союза?

- Не очень-то растут, но и в нашей пустыне перепадает манна небесная, милорд... В пятницу вечером поступили кое-какие лепты вдовиц... От сорока мусорщиков три шиллинга четыре пенса, от престарелого церковного сторожа прихода святого Мартина - шесть пенсов. От Звонаря другой церкви - шесть пенсов, от новорожденного младенца протестанта - полпенса, от объединения факельщиков - три шиллинга, из них один фальшивый. От арестантов-антипапистов из Ньюгетской тюрьмы - пять шиллингов четыре пенса, от друга из Бедлама - полкроны. От палача Денниса - один шиллинг...

- Этот Деннис - ревностный член нашего Союза, - заметил лорд Гордон. -

Вот и в прошлую пятницу я его видел в толпе на Уэлбек-стрит.

- Прекрасный человек, - подтвердил секретарь, - надежный, преданный и истинно верующий.

- Его следует поощрить, - сказал лорд Джордж. - Отметьте его в списке, а я с ним побеседую.

Гашфорд исполнил это приказание и продолжал читать список жертвователей:

- "Поклонники Разума" - полгинеи, "Друзья Свободы" - полгинеи, "Друзья Мира" - полгинеи, "Друзья Милосердия" - полгинеи, "Общество Памятующих о Кровавой Марии" - полгинеи, "Союз Непоколебимых" - полгинеи.

- Эти "Непоколебимые", кажется, новое объединение? - спросил лорд Джордж, лихорадочно грызя ногти.

- Это бывшие Рыцари-Подмастерья, милорд. Прежние члены этого общества постепенно выходили из него, когда кончался срок их учения, и потому общество переменило название, хотя в нем и сейчас есть немало подмастерьев и ремесленников.

- Как зовут их председателя? - спросил лорд Джордж.

- Председатель, - Гашфорд заглянул в свой список, - мистер Саймон Тэппертит.

- Ага, вспомнил! Это тот человечек, что иногда приходит на наши собрания с пожилой сестрой, а иногда - с другой женщиной... она, наверное, ревностная протестантка, но далеко не красавица.

- Он самый, милорд.

- Тэппертит, кажется, горячий сторонник нашего дела, не так ли, Гашфорд? - задумчиво спросил лорд Джордж.

- Да, милорд, один из самых рьяных. Он, как боевой конь, уже издалека чует битву. Во время уличных шествий он, точно одержимый, бросает в воздух шляпу и произносит зажигательные речи, стоя на плечах у товарищей!

- Отметьте Тэппертита, - приказал лорд Гордон. - Пожалуй, его следует назначить на ответственный пост.

- Ну, вот и все, - сказал секретарь, поставив птичку против фамилии Тэппертита. - Да, еще из копилки миссис Варден (открыта в четырнадцатый раз)

- семь шиллингов и шесть пенсов серебром и медяками и полгинеи золотом.

Потом - от Миггс (из жалованья за три месяца) - один шиллинг и три пенса.

- Миггс? Это мужчина?

- В списке указано, что женщина, - пояснил секретарь. - Это, кажется, та самая худая и долговязая особа, о которой вы только что сказали, что она далеко не красавица. Она иногда приходит с Тэппертитом и миссис Варден слушать ваши речи, милорд.

- Значит, миссис Варден - это та пожилая дама?

Секретарь утвердительно кивнул головой и кончиком пера почесал переносицу.

- Она - усердный член нашего братства, - заметил лорд Джордж. - Сборы денег проводит с большим рвением и успешно. А муж ее - тоже наш?

- Нет, это человек зловредный, недостойный такой жены, - ответил Гашфорд, складывая бумаги. - Он все еще бродит во тьме и упорно отказывается вступить в наш Союз.

- Тем хуже для него. Послушайте, Гашфорд...

- Да, милорд?

- Как вы думаете? - Лорд Джордж беспокойно заворочался в постели. - Не покинут меня все эти люди, когда придет время действовать? Я смело ратовал за них, я многое поставил на карту и ничего не замалчивал. Неужели же они отступятся от нашего дела?

- Нет, милорд, этого опасаться нечего, - отозвался Гашфорд с многозначительным взглядом, который не столько предназначался для успокоения лорда Джорджа (так как лорд как раз в эту минуту не смотрел на него), сколько был невольным отражением тайных мыслей секретаря. - Смею вас уверить, этого бояться не приходится.

- А того, что их... - начал лорд Джордж еще нервнее. - ...Но нет, ведь не может быть, чтобы они пострадали за то, что пошли за нами? Правда на нашей стороне, если бы даже сила оказалась против нас. Скажите, положа руку на сердце, вы так же в этом уверены, как я?

- Неужели вы сомневаетесь... - начал секретарь, но лорд Джордж нетерпеливо перебил его:

- Сомневаюсь? Нет. Кто сказал, что я сомневаюсь? Если бы у меня были какие-либо сомнения, разве я бросил бы родных, друзей, все на свете ради нашей несчастной родины? Ради несчастной родины, - повторил он словно про себя раз десять и, подскочив, воскликнул громко: - Ради этой несчастной страны, забытой богом и людьми, отданной во власть опасной лиге сторонников папы, страны, ставшей жертвой порока, идолопоклонства и деспотизма. Кто говорит, что я сомневаюсь? Ведь я призван, избран и верен? Отвечайте, да или нет?

- Да, верен богу, родине и себе! - воскликнул Гашфорд.

- И буду верен всегда. Повторяю: верен, хотя бы меня ждала плаха. Кто еще скажет это о себе? Вы, быть может? Или хоть один человек в Англии?

Секретарь наклонил голову в знак своего полнейшего согласия со всем, что было или будет сказано, и лорд Джордж успокоился. Голова его все ниже опускалась на подушку, и он, наконец, уснул.

Хотя в неистовой горячности изможденного и некрасивого лорда Гордона было что-то нелепо-комичное, вряд ли эта горячность вызвала бы усмешку у человека доброжелательного, а если бы и вызвала, то через минуту этому человеку стало бы совестно. Ибо и пыл лорда Джорджа и все его сомнения были глубоко искренни. Самым худшим в его натуре была нелепая восторженность и тщеславное стремление быть "вождем". В остальном же это был слабый человек -

и только. Такова уж печальная участь слабых людей, что даже их положительные черты - отзывчивость, доброта, доверчивость, все то, что у людей сильных и здравомыслящих является добродетелями, у них превращается в недостатки или даже в явно выраженные пороки.

Все время подозрительно косясь на кровать и внутренне посмеиваясь над глупостью своего хозяина, Гашфорд не вставал с места, пока тяжелое и шумное дыхание лорда Джорджа не убедило его, что можно уже уйти. Он запер шкатулку, положил ее на место (сперва вынув из секретного отделения два каких-то печатных листка) и на цыпочках вышел из комнаты, оглядываясь на бледное лицо спящего, над которым пыльные султаны, украшавшие изголовье парадной кровати, качались уныло и зловеще, как над погребальными дрогами.

На лестнице Гашфорд остановился, прислушался, проверяя, все ли спокойно, и, сняв башмаки, чтобы не потревожить чей-либо чуткий сон, сошел вниз. Здесь он подсунул одно из воззваний под входную дверь, затем тихонько прокрался в свою комнату и бросил через окно во двор вторую бумажку, предусмотрительно завернув в нее камень, чтобы ее не унесло ветром.

Воззвания эти были озаглавлены: "Всем протестантам, к которым это попадет в руки", и гласили:

"Братья! Всем, кто найдет это, следует без промедления присоединиться к сторонникам лорда Джорджа Гордона. Настали смутные и грозные времена, готовятся великие события. Внимательно прочтите это воззвание, сберегите его и передайте другим. За короля и Англию! Союз Протестантов"

- Сеем и сеем, - промолвил Гашфорд, закрывая окно. - А когда же придет время жатвы?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Все, что окружено тайной, хотя бы это было нечто чудовищное или до смешного нелепое, обладает загадочным очарованием и притягательной силой, неотразимо действующими на толпу. Лжепророки, лжесвященники, лжепатриоты, лжечудотворцы всех видов очень успешно пользовались всегда людским легковерием, и если они на время брали верх над Истиной и Разумом, то были обязаны своим успехом скорее таинственности, чем многим другим средствам из арсенала лжи и плутовства. С сотворения мира любопытство - самая непреодолимая человеческая слабость. Пробуждать это любопытство, разжигать его, удовлетворяя лишь наполовину, так, чтобы всегда что-то оставалось неразгаданным, - вернейший путь к власти над невежественными умами.

Если бы кто-нибудь стал на Лондонском мосту и до хрипоты призывал прохожих вступить в Союз, возглавляемый лордом Джорджем Гордоном (цели этого Союза были никому не понятны, в чем и крылся секрет его успеха),-он, вероятно, завербовал бы за месяц каких-нибудь два десятка сторонников. Если бы всех ревностных протестантов публично призывали объединиться заведомо для того, чтобы время от времени петь хором гимны, слушать скучные речи и, наконец, посылать в парламент протесты против отмены законов, преследующих католических священников, наказующих пожизненным заключением тех, кто воспитывает детей своих в католической вере, и лишающих всех католиков права наследовать или приобретать в Соединенном Королевстве всякого рода недвижимое имущество, - то все эти цели, столь мало говорящие уму и сердцу простого народа, могли бы увлечь разве какую-нибудь сотню людей. Но когда пошла глухая молва, что под видом Союза Протестантов какая-то тайная организация с неведомыми, грандиозными планами действует против правительства, когда зашептались повсюду о сговоре католических стран, решивших поработить Англию, ввести в Лондоне инквизицию и превратить загоны Смитфилдского рынка* в костры и плахи, когда и в парламенте и вне его некий энтузиаст, сам себя не понимавший, стал сеять тревогу и ужас, и давно отжившие свой век, покоившиеся в могилах пугала были извлечены на свет божий для устрашения легковерных невежд, - и все это делалось втайне, а прокламации с призывом вступить в Великий Протестантский Союз для защиты веры, жизни и свободы разбрасывались украдкой на людных дорогах, подкладывались под двери домов, влетали в окна, или по ночам на улицах их совали в руки прохожим; когда эти воззвания облепили стены и заборы, лезли в глаза на каждом столбе, каждой тумбе и, казалось, даже неодушевленные предметы вокруг заразились общим страхом, и все побуждало людей вслепую примкнуть к этому неведомому союзу борьбы неизвестно с чем и для чего, -

тогда словно безумие охватило всех, и число членов Союза, возрастая день ото дня, достигло сорока тысяч.

Во всяком случае, такую цифру называл в марте 1780 года лорд Джордж Гордон, председатель Союза. А верно это было или нет, мало кто знал или пытался проверить. Союз никогда не устраивал публичных демонстраций, о нем знали только со слов лорда Гордона, и многие считали, что существование такого союза - лишь плод его расстроенного воображения. Воодушевленный, должно быть, успехом мятежа, вспыхнувшего год назад в Шотландии по такому же поводу, лорд Гордон любил разглагольствовать о великом движении протестантов, но в палате общин, членом которой он состоял, с ним мало считались и называли его полоумным, так как он выступал против всех партий, не принадлежа ни к одной. Известно было, что в стране есть недовольные, - но где же их не бывает? Лорд Гордон и раньше имел обыкновение обращаться к народу с речами, писал воззвания и брошюры по разным вопросам, но до сих пор все его усилия ничего не изменили в Англии, и от нынешней его затеи тоже не ожидали ничего. Так же, как появился он перед читателем, лорд время от времени появлялся перед публикой, но на другой же день о нем забывали. И вдруг, так же неожиданно, как он появился на страницах этой повести, после промежутка в пять долгих лет, и сам лорд и его деятельность стали настойчиво привлекать внимание тысяч людей, которые все эти годы участвовали в жизни страны и, не будучи ни слепы, ни глухи к событиям этой жизни, едва ли вспоминали когда-нибудь о лорде Гордоне.

- Милорд, - позвал Гашфорд па другое утро, отдернув полог у кровати и наклонясь к уху лорда Джорджа. - Милорд!

- А? Кто тут? Что такое?

- Било девять, - сказал секретарь, с елейным видом складывая руки. -

Хорошо ли вы почивали? Надеюсь, что хорошо. Если молитвы мои услышаны, вы, наверное, восстановили свои силы.

- Признаться, я спал так крепко, - лорд Джордж протер глаза и осмотрелся, - так крепко, что даже не совсем припоминаю... Где это мы?

- Ах, милорд! - воскликнул Гашфорд с улыбкой.

- Впрочем... Да, да, - продолжал лорд Джордж. - Так вы не еврей?

- Еврей? Я? - ахнул благочестивый секретарь, невольно отшатнувшись.

- Понимаете, Гашфорд, мне снилось, что мы с вами евреи. Да, что оба мы

- евреи с длинными бородами.

- Господи помилуй! Что вы, милорд! Это не лучше, чем быть папистами!

- Пожалуй, что не лучше, - согласился лорд Гордон. - Вы и в самом деле так думаете, Гашфорд?

- Конечно, - воскликнул секретарь с выражением крайнего изумления.

- Гм...-пробормотал лорд Гордон. - Да, вы, пожалуй, правы.

- Надеюсь, милорд, - начал было секретарь.

- Надеетесь? - перебил его лорд Гордон. - Почему это вы надеетесь?

Ничего дурного нет в таких мыслях.

- В таких снах, - поправил его секретарь.

- Снах? Нет, и в мыслях наяву.

- "Призван, избран, верен", - произнес Гашфорд, беря со стула часы лорда Джорджа и как бы в рассеянности читая вслух надпись на крышке.

То была мелочь, не стоящая внимания, попросту следствие минутной задумчивости. Но едва прозвучали эти три слова, как лорд Джордж сразу осекся, присмирел и, покраснев, умолк. Словно совершенно не замечая этой перемены, хитрый секретарь, якобы затем, чтобы поднять штору, отошел к окну, чтобы дать лорду Джорджу оправиться от смущения.

- Наше святое дело отлично подвигается, милорд, - сказал он, вернувшись к кровати. - Я и этой ночью не терял времени. Перед тем как лечь, подбросил два воззвания, и к утру оба исчезли. Я целых полчаса пробыл внизу, но не слышал, чтобы кто-нибудь в доме обмолвился о них хоть словечком. Предвижу, что они сделают свое дело, привлекут в наши ряды парочку неофитов, и кто знает, сколько их будет еще, когда господь благословит ваши вдохновенные труды?

- Да, это с самого начала оказалось замечательным средством, -

отозвался лорд Джордж. - И сослужило прекрасную службу в Шотландии. Вот мысль, вполне достойная вас... Вы мне напомнили, Гашфорд, что не следует лениться, когда нашему винограднику грозит гибель под ногами папистов.

Распорядитесь, чтобы оседлали лошадей, надо ехать и приниматься за дело!

Он сказал это, покраснев от волнения, и так пылко, что секретарь счел дальнейшее воздействие на него излишним и молча вышел.

"Ему снилось, что он еврей! -рассуждал он мысленно, закрыв за собой дверь спальни. - А ведь он может и наяву дойти до этого, это даже довольно вероятно. Что ж, я не против - при условии, что ничего на этом не потеряю.

Религия евреев подойдет мне не хуже всякой другой. Среди евреев есть богатые люди... Притом мне порядком надоело бриться. Да, право, я ничего не имею против такой перемены. Но до поры до времени мы должны быть самыми ревностными христианами. Наш пророческий девиз пригодится для всех религий по очереди - Это большое удобство".

Занятый такими утешительными размышлениями, Гашфорд сошел в столовую и позвонил, чтобы ему подали завтрак.

Лорд Джордж оделся быстро (его незатейливый туалет не требовал ни времени, ни усилий) и, так как его умеренность в еде равнялась пуританской строгости его одежды, он очень скоро управился со своим завтраком. Зато его секретарь, потому ли, что он больше ценил радости земного существования, или больше заботился о поддержании своих духовных и физических сил на благо великой миссии протестантов, добросовестно ел и пил до последней минуты, и только после трех-четырех напоминаний со стороны Джона Груби нашел в себе мужество оторваться от обильного стола мистера Уиллета.

Утирая жирные губы, он сошел вниз, уплатил по счету и, наконец, сел на свою лошадь. Лорд Джордж, который, поджидая его, прохаживался перед домом и, энергично жестикулируя, разговаривал сам с собой, тоже вскочил в седло и, ответив на торжественный поклон Джона Уиллета и прощальные возгласы десятка зевак, которые толпились у крыльца гостиницы, привлеченные сюда вестью, что в "Майском Древе" ночевал настоящий живой лорд, они тронулись в путь с Джоном Груби в арьергарде.

Мистеру Уиллету еще накануне вечером внешность лорда Джорджа Гордона показалась несколько странной, а поутру впечатление это еще во сто раз усилилось. Сидя прямо, как палка, на костлявой лошади, угловатый и нескладный, он подскакивал и мотался всем телом при каждом ее движении, некрасиво выставив локти, а его длинные прямые волосы развевались по ветру,

- трудно было представить себе что-нибудь нелепее и комичнее этой фигуры.

Вместо хлыста он держал в руке длинную трость с золотым набалдашником, столь же внушительную, как булава современного лакея, и самая его манера держать это громоздкое оружие - то прямо перед собой, как кавалерист держит саблю, то на плече, как мушкет, то между большим и указательным пальцами, и всегда одинаково неуклюже и неловко - делало лорда Гордона еще более смешным. Его худоба, его чопорная, важная осанка, необычайный костюм, подчеркнутая -

невольно или умышленно - странность манер, природные и напускные черты, отличавшие его от других людей, могли бы вызвать смех у самого сурового зрителя, и этим объяснялись улыбки, перешептывания и насмешки, которыми его провожали, когда он уезжал из "Майского Древа".

Совершенно не замечая, какое он производит впечатление, лорд Гордон ехал рысцой рядом со своим секретарем, почти всю дорогу разговаривая сам с собой. В двух-трех милях от Лондона на дороге стали уже попадаться прохожие, знавшие лорда в лицо; они указывали на него тем, кто его не знал, иногда останавливались и смотрели ему вслед или - одни в шутку, другие всерьез -

кричали: "Ура, Джорди! Долой папистов!" А он в ответ торжественно снимал шляпу и кланялся. Когда всадники добрались до города и ехали по улицам, на лорда все чаще обращали внимание, встречая его то смехом, то свистом. Иные оглядывались на него и улыбались, другие с удивлением спрашивали, кто он такой, и по мостовой рядом с его лошадью бежали какие-то люди, приветствуя его криками. Там, где был затор телег, портшезов, карет и приходилось останавливать лошадь, лорд Гордон, сняв шляпу, кричал "Джентльмены, долой папистов!", на что "джентльмены" отвечали громовым девятикратным "ура";

затем он продолжал путь, а за ним бежали десятка два самых неприглядных оборванцев и орали до хрипоты.

Приветствовали его и старушки - их на улицах было немало, и все они знали лорда Гордона. Некоторые - не очень-то высокопоставленные, всякие разносчицы и торговки фруктами - хлопали сморщенными руками и кричали старчески-пискливыми или пронзительными голосами: "Ура, милорд!" Старушки махали, кто рукой, кто платком, веером или зонтиком, а в домах распахивались окна, и те, кто высовывался, звали всех остальных посмотреть на милорда. Все эти знаки почтения лорд Гордон принимал с глубочайшей серьезностью и признательностью, кланяясь в ответ очень низко и так часто, что голова его почти все время оставалась непокрытой, и, проезжая, поднимал глаза к окнам с видом человека, который совершает торжественный въезд и хочет показать, что он ничуть не возгордился.

Так их кортеж проследовал (к величайшему неудовольствию Джона Груби) по всему Уайтчеплу, по Лиденхолл-стрит и Чипсайду до "Погоста св. Павла"*.

Подъехав к собору, лорд Гордон остановился, сказал что-то Гашфорду и, подняв глаза к величественному куполу, покачал головой, словно говоря: "Церковь в опасности!" Тут окружавшая их толпа, разумеется, снова принялась драть глотки. И лорд двинулся дальше под громкие крики, кланяясь еще ниже, Так проехал он по Стрэнду, затем улицей Ласточек до Оксфорд роуд и, наконец, добрался до своего дома на Уэлбек-стрит близ Крвендиш-сквера. Здесь он, взойдя на крыльцо, простился с проводившими его до самого дома двумя-тремя десятками зевак, воскликнув: "Джентльмены, долой папистов!

Прощайте, храни вас бог!" Такого короткого прощанья никто не ожидал, оно вызвало общее недовольство и крики - "Речь! Речь!" Это требование было бы выполнено, если бы рассвирепевший Джон Груби не налетел на толпу с тремя лошадьми, которых он вел в конюшню, и не заставил всех разбежаться по соседним пустырям, где они принялись играть в орлянку, чет и нечет, лунку, стравливать собак и предаваться другим невинным протестантским развлечениям.

После полудня лорд Джордж снова вышел из дому, облаченный в черный бархатный кафтан, клетчатые панталоны и жилет традиционных цветов шотландского клана Гордонов - все такого же квакерского покроя. В этом костюме, придававшем ему еще более эксцентричный и нелепый вид, он пешком отправился в Вестминстер*. А Гашфорд усердно занялся делами и все еще сидел за работой, когда - уже в сумерки - Джон Груби доложил ему, что его спрашивает какой-то человек.

- Пусть войдет, - сказал Гашфорд.

- Эй, вы, входите! - крикнул Джон кому-то, стоявшему за дверью. - Вы ведь протестант?

- Еще бы! - отозвался чей-то низкий и грубый голос.

- Оно и видно, - заметил Джон Груби. - Где бы я вас ни встретил, сразу признал бы в вас протестанта. - С этими словами он впустил посетителя и вышел, закрыв за собой дверь.

Перед Гашфордом стоял приземистый, плотный мужчина с низким и покатым лбом, копной жестких волос и маленькими глазками, так близко посаженными, что, казалось, только его перебитый нос мешал им слиться в один глаз нормального размера. Шея его была обмотана грязным платком, скрученным жгутом, из-под которого видны были вздутые жилы, постоянно пульсировавшие, словно под напором сильных страстей, злобы и ненависти. Его вельветовый костюм, сильно потертый и засаленный, вылинял так, что из черного стал серовато-бурым, как зола, выколоченная из трубки или пролежавшая весь день в погасшем камине, носил следы многих попоек и от него исходил крепкий запах портовых кабаков. Штаны на коленях были стянуты вместо пряжек обрывками бечевки, а в грязных руках он держал суковатую палку с набалдашником, на котором было вырезано грубое подобие его собственной отталкивающей физиономии. Этот посетитель, сняв свою треуголку, со скверной усмешкой поглядывал на Гашфорда, ожидая, пока тот удостоит его внимания.

- А, это вы, Деннис! - воскликнул секретарь. - Садитесь.

- Я только что встретил милорда, - сказал Деннис, указывая большим пальцем в ту сторону, где, видимо, произошла встреча. - А он мне и говорит -

милорд, то есть... "Если вам, говорит, делать нечего, сходите ко мне домой да потолкуйте с мистером Гашфордом". Ну, а в этот час, сами понимаете, какое у меня может быть дело? Я работаю только днем. Ха-ха-ха! Вышел подышать свежим воздухом и повстречал милорда. Я, как сыч, мистер Гашфорд, прогуливаюсь по ночам.

- Но бывает, что и днем, а? - сказал секретарь. - Когда выезжаете в полном параде?

- Ха-ха-ха! - Посетитель громко захохотал и шлепнул себя по ляжке. -

Такого шутника, как вы, мистер Гашфорд, во всем Лондоне и Вестминстере не сыщешь! И у милорда нашего язык хорошо подвешен, но против вас он просто дурак дураком. Да, да, верно вы сказали - когда я выезжаю в полном параде...

- В собственной карете, - добавил секретарь, - и с собственным капелланом, не так ли? И со всем прочим, как полагается?

- Ох, уморите вы меня! - воскликнул Деннис с новым взрывом хохота.

-Ей-ей, уморите!.. А что новенького, мистер Гашфорд? - прибавил он сиплым голосом. - Нет ли уже приказа разгромить какую-нибудь папистскую церковь или что-нибудь в этом роде?

- Tсc! - остановил его секретарь, разрешив себе лишь едва заметную усмешку. - Боже упаси! Вы же знаете, Деннис, - мы объединились только для самых мирных и законных действий.

- Знаю, знаю, - подхватил Деннис, прищелкнув языком, - недаром же я вступил в Союз, верно?

- Конечно, - подтвердил Гашфорд с той же усмешкой. А Деннис опять загоготал и еще сильнее хлопнул себя по ляжке. Нахохотавшись до слез, утирая глаза кончиком шейного платка, он прокричал:

- Нет, право, другого такого шутника днем с огнем не сыскать!

- Мы с лордом Джорджем вчера вечером как раз говорили о вас, - начал Гашфорд после короткого молчания. - Он считает, что вы очень преданы нашему делу.

- Так оно и есть, - подтвердил палач.

- Что вы искренне ненавидите папистов.

- И это верно. - Свое утверждение Деннис подкрепил сочным ругательством. - И вот что я вам скажу, мистер Гашфорд, - он положил на пол шляпу и палку и медленно похлопывал пальцами одной руки по ладони другой. -

Заметьте, я на государственной службе, работаю для куска хлеба и дело свое делаю добросовестно. Так или нет?

- Бесспорно, так.

- Отлично. Еще два слова. Ремесло мое - честное, протестантское, английское ремесло, оно установлено законом. Верно я говорю?

- Ни один живой человек в этом не сомневается.

- Да и мертвый тоже. Парламент что говорит? Парламент говорит: "Если мужчина, женщина или ребенок сделает что-нибудь против наших законов..."

Сколько у нас сейчас таких законов, что присуждают к виселице, мистер Гашфорд? Пятьдесят наберется?

- Точно не знаю, - ответил Гашфорд, откинувшись в кресле и зевая. - Во всяком случае, их немало.

- Ладно, скажем, полсотни. Значит, парламент говорит: "Если мужчина, женщина или ребенок провинится в чем-нибудь против одного из этих пятидесяти законов, то дело Денниса - покончить с этим мужчиной, или женщиной, или ребенком". Если к концу сессии таких набирается слишком много, в дело вмешивается Георг Третий* и говорит: "Нет, это слишком много для Денниса.

Половину я оставляю себе, а половина пойдет Деннису". Бывает и так, что он подкинет мне неожиданно кого-нибудь в придачу, - вот три года назад подкинули мне Мэри Джонс, молодую бабенку лет девятнадцати, которую привезли в Тайберн с грудным ребенком на руках и вздернули за то, что она стащила с прилавка в магазине на Ледгет-Хилл штуку холста, хотя, когда торговец это заметил, она положила холст обратно. До того за ней ничего худого не водилось, да и на эту кражу толкнула ее только нужда: мужа за три недели перед тем забрали в матросы, и ей с двумя малышами пришлось побираться. Это все свидетели показали на суде. Ха-ха! Что поделаешь - таков закон и обычай у нас в Англии, а наши законы и обычаи - наша слава. Не так ли, мистер Гашфорд?

- Разумеется, - подтвердил секретарь.

- И когда-нибудь, - продолжал палач, - наши внуки вспомнят дедовские времена и, видя, как с тех пор все переменилось, скажут: "Славное было тогда времечко, а теперь у нас все идет хуже да хуже". Скажут ведь, мистер Гашфорд?

- Несомненно скажут, - согласился секретарь.

- Ну, вот видите ли, - продолжал палач, - если паписты возьмут верх и вместо того, чтобы вешать, начнут варить и жарить людей, что станется с моим ремеслом? А ведь оно-опора закона! Если на него ополчатся, что тогда будет с законами, что будет с религией и всей страной?.. Вы в церкви бывали когда-нибудь, мистер Гашфорд?

- "Когда-нибудь"? - сердито повторил секретарь. - Еще бы!

- Ну, и мне случилось быть там раз - нет, два раза, считая тот, когда меня крестили. И когда я слышал, как молились там за парламент, и вспоминал при этом, сколько новых законов, посылающих людей на виселицу, издает парламент во время каждой сессии, я говорил себе: это за меня люди молятся в церкви. Так что понимаете, мистер Гашфорд, - тут палач свирепо потряс своей палкой, - на мое протестантское ремесло посягать нельзя, нельзя менять наши протестантские порядки, и я на все пойду, чтобы этого не допустить. Пусть паписты и не пробуют сунуться ко мне - разве что закон отдаст их мне в обработку. Рубить головы, жечь, поджаривать - всего этого быть не должно.

Только вешать - и делу конец. Милорд недаром говорит, что я - парень усердный: чтобы отстоять великие протестантские законы, которые дают мне работы вволю, я готов, - он стукнул палкой о пол, - драться, жечь, убивать, делать все, что прикажете, какое бы это ни было дьявольское и смелое дело и чем бы оно ни кончилось для меня, хотя бы той же виселицей. Так и знайте, мистер Гашфорд!

Это неоднократное осквернение благородного слова "закон", которым он оправдывал свое гнусное ремесло, Деннис соответственно завершил, с азартом выпалив десятка два ужаснейших ругательств, затем утер лицо все тем же шейным платком и заорал:

- Долой папистов! Клянусь дьяволом, я истинно верующий!

Гашфорд сидел, откинувшись в кресле и устремив на Денниса глаза, так глубоко запавшие и настолько затененные густыми нависшими бровями, что палач совсем не ощущал их взгляда, словно разговаривал со слепым. Некоторое время секретарь молча усмехался, затем сказал, медленно отчеканивая слова:

- Да, вы действительно рьяный протестант, Деннис, бесценный для нас человек, самый верный из всех, кого я знаю в нашем Союзе. Но вам следует себя сдерживать, быть миролюбивым, послушным и кротким, как ягненок. И я уверен, что вы таким будете.

- Ладно, ладно, мистер Гашфорд, там увидим... Думаю, останетесь мною довольны, - отозвался Деннис, тряхнув головой.

- И я так думаю, - сказал секретарь все тем - же мягким и многозначительным тоном. - В будущем месяце или в мае, когда билль о льготах папистам будет внесен в палату общин, мы хотим в первый раз созвать всех наших людей. Милорд подумывает о том, чтобы устроить шествие по улицам, -

конечно, с самой невинной целью: показать наши силы и сопровождать нашу петицию до самых дверей палаты общин.

- Чем скорее, тем лучше, - сказал Деннис и опять грубо выругался,

- Нас так много, что придется разделиться на отряды, - продолжал Гашфорд, словно не слыша его слов. - И хотя прямых указаний мне не дано, позволю себе сказать, что лорд Джордж считает вас вполне подходящим человеком для того, чтобы стать во главе одного из этих отрядов. И я тоже не сомневаюсь, что вы будете превосходным командиром.

- Испытайте меня, - сказал палач, отвратительно подмигивая.

- Вы будете сохранять выдержку и хладнокровие, знаю. - Секретарь не переставал улыбаться, пряча глаза так, что его зоркое наблюдение оставалось незаметным для собеседника, - слушаться приказов и строго обуздывать себя. И я уверен, что не введете в беду свой отряд.

- Мистер Гашфорд, я их поведу на... - начал было палач задорно, но вдруг Гашфорд сделал ему знак замолчать и притворился, что пишет, так как в эту минуту Джон Груби открыл дверь и заглянул в комнату.

- Тут к вам пришел еще один протестант, - сказал он.

- Пусть подождет в той комнате, - отозвался секретарь самым слащавым тоном. - Я сейчас занят.

Но Джон уже привел нового посетителя к двери, и тот, непрошеный, ввалился в комнату. Это был Хью, так же неряшливо одетый и такой же беспечно-дерзкий, как всегда.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Гашфорд, заслонив рукой глаза от света, несколько мгновений, сдвинув брови, вглядывался в Хью, - ему казалось, что он где-то недавно видел этого парня, но он не мог припомнить, где и при каких обстоятельствах. Впрочем, его недоумение быстро рассеялось, и раньше чем Хью успел вымолвить хоть слово, лицо Гашфорда прояснилось:

- Ага, помню! Можете идти, Джон, вы мне больше не нужны. А вы, Деннис, пока останьтесь.

- Я к вам, хозяин, - сказал Хью, когда Груби вышел.

- Слушаю вас, мой друг, - отвечал секретарь самым учтивым тоном. - Что привело вас сюда? Надеюсь, мы ничего не забыли в вашей гостинице?

Хью отрывисто рассмеялся и, сунув руку за пазуху, вытащил одно из тех воззваний, которые тайно разбрасывал Гашфорд. Оно было перепачкано, так как пролежало целую ночь на дворе. Бумажку эту Хью положил па стол перед секретарем, предварительно развернув ее на колене и разгладив своей широкой ладонью.

- Вы забыли только вот эту штуку, сэр. Как видите, она попала в хорошие руки.

- А что это такое? - спросил Гашфорд с прекрасно разыгранным изумлением, вертя в руках листок. - Где вы это раздобыли, приятель? И в чем тут дело? Ничего не понимаю.

Немного обескураженный таким приемом, Хью смотрел то на секретаря, то на Денниса, который, стоя у стола, украдкой разглядывал незнакомого парня, чья наружность и повадки, кажется, весьма пришлись ему по вкусу. Решив, что взгляды Хью - немой призыв и к нему тоже, мистер Деннис трижды покачал головой, словно говоря: "Нет, Гашфорд ничего не знает, ручаюсь, что не знает. Побожиться готов!" - и, заслонив лицо от Хью концом грязного шейного платка, кивал головой и хихикал за этим заслоном в знак своего величайшего восхищения хитростью секретаря.

- Да здесь же написано, чтобы тот, кто найдет это, шел сюда, к вам, -

сказал Хью. - Я не грамотен, но я показывал это одному знакомому человеку, и он сказал, что так тут сказано.

- Совершенно верно, - подтвердил Гашфорд, широко открывая глаза. - Вот чудеса! Как эта бумажонка попала к вам, милейший?

- Мистер Гашфорд! - свистящим шепотом сказал палач. -Во всем Ньюгете нет вам равного!

Услышал ли Хью эти слова, догадался ли по гримасам Денниса, что его морочат, или, быть может, еще раньше разгадал хитрости секретаря, - но он, по своему обыкновению, сразу пошел напролом.

- Послушайте, - сказал он, протянув руку и отобрав у секретаря воззвание. - Хватит уже толковать про эту бумажку, да про то, что в ней говорится. Вы ничего не знаете, а я еще меньше, и он, - Хью взглянул на Денниса, - тоже. Словом, никто из нас не знает, откуда она взялась, для чего писана, - и делу конец. А пришел я к вам вот зачем: хочу идти против католиков. Я антипапист и готов записаться в ваш Союз и принять присягу.

- Запишите его, мистер Гашфорд, - одобрительно сказал Деннис. - Вот за это люблю молодца - приступает прямо к делу, без обиняков и лишней болтовни!

- А на кой черт стрелять мимо цели? - отозвался Хью.

- Вот и я это самое говорю, - сказал палач. - Ты, я вижу, как раз такой парень, какие мне требуются в мой отряд. Мистер Гашфорд, кончайте это дело, внесите его в списки. Пусть он будет моим крестником, а в честь его крещения мы зажжем костры на развалинах Английского банка*.

После этих и других столь же лестных выражений доверия мистер Деннис наградил Хью энергичным тумаком в спину, на что Хью не замедлил ответить тем же.

- Долой папистов, брат! - крикнул палач.

- Долой богачей, брат! - откликнулся Хью.

- Папистов, папистов! - поправил его секретарь с присущей ему кротостью.

- Это все равно! - воскликнул Деннис. - Верно он говорит! Долой всех и все, мистер Гашфорд, и да здравствует протестантская вера! Действовать пора, мистер Гашфорд! Самое время!

Секретарь, весьма благосклонно наблюдавший эту демонстрацию патриотических чувств, только что хотел сделать какое-то замечание, как Деннис, подойдя к нему вплотную и прикрывая рот рукой, подтолкнул его локтем и хриплым шепотом сказал:

- Вы пока не распространяйтесь насчет моей государственной должности, мистер Гашфорд. У людей, знаете ли, есть разные предрассудки, ему мое ремесло может не понравиться. Подождите, пока мы с ним ближе сойдемся. А парень хорош, верно? И сложен-то как!

- Да, здоровенный малый.

- Поглядите на него, мистер Гашфорд, - продолжал шептать Деннис с тем опасным восхищением, с каким, вероятно, голодный каннибал способен смотреть даже на близкого друга. - Видали вы когда-нибудь, - тут он еще ближе нагнулся к уху секретаря и заслонил рот уже обеими ладонями, - такую шею?

Вот уж, можно сказать, есть на что надеть петлю! Вы только гляньте!

Секретарь согласился, призвав на помощь весь свой светский такт (трудно профану разделять такие чисто профессиональные и потому несколько своеобразные вкусы), и, задав кандидату несколько обычных вопросов, принял его в члены Великого Протестантского Союза Англии. Благополучное окончание этой церемонии доставило мистеру Деннису истинное удовольствие, перешедшее в настоящий восторг, когда он услышал, что новый член Союза не умеет ни читать, ни писать. Ибо (так клятвенно уверял Деннис) эти два искусства -

величайшее из бедствий, когда-либо постигавших цивилизованное человечество, и ничто так не вредит общественно-полезному и доходному делу, которое он, Деннис, имеет честь выполнять на своем государственном посту.

Внеся Хью в список, Гашфорд своим обычным тоном предупредил его, что у сообщества, в которое он вступил, цели мирные и строго законные (во время этого разъяснения мистер Деннис беспрестанно подталкивал Хью локтем и делал какие-то странные гримасы), и затем дал понять обоим гостям, что он желает остаться один. Они тотчас распрощались с ним и вместе вышли на улицу.

- Ты куда, братец? - спросил Деннис. - Идешь прогуляться?

- Пойду, куда хотите, - отозвался Хью.

- Вот это по-компанейски, - одобрил его новый знакомый. - Куда бы нам пойти?.. Давай-ка посмотрим на те двери, в которые мы скоро здорово забарабаним, - согласен?

Хью ответил утвердительно, и они не спеша зашагали по направлению к Вестминстеру, где тогда заседали обе палаты парламента. Замешавшись в толпу слуг, носильщиков, факельщиков, рассыльных и всякого рода зевак, теснившихся среди лошадей и экипажей, они долго слонялись здесь, и новый знакомый Хью с многозначительными ужимками указывал ему, где самые незащищенные и доступные части здания, объяснял, как легко пробраться в кулуары, а оттуда - до самых дверей палаты общин, и если войти толпой, то выкрики несомненно будут услышаны в зале заседания. Все эти и многие другие сведения такого же рода Хью выслушивал с явным удовольствием. Деннис называл ему также членов палаты лордов и палаты общин, входивших в здание или выходивших оттуда, объяснял, кто из них - друг католиков, кто - враг, советовал хорошенько рассмотреть и запомнить их экипажи и ливреи их лакеев, чтоб отличить их, когда понадобится. Порой Деннис тащил Хью к окнам проезжавшей кареты, чтобы он рассмотрел при свете фонарей лицо ее владельца. Он проявлял во всем такую осведомленность, какая могла быть только результатом основательного изучения. И в самом деле, позднее, когда Хью и Деннис больше сблизились, Деннис признался ему, что давно уже собирает такого рода сведения.

Но больше всего поразило Хью то, что в толпе он приметил множество людей, которые группами - по двое или по трое - шныряли здесь, видимо с одной и той же тайной целью. С большинством этих людей спутник Хью обменивался только едва заметным кивком или взглядом, но по временам кто-нибудь из них подходил и, среди окружающей сутолоки, став рядом с Деннисом, но не поворачивая головы, будто и не видя его, тихо произносил несколько слов, на которые тот отвечал так же осторожно. Затем они расходились, как чужие. Иные из этих людей часто появлялись снова, неожиданно вынырнув из толпы около Хью, и, проходя, пожимали ему руку или пристально заглядывали в лицо, но не заговаривали с ним, так же как и он с ними: ни один не обмолвился ни словом.

Любопытно было и то, что, когда бы Хью ни опустил глаза, он видел, как протягивалась чья-то рука и, сунув бумажку в карман или в руку стоящего рядом человека, исчезала так внезапно, что невозможно было уследить за ней.

И ни на одном из окружающих лиц быстрый взгляд Хью не мог уловить ни малейшего смущения или удивления. Он то и дело замечал у себя под логами такие листки, как тот, что он прятал за пазухой, но Деннис шепотом приказывал ему не поднимать их, даже не смотреть на них. И они проходили, не трогая ни одного.

Прослонявшись таким манером перед парламентом и по всем окрестным улицам чуть не два часа, друзья повернули обратно, и Деннис спросил у Хью, что он думает обо всем виденном и готов ли принять участие в жарком деле, если дойдет до этого.

- Чем жарче, тем лучше, - ответил тот. - Я на все готов.

- Я тоже, - объявил его новый знакомый. - И не мы одни, таких много.

Они скрепили свои слова рукопожатием, торжественной клятвой и градом ужасных ругательств по адресу папистов.

Так как после столь долгой прогулки им захотелось промочить горло, Деннис предложил пойти вместе в "Сапог", где всегда имеется веселое общество и крепкие напитки. Хью охотно согласился, и они, не теряя времени, отправились туда.

Дом, в котором помещался трактир под вывеской "Сапог", стоял одиноко среди пустырей, за Приютом для подкидышей. В те времена это было довольно пустынное место, а по вечерам и совсем безлюдное. Трактир стоял в стороне от проезжих дорог, в конце темного и узкого проулка, так что Хью был очень удивлен, застав здесь довольно многочисленную компанию, которая выпивала и бурно веселилась. Еще больше поразился он, когда увидел здесь знакомые лица

- почти всех тех, кого приметил сегодня в толпе перед парламентом. Но Деннис при входе шепотом предупредил его, что в "Сапоге" но принято проявлять излишнее любопытство, и потому Хью ничем не выдал своего удивления и сделал вид, что никого здесь не знает.

Когда им подали вино, Деннис первым делом громко провозгласил тост за здоровье лорда Джорджа Гордона, председателя Великого Протестантского Союза, и Хью с надлежащим воодушевлением поддержал этот тост. Находившийся среди посетителей скрипач, признанный менестрель этой почтенной компании, тотчас заиграл шотландскую плясовую, да так лихо, что Хью и его приятель, бывшие уже под хмельком, разом, словно сговорившись, вскочили с мест и, к великому восторгу зрителей, исполнили какой-то импровизированный антипапистский танец.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Еще не затихли аплодисменты, вызванные пляской Хью и Денниса, и оба танцора не успели отдышаться после столь неистовых упражнений, как честная компания получила подкрепление: в трактир прибыли новые посетители, отряд

"Непоколебимых", встреченный самыми лестными знаками внимания и уважения.

Командиром этого маленького отряда - он состоял только из троих людей, включая командира, - был наш старый знакомый, мистер Тэппертит, чье бренное тело с годами как будто еще усохло (особенно поражали худобой его ноги), зато дух окреп, а чувство собственного достоинства и уважение к себе возросли до гигантских размеров. Самому ненаблюдательному человеку бросалось в глаза это состояние души бывшего подмастерья, ибо оно безошибочно и ярко сказывалось в его величавой походке и горящем взоре, о нем с потрясающей выразительностью свидетельствовал и вздернутый нос, который Сим с глубочайшим презрением воротил от всего земного и устремлял к небесам, родине высоких душ.

Мистер Тэппертит, как вождь и глава "Непоколебимых", явился в сопровождении двух адъютантов: один был товарищ его юности, долговязый Бенджамен, другой - Марк Джилберт, в былые времена принятый в Общество Рыцарей-Подмастерьев и работавший у Томаса Керзона на Голден-Флис. Оба эти джентльмена, как и Тэппертит, уже освободились от кабалы ученичества и работали по найму, как свободные ремесленники. Смиренно соревнуясь со своим славным вождем, отважные молодые люди мечтали сыграть выдающуюся роль в великих политических событиях. Этим объяснялась их связь с Протестантским Союзом, которому в их глазах придавало вес имя лорда Джорджа Гордона, и это привело их сегодня в "Сапог".

- Рад видеть вас, джентльмены! - начал мистер Тэппертит и снял шляпу жестом великого полководца, приветствующего свои войска. - Милорд просил меня передать вам привет, оказав этим честь и мне и вам.

- Вы видели милорда? - спросил Деннис. - Я тоже встретился с ним сегодня.

- Да, сэр. После закрытия мастерской мне пришлось отправиться по делам в кулуары палаты, там-то я с ним и встретился, - пояснил мистер Тэппертит, когда он и его адъютанты уселись. - Как поживаете?

- Весело живем, друг, весело! - отозвался Деннис. - А вот вам и новый брат, записан по всем правилам, черным по белому, мистером Гашфордом. Он для нашего дела - находка. Хват! Люблю таких. Поглядите-ка на него! Ну, что скажете - хорош? - воскликнул он, шлепнув Хью по спине.

- Не знаю, хорош или нет, - сказал Хью, с пьяной удалью размахивая рукой. - Но я для вас самый подходящий человек. Ненавижу папистов, всех до единого. Они меня ненавидят, а я - их. Они мне вредят, чем только могут, а я им постараюсь насолить как только смогу Ура!

- Ну? - сказал Деннис, обводя всех взглядом, когда затихли раскаты громового голоса Хью. - Видали вы когда-нибудь такого боевого молодца?

Знаете братцы, что я вам скажу? Исходи мистер Гашфорд хоть сотню миль н завербуй хоть полсотни людей, все они вместе и в подметки не будут годиться этому одному.

Большинство безусловно согласилось с таким мнением и выражало Хью доверие весьма выразительными кивками и подмигиваньем. Мистер Тэппертит со своего места созерцал Хью долго и молча, воздерживаясь от чересчур поспешного суждения, потом придвинулся к нему поближе, "пронзил" его взором и, наконец, подошел к нему вплотную и отвел в сторону, в темный угол.

- Послушайте, - начал он, напряженно морща лоб. - Я, кажется, где-то уже встречал вас?

- Не знаю, - ответил Хью своим обычным небрежным тоном. - Может, и встречали. Ничего тут нет удивительного.

- Но это же очень легко проверить, - возразил Сим. - Посмотрите-ка на меня. Вы-то меня, видели? Если видели когда-нибудь, так вряд ли могли забыть. Глядите хорошенько, не бойтесь, никакого вреда вам не будет. Ну?

Ободряющий тон мистера Тэппертита и его заверения, что Хью может его не бояться, сильно насмешили Хью. Он не мог даже разглядеть стоявшего перед ним человечка, потому что закрыл глаза в приступе бурного хохота, потрясавшего его могучее тело. Он хохотал до колик.

- Будет! - сказал мистер Тэппертит, немного раздраженный столь бесцеремонным поведением. - Так вы меня знаете или нет?

- Нет! - крикнул Хью сквозь смех. -Ха-ха-ха! Не знаю, но очень хотел бы поближе познакомиться.

- А я готов держать пари на целых семь шиллингов, что вы служили конюхом в "Майском Древе", - сказал мистер Тэппертит. Скрестив руки и широко расставив ноги, он стоял перед Хью как вкопанный и смотрел ему в лицо.

Услышав эти слова, Хью открыл глаза и с величайшим изумлением уставился на мистера Тэппертита.

- Да, так оно и есть, - продолжал тот, со снисходительной шутливостью подталкивая Хью. - Мои глаза меня никогда не обманывают, они могут обмануть разве только какую-нибудь молодую леди. Ну, узнаете?

- Гм... Да вы, кажись... - Хью нерешительно умолк,

- Кажись? А вы все еще не уверены? Гейбриэла Вардена помните?

Разумеется, Хью помнил Гейбриэла Вардена. И Долли Варден тоже - но этого он не сказал мистеру Тэппертиту.

- А помните, как вы пришли к нему в дом, когда я еще служил у него подмастерьем, справиться насчет одного бездельника, который удрал, оставив безутешного отца в полном отчаянии и все такое? Помните? - спросил мистер Тэппертит.

- Конечно, помню! - воскликнул Хью. - Значит, вот где я вас видел.

- Еще бы! Я думаю, видел. Хорош был бы этот дом без меня! А помните, как я вообразил, будто вы - друг того бродяги, и чуть было не затеял с вами ссору, но когда оказалось, что вы его смертельно ненавидите, предложил вам выпить со мной? Неужто не помните?

- Помню, помню!

- Вы и теперь питаете к нему такие же чувства? - допытывался мистер Тэппертит.

- Еще бы! - прорычал Хью.

- Вот это речь настоящего мужчины! И я охотно пожму вам руку, - объявил мистер Тэппертит и немедленно перешел от слов к делу, а Хью с готовностью откликнулся на его любезность, и они торжественно, с подчеркнутой сердечностью, пожали друг другу руки.

- Оказывается, мы с этим джентльменом старые знакомые, - сказал мистер Тэппертит, обращаясь ко всему обществу. Затем он снова повернулся к Хью.

- И вы с тех пор больше ничего не слыхали об этом мерзавце?

- Ничего, - ответил Хью. - И не желаю о нем слышать и вряд ли услышу.

Надеюсь, он давно сломал себе шею.

- Надо надеяться, что это так, ради блага всего человечества и счастья нашего общества, - изрек мистер Тэппертит, отирая правую ладонь о штаны и то и дело осматривая ее. - А другая рука у вас почище? Ну-ка, покажите. Нет, почти такая же. Ладно, второе рукопожатие считайте за мной. Если вы ничего не имеете против, предположим, что оно состоялось.

Хью снова покатился со смеху. Он хохотал так бурно, что, казалось, руки и ноги у него сейчас оторвутся и все тело разлетится на куски. Но мистер Тэппертит не только не рассердился за этот взрыв необузданного веселья, а наблюдал его в высшей степени благосклонно и даже принял в этом веселье некоторое участие, насколько это позволяли приличия и благопристойность, обязательные для такого серьезного и видного человека.

Мистер Тэппертит этим не ограничился, как сделали бы на его месте многие общественные деятели: он подозвал своих адъютантов и представил им Хью в самых лестных выражениях, сказав, что в наше время такому человеку просто цены нет. Затем он удостоил заметить, что Хью был бы находкой даже для "Непоколебимых" и Союз этот мог бы гордиться таким членом. Убедившись после осторожных расспросов, что Хью весьма не прочь вступить в него (ибо Хью был вовсе не привередлив, а в этот вечер готов был присоединиться к кому угодно, для какой угодно цели), мистер Тэппертит тут же, не сходя с места, распорядился, чтобы были выполнены все необходимые формальности. Таким признанием великих заслуг Хью более всех был доволен мистер Деннис, о чем он и заявил, сопровождая свои слова отборными и виртуозными ругательствами, к неподдельному восторгу всего общества.

- Распоряжайтесь мной, как хотите! - кричал Хью, размахивая кружкой, которую он уже не раз опорожнил. - Давайте мне любое дело. Я - ваш. Я на все согласен. Вот он, мой начальник, мой вождь! Ха-ха-ха! Пусть только скомандует, и я выйду в бой один против всего парламента или подожгу факелом хотя бы трон самого короля.

Тут он с такой силой хлопнул по спине мистера Тэппертита, что тщедушное тело великого человека съежилось до размеров почти невидимых, и снова загоготал так оглушительно, что даже подкидыши в соседнем приюте проснулись и дрожали от испуга в своих кроватках.

Поведение Хью объяснялось тем, что фантастическая нелепость этого нового товарищества всецело занимала сейчас его неповоротливый ум. Уже одно то, что человек, которого он мог бы пальцем раздавить, изображает из себя его начальника и покровителя, казалось ему до того забавным и необычайным, что он не мог сдержать буйного веселья. Он все хохотал и хохотал, сто раз пил за здоровье мистера Тэппертита, кричал, что он, Хью, отныне

"Непоколебимый" до мозга костей, и клялся в верности этому Союзу до последней капли крови.

Все его любезности мистер Тэппертит принимал, как должное, как лестную, но вполне естественную дань своим неисчислимым достоинствам и своему превосходству. Его величественное спокойствие и самообладание только еще больше потешали Хью, - словом, между карликом и гигантом в этот вечер был заключен дружественный союз, обещавший быть прочным и длительным, ибо один считал, что он призван повелевать, другой в подчинении ему видел увлекательную забаву. При этом Хью вовсе не был пассивным подчиненным, который не позволяет себе действовать без четкого приказа начальника. Когда мистер Тэппертит влез на пустую бочку, заменявшую здесь трибуну, и обратился к присутствующим с речью о надвигающихся коренных переменах, Хью стал за его спиной и, хотя сам ухмылялся во весь рот при каждом слове оратора, не давал потачки другим насмешникам и так выразительно размахивал своей дубиной, что те, кто вначале пробовал перебивать Саймона, стали слушать необыкновенно внимательно и громче всех выражали одобрение.

Не думайте, впрочем, что в "Сапоге" гости только шумели и веселились и что все собравшиеся здесь слушали речь мистера Тэппертита. В дальнем углу

"залы", длинной комнаты с низким потолком, какие-то люди весь вечер вели серьезный разговор, и когда кто-нибудь из этой группы уходил, вместо него очень скоро являлся другой и усаживался на его место, как будто они сменяли друг друга на караульном посту или дежурстве. Так оно, вероятно, и было, ибо эти уходы и появления чередовались аккуратно каждые полчаса. Собеседники все время перешептывались, держались в стороне от остальной компании и часто озирались кругом, словно боясь, что их подслушают. Двое или трое записывали то, что им докладывали приходившие, а в промежутках один из них просматривал разложенные на столе газеты и вполголоса читал остальным вслух из

"Сент-Джеймской хроники" и "Геральда" выдержки, очевидно имевшие отношение к тому, что они так горячо обсуждали. Но больше всего они интересовались листком под заглавием "Громовержец", который, видимо, излагал их собственные взгляды и, как говорили, выпускался Союзом Протестантов. Этот листок был в центре внимания: его читали вслух кучке жадных слушателей или каждый про себя, и чтение его неизменно вызывало бурные обсуждения и зажигало огонь в глазах.

Ни буйное веселье, ни восторги дружбы с новым начальником не помешали Хью по всем этим признакам почуять в воздухе какую-то тайну, что-то, поразившее его еще тогда, когда он с Деннисом стоял в толпе перед зданием парламента. Он не мог отделаться от ощущения, что вокруг происходит нечто очень серьезное и под прикрытием трактирного пьяного веселья невидимо зреет какая-то грозная опасность. Впрочем, это его мало тревожило, он был всем доволен и оставался бы здесь до утра, если бы его спутник, Деннис, не собрался уходить вскоре после полуночи. Примеру Денниса последовал и мистер Тэппертит, и у Хью не было уже никакого предлога оставаться. Они вышли втроем, горланя антипапистскую песню так громко, что этот дикий концерт был слышен далеко в окрестных полях.

- Ну, ну, веселей, капитан! - воскликнул Хью, когда они уже накричались до изнеможения и еле переводили дух. - Еще куплет!

И мистер Тэппертит охотно начал снова. Так эти трое, взявшись под руки, шагали, спотыкаясь, и надсаживали глотки, отважно бросая вызов ночному дозору. Правда, для этого не требовалось особой храбрости, так как ночных сторожей в ту пору набирали из людей, уж ни к чему другому не пригодных, совсем дряхлых, немощных стариков, и они имели обыкновение при первом же нарушении тишины и порядка накрепко запираться в своих будках и сидеть там, пока не минет опасность. Больше всех отличался в этот вечер мистер Деннис, обладатель сильного, хотя и хриплого голоса и здоровенных легких, и это чрезвычайно возвысило его в глазах обоих соратников.

- Какой вы чудак! - сказал ему мистер Тэппертит. - До чего же хитер и скрытен! Ну, почему вы не хотите сказать, какое у вас ремесло?

- Сейчас же отвечай капитану! - крикнул Хью, нахлобучивая Деннису шляпу на глаза. - Почему скрываешь свое занятие?

- Занятие у меня, брат, почтенное, не хуже, чем у любого честного англичанина, и такое легкое, какого только может себе пожелать каждый джентльмен.

- А в ученье вы были? - осведомился мистер Тэппертит.

- Нет. У меня природный талант, - пояснил мистер Деннис. - И никто меня не обучал, я - самоучка. Мистеру Гашфорду известно, какое у меня ремесло.

Взгляните на мою руку - немало эта рука переделала дел, и такой ловкой и чистой работы днем с огнем поискать. Когда я смотрю на эту руку, - мистер Деннис потряс ею в воздухе, - и вспоминаю, какую красивую работу она проделывала, становится даже грустно при мысли, что она когда-нибудь станет слабой и дряхлой. Что делать - такова жизнь человеческая.

Занятый этими печальными размышлениями, Деннис испустил глубокий вздох и как бы в рассеянности ощупал пальцами шею Хью, в особенности местечко под левым ухом, словно исследуя анатомическое строение этой части тела, затем уныло покачал головой и даже прослезился.

- Так вы, наверное, что-то вроде художника, - предположил мистер Тэппертит.

- Угадали, - отвечал Деннис. - Да, могу сказать, я - художник своего дела, артист. "Искусство улучшает природу" - вот мой девиз.

- А это что такое? - спросил мистер Тэппертит, беря из рук Денниса его палку и разглядывая набалдашник.

- Это - мой портрет, - пояснил Деннис. - Как по-вашему, похоже?

- Гм... Немного приукрашено. А чья это работа? Ваша?

- Моя? - воскликнул Деннис, любовно поглядывая па свое изображение. -

Ну, нет! Хотел бы я иметь такой талант! Это вырезал один мой знакомый, его уже нет на свете... Вырезал перочинным ножом, по памяти... в самый день своей смерти. "Умру молодцом, - так он говорил. - И пусть уж последние мои минуты будут посвящены Деннису: вырежу его портрет". Так-то, ребята!

- Странная фантазия! - заметил мистер Тэппертит.

- Да, странная, - согласился Деннис, подув на свое изображение и полируя его рукавом. - Он вообще был со странностями... цыган, что ли.

Другого такого стойкого парня я не видывал. В утро перед смертью он рассказал мне кое-что... Если бы вы это слышали, у вас бы мороз пошел по коже.

- Значит, вы были при нем, когда он умирал? - спросил мистер Тэппертит.

- А как же, - ответил Деннис с каким-то странным выражением. - Конечно, был. Не будь меня, смерть его и вполовину не была бы так легка. Я таким же манером проводил на тот свет не только его, но и трех или четырех его родственников. И все они были славные ребята,

- Видно, вас очень любила вся семья, - заметил мистер Тэппертит, искоса глянув на Денниса.

- Этого не знаю, не могу сказать, - как-то нерешительно ответил Деннис.

- Но я всех их проводил на тот свет. И одежонка их мне досталась. Вот этот шарф, что у меня на шее, носил раньше парень, про которого я вам только что рассказывал, - тот, что вырезал мой портрет.

Мистер Тэппертит бросил взгляд на упомянутую принадлежность туалета и, кажется, подумал, что у покойника, видно, был вкус своеобразный и отнюдь не разорительный. Но он воздержался от замечания, чтобы не прерывать своего загадочного соратника.

- И штаны тоже, - продолжал Деннис, похлопывая себя по ляжкам, - вот эти самые штаны достались мне от знакомого, когда он навеки покинул нашу юдоль слез. А кафтан, что на мне? Не раз я шел за ним по улицам и гадал, достанется он мне или нет. А в этих башмакам их прежний хозяин не меньше как раз пять-шесть отплясывал джигу у меня на глазах. А моя шляпа? - Он снял шляпу и повертел ею, насадив на кулак. - Господи, сколько раз я видел, как она катила по Холборну на козлах кэба!

- Неужели же те, кто до вас носил эти вещи, все умерли? - спросил мистер Тэппертит, невольно отступая.

- Все до единого, - заверил его Деннис. - Все уже на том свете.

В этом было что-то до такой степени жуткое и как будто объяснявшее ветхость его одежды, словно выцветшей от могильной сырости, что мистер Тэппертит внезапно решил идти другой дорогой и, остановившись, стал прощаться самым дружеским образом. А так как они в это время как раз оказались вблизи Олд-Бейли* и мистер Деннис знал, что в сторожке найдет знакомых тюремщиков, с которыми сможет приятно коротать ночь у огонька за стаканом вина, обсуждая разные интересующие их и его профессиональные дела, то он без особого сожаления расстался с мистером Тэппертитом и Хью, которому сердечно пожал руку и назначил свидание утром в "Сапоге". Хью и Сим пошли дальше уже вдвоем.

- Странный человек, - начал мистер Тэппертит, следя издали за удалявшейся от них шляпой покойного кэбмена. - Не пойму его. Ну, почему он не шьет себе штаны, как все, у портного? Или хотя бы не носит одежду с живых людей, а не с покойников!

- Просто-напросто ему везет, капитан, - воскликнул Хью. - Вот бы мне таких друзей, как у него!

- Надеюсь, он не заставлял их писать завещание в его пользу, а затем спешил их укокошить! - задумчиво сказал мистер Тэппертит. - Ну, вперед! Меня ждут у "Непоколебимых"... Что же вы?

- Я совсем забыл, - сказал Хью, услышав бой часов на соседней башне. -

Мне еще нужно сегодня повидать одного человека... Придется повернуть обратно. За вином да за песнями у меня совсем из головы вон... Хорошо еще, что вовремя вспомнил.

Мистер Тэппертит посмотрел на него так, словно собирался разразиться громовой речью по поводу его дезертирства, но торопливость Хью ясно показывала, что дело неотложное, и потому его начальник, сменив гнев на милость, разрешил ему уйти, за что Хью поблагодарил его с громким смехом.

- Спокойной ночи, капитан, - крикнул он. - Помните же - я ваш до гроба.

- Прощайте! - отозвался мистер Тэппертит и помахал ему рукой. - Будьте храбры и бдительны!

- Долой папистов, капитан! - проревел Хью.

- Хотя бы пришлось залить всю Англию кровью! - подхватил грозный капитан. Хью опять загоготал и помчался прочь, как борзая.

- Этот молодец не посрамит моей армии! - сказал себе Саймон. - У меня есть мысль... Когда в стране все переменится - а перемены будут несомненно, если мы восстанем и победим, - дочка слесаря будет моя, а от Миггс надо будет как-нибудь избавиться, иначе она и один прекрасный день подсыплет нам яда в чай. Так я женю Хью на ней - в пьяном виде он даже на Миггс способен жениться. Решено! Надо будет это иметь в виду.

Чарльз Диккенс - Барнеби Радж (BARNABY RUDGE). 03., читать текст

См. также Чарльз Диккенс (Charles Dickens) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Барнеби Радж (BARNABY RUDGE). 04.
ГЛАВА СОРОКОВАЯ Нимало не подозревая, что в плодовитом мозгу его дальн...

Барнеби Радж (BARNABY RUDGE). 05.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ Толпа - это нечто крайне загадочное, особенно т...