СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Луи Анри Буссенар
«Среди факиров (Les Etrangleurs du Bengale). 3 часть.»

"Среди факиров (Les Etrangleurs du Bengale). 3 часть."

Факир медленно отнял руки от груди и указал на курок револьвера своим сухим и жестким, как корень дерева, пальцем.

- Я твой раб, моя жизнь принадлежит тебе: убей меня, саиб!

- Ты отказываешься?

- Я не могу согласиться!

- Хорошо, Берар. Я не буду спорить ни о твоих поступках, ни об их побудительных причинах. Ты меня спас, я этого никогда не забуду... Но мы должны расстаться!

- Но, саиб, этого нельзя. Я должен отвести тебя в верное место, под страхом бесчестия, что хуже смерти.

- Довольно, не прерывай меня! Я чужестранец, я француз... Я принадлежу к великодушной нации, которая заступается за угнетенных, которая любила твоих братьев индусов, которая проливала свою кровь и тратила свое золото, чтоб отстоять их независимость... и чье имя чтится всеми, кто на этой земле рабства помнит о ней и думает о ней! Итак, факир, во имя моего отечества, которое всегда покровительствует слабым, я объявляю, что моя жизнь, жизнь моей жены и моих служителей сольются в одно с жизнью этих детей. Я их усыновляю, они будут мои. Я буду защищать их от всех врагов до того дня, когда передам их с рук на руки их отцу. А теперь иди и оставь нас одних! Я отказываюсь от твоих услуг и от услуг тех людей, которым ты повинуешься. Оставь нас одних среди наших врагов. Я лучше умру, чем сделаю дурное дело. Что же касается Мэри, то я пойду умолять о милосердии жителей этой деревни, которые, может быть, окажутся добрее тебя!

При этих словах, сказанных с несравненным достоинством, факир проявил внезапное и сильное волнение. Его фанатизм смягчился. В глазах, похожих на глаза тигра, блеснуло доброе чувство. Он опустил голову и проговорил едва внятным голосом:

- Смерть поражает клятвопреступников! Так пусть же так будет и со мной! Я нарушу клятву и умру. Ты победил меня, саиб! Я приготовлю напиток, и молодая девушка будет спасена!

ГЛАВА VI

Факир сдерживает слово. - Болотная лихорадка. - Злокачественный припадок. - "Скорее, факир, скорее, она умирает!" - Напиток. - Благодарность. - Нарушение кровавой клятвы. - Мнение Мария о факире. - Развалины города. - Пагода. - Крепость. - Спасены!

Борьба между Пеннилесом и факиром велась, как заметили читатели, очень энергично с обеих сторон. Факир, увлеченный злобной ненавистью к англичанам, открыл свою ужасную тайну. Итак, этот факир, этот неизменный, преданный друг и спаситель наших путников, был Берар! Да, Берар, "душитель", начальник тугов, при имени которого дрожала вся провинция Бенгалия! Это был неумолимый исполнитель жестоких приговоров, произнесенных теми таинственными адептами, имя которых никому не было известно! Это был тот неуловимый, невероятно ловкий человек, на чей след никто не мог напасть и чья голова была оценена в пятьдесят тысяч рупий.

Впрочем, капитан, который никогда ничем не смущался, не смутился и от этого открытия. У него была только одна цель: спасти Мэри. Он нашел сведущего в этом деле человека. Его нисколько не смущало то обстоятельство, что у этого человека было на совести много убийств, раз они были задуманы и исполнены без всякой корыстной цели, единственно из фанатизма.

Когда Берар, побежденный красноречием капитана, наконец сдался и обещал свое содействие, успокоенный Пеннилес сказал ему:

- Благодарю тебя, факир, за данное обещание и надеюсь, что тебе не придется пострадать из-за доброго дела. Что же касается твоей тайны, то я ее сохраню и не открою. Никто из близких мне людей не узнает, что ты - Берар. А теперь поспеши остановить течение болезни!

Факир склонился и просто ответил:

- Я пойду искать растения, действие которых спасет молодую англичанку!

Так он и сделал и вернулся через два часа, неся на голове пук растений с листьями, цветами и корнями. Вероятно, он ходил за ними очень далеко, так как по его бронзовой коже градом струился пот и он, обыкновенно такой выносливый, казался совсем измученным. Уходя, он дал некоторые инструкции вожаку, и тот отправился в деревню за посудой, которую можно было бы поставить на огонь, и за ступкой, чтобы растолочь растения. Когда факир пришел, все было готово: перед домиком был разведен яркий огонь, и вожак подкладывал туда топливо.

Состояние Мэри тем временем значительно ухудшилось. По ее сухой, горячей коже, на которой появились белые пятна, по ее черному языку, по ее глазам, по судорожно вздрагивающим рукам было видно ухудшение в ходе болезни, которая в самом скором времени должна была унести несчастное дитя. Эта болезнь действительно ужасна; она главным образом свирепствует в низких, сырых и болотистых местностях и появляется по причине разложения остатков растений, которые или вовсе незаметно для глаза, или в виде легкого тумана носятся в воздухе; попадая в кровь, они оставляют там смертоносные зародыши болезни, отравляющие весь организм. Яд этот на одних не оказывает никакого действия, зато другим причиняет быструю смерть. В иных случаях он действует слабо, медленно, в других действие его бывает почти внезапно. Если лихорадка оказывается "злокачественной", то больной умирает через несколько часов. Дельта Ганга приобрела печальную известность тем, что представляет плодотворную почву для этой болезни, уносящей столько жертв. Стоит только подумать, что в Бенгалии из ста больных семьдесят пять бывают больны именно этой лихорадкой! Бедная Мэри, оказавшаяся более восприимчивой к этому бичу степей, чем ее спутники, получила злокачественную лихорадку, и притом внезапно, без всяких предвестников.

Сознавая свое бессилие, все стояли молча, затаив дыхание, и каждый думал: "Но ведь она умирает!"

Патрик упал на колени, схватил сестру за руку и шептал, трясясь от рыданий:

- Мэри, Мэри, умоляю тебя... скажи что-нибудь! Посмотри на меня! Отвечай мне!

Несчастное дитя хриплым голосом произносило слова без смысла и связи, ничего не видело, ничего не слышало.

Пеннилес, весь покрытый холодным потом, стоял около факира, казавшегося ему теперь скорей служителем ада, чем спасителем бедной девочки, и все время твердил ему:

- Скорей, факир, скорей! Смерть приближается!

Факир поспешно растирал, разминал листья, цветы и корни и потом бросал их маленькими порциями в кипяток. Все это продолжалось десять минут... десять минут тягостного ожидания и смертной тоски. После этого факир взял маленькую серебряную чайную чашечку, одну из тех, которые были припасены им для дороги вместе с провизией, и наполнил ее настойкой, не успев даже процедить, ее. Затем он подал чашечку миссис Клавдии и сказал:

- Заставьте девочку выпить все это маленькими глотками!

Молодая женщина повиновалась и с помощью Патрика влила в рот умирающей несколько капель питья. С невообразимым терпением и ловкостью она продолжала это, несмотря на конвульсивные движения Мэри, несмотря на то, что челюсти больной невольно сжимались. Это продолжалось около получаса. Мэри выпила чашку, не пролив ни капли, благодаря ловкости миссис Клавдии. Факир безмолвно стоял и смотрел; ни один мускул не дрогнул на его неподвижном, как маска, бронзовом лице. Наконец, он глубоко вздохнул и сказал своим грубым голосом:

- Она благополучно выпила это питье... Значит, лекарство подействует... Сударыня, продолжайте давать его; теперь она покроется обильным потом, после этого уснет и завтра будет здорова.

- Ах, благодарю, факир! - воскликнул Пеннилес, - благодарю за твой поступок, всю цену которого я глубоко понимаю и чувствую!

Только тут капитан заметил, что факир сильно побледнел, как бледнеют цветные люди: его щеки и губы сделались пепельно-серого цвета. Он отступил на несколько шагов и капитан услышал, как он прошептал:

- Только для вас я решился нарушить свою клятву, саиб! Дитя будет жить... но я погибну, как все те, которые нарушили клятву крови!

Его предсказания стали сбываться. После того, как Мэри выпила четвертую чашку таинственного лекарства, она вдруг покрылась обильным, невероятно обильным потом. Сразу после этого молодая девушка заснула крепким, тяжелым, как свинец, сном. На другое утро она проснулась разбитая, но с ясным сознанием, как и до болезни; страдания ее прекратились, и она улыбалась окружающим, которые почти обезумели от радости, видя ее здоровой. Миссис Клавдия наклонилась над ней, как ангел доброты и утешения.

- О, - сказала Мэри, с живостью сжимая ее руки, - я была очень близка к смерти, и вы спасли меня!

- Нет, дитя мое, я не хочу принимать незаслуженной благодарности... Вот тот, кто спас вас от смерти и чье имя мне даже неизвестно: это наш добрый факир.

Молодая девушка обернулась к факиру, ласково протянула ему руку и, устремив на него свои кроткие большие глаза, сказала:

- Друг, я обязана тебе жизнью: я этого никогда не забуду. Возьми мою руку в знак искренней дружбы и неизменной благодарности.

Но факир, широко раскрыв испуганные глаза, стал пятиться назад, как будто увидел свирепого тигра.

Не будучи в состоянии произнести ни слова, не чувствуя в себе больше прежней жажды мести, в ярости за свою уступку, но в то же время смягченный своим добрым поступком, фанатик убежал к слону Раме, который захватывал своим хоботом, сколько только мог, вкусных злаков, покрывавших землю, и с удовольствием ел их. Только Пеннилес, который читал теперь в этой мрачной душе, как в книге, понимал причины его волнения и бегства. Но Марий воскликнул:

- Он без сомнения хороший человек! Да только его что-то укусило: скорпион, тарантул или просто пара майских жуков!

Теперь опасность была устранена, и все начали нервно смеяться этому замечанию, что часто случается с людьми, только что стоявшими на краю гибели.

Они забыли об ужасных и многочисленных врагах, угрожающих им со всех сторон. Действительно, можно было считать просто чудом, что вчерашние враги не возобновили своей преступной попытки. Надо было скорей ехать, и факир молча делал все нужные приготовления. Рама, которого отвлекли от его обеда, ласково зарычал, когда Пеннилес погладил его по хоботу; он не отходил от своего друга все время, пока к нему ремнями подвязывали houdah, висевшую до тех пор на ветке дерева.

- Ну, дети мои, - весело воскликнул капитан, - в дорогу! Переход будет долгий и трудный, но он зато последний. Через 12 часов мы будем в безопасности!

Опять к спине добродушного Рамы приставили маленькую лесенку - и вскоре беглецы оставили место отдыха, чтобы направиться к убежищу, предложенному благодарными пундитами. Мэри, закутанная и хорошо защищенная от солнца, сидела на лучшем месте, капитан и два моряка приготовили свои магазинные карабины, чтоб в случае надобности отбить нападение. К счастью, эта предосторожность оказалась излишней. Враг, который, очевидно, берег свои силы для более удобного случая, не появлялся. Против всякого ожидания, переход завершился вполне благополучно. Незадолго до захода солнца беглецы увидели возвышающуюся над равниной грандиозную массу зданий, но расстояние не позволило им рассмотреть их. В течение некоторого времени наши путники поднимались на гору, и нужна была вся неутомимая быстрота слона, чтоб выбраться на этот скалистый склон, вершины которого пешеход мог бы достигнуть не раньше, как через день трудной и утомительной ходьбы. Скоро путники очутились перед грандиозными развалинами, вид которых производил сильное впечатление. Это не были старые, обветшавшие, рассыпавшиеся развалины, это были прочные постройки, едва тронутые вековым разрушением; остовы дворцов, как будто поваленные титанами, с уцелевшими портиками, столбами колонн, сводами, даже куполами и минаретами, возвышавшимися над массой ярко-красных цветов, финиковых пальм и смоковниц. Это было место вечного упокоения огромного города, одного из тех чудес, которые некогда расцвели на индусской почве под влиянием мусульманской цивилизации и которые были безжалостно уничтожены завоевателями. Даже имя их теперь забыто! Остались одни только следы давнего разгрома, совершенного неизвестно откуда пришедшими людьми, не упоминающимися ни в каких исторических преданиях. Жителей тоже не осталось. Воздух здесь, правда, очень здоровый, но сухость климата и почвы удалила отсюда земледельцев, полям которых нужна влага и которые поэтому охотнее селятся в равнинах.

Из всех развалин уцелело только одно здание, пощаженное завоевателями Индии, непогодами и стихиями. Это огромное здание из розового гранита представляет собой наполовину монастырь, наполовину крепость; оно обнесено стенами, обведено рвом, в нем есть большие и маленькие башни; одним словом, это чудесный образчик средневековой индусской архитектуры.

Это - монастырь, или пагода, принадлежащая обществу браминов; до мятежа 1858 года она процветала, но теперь в ней живет только несколько сторожей. Все осталось в порядке, но как будто вымерло или по крайней мере спит. Это нечто вроде дворца Спящей Красавицы, куда никто не может попасть, кроме пундитов или посвященных, куда они совершают свои паломничества, или факиров, когда они отправляются в дальние страны, чтоб исполнять возложенные на них таинственные поручения. Впрочем, туда и невозможно проникнуть без формального приказания. Во-первых, потому что эта крепость принадлежит духовному обществу, а англичане очень уважают все, что принадлежит духовным обществам, и не касаются ни самих духовных властей, ни их доходов. Во-вторых, потому что единственный вход защищен рядом дверей, опускных решеток и подъемных мостов, которые не позволяют вторгнуться сюда насильно.

Как только наши путешественники подъехали к этой пагоде, укрепленной в таком же роде, как французские средневековые монастыри, им пришлось слезть и пойти по крытой аллее, слишком узкой для слона. Через сто шагов они очутились перед дверью, окованной железом, которая, казалось, составляла одно целое с массивной гранитной стеной. Факир сильно ударил камнем в дверь, которая зазвенела. Дверь приоткрылась, и в полумраке можно было разглядеть лицо, на котором, как уголья, горели глаза, подобные глазам хищного животного. Факир произнес несколько слов на тамильском языке, и тогда дверь бесшумно открылась настежь. За дверью был новый коридор, ведущий к полному воды рву, через который пришлось переходить по подъемному мосту. Факир дал несколько резких свистков, и они вызвали другого сторожа. Он тоже вступил с факиром в переговоры, и скоро мост был спущен с сильным звоном цепей. Беглецы, которых ободряли и интересовали эти многочисленные средства защиты, молча шли за своим провожатым, которому, казалось, были знакомы все закоулки крепости. За подъемным мостом была железная решетка с толстыми прутьями, и она тоже поднялась по слову факира.

Когда они миновали последний коридор, у всех невольно вырвалось восклицание изумления.

Перед ними на бесконечном пространстве раскинулся огромный монастырь, весь состоящий из галерей, проходящих по огромному саду, где росли самые чудесные деревья, цвели самые роскошные цветы. В этих галереях, украшенных нежными, изящными изваяниями, царила приятная прохлада; по низким лестницам с сотнями скульптурных украшений можно было спуститься в сад, куда безбоязненно спускались целые стаи птиц всех возможных пород. Здесь царило такое спокойствие, чувствовалась такая сила защиты, такой мир и безопасность, что восторженная душа могла забыть лихорадку бьющей ключом жизни, чтоб вполне насладиться этим восхитительным отдыхом. На бронзовом лице факира появилось что-то вроде улыбки, и в глазах его блеснул луч чувства.

- Все это ваше, саиб! - сказал он, указывая жестом на огромное здание. - Вы будете жить здесь в полной безопасности все время, пока вам угодно будет оказывать нам эту честь. Власть самого вице-короля не простирается дальше порога священного дома! Избранные служители, скромные, верные и преданные, будут здесь заботиться о вас. Вы будете получать здесь вкусную пищу и найдете полный комфорт, которым так дорожат европейцы, а также и всевозможные развлечения, которые усладят вам жизнь. Я счастлив и горд, что исполнил возложенное на меня поручение и отвел в неприкосновенное убежище друга пундитов!

- А я, факир, - ответил капитан с несравненным достоинством, - благодарю тебя за твое самоотвержение. Ты честно исполнил свое дело, и я считаю тебя человеком верным, умным и сердечным. Благодарю тебя еще раз! И пусть все те, которым я и мои близкие обязаны своим спасением так же, как и тебе, тоже примут выражение моей благодарности.

Этот странный, фанатичный человек, орудие ужасных преступлений и самоотверженных действий, при этих словах упал на колени, схватил руку капитана, поцеловал ее с уважением и сказал:

- Они позволили мне остаться при тебе все время, пока ты будешь их гостем... Я останусь твоим рабом, саиб... а потому умру спокойно, когда их рука падет на меня за то, что я нарушил клятву крови. Но что мне до того?!

Потом он сделал беззаботный жест и прибавил:

- Позвольте мне теперь отвести вас в назначенные вам комнаты.

Группа последовала за ним по одному из монастырских коридоров, вымощенных мозаикой; потом все вошли в большой, многоэтажный павильон, окна которого выходили в сад, на цветы и деревья. Уже в передней можно было заметить убранство, роскошь которого превосходила всякое описание. Это была чисто восточная роскошь, с ее обивкой, мебелью, статуями, произведениями искусства, позолотой, со всем своим ослепительным великолепием. У каждого оказалась своя собственная комната, с ванной, библиотекой и курильной комнатой. Марий и Джонни, все еще одетые по-восточному, смотрели на себя в зеркала, отражавшие их с ног до головы, и остались очень довольны своей наружностью.

- Ведь это, кажется, монастырь, гм! - сказал провансалец своему товарищу. - В этом монастыре, верно, не скучно! Tron de l'air de bagasse. Здесь все прекрасно устроено!

- Well, well! Здесь почти так же хорошо, как в наших двадцатиэтажных домах, с телефоном, электричеством, паром, холодной водой, горячей водой и водой... сельтерской водой во всех этажах! - сказал холодным тоном невозмутимый янки.

- Это крепость, где мы можем защищаться от врагов! - прибавил Пеннилес.

- И где мы будем счастливы, любя друг друга от всей души, не правда ли, милые дети? - закончила миссис Клавдия.

- Да, вы сделаете нас счастливыми! - сказала Мэри, обнимая молодую женщину с нежной почтительностью.

ГЛАВА VII

Мэри поправляется. - Бессонница, галлюцинации, кошмар. - Искусственный сон. - Внушение. - Послушание. - Физическая нечувствительность. - Выздоровление. - Все успокоились. - Дети майора пишут своему отцу. - Отъезд вестника. - Ночью слышится какое-то ворчанье. - Собака. - Это Боб! - Умирающий индус.

Жизнь беглецов, теперь нашедших себе убежище, вошла в свою колею. Этот столь быстрый, можно даже сказать, внезапный переход имел для них невыразимую прелесть. Вообще трудно даже поверить, как душа и тело могут наслаждаться воздухом, если их сразу вырвать из пучины самых сильных ощущений.

Пеннилес и его товарищи ели, пили, купались, отдыхали после обеда, курили трубки с душистым табаком, прогуливались в тени высоких деревьев и лечили, как умели, искривление спины у слона, причиненное ему их шальным бегством. Миссис Клавдия занималась Мэри, которая все еще не совсем поправилась, и с бесконечной кротостью и деликатностью старалась успокоить нервное возбуждение, овладевшее ею с того момента, как мать ее погибла под кинжалом фанатика. Теперь, когда все волнения кончились, Мэри страдала во сне от страшных галлюцинаций. Удар был слишком силен и потряс всю нервную систему этого любящего и чувствительного ребенка. Мэри спала вместе с графиней, которая никогда ее не покидала. Первые ночи были ужасны. Как только молодая девушка успевала заснуть, вдруг с ней делались судороги, конвульсии, она начинала говорить без конца, как будто видела перед собой ужасную сцену убийства.

- Мама, берегись! Там человек! Не трогай его! О Боже, ради Бога! Нет, нет, этого не надо! Он замахивается кинжалом! Кровь! Мама, мама! Она больше не слышит. Мама умерла!

Графиня брала ее к себе на руки, говорила с ней своим кротким голосом, старалась успокоить ее, отвлечь от этих ужасных видений. Тогда все мускулы Мэри напрягались и делались твердыми и неподвижными, как железо, потом она вскрикивала и впадала в состояние, похожее на каталепсию, в котором и оставалась в течение долгих часов. Миссис Клавдия, сильно обеспокоенная, не имевшая под рукой самых элементарных средств, не знала, что делать. Она призналась в своем затруднительном положении мужу, которому пришла мысль поговорить обо всем этом с факиром. Индус, которого целыми часами не было видно и который охотно скрывался от глаз людских, быстро появился на зов капитана.

- Друг, - сказал капитан без предисловий, - я верю в твое знание и твою преданность. Позволь мне обратиться и к тому, и к другому.

- Ты - мой господин, приказывай!

- Дело идет о молодой девушке, которую ты спас по моей просьбе от лихорадки джунглей. Ее сон смущается ужасными видениями... она страдает... здоровье изменяет ей. Можешь ты ее вылечить?

- Это легко.

- Когда ты можешь это сделать?

- Сейчас, если ты так желаешь.

- Так идем сейчас к ней!

По дороге капитан сообщил факиру более подробные сведения, чтоб он мог прямо приступить к лечению. При его неожиданном появлении Мэри почувствовала что-то вроде страха, даже ужаса, но овладела собой и подавила это ощущение, в котором себя упрекала. Факир почтительно поклонился, не говоря ни слова, и, внезапно встав с места, устремил пристальный взгляд на молодую девушку. Она пыталась опустить глаза, скрыться от этого взгляда, который давил ее, уничтожал, приводил в оцепенение. Это продолжалось не более нескольких секунд, а потом зрачки Мэри стали перебегать с одного предмета на другой, веки стали неподвижными, все ее тело задрожало, затрепетало, ее как будто приковали к месту.

- Вы спите, не правда ли? - сказал ей факир.

- Сплю! - ответила Мэри без колебаний, голосом изменившимся, почти беззвучным, доносящимся как будто издалека.

- Если вы спите, будете меня слушаться?

- Да... я буду вас слушаться!

- Хорошо! Приказываю вам заснуть сегодня вечером в девять часов самым спокойным сном. Этот сон будет продолжаться до солнечного восхода. Только тогда вы проснетесь, тихо, спокойно, при звуках приятного пения бульбуля. Я хочу, требую, чтоб сон ваш был спокоен, без видений, без галлюцинаций... Слышите ли, я хочу!

При таком решительном и энергичном выражении непреклонной воли Мэри слегка задрожала. Потом она тихо наклонила голову и ответила странным, выходящим изнутри голосом загипнотизированных:

- Да! Я послушаюсь.

- То же будет продолжаться и завтра... и послезавтра... Всегда!..

- Да, всегда!

- Вы проснетесь сейчас, как только велит вам супруга саиба. Но тогда вы забудете обо всем, о чем мы с вами говорили. Вы не будете помнить даже и того, что я вас усыпил! Я так хочу!

Миссис Клавдия и ее муж смотрели с удивлением, но также и скептически на эту странную сцену.

- Вы думаете, мой добрый факир, - спросила молодая женщина, - что выражение вашей воли, помимо всякого другого средства, исцелит мою маленькую приятельницу?

- Клянусь вам в этом! Вы увидите сегодня вечером, - продолжал факир, - как спокойно она уснет по одному моему приказанию.

- И другого лечения не понадобится?

- Нет!

- Но если впоследствии, когда мы расстанемся с вами, припадки возобновятся?..

- Тогда вам достаточно будет усыпить молодую девушку и приказать ей опять спать спокойно... твердо внушить ей эту мысль... она послушается и вас, как меня.

- Сумею ли я усыпить ее? Я сомневаюсь в этом. Да и спит ли она в самом деле?

Факир улыбнулся и взял длинную крепкую золотую булавку с изумрудной головкой, которою графиня прикалывала свою шляпу к волосам. Прежде чем молодая женщина и ее муж успели сообразить, что именно он собирается делать, он осторожно пронзил руку Мэри этой булавкой, - и девушка не пошевельнулась. Повторив укол несколько раз в других местах, факир прибавил:

- Теперь вы верите, что она действительно спит?

- Это удивительно! - воскликнула графиня, видя, что Мэри совершенно нечувствительна к уколу.

- Для нас это самая обыкновенная вещь!

- Только разбудите ее поскорей, прошу вас... Этот странный сон поражает и даже пугает меня.

- Этот сон не только не вреден, но даже очень полезен ей... Что же касается того, когда ее разбудить, то лучше разбудите ее сами, когда я уйду. Не говорите ей ничего, не делайте никакого намека на то, что произошло, и она сама скоро забудет обо всем.

Он собирался было уйти, но потом, вспомнив что-то, сказал Мэри своим повелительным тоном, выражающим вполне непреклонную волю:

- Когда графиня прикажет вам заснуть, вы немедленно заснете... я так хочу! И вы будете слушаться ее, как меня; но только ее одну! Вы должны противиться всякому постороннему внушению. Я так хочу!

- Я повинуюсь! - тихо сказала Мэри.

При этих словах факир скромно удалился, оставив в комнате капитана, графиню и молодую девушку. Оба супруга некоторое время смотрели на нее с нежным любопытством, удивляясь, что она смотрит открытыми глазами, но не видит их. Наконец, графиня прошептала голосом, тихим, как дыхание, едва выговаривая слова:

- Милая Мэри, проснитесь!

Пеннилес скорей угадал это, чем услышал.

Тотчас же веки Мэри задрожали, ее глаза, мутные, без взгляда, оживились, стали выразительными, и молодая девушка как-то вдруг, без всякого перехода, очутилась в прежнем своем бодром состоянии.

Эта перемена была внезапна, как мысль. Как приказал факир, молодая девушка ничего не помнила, не помнила даже того, что она спала. Единственное, что она помнила, так это то, что факир появлялся в комнате, где она находилась вместе с обоими супругами. С ней, конечно, ни о чем не говорили, и день прошел без особенных событий. Можно себе представить, с каким нетерпением миссис Клавдия ожидала исполнения обещаний факира. За несколько минут до девяти часов Мэри обнаружила непреодолимое желание заснуть. Против обыкновения, она не чувствовала смутного ужаса при приближении ночи, обыкновенно вызывавшей в ней столько мрачных видений. Она была спокойна и не обнаруживала никакого волнения, какое прежде бывало у нее перед ночным кошмаром.

Когда пробило девять часов, она уснула сном младенца. Графиня, наблюдавшая за ней, не верила своим глазам. Этот мирный сон не нарушался ни шумом шагов молодой женщины, ходившей взад и вперед по комнате, ни стуком дверей, которые открывались и закрывались. Перед восходом солнца, в те минуты, когда обыкновенно чуть начинает брезжить свет, молодая девушка зашевелилась, как будто начиная просыпаться. Два хохлатых бульбуля, приютившиеся в густой листве одного растения, сыпали свои трели, чудно звучавшие в тишине прозрачной, уже розовевшей ночи. Мэри, казалось, полусознательно слушала их сквозь сон и тихо улыбалась. Когда первый солнечный луч начал золотить верхушку возвышающегося над деревьями минарета, молодая девушка вздохнула, открыла глаза и проснулась, сияя радостью. Она увидела миссис Клавдию, которая подошла к постели в ожидании ее пробуждения.

- Ну, Мэри? - спросила она нежно, коснувшись губами ее лба.

- О, какой чудный сон! Какая прелестная ночь! - ответила Мэри. - Я себя больше не узнаю! Если б всегда так было!

- Да, дитя мое, это всегда так будет, я могу вас в этом уверить. А теперь, если хотите, встаньте и отдохните на свободе или, еще лучше, воспользуйтесь утренними часами, чтоб осуществить наш проект.

Проект заключался в том, что дети должны были написать майору Ленноксу о последних горестных событиях. Детям до сих пор не было никакой возможности написать отцу, который со своим полком стоял на англоафганской границе. С другой стороны, Мэри, страдая нервным возбуждением, усилившимся после лихорадки джунглей, не могла вспомнить об ужасных событиях, не подвергаясь сильному нервному припадку. В этот день ее горе перестало быть таким жгучим, она чувствовала себя гораздо спокойнее и достаточно набралась сил, чтоб вместе с братом приняться за письмо.

Оставшись вдвоем, дети долго изливали свою душу, описали свое бедственное положение, рассказали, что непременно погибли бы, если б граф Солиньяк, его жена и спутники не подали бы им своевременной помощи. Они пролили много слез, описывая эти за душу хватающие подробности. Наконец письмо было окончено, и Патрик, по совету капитана, приписал:

"Мы, конечно, все рассказали графу Солиньяку и сообщили ему о вашем письме, в котором говорилось о деньгах нашего деда. Мы отлично помним, Мэри и я, что наша милая мама заперла ваше письмо и план в несгораемый ящик в вашей комнате. Эта подробность, как говорит граф Солиньяк, имеет важное значение для будущего, так как нужно надеяться, что эти драгоценные документы и теперь еще лежат в несгораемом ящике и, вероятно, вместе с ним завалены обломками дома. Наш благодетель думает, что нам надо как можно скорее приняться за розыски этого ящика и спрятать в верном месте бумаги, которые нам обеспечивают огромное состояние".

Теперь оставалось найти верного человека, который взялся бы доставить письмо в ближайшую почтовую контору. Факир предложил поручить это вожаку умершего слона Шиндиа. Это был умный, развязный, хитрый бенгалец, обладавший большой физической силой, выносливостью и притом испытанной честности; факир отвечал за него, как за самого себя. Ему поручили письмо, приказав отнести его в Шерготти, местечко, находившееся недалеко от большого города Гайа. В этом случае письмо могло пройти даже без контроля, так как английское правительство разрешало свободную корреспонденцию своим войскам.

Вожак, хорошо вооруженный, тронулся в путь на следующее утро, обещав поторопиться и выполнить поручение. Его отсутствие должно было продолжаться десять дней.

Только после этого бедные дети Патрик и Мэри почувствовали некоторое успокоение при мысли, что их отец скоро получит от них известие. Эта нить, которою они так дорожили и которая связывала их с любимым отцом, наконец, опять завязалась! Теперь им оставалось только выждать благоприятную минуту, чтоб присоединиться к действующему корпусу или, по крайней мере, достигнуть Пешавара, главной квартиры, от которой шотландский полк Гордона, вероятно, был недалеко.

Неделя прошла среди глубокой тишины, которую не смущал никакой шум.

К Мэри вернулся ее спокойный детский сон. Итак, ее выздоровление было полное. Миссис Клавдии, Пеннилесу, Марию и Джонни, привыкшим к большим путешествиям по белу свету, начинало становиться слишком тесно в гостеприимной пагоде, и они смутно вздыхали по новым приключениям. Но факир, все еще боявшийся нападений извне, не мог решиться выпустить их из монастыря. Он выслал на разведку доверенных людей и ждал их возвращения, чтоб прийти к какому-нибудь окончательному решению. Тут-то случилось одно незначительное событие, повлекшее за собой роковые и неожиданные последствия.

Это случилось во время грозы, разбудившей всех обитателей пагоды, кроме одной Мэри, которая все еще находилась под влиянием внушения. Всем чудилось, что они слышали отдаленный лай собаки, несмотря на толстые стены, раскаты грома и порывы ветра. Трудно было ошибиться и смешать его с характерным воем шакала или гиены. Это наверное была собака. Патрик даже высказал предположение:

- Я готов думать... что это голос моего бедного Боба, которого я не видел после железнодорожной катастрофы.

Всю ночь мальчика не покидала мысль:

- Это, наверно, Боб!

Он сообщил на заре свои предположения капитану, который тоже слышал лай. Они оба тотчас же отправились на поиски факира, и Пеннилес прибавил:

- Если это в самом деле ваш Боб, мы окажем ему прием, достойный его ума и привязанности.

Они скоро встретили факира и втроем направились к воротам. Сторожа подняли решетку и спустили подъемный мост. Потом все подошли к железной двери, вделанной в гранитную скалу.

Факир все еще с недоверием открыл замок, продетый в железное кольцо, и сказал Патрику:

- Пусть молодой саиб посмотрит сам!

Патрик стал глядеть в отверстие. У него вырвался радостный крик, когда он узнал лежавшую у дверей умиравшую собаку, которая вскочила при звуке голоса индуса. Рядом с собакой лежал на спине человек, туземец, тоже умирающий.

- Боб! - воскликнул Патрик. - Боб! Моя милая собачка... это ты!

При звуке любимого голоса доброе животное встало на задние лапы около двери и залаяло хриплым, разбитым голосом.

За лаем животного послышались стоны лежавшего на земле человека. Это был умирающий индус, один из тех ужасных скелетов, которых Патрик и Мэри видели на Поле Бедствий.

Патрик воскликнул, проникнувшись горестным сожалением:

- Вероятно, это один из тех несчастных, которые ехали с нами и которые спаслись от крушения.

Пока железная дверь медленно, как бы неохотно, отворялась, мальчик произнес:

- Боб отыскал нас по нашим следам, а этот человек пришел за Бобом.

Когда дверь отворилась, собака бросилась к своему хозяину и, собрав последние силы, скакала и ласкалась. Мальчик взял Боба на руки, прижимал его к груди.

Как только собака вбежала в крепость, факир немедленно запер дверь, нимало не беспокоясь о человеке. Тот опять застонал. Факир пожал плечами и заворчал:

- Пагода - не английский госпиталь! Это - священное место, куда нельзя пускать первого встречного...

- Но он умирает! - воскликнул Пеннилес, чья благородная душа возмутилась подобною жестокостью.

- Это его дело!

- Однако, факир, нельзя же оставить несчастного так умирать перед нашими глазами. Надо о нем позаботиться...

- Ты - мой саиб, приказывай... Я - только твой слуга.

- Ну, так я тебе приказываю внести его в пагоду, дать ему есть, перевязать его раны, одним словом, сделать все, что требует его положение и гуманность.

- Хорошо, саиб, я послушаюсь тебя немедленно, но только как бы тебе не раскаяться в твоем добром деле!

Капитан схватил умирающего под мышки, а факир по его приказанию, хотя с видимым отвращением, взял его за ноги. Оба они отнесли его в пагоду, а Патрик, восхищенный, что нашел свою собачку, замыкал шествие.

ГЛАВА VIII

Усердный уход. - Возвращение к жизни человека и собаки. - Умиление. - Каким образом был найден след. - Бесконечная благодарность. - Заклинатель птиц. - Ненависть факира. - Бдительность факира, оставшаяся бесполезной. - Первый раз в жизни начальник тугов не попадает в цель. - Бегство ночью по коридорам. - Таинственная комната.

Человек, спасенный нашими друзьями, страдал от голода еще больше, чем собака. Пеннилес, который никогда не видел голодающих в Индии, не мог себе представить, как можно иметь такой истощенный вид и не умереть. Такое физическое истощение казалось ему совершенно несовместимым с жизнью. Он пожелал сам ухаживать за несчастным, назначить ему первые порции, заставить его есть понемногу, маленькими дозами. Индуса перенесли в кухню. Для первого раза там было приготовлено несколько мисок вареного риса. Сперва Пеннилес заставил несчастного проглотить, с небольшими промежутками, несколько ложек рисовой воды. Через час он позволил ему съесть немного рису. Первые ложки провалились будто в бездонную бочку! Однако умирающий начал оживать. Его глаза стали выразительнее. Он останавливал их с выражением бесконечной благодарности на капитане, трудившемся над его оживлением, и шептал слабым, как дыхание, шепотом:

- Благодарю!.. Саиб!.. Еще!.. Еще!..

Эти мольбы голодного так хватали за душу, что Пеннилес был тронут до глубины души.

Тем временем Патрик занялся своей собакой и преподнес ей порцию вареной баранины, которой хватило бы на трех человек. Боб бросился на нее, и через пять минут все было съедено. Собака, прежде тощая и плоская, как доска, теперь вдруг, на глазах у всех, сделалась круглой, как клубочек. Чинно усевшись, она с удовольствием облизывалась и поглядывала на пустую тарелку.

Патрик остановил ее дальнейшие просьбы словами и ласками.

- Ну, довольно, Боб! Надо пойти к твоей хозяйке Мэри, которая будет рада тебя видеть. Мэри! Слышишь, что я говорю! Мэри!

При имени молодой девушки Боб попробовал подскочить, но тяжело опрокинулся, так как ослабел от голода и отяжелел от неумеренного угощения.

Патрик засмеялся.

- Ну, Боб, мой мальчик, смелее! Идем же, Боб, идем!

Боб залаял, но наконец встал и поплелся за своим хозяином. Но прежде чем выйти из кухни, он приласкался к умирающему индусу.

Несчастный голодный протянул свою худую руку, тихонько погладил своими костлявыми пальцами голову собаки и прошептал:

- Она нашла... своего хозяина... счастливая, добрая собачка!.. А я не могу... даже... быть чьей-нибудь собакой!

Пеннилес увидел слезы на его глазах и, тронутый этим, сказал ему:

- Не беспокойтесь о будущем. Вас не оставят!

Утомленный этим усилием, индус откинулся на рогожу и впал в какое-то забытье. Капитан велел перенести его в довольно большую и уютно меблированную комнату, предварительно запретив давать ему какую бы то ни было пищу. Он брал исключительно на себя заботу об осторожном кормлении бедного индуса.

На другой день больной чувствовал себя несравненно лучше. Патрик пришел навестить его вместе со своей сестрой и Бобом. При взгляде на прекрасных детей на пергаментном лице, на губах появилась какая-то нежная гримаса, вроде ласковой и приветливой улыбки. Нетвердым голосом он выразил им свое уважение и радость по поводу свидания с ними. Боб подбежал поласкаться к нему. Человек в отрывочных словах рассказал детям, что все остальные его спутники погибли во время железнодорожной катастрофы и что его извлекли из-под обломков люди, подъехавшие на другом поезде спасать погибающих.

- Так значит, - сказал Патрик, - вы один из тех, которые были в саду коттеджа... и которые сели в наш вагон у Поля Бедствия?

- Можете ли вы в этом сомневаться, мой молодой господин?

- Конечно, нет! Но не странно ли, что мы с вами встречаемся в третий раз?

- Но зато как это хорошо! И как для меня неожиданно! Вот как мне удалось... добраться сюда... Ваша собака... умирала под обломками... я дал ей пить... она пошла за мной и искала вас всюду... на месте катастрофы... Она лаяла... бродила туда и сюда... бегала, как сумасшедшая... наконец, мне показалось, что она нашла след... который потом соединился со следами слона... Да, это правда!.. Собака пошла по следам слона, я пошел за ней... не зная, что делать... я спал с ней на земле... ел почки, коренья... больше ничего! Мы пришли сюда без сил... умирая от истощения, от усталости... от голода!

Эта история была весьма правдоподобна, а привязанность Боба к индусу вполне подтверждала ее.

С другой стороны, Патрик и Мэри не могли с достоверностью признать его за своего знакомца по той простой причине, что все эти голодающие, достигшие последней степени истощения, до того похожи друг на друга, что невозможно их различить! Взгляните только на фотографии этих умирающих, изображенных многочисленными группами в английских иллюстрированных журналах. Это живые скелеты, на которых висит черная, жесткая кожа; они до того похожи друг на друга чертами лица и выражением, что можно странным образом смешивать лица одного пола и возраста.

Как бы там ни было, этот индус знал детей майора, знал их собаку, знал разные подробности, из которых было видно, что он встречался с ними и раньше; кроме того, он был очень несчастен, чем мог лучше всего заслужить расположение этих людей, по природе добрых. Они тем больше к нему привязывались, чем больше оказывали ему благодеяний. Один только факир при каждом удобном случае подчеркивал нерасположение к нему.

По правде сказать, индус не оказался неблагодарным. По мере того, как к нему возвращались силы и здоровье, благодаря изобильной и разнообразной пище, он стал выказывать своим благодетелям истинно трогательную привязанность, столь редкую у восточных людей. Эта благодарность, которая все возрастала, выражалась в разных знаках внимания, обнаруживавших деликатность, которой трудно было ожидать от такого несчастного существа. Теперь он уже весело бродил по пагоде, заглядывая в каждый уголок, интересуясь всем, стараясь быть полезным, выдумывая разные забавы, которые все более и более заставляли окружающих к нему привязываться. Миссис Клавдия и Мэри очень любили цветы. Он угадал это и приносил им каждый день самые роскошные букеты из запущенного, одичавшего сада пагоды. Патрик, со своей стороны, очень любил птиц. Индус, который был отличным заклинателем, обладал странной способностью привлекать к себе самых диких из них, даже таких, которые не выносили человеческого прикосновения. При помощи простого листа с дырочкой, который он подносил к своим губам, он производил странную, действующую на нервы музыку, непреодолимо привлекавшую птиц. Они садились к нему на голову, на плечи, прилетали к Патрику и, наконец, начали садиться на его протянутый палец! Мальчик, дрожа от радости и волнения, мог рассматривать вблизи все эти чудеса природы, этих прелестных созданий с нежными формами, с цветами радуги и драгоценных камней. Патрик и индус сильно подружились и составили вместе с Бобом семью неразлучных друзей.

Одним словом, этот бедняга за каких-нибудь две недели приобрел общую любовь, за исключением одного факира, чье недоверие, как было уже сказано, превратилось в ненависть. Эта чисто инстинктивная ненависть возросла до такой степени, что факир попробовал освободиться от этого хитрого выскочки. Он принялся караулить его со стойкостью и упорством хищного животного, надеясь поймать его на шпионстве или на общении с внешним миром. Напрасные усилия! Этот человек все время оставался усердным, преданным, скромным слугой, которого никак нельзя было уличить в двоедушии. До этого, впрочем, мало было дела фанатику, для которого человеческая жизнь, при известных условиях, считалась за ничто.

Однажды, когда факир застал его бродившим по бесконечным коридорам огромного здания, он почувствовал в себе непреодолимое желание убить его. Тот шел все дальше и дальше по переходам теперь ему знакомого лабиринта. Он оставил за собой комнаты, где жили беглецы, и проходил по той части здания, которая уже много лет стояла совершенно пустою. Факир босиком тихо и беззвучно следовал за ним во мраке, в котором могли различить что-нибудь только его глаза. Он развернул страшный шелковый платок душителей и держал его обеими руками за концы. Прыжком тигра он кинулся на беспечно идущего человека, не чувствовавшего погони. С быстротой мысли он накинул ему на шею тонкую материю и быстро затянул ее. Но вместо короткого, отрывистого хрипения, издаваемого захваченной врасплох жертвой, он услышал во мраке раскаты иронического смеха, который бил его будто ударами бича. В первый раз в жизни начальник бенгальских тугов, ужасный виртуоз своего дела, душитель Берар - промахнулся! Дрожь пробежала по его бронзовой коже, из пор выступил холодный пот. Здесь, вероятно, крылось волшебство, сверхъестественная и сверхнаучная сила. Однако человек продолжал скользить дальше во мраке. Берар с проклятьями бросился за ним. Оттого ли, что тот был менее ловок, или он поддавался врагу, но Берару удалось его нагнать. Оставалось схватить его и опрокинуть в темноте. Берар заскрежетал зубами и кинулся вперед, думая, что он уже держит врага. Тут бесшумно открылась боковая дверь. Беглец, очертя голову, кинулся в это отверстие. Берар смело последовал за ним, расставив руки, чтоб не дать ему возможности вернуться назад. Они очутились в большом зале со сводом, слабо освещенном лучами молодого месяца, который смотрел в крестообразное окошко. Здесь не было другого выхода, кроме того, в который они вошли, по крайней мере Берар другого не знал. Беглец плотно прижался к панели из кедрового дерева, как будто отказавшись от дальнейших попыток к бегству. Берар, со скрученным шелковым платком, собирался возобновить свою попытку, но это ему не удалось. Панель, приведенная в движение какими-то невидимыми пружинами, подалась, повернулась и открыла углубление, в котором человек исчез. Панель моментально закрылась и приняла прежний вид перед носом разочарованного Берара, услышавшего еще раз более иронический, более презрительный смех. Охваченный бессильной яростью, начальник тугов кинулся на панель, которая стояла неподвижно, как каменная стена, под его напором и ударами.

ГЛАВА IX

Берар побежден. - Подземная темница. - Каменная лестница. - Потайной вход. - Заговорщики овладевают священной пагодой. - Сопротивление оказывается невозможным. - Пленники. - Хитрость, к которой прибегают, чтоб завлечь в ловушку миссис Клавдию. - Ярость Биканеля. - Несколько горьких истин. - Среди развалин. - Собака и слон. - Ужасная угроза.

Прошло несколько минут, и Берар, которым начал овладевать смутный ужас, услышал над своей головой тот же резкий, свирепый, иронический смех, напоминавший отвратительный визг гиены.

Он немного отступил назад и увидел в нескольких метрах от пола на возвышении преследуемого им беглеца. Находясь в этом недоступном убежище, тот мог сколько угодно насмехаться над бессильным факиром. Сладкий, тихий, мягкий голос этого истощенного, умирающего человека теперь загремел, как гром.

- Неправда ли, Берар, - с насмешкой сказал он, - я сыграл с тобой хорошую шутку?

- Откуда ты знаешь мое имя, несчастный? Я сумею заставить тебя замолчать!

- Молчи, глупец, давший обмануть себя, как ребенка, заодно с этими глупыми чужестранцами, которые подобрали меня, дали приют, накормили и спасли от смерти!

- Я это давно предчувствовал!

- Да, чтоб переступить порог священной пагоды, я принял решение и имел мужество довести себя почти до голодной смерти. Да, у меня хватило энергии на то, чтоб разыграть роль одного из умирающих на Поле Бедствия. Я был на месте железнодорожной катастрофы... я многое узнал от умиравших индусов, спутников детей майора... я без труда приручил собаку Боба, потому что заклинатель птиц и змей сумеет заставить и собаку полюбить себя... Потом я притащился сюда в агонии, в неузнаваемом виде, и опустился, как мешок, у дверей пагоды, которую я знаю лучше, чем ты.

- Кто же ты такой? - пробормотал потрясенный Берар.

- Я согласен ответить тебе на это, ничтожный раб пундитов... слепой исполнитель приказаний, внушенных ненавистью браминов... дважды рожденных... дважды презренных и проклятых...

- Берегись! Ты поносишь святых!..

- Злые, жестокие, горделивые безумцы, о которых я забочусь не больше, чем о трупе свиньи! Лицемеры и интриганы, чьи тайны и убежища мне давно хорошо известны, и которых я буду постоянно преследовать!

- Спрашиваю тебя еще раз, кто ты?

- Я - тот, кто посоветовал англичанам осквернить тело Нариндры... Я - брамин, лишенный своего сана... я - индус, отрекшийся от своей веры... я - живое воплощение ненависти к кастам... и заклятый враг тех, кому ты служишь. Я - Биканель!

При этих ужасных словах злодея, который в дерзкой речи разоблачил свое инкогнито, Берар моментально овладел собой. Он подумал, что присутствие Биканеля в пагоде представляло для беглецов ужасную опасность. Он хотел бежать, чтоб предупредить капитана и его слуг, направился к двери и закричал от ярости, увидев, что она заперта. Биканель крикнул ему в прежнем отвратительном насмешливом тоне:

- Ну, мой бедный Берар, ты совсем дурак. Как, неужели ты незнаком с тайнами этого старого здания? Ну, так я сообщу тебе, что эта дверь находится в полной зависимости от потайного входа, в который я только что забрался. Эта дверь может открыться только тогда, когда я захочу... а так как я не хочу ее открывать, то ты умрешь здесь от голода и жажды! До свидания, Берар, или, лучше сказать, прощай!

При этих словах злодей спустился по маленькой потайной лестнице, проделанной в стене.

Трудно представить себе, сколько в этих старых пагодах, устроенных вроде средневековых крепостей, всяких ходов, переходов, лестниц, подземных темниц, двойных дверей, потайных ходов! Так как темнота была полная, то Биканель зажег маленькую лампочку, которую он оставил там заблаговременно, предвидя последующие события. Потом он продолжал медленно и осторожно спускаться по этой лестнице, по сторонам которой зияли отверстия, темные, как концы водосточных труб. Таким образом он спустился до фундамента пагоды, сложенного из гранитных плит, скрепленных железными прутьями, спаянными свинцом. Все вместе представляло собой такую плотную массу, которую даже пушка не могла бы разбить. Он очутился в подземной комнатке, вероятно, тюремном помещении, без другого видимого выхода, кроме маленькой каменной лестницы.

Здесь экс-брамин огляделся, отсчитал восемь шагов, повернул направо, отсчитал три шага и остановился, ощупывая своей босой ногой слой мелкого песка, покрывшего пол. Нога его наткнулась на какой-то полукруглый предмет. Он нагнулся, осветил этот предмет лампой и увидел крепкое железное кольцо.

- Это я и искал, - сказал он, - память мне не изменила. Однако прошло десять лет с тех пор, как я, в качестве брамина, гостил некоторое время в святой пагоде!

Он поставил лампу на пол, схватил железное кольцо обеими руками и стал дергать его изо всех сил, упираясь ногами. Послышалось глухое и медленное рокотанье, будто гранит падал на гранит, потом, странное дело, одна часть тяжелого пола опустилась, а другая приподнялась, став вдоль внутренней стены. Вероятно, это был очень искусно устроенный рычаг, если относительно малое усилие могло привести в движение несколько каменных плит. Опустившаяся плита открыла сводообразное отверстие, проделанное в самом фундаменте; оно было так хорошо скрыто, что глаз никак не мог различить его. Агент тайной полиции быстро бросился туда и, сделав несколько шагов, очутился между огромными камнями, за которые цеплялись корнями крошечные, но густые и колючие кустики.

Над его головой блестели звезды; молодой месяц исчезал за огромными смоковницами, окружавшими крепость. Итак, он был теперь на свежем воздухе. Он издал свист, напоминающий свист змеи, потом сел на камень и ждал. Через несколько минут под деревьями раздался такой же свист, потом послышался шорох веток и листьев. Он ответил резким хрипением, которым выражает свой гнев найя (naja), ужасная змея, укус которой причиняет смерть. Тотчас же появилось десятка два человек, которые вынырнули из чащи в разных местах и окружили его.

- Все готово? - спросил какой-то гигант, одетый по-индусски, с лицом, скрытым под черной маской.

- Да, милорд, все готово! Вам остается только идти за мною в пагоду, потайной вход перед вами открыт!

- Well! Я к вашим услугам!

- Так следуйте за мной!

- God-by! Вы не особенно торопились! Я жду вас вот уже сколько времени! Не примите только это за упрек!

- Терпение - это восточная добродетель, неизвестная западным людям, но составляющая нашу главную силу!

При этих словах агент английской полиции двинулся вперед по таинственной дороге, по которой он только что шел. Все остальные гуськом последовали за ним; они вместе вошли в подземное помещение и стали подниматься по лестнице; тут закрылся потайной вход. Биканель шел впереди, высоко держа зажженную лампу, чтоб освещать путь и уберечь всех от неосторожного шага. Все шли босиком, не производя ни малейшего шума, с кинжалами в правой руке. Агент углубился в один из боковых коридоров, выходивших на лестницу, чтоб миновать комнату, в которой был заключен, вероятно, до самой смерти, бедный факир. Скоро они дошли до отдаленного павильона, где находились комнаты беглецов. Те спокойно спали, чувствуя себя в полной безопасности. Агент поставил у выходов часовых, отдав им приказание немедленно убивать всякого, кто попытается спастись бегством, кроме женщин. Отдав это жестокое приказание, он вошел в комнату, где на кровати с пологом спал капитан Пеннилес. Быстрые шаги ночного посетителя разбудили его. Он увидел при свете ночника его неясный силуэт и спросил:

- Это ты, факир? Что случилось?

Ничего не отвечая, злодей схватил набитую перьями подушку, бросился, как тигр, на капитана и закрыл ему рот, так что тот не мог произнести ни звука. Затем полдюжины нахалов кинулись на Пеннилеса, который, задыхаясь, не мог защищаться. Его связали, лишив малейшей возможности пошевельнуться. Это ужасное насилие совершилось без малейшего шума, так тихо, что миссис Клавдия, которая спала в соседней комнате вместе с Мэри, не проснулась. Теперь оставалось связать Джонни и Мария, которые спали в том же флигеле. Несмотря на огромную силу этих двух молодцов, борьба продолжалась недолго. Схваченные во время сна, полузадушенные, они были вынуждены покориться, так же как и их командир.

Теперь оставалось захватить миссис Клавдию и Мэри, которые все еще спали, а также Патрика, спавшего в комнате, смежной с этими двумя помещениями. Они начали с последнего. Боб, невольный заговорщик, вместо того чтоб забить тревогу, стал вилять хвостом, когда его друг индус появился в комнате. Патрик, полупроснувшись, улыбнулся и спросил вошедшего, что ему нужно.

Тот подошел, также улыбаясь, и вдруг схватил его за горло и связал в одну минуту. Что же касается миссис Клавдии, то Денежный Король формально запретил над ней какое бы то ни было насилие. Итак, приходилось действовать хитростью. Презренный английский агент смело постучал в дверь, повторив это несколько раз. На вопросы кто там и что нужно он ответил, чрезвычайно хорошо подражая голосу факира:

- Саиб просит графиню одеться и прийти встретить его на большом северном дворе!

- Не знаете ли, зачем это? - спросила заинтригованная молодая женщина.

- Чтоб устроить большую рыбную ловлю в пруду при свете факелов. Для этого делаются особенные приготовления, и саиб просит графиню поспешить...

Ничего не подозревая, молодая женщина поспешно оделась, разбудила Мэри, объявила ей, что они собираются на природу, и даже помогла ей одеться, чтоб не было задержки. Счастливые при мысли о предстоявшем им неожиданном удовольствии, о прогулке в чудные свежие часы ночи, они быстро вышли, ожидая встретить факира, который должен был проводить их до пруда, но очутились в коридоре лицом к лицу с тем индусом, который их заботами был спасен от смерти и чей необычный вид внушил им смутный страх.

Сзади него стояли с факелами десятка два незнакомых им людей, хорошо вооруженных и с мрачным видом.

Графиня Солиньяк, предчувствуя ловушку, громко воскликнула:

- Джордж, мой друг! Скорей... скорей... здесь измена!

Миссис Клавдия хотела сейчас же броситься в свою комнату, чтоб взять оружие. Но Биканель предупредил ее, быстро заслонив дверь, и сказал высокомерным тоном:

- Сударыня, звать на помощь бесполезно! Капитан Пеннилес, арестованный моими людьми, не может вам отвечать. Надо повиноваться добровольно, иначе мне придется прибегнуть к силе!

- Повиноваться туземцу, индусу!.. Никогда!

Биканель побледнел.

- Я начальник туземной полиции!

- Шпион! Смотритель каторжников!

- Сударыня!

- И это тот, которого мы подобрали на улице умирающим! Тот, которого мы спасли! Приходится сознаться, что есть добрые дела, которые марают того, кто их сделал!..

Не помня себя от ярости после этих слов, которые хлестали его будто плеткой, индус с силой схватил несчастную женщину за руки и закричал:

- Я арестую вас именем Ее Величества Королевы!

- Несчастный раб! Ты посмел меня тронуть! - воскликнула гордая американка.

Она без труда освободилась от него, и ее нежная рука с изящными пальчиками со всей силы хлопнула Биканеля по лицу. Получив пощечину, полицейский потерял всякое самообладание и закричал, обезумев от ярости и стыда:

- Я арестовал вас именем королевы... теперь арестую вас от своего имени... вы будете моей, исключительно моей пленницей! Английские судьи могли бы оказать вам снисхождение, но я буду неумолим... Вы и все ваши отныне будете в моем полном распоряжении... вы заплатите кровавыми слезами за это оскорбление!

Смелая до самозабвения, графиня Солиньяк ответила ему резким, нервным смехом, может быть еще более презрительным и ироническим, чем самая пощечина.

- Ну, оставьте угрозы! - сказала она с гордым достоинством. - Знайте, что ничто на свете не могло и не может меня испугать. А вы, мой любезный, не больше как воробьиное пугало. Вы можете бить нас, но вы никогда не одолеете и не можете испугать нас. Это все не более как слова, способные испугать разве только кого-нибудь из рабов, населяющих эту отверженную страну.

Индус взял в руки длинный шелковый шарф, образчик легкой и изящной ткани, которой гордятся неподражаемые бенгальские работники. Он медленно колебал его, как делают фокусники, и заставлял извиваться на манер змеи. Шарф, точно живой, шевелился все быстрее и быстрее. Вдруг ловким, свойственным искусным фокусникам движением индус прикрутил шарфом руки миссис Клавдии, привязал их плотно к ее туловищу и последним концом обвязал ей ноги: казалось, ее со всех сторон обвила черная змея. Молодая женщина теперь не могла сделать ни малейшего движения, чтобы не упасть. Но и теперь она не хотела признать себя побежденной и прибавила с насмешкой:

- Одна балерина в моем отечестве, Лои-Фюллер, танцует с шарфом, но обращается с ним гораздо лучше, чем вы. Вам не мешало бы взять у нее несколько уроков.

При этом новом сарказме, обнаружившем с ее стороны полное, ничем не нарушимое душевное спокойствие, Биканель заскрежетал зубами и грубо дернул за шарф. Миссис Клавдия зашаталась и чуть не упала. Но Мэри, которая до сих пор была немой и негодующей свидетельницей этой сцены, поддержала свою подругу и бросила полицейскому в лицо: "Подлец!"

Отчаявшись поколебать эти железные натуры, Биканель сделал быстрый знак своим сообщникам. По его знаку от группы отделились четыре человека, затушили свои факелы о каменные плиты и бросились на миссис Клавдию и Мэри. Они грубо схватили, подняли их и понесли, следуя за Биканелем, который открывал шествие. По свойственной восточным людям утонченной жестокости он хотел на минуту поставить непоколебимую молодую женщину лицом к лицу с ее связанным мужем. Увидев мужа, Патрика и преданных им слуг связанными, она вся задрожала от гнева, но вместо того, чтобы жаловаться, продолжала в насмешливом тоне:

- Джордж, мой друг, - сказала она развязно, - если вы согласны, то велим, когда освободимся, дать пятьдесят розг этому негодяю, который не чувствует даже животной благодарности. Не правда ли, Мэри?

- Правда, правда, по двадцать пять за каждую из нас... но надо будет бить покрепче! А ты, мой милый Патрик, я даже не хочу ободрять тебя... это все несерьезно...

- Браво, Мэри! - вставила графиня. - Это в самом деле несерьезно, они просто играют комедию. А вы, Джордж, мой милый друг, будьте уверены во мне, как я уверена в вас. Я останусь вашей верной подругой в жизни и в смерти.

Капитан Пеннилес, лежавший на спине, лишенный возможности пошевельнуться, смотрел на жену взглядом, полным любви.

Он глухо застонал, жилы на его лице налились, потом вдруг к нему вернулось спокойствие, и его взгляд, полный презрения, перенесся на Биканеля, который отвечал молодой женщине:

- Ваша жизнь не долго продлится. Впрочем, этого времени будет достаточно, чтоб сломить вашу дерзость. Теперь возьмите их и унесите. Довольно говорить, надо действовать!

Сообщники бандита взяли капитана, обоих моряков, миссис Клавдию, Патрика, Мэри и направились к главному выходу, не заботясь о сторожах, которые были слишком малочисленны, чтобы сопротивляться такому сильному и организованному отряду. К тому же факира, их начальника, здесь больше не было, некому было приказывать. Биканель, который некогда жил в пагоде в качестве брамина, знал все ее тайны. Он велел поднять железную решетку, подъемный мост, открыть железную дверь, - и мрачный кортеж вышел на крытую дорогу и очутился между развалинами. Вдруг во мраке раздалось зловещее рычанье. Биканель узнал голос Боба и заворчал:

- Противное животное! Следовало бы его убить или бросить в ров с камнем на шее. Впрочем, он не может нам ничего сделать.

Через несколько минут на насыпи раздались тяжелые шаги и послышалось дыхание, громкое, как пыхтенье меха в кузнице, затем сильный, знакомый звук: "Уинк!" Слон Рама, который долго оставался без дела и теперь совсем уже выздоровел, услышал шум, убежал из конюшни и настиг путников. Вообще он имел обыкновение каждый день получать из рук своего друга, капитана, какое-нибудь лакомство и сохранил к нему живую привязанность. Он поднял над группой свой хобот и обнюхивал всех находящихся здесь людей. Умное животное догадалось, что здесь присутствует человек, спасший ему жизнь: Рама тихонько зарычал от удовольствия. Но Биканель приказал прогнать его камнями, и он, пыхтя, убежал, испытывая полное неудовольствие. Недалеко от пагоды стояли ожидавшие бандитов люди и лошади. В темноте раздался насмешливый голос Биканеля:

- Капитан Пеннилес не знает, что такое Башня Молчания? Ну, так я сообщаю ему, что он и его спутники проведут там остаток своей жизни!

ГЛАВА X

Огнепоклонники. - Высшая раса. - Башня Молчания. - Священные обряды. - Странные похороны. - Коршуны. - Старая кирпичная Дакма. - Пленников оставляют там. - Голодные коршуны. - Месть Биканеля. - Ужасная жестокость. - Бедная женщина.

Гебры или парсы - это религиозная секта, которая имеет в английской Индии очень много последователей.

Они поклоняются огню, и их учение ведет свое начало от Зороастра, то есть существовало уже за три тысячи лет до христианской эры. У них есть некоторые странные, по крайней мере с нашей точки зрения, обычаи, и они очень держатся за них, несмотря на довольно высокое умственное развитие. Парсы стоят в Индии во главе крупного цивилизованного движения. Они отличаются миролюбием, умеренностью, очень способны и прилежны в работе. Они охотно изучают европейские науки и искусства и занимают в них не последнее место.

Исходя из убеждения, что стихии - символы божества, они говорят, что Вода, Земля и Огонь никогда не должны быть осквернены прикосновением разлагающегося тела. Один из их странных обычаев заключается в том, что они оставляют своих мертвецов разлагаться на свежем воздухе. Чтобы оправдать этот обычай, они говорят: "Мы должны покинуть мир в том виде, в каком впервые появились в нем, обнаженными". И прибавляют: "Надо, чтобы частицы нашего тела уничтожились как можно скорее, чтобы Земля, наша мать, и живущие на ней существа никоим образом не были осквернены".

Чтобы разложение трупов происходило в стороне от жилых мест, не подвергая опасности общее здоровье, гебры выстроили так называемые Башни Молчания, или Дакмы, где и происходит это последнее перерождение материи.

Одним словом, Башни Молчания представляют собой не что иное, как кладбища гебров. Они встречаются в Индии везде, где есть гебры; кроме того, такие же башни строят для преступников. Около одного Бомбея их целых семь; они построены на вершине Малабарского холма в поэтическом месте, полном цветов и зелени, в которой тонут прелестные коттеджи. Это мрачное соседство нисколько не пугает любителей дачной жизни. Впрочем, Дакмы бывают окружены великолепными садами, которыми путешественники могут свободно любоваться с высоких террас sagri - одной из трех часовен, где постоянно поддерживается священный огонь. Что касается башен, это - огромные круглые каменные громады; иные из них сделаны из гранита, другие - из булыжника, третьи - из кирпичей; они строятся как можно прочнее, чтоб выдерживать борьбу с непогодами и стоять столетиями. Все они одинаково покрыты слоем белой извести, который время от времени обновляют. Высота этих зданий, которые европейцы называют башнями, совсем не соответствует их диаметру. Возьмем одну из бомбейских башен. Она имеет тридцать метров в диаметре и двенадцать - в высоту. В центре находится колодец, имеющий 5 метров глубины и 15 ширины; этот колодец окружает круглая, слегка покатая площадка, на которую кладут тела. Площадка делится на 72 отделения, расположенные на трех концентрических рядах и образующие как бы спицы гигантского колеса. Каждое из этих отделений, глубиной едва в двадцать сантиметров, предназначено для трупа, который лежит там, пока не истлеет и не сделается скелетом. Этот процесс продолжался бы очень долго, если бы легионы коршунов не исполняли в несколько часов эту необходимую для оздоровления местности работу. Заметим, между прочим, что числа 3 и 72 считаются священными; первое из них изображает три правила Зороастра, второе есть число глав Ясны одной из частей Зенд-Авесты. Чтоб закончить это описание, необходимое для понимания рассказа, прибавим, что площадка окружена частой решеткой в пять метров вышины, скрывающей от глаз ужасное зрелище.

Эта решетка представляет собой место, где постоянно сидят бесчисленные коршуны, ожидая появления похоронной процессии.

Тело, обернутое в белый саван, несут на железных носилках. Носильщики все в белом во глазе шествия, потом родители и друзья, тоже одетые в белое, связанные по двое белыми платками. Процессия, которую птицы замечают уже издали, медленно приближается. Тогда коршуны начинают бить крыльями, вытягивают шеи, царапают решетку своими крепкими, как сталь, когтями. Носильщики открывают широкие железные дверцы, ведущие на платформу, выполняют некоторые обряды, произносят несколько священных изречений, кладут совершенно нагое тело в одно из отделений и возвращаются назад с саваном и носилками. Как только дверь закрывается, коршуны бросаются на труп. С ненасытной жадностью они разрывают его когтями и клювом, толпятся, толкаются, образуя живой рой, который то слетается, то разлетается, бьет крыльями, кидается с жадностью и с яростью на добычу. В относительно короткое время все исчезает - кожа, мускулы и внутренности! Остается только скелет, связанный жилами, - вот все, что уцелело после пирушки.

Недели через две те же носильщики возвращаются к башне и, вооружившись железными щипцами, берут скелет, произносят несколько священных формул и бросают его в центральный колодец, где он и остается навеки. Там-то из поколения в поколение накопляются смертные останки парсов; там-то они, наконец, мало-помалу истлевают под долгим влиянием атмосферных перемен.

В пяти или шести милях от священной пагоды находилась маленькая парсийская колония, заселенная земледельцами и скромными торговцами. Они жили там с незапамятных времен и превратили свою деревню в настоящий рай земной. Их могущественные друзья, брамины, много помогли им в этом, несмотря на различие вероисповеданий. Но в этой стране религиозные верования - браминизм, буддизм, парсизм - так терпимы друг к другу, что вместо взаимного преследования или зависти оказывают друг другу всевозможную помощь. Пока общество браминов занимало священную пагоду, благоденствовали, благодаря их соседству, и парсы. Когда пундиты рассеялись, и гебры мало-помалу уменьшились в числе. Но они тем более привязались к своей родной земле; поблизости находилась Башня Молчания, или Дакма.

Факт существования такой большой башни должен был, несомненно, указывать на то, что здесь некогда обитало многочисленное население. Теперь к ней только изредка приближалась похоронная процессия. Это бывала весьма редкая пожива для коршунов. Эти несчастные голодные птицы всюду искали себе скудной добычи, трупа какого-нибудь буйвола, издохшего на рисовом поле, или чего-нибудь похуже, что успело уцелеть и не досталось голодающим людям. Эти хищники тоже терпели мучения от голода на этой Дакме, которая была их Полем Бедствия. Стоит только подумать, что иной раз проходил целый месяц, и ни одного покойника!

В это утро коршуны проявили живейшее волнение при виде многочисленного кортежа, приближающегося к одинокой башне. Они сильно хлопали крыльями, вертели шеей и несколько раз стаей поднимались над мрачным убежищем смерти. Между тем кортеж быстро приближался.

Это сильно обрадовало коршунов, обычная жадность которых еще больше возросла от долгого, почти постоянного воздержания.

Раздался сухой, насмешливый, оскорбительный голос бывшего брамина.

- Капитан Пеннилес! Слышите, что я говорю? Не правда ли, вы слышите? Так вот, это Башня Молчания... место погребения парсов; она будет могилой также вам и вашим спутникам!

Таково было ужасное мучение, на которое разбойник обрек своих жертв: он хотел отдать их живых на съедение коршунам Дакмы, и те оставили бы только безымянные скелеты от этих добрых, храбрых, одаренных нежным сердцем существ. Надо быть восточным человеком, чтоб изобрести и осуществить такое ужасное, возмутительное злодеяние!

Никто из сопровождавших Биканеля не выразил протеста. Никто, даже человек белой расы, это чудовище, которого до сих пор трудно было оценить по достоинству, этот Денежный Король, месть которого выражалась таким ужасным образом! Теперь казалось вполне очевидным, что ничто не может спасти Пеннилеса, Мария, Джонни и маленького Патрика.

Двери Башни Молчания открылись, зловеще скрипя на заржавленных петлях. Четверо несчастных как сквозь сон увидели ужасную обстановку... Палачи быстро потащили их наверх и уложили в углубление, где на обветрившихся кирпичах лежало уже много поколений парсов. Когда они уже лежали там неподвижные, как мертвецы, подстерегаемые стаей коршунов, готовых на них кинуться, Биканель подал знак своим спутникам.

Миссис Клавдию и Мэри подвели к железным, настежь открытым воротам. Молодая женщина, которая думала, что она уже все видела, все перестрадала и все преодолела, остановилась на месте, как окаменелая... не имея больше сил, потому что она больше не имела надежды, чувствуя, что рассудок покидает ее при виде этих ужасов, этого хаоса людей, животных, вещей, всего!

Не поняв этой неподвижности, которую он принял за новый вызов, Биканель воскликнул, подчеркивая свои слова с злой иронией:

- Нариндра, настоящий брамин, заколол европеянку, нанесшую ему удар. Я, Биканель, отверженный брамин, мщу за себя способом более жестоким и более утонченным. Неправда ли, сударыня, я изобрел вещь, которой мог бы гордиться любой палач по профессии? Ну, господа коршуны, хорошего аппетита!

Но несчастная больше ничего не слышала. Она была все-таки женщина. Бледная, как смерть, она слабо вскрикнула и тихо опустилась на землю, как будто в ней вдруг порвались все жизненные нити. Испуганная Мэри не имела сил ее поддержать; впрочем, она была ребенок. Она бросилась на тело миссис Клавдии, которую считала умершей, и закричала, показывая бандиту кулак:

- О, за нас отомстят!

Но тот расхохотался и отдал быстрое приказание на индусском языке. Тотчас же железные двери башни с грохотом закрылись. Одновременно с этим два человека схватили миссис Клавдию, находившуюся в бессознательном состоянии, также и Мэри и положили их к себе на седла.

Все сели на лошадей и удалились быстрым галопом, оставив несчастных в добычу коршунам.

ЧАСТЬ 3

СОКРОВИЩЕ

ГЛАВА I

На границе. - Шотландский полк Гордона. - Ясновидение. - Ужасная галлюцинация. - Майор и поручик. - Курьер. - Наступление. - Подтверждение ясновидения. - Борьба. - Плен.

Перед большой палаткой, около которой храпели две великолепные лошади, с трудом сдерживаемые конюхами-туземцами, сидели и разговаривали два офицера.

Один из них, майор, носил на погонах сюртука корону; другой имел только звездочку, знак лейтенантского чина. Оба они были высокого роста, сильные, крепкого сложения и могли считаться лучшими представителями отличного английского офицерства, закалившего себя во всякого рода спорте и способного выносить всевозможные невзгоды.

Первый, которому на вид можно было дать лет сорок, был майор Леннокс, герцог Ричмондский; второй, на вид года двадцать два - лейтенант Ричард Тейлор, сын главного председателя Калькуттского суда.

- Так как же, мой милый Тейлор, - сказал герцог Ричмондский своему молодому собеседнику, - вы верите в ясновидение или нет?

- Нет, милорд, никоим образом не верю, если уж вы делаете мне честь настаивать на том, чтобы я высказал вам свое мнение, - почтительно ответил молодой человек.

- Это оттого, что вы не шотландец! Мы, шотландские горцы, твердо верим в то, что человек в бодром состоянии может вполне ясно и притом в надлежащее время видеть многие важные для него действительные происшествия.

Видя, что майор говорит серьезно и печально, молодой человек ответил:

- Во всяком случае нужно уважать это убеждение, которого держатся многие весьма почтенные люди...

- Ах, Тейлор, это печальная привилегия, поверьте мне! - сказал майор, который вдруг сильно побледнел и стал общительнее обыкновенного.

- Три недели тому назад я совершенно ясно увидел, как моя жена упала, получив удар кинжалом. Я слышал ее предсмертный крик... я видел, как она закрыла глаза... как грудь ее обливалась кровью. С тех пор я не получал никаких известий ни от нее, ни от детей... ни слова, ни строчки...

- Но, милорд, вспомните, что мы стеснены неприятелем, что курьеры не попадают к нам и что мы лишены всяких других средств общения, кроме оптического телеграфа.

- Да, я знаю все это, поэтому еще сомневаюсь. Но это еще не все. Представьте себе, что сегодня ночью у меня была не менее тяжелая, не менее ужасная галлюцинация. Мои дети, мой маленький Патрик, моя милая Мэри, звали меня раздирающими голосами, и их крики выражали такое отчаяние, что меня сразу бросило в пот. Мэри отбивалась от каких-то неизвестных грубиянов, а Патрик лежал неподвижно рядом с ужасными костями. Скажите, мой друг, разве это не ужасно?

- Да, милорд, это ужасно, тем более, что это ясновидение при отсутствии всяких сведений создает для любящих сердец целый мир страданий, которые все более и более обостряются. Я надеюсь, что нам удастся прорваться сквозь окружающие нас войска, и тогда мы получим новости от давно уже прибывших курьеров... Смею надеяться, милорд, что ваши галлюцинации рассеются под впечатлением добрых, нежных писем...

- Благодарю вас за ваши добрые пожелания, мой милый лейтенант.

Увидев своего трубача, который, с развязностью доброго старого служителя, подходил пожелать своему начальнику доброго утра, майор прибавил:

- Может быть и ты, Кильдар, видел сегодня что-нибудь? Близость сражения волнует и возбуждает умы; в это время некоторые люди получают способность видеть то, чего другие не могут даже предчувствовать.

- О милорд, то, что я видел, не стоит внимания.

- Что же такое?

- Что я был ранен в начале сражения. Но это решительно ничего не значит; мой инструмент уцелел, и я мог на нем играть.

- Слышите, Тейлор, слышите? Кильдар тоже имел видение! Будьте уверены, что это исполнится! - воскликнул майор с живостью, по которой можно было судить, какое глубокое значение он придавал своей странной, суеверной фантазии.

Молодой человек, не зная, какой аргумент противопоставить этой слепой вере, весело воскликнул:

- Ну, так и я могу сказать, что видел что-то или, лучше сказать, кого-то. Я видел, что мой добрейший отец, который так любит хорошо покушать, - вы ведь знаете его, майор, - председательствовал за роскошным завтраком с той же важностью, с которой он председательствует в Главном Суде, и говорил: надо бы послать этот отличный пирог вместе с ящиком старого вина нашему милому лейтенанту, который находится на войне, в стране афридиев. Так вот теперь буду ожидать пирога и бутылок, и рассчитываю устроить пир после сражения. Приглашаю и вас, мой милый Кильдар!

В это время со всех сторон раздались трубные звуки и все бросились к своим постам. Главнокомандующий сел тем временем на лошадь и вместе со штабом и свитой направился к возвышению, откуда мог следить за сражением.

Вдруг вся эта масса людей зашумела, и раздалось громкое "ура". Одному курьеру удалось прорваться сквозь неприятельские линии. Он принес генералу самые важные документы и некоторым наиболее счастливым столь нетерпеливо ожидаемые известия. Мешки с депешами прибыли на двух артиллерийских повозках, запряженных каждая шестеркой лошадей, со взводом улан по бокам. По случаю столь важного события главнокомандующий приостановил атаку как раз на столько времени, какое было нужно на поспешную раздачу писем. Вахмистры, по трубному призыву, бросились к главной квартире, где получили письма, заранее распределенные по батальонам. В одну минуту они очутились на месте и для сокращения времени отдали все пакеты командирам войсковых единиц. Все это произошло так быстро, что едва ли можно было заметить остановку движущихся колонн.

Майор Леннокс, вложив саблю в ножны и бросив повод на шею лошади, чтобы иметь свободные руки, нервно теребил письмо, с трудом распечатав его. Он узнал почерк Мэри, но как он изменился, как стал неровен!

Лейтенант Тейлор тоже получил письмо. Подпись принадлежала его матери, но конверт имел черный ободок. Солдаты его роты увидели, как он вдруг зашатался на седле и побледнел, как смерть. В тот же момент и майор глухо вскрикнул и схватился за сердце. Лейтенант, с широко раскрытыми от ужаса глазами, читал ужасные слова, которые прыгали перед его глазами и казались огненными.

"Отец убит начальником тугов... задушен ночью".

Майор затуманенными глазами читал горестные строки, написанные его дочерью Мэри и орошенные ее слезами.

"Наша обожаемая мать была заколота фанатиком... начала уже поправляться... но задушена ночью начальником тугов"...

Лейтенант временно командовал первой ротой батальона, находившегося под начальством Леннокса; поэтому он ехал непосредственно за ним. Майор обернулся, и оба были так бледны, что каждый сразу догадался о постигшем другого несчастьи.

- Ах, Тейлор, вот ясновидение! - пробормотал майор. - Какое ужасное несчастье! Бывают дни, когда сильно желаешь быть убитым!

Опять вдалеке зазвучали трубы, призывая к атаке, и им отвечали звуки волынки в Гордоновом полку, выводя мотив марша горцев.

Forward, forward!

Темп ускорялся. Хотя расстояние было еще вне досягаемости оружия, но неприятель начал стрелять. Атакующие колонны получили приказание не отвечать на этот огонь. Мало-помалу дистанция все уменьшалась. Раздалась короткая команда, и за ней последовала сильная канонада.

На минуту произошло смятение, которым шотландцы воспользовались, чтобы приблизиться к неприятелю. Когда полковник увидел, что его полк подошел достаточно близко, он приказал дать один за другим три страшных залпа. Пули посыпались, как свинцовый дождь, уложили целый ряд туземцев. Послышались новые отдаленные призывы к атаке. У шотландцев атаку играют на мотив старых народных песен. Кильдар, выступавший во главе 1-й роты, играл на своем инструменте, представлявшем собой нечто вроде волынки, мотив старого шотландского марша. Мотив этот был тотчас же подхвачен музыкантами других полков. Когда раздались первые звуки этого весьма примитивного инструмента, всеми рядами овладело лихорадочное возбуждение. Какая-то дрожь потрясла этих сильных горцев и неудержимо толкала их вперед, заставляя взбираться на скалы, лезть на траншеи, где копошились и кричали афридии. Храбрые горцы были встречены жестоким огнем, от которого их первые ряды сильно поредели. Первый же залп свалил Кильдара, как он это предчувствовал и предсказывал. Он тяжело упал, как подкошенный, с раздробленными ногами, но даже не вскрикнул.

Он хладнокровно пощупал свой инструмент и, убедившись, что он не попорчен, воскликнул:

- Волынка действует!.. Вперед, товарищи! Да здравствует старая Шотландия!

С этими словами он потащился вперед на руках и коленях, не обращая внимания на свои ноги, которые висели, как лохмотья; наконец, ему удалось усесться на скале. Он взял свой инструмент и начал изо всей силы играть шотландский марш. Горцы Гордона бросились вперед, как безумные, выражая свое одобрение мужественному музыканту.

Майор и его лейтенант ехали коротким галопом впереди своих солдат, а те следовали за ними бегом. Майор имел печально пассивный вид и все еще судорожно мял в руках роковое письмо. Неожиданный прыжок лошади привел его в себя. Он увидел себя в двадцати шагах от первой траншеи, откуда вырывались языки пламени, окутанные белыми парами. Он слегка пришпорил лошадь и крикнул громовым голосом:

- Вперед!

Не обращая внимания на мятежников, которые продолжали стрелять, но каким-то чудом не попадали в него, майор пришпорил лошадь и заставил ее с размаха перескочить траншею. Лейтенант бесстрашно последовал за ним, и оба офицера пустились по направлению ко второй траншее раньше, чем их солдаты успели достигнуть первой. Сзади них завязалась быстрая и горячая рукопашная борьба. Все это было делом одной минуты. В скором времени афридии, разбитые, рассеянные, пригвожденные к месту, начали отступать с яростными криками и кинулись на вторую траншею, к которой теперь приближались оба шотландские офицеры. Услышав раздававшиеся за собой яростные крики, они заметили свою неосторожность и убедились в том, что окружены со всех сторон. В одну секунду они поняли свое положение. Вернуться назад, прорвать окружающую толпу было совершенно невозможно. Их возвращение могло быть принято за бегство и повлияло бы деморализующе на их шотландцев, которые так храбро кинулись в атаку. Они выбрали единственно возможный в этом случае исход и смело кинулись галопом на траншею. Перескочить эту траншею было опаснее и труднее, чем первую. Крутой склон был весь усеян обломками скал, кое-где попадались расщелины, из-за чего эта траншея была почти недоступна для конницы. Чтобы осуществить такой смелый замысел, нужны были английские лошади и их несравненные седоки. Относясь с высокомерным презрением к врагам и их пальбе, они помчались к огромной расщелине, откуда раздавались крики фанатиков. Они собирались броситься в среду этих пехотинцев, смять их, что легко могло случиться благодаря тому моральному действию, которое производит кавалерия, будто с неба сваливающаяся на пехоту. К несчастью, пуля, попавшая прямо в грудь лошади майора, положила конец ее бешеной скачке. Майор быстро соскочил на землю, держа в руке револьвер. Он очутился перед группой людей, готовых его схватить. В это самое время лейтенант, видя своего начальника пешим и не желая его покидать, остановил свою лошадь и закричал:

- Милорд! Садитесь на круп моей лошади и будем продолжать атаку!

Он вынул ногу из левого стремени и подвинулся вперед, чтобы дать майору возможность сесть на лошадь. В эту минуту раздался сухой звук, и лошадь упала, пораженная пулей в лоб. Ловким гимнастическим движением молодой человек высвободился, легко спрыгнул на землю и гордо встал около своего начальника, лицом к лицу с неприятелем. Вся эта маленькая драма продолжалась не более полминуты. Револьвер майора был уже разряжен. Тейлор с тем же хладнокровием дал шесть выстрелов из своего револьвера, а когда все патроны вышли, вытащил саблю. Эти два всадника, которые только что прискакали во весь опор и в глазах защитников траншеи казались сверхъестественными существами, стали теперь весьма обыкновенными людьми, очень хорошо и ловко владеющими саблей, но не более. Лошади были убиты, револьверы пусты, оставалось только холодное оружие, правда, страшное, но мусульмане скоро к нему привыкли. Люди, засевшие в первой траншее, успели оправиться и отражали шотландцев, нападавших на них со штыками. Офицеры, отличавшиеся атлетическим сложением, отлично умевшие владеть саблей, рубили направо и налево, нанося ужасные удары. Враги, видимо, старались взять их живыми, иначе они давно были бы изрублены в куски.

Майор первый был вынужден уступить. Лезвие его сабли, наткнувшись на ружье, сломалось. Бросив на землю ни к чему не годный обломок, он скрестил руки на груди и стал пристально смотреть на неприятелей, смущенных его гордой осанкой. В то же самое время лейтенант, схваченный сзади за руки и за ноги, упал на колени... Все было кончено! Храбрые офицеры шотландского полка Гордона попали в плен к афридиям.

ГЛАВА II

На Башне Молчания. - Ужасное положение. - Находчивость Джонни. - Освобождены, но не спасены. - Среди костей. - Фосфорический свет. - Земляные работы. - Патрик в опасности. - Обвал. - Выхода нет. - Ящик. - Имя и герб семейства герцога Ричмондского.

Биканель и его сообщники, бросив наших беглецов на платформе Башни Молчания в добычу коршунам, быстро исчезли.

Начальник туземной полиции ни за что не хотел, чтоб его подозревали в похищении и убийстве человека, вина которого должна была разбираться английскими судебными властями.

Англичане, как крайние формалисты, не позволяют никому как бы то ни было обходить закон, и должностное лицо, навлекшее на себя подобные подозрения, рискует быть сосланным в каторгу.

Не менее неприятно было бы и то, если б до сведения парсов дошло, что посторонние люди проникли на место погребения их умерших.

Преданные своей вере, верные своим традициям, они жестоко отплатили бы виновным за совершенное ими оскорбление святыни. Чтоб избегнуть этой двойной опасности, бандиты бросились в бегство без оглядки, зная, что ничто уже не может спасти несчастных, обреченных на верную смерть.

Эти последние, действительно, могли считать себя погибшими.

Они лежали на солнце, связанные, спутанные, с заткнутыми ртами, не имея возможности говорить, измученные страхом мучительной смерти. На них начала спускаться отвратительная стая коршунов. Патрик закрыл глаза и лишился чувств. Связанные мужчины глухо застонали, когда когти хищных птиц вцепились в их одежды. Марий и Пеннилес, лежавшие в каменных углублениях, не могли даже пошевельнуться. Но рулевой Джонни начал биться на месте, как бесноватый, катался, извивался и немного напугал коршунов, не привыкших видеть таких подвижных мертвецов. После нескольких таких движений веревки свалились с него, как по мановению волшебного жезла. Все это казалось какой-то странной фантасмагорией. Когда его руки оказались свободными, он сделал веселый прыжок, чтобы выразить свое торжество. Один коршун, более смелый или более голодный, чем другие, снова кинулся на Патрика. Во мгновение ока рулевой схватил отвратительную птицу за бесперую шею и, не обращая внимания на ее крик и хлопанье ее крыльев, стал махать ею, как пращой, приговаривая:

- Прочь отсюда, скверная собака! Падаль! Нечего сказать, дадим мы тебе наше тело на растерзание! Подожди-ка!

Известно, что коршун, брошенный на землю, не может сразу полететь, так как он должен сперва разбежаться. Джонни, на которого его связанные товарищи смотрели с радостью и надеждой, продолжал размахивать своей добычей и сбил одного за другим еще несколько коршунов. Остальные птицы, испуганные, с удивлением наблюдали за всеми этими непонятными событиями. Тогда Джонни бросился к капитану. Он вытащил из кармана ножик, не замеченный бандитами, и быстро разрезал веревки, лишавшие Пеннилеса возможности двигаться.

- Я в восторге, капитан, что мог оказать вам эту небольшую услугу! - сказал он.

- А я, мой милый Джонни, не менее рад принять ее от тебя! - воскликнул капитан, который совсем уже не мог рассчитывать на освобождение.

Джонни с той же важностью развязал Мария, прибавив:

- Э, товарищ, ты, верно, не прочь свободно вздохнуть...

- Я бы также не прочь выпить ведро воды... - воскликнул провансалец, когда его освободили. - Мое горло теперь похоже на бездонную пропасть. От всего сердца благодарю тебя, матрос! Ты знаешь... я не окажусь неблагодарным!

Джонни даже не слыхал ничего. С помощью Пеннилеса он развязывал мальчика, который понемногу приходил в себя и жалобно просил пить. Надо было объяснить ему, что теперь это невозможно сделать, но что его просьбу постараются исполнить как можно скорее. Однако несмотря на естественное желание поскорей выйти из этого мрачного места, Пеннилес и Марий захотели узнать, какому чуду они обязаны тем, что остались в живых.

- Между нами будь сказано, это какая-то фантасмагория, - воскликнул изумленный Марий. - Они навязали там таких узлов, которые привели бы в отчаяние марсового на бугшприте!

- Yes! Phantasmagoria, - сказал невозмутимо хладнокровный янки. - Я был когда-то клоуном в цирке и этим зарабатывал свой хлеб. Это все происходило раньше, чем я сделался матросом... Вы знаете, капитан, у нас можно заниматься каким угодно ремеслом, и никто на это косо не смотрит.

- Я не совсем понимаю, - сказал Пеннилес.

- Так вот, когда меня хорошо вымуштровали, мне показали фокусы индийского сундука. Вы его, вероятно, видали. Человек, связанный по рукам и ногам самой сложной системой узлов, запирается в сундук. Через некоторое время, довольно короткое, чтоб фокус показался еще удивительнее, сундук, оставшийся на сцене, открывают. Там никого нет. Клоун появляется через минуту, держа веревки в руках и торжественно потрясая ими. Этот интересный фокус можно сделать только после усиленной работы, бесконечных и часто безуспешных опытов. Я умел его делать очень ловко и б минуту освобождался от самых запутанных узлов. Теперь я вспомнил этот фокус, и он, как вы видите, сослужил мне службу.

Марий смотрел на товарища, раскрыв от удивления рот и в первый раз не нашелся, что сказать, несмотря на свое южнофранцузское многословие.

- Э!.. Мой милый! Это самая чудесная вещь, которую мне до сих пор удавалось видеть, если не считать моего воскресения из мертвых в Гаваннском госпитале, где я лежал в желтой лихорадке. Мадемуазель Фрикетта возвратила меня к жизни, сделав мне операцию!

Несмотря на свое трагическое положение, голод и жажду, Пеннилес, Джонни и Патрик не могли удержаться от смеха при этой выходке добродушного моряка. Он продолжал, счастливый, что ему на минуту удалось рассеять общее тягостное настроение духа:

- Это все отлично, что ты нас распутал; но отчего же ты раньше не применил свои знания?

Джонни пожал плечами и плюнул по своей привычке, которую он приобрел благодаря постоянному жеванью табака.

- Марий, мой друг, ты, кажется, позабыл, в какой стороне бывает север! Да ведь если б я только попробовал, меня бы сейчас прикончили.

Марий понял, что сказал несообразность, опустил голову и сказал:

- Ты прав, ты прав, Джонни, а я старый дурак. Но довольно говорить, будем работать!

- Да, - подтвердил Пеннилес, - будем работать, нам предстоит трудное дело!

Солнце начинало уже склоняться к горизонту, и маленькое место около загородки оставалось в тени. Капитан усадил туда Патрика и сказал ему:

- Оставайся здесь, мое дитя, не шевелись, не выходи на солнце.

Мальчик безмолвно прижался в уголке, поглядывая на коршунов, которые временами поднимались с загородки, кружились в воздухе и быстро и дерзко пролетали над самой площадкой.

Эти птицы, коварство которых вошло в пословицу, сперва испугались и на время бросили свою добычу, но потом мало-помалу стали смелее.

Капитан обошел кругом эту страшную площадку и не нашел в загородке ни малейшей трещинки, в которую могла бы проскользнуть хоть крыса. Ни отверстия, ни щели, которую можно было бы расширить ценой каких бы то ни было усилий. Увы! Старое здание победоносно выдерживало борьбу со временем. Дверь была так прочно устроена, как любая крепостная дверь. Все трое, устав ходить взад и вперед между этими ужасными костями и на солнечном припеке, скоро убедились в полной невозможности сделать что-нибудь с дверью или со стенами.

Убедившись в том, что с этой стороны спастись нельзя, капитан стал внимательно рассматривать четыре решетки, находившиеся внизу и окружавшие среднюю, круглую часть платформы; там лежали накопившиеся в течение столетий кости парсов.

Как сказано выше, при описании Башни Молчания, эти решетки замыкают собой отверстия, ведущие к подземным коридорам, а эти последние в свою очередь выходят в четыре симметрично расположенные колодца. Эти колодцы имеют не более двух метров глубины, но зато они очень широкие. Они служат для стока дождевой воды.

- Если б мы попробовали выйти с этой стороны!.. - сказал Пеннилес.

- Попробуем! - ответили, как эхо, оба моряка.

Но как попасть на эту кучу костей, до половины наполнявших углубление под платформой? Высота была более пяти метров. Пеннилес заметил это.

- Остается только прыгать, - сказал Джонни, как будто это была самая простая вещь.

- Ты очень добр! - воскликнул Марий. - А если мы при прыжке что-нибудь вывихнем, сломаем одну или обе ноги, это поможет нам поскорее убежать отсюда?

- Нашел! - возразил Джонни. И как человек, который мало говорит и много делает, он принялся собирать только что разрезанные им и разбросанные по платформе веревки. В очень короткое время он сложил их, как мог, связал, и получилась толстая веревка длиной метра в четыре. Он взял конец ее в руки, пристроился на краю платформы и сказал Марию:

- Слезай по ней!

- А если ты выпустишь конец?

- Я не выпущу.

Не говоря больше ни слова, Марий схватился за веревку и спустился по ней до конца. Тут он мог уже без опасения выпустить ее и соскочить в груду костей. Несмотря на свое испытанное мужество, он не мог не содрогнуться, ощутив под ногами человеческие останки, которые сухо захрустели и рассыпались. Джонни выдержал испытание.

- Ваша очередь, капитан, хотя я не смею приказывать! - почтительно сказал Джонни своему начальнику. Пеннилес последовал примеру Мария и в минуту очутился около него.

- Ну, мой любезный, что же дальше! Тебе будет нелегко слезать и одновременно держать веревку!

- А я вот что сделаю! - ответил Джонни.

Не дожидаясь дальше, он спрыгнул вниз по всем правилам, с необычайной легкостью, на кончиках пальцев. Патрик, оставшись один на платформе, смотрел на них и терпеливо, без жалоб, переносил ужасные муки жажды. Они направились к одной из решеток, спотыкаясь о кости, вид которых и хрустенье причиняли им тяжелые ощущения. Решетка, к счастью, едва держалась. Сильные руки Мария выдернули ее из кирпичных углублений, куда она была ввинчена. Открылось черное отверстие. Два моряка заспорили о том, кому первому пройти.

- Я пройду! - сказал Пеннилес, разрешая их спор.

- Но, капитан...

- При атаке начальник идет первым, при отступлении - он последний. Здесь мое место, друзья... Пропустите же меня.

Он смело углубился в коридор, откуда доносился неприятный запах гнили, смешанный с сильным запахом фосфора. Этот коридор, шириной в метр, очень круто спускался вниз, и Пеннилес быстро соскользнул по нему. Он почти тотчас же коснулся дна, которое, как ему казалось, было усыпано рыхлым песком. Следовало ожидать, что здесь будет совсем тесно, но, странная вещь, этот колодец был полон необыкновенного, мерцающего света; он в виде беловатых струек поднимался с места, где после внезапного прыжка Пеннилеса был разрыт песок. Было почти так же светло, как днем. Поразмыслив минуту, Пеннилес догадался о причине этого явления. Это был фосфорический свет, испускаемый остатками костей, снесенных сюда дождем. Этот бассейн мог иметь около трех метров в диаметре, и его вид навел Пеннилеса на мысль, что, благодаря свойствам песчаного грунта, им будет нетрудно прорыть ход под самым основанием башни. Он позвал Мария и Джонни, вкратце растолковал им свой проект, и те тотчас же принялись за дело. Не имея под рукой никакого подходящего орудия, они рыли этот мягкий и рыхлый песок руками. Пеннилес рассчитывал, что придется прокопать по большей мере около пяти метров, соблюдая известный наклон, тогда они выйдут наружу. Принимая во внимание свойства почвы, можно было надеяться кончить работу через пять часов. В колодце была невыносимая жара; Пеннилес и его товарищи испытывали сильные мучения от голода и особенно от жажды. Они трудились изо всех сил, не жалуясь, не ослабевая, поддерживаемые своей железной энергией, и иногда даже обменивались шуткой. К Марию возвратилась его провансальская развязность, и время от времени, скобля песок, он прибегал к своим привычным выходкам.

- А мы ведь хорошие кролики, правда, капитан? А ведь недурная вещь фрикассе из кроликов? Я бы этого охотно поел... и запил бы бутылкой вина из наших южных виноградников... Как все это теперь далеко, Боже мой!..

Они продолжали рыть, как вдруг наверху раздались ужасные крики.

- Что там? - воскликнул Марий.

- Мне кажется, Патрик зовет на помощь! - сказал капитан.

- Я иду! - кратко прибавил Джонни и с обычной ловкостью клоуна полез в узкий проход. Он очутился опять между костями и содрогнулся при виде истинно ужасного зрелища. Коршуны, видя, что ребенок остался один, и сделавшись еще смелее при виде его неподвижности, кинулись на него всей массой. Они летали за ним с диким визгом, а несчастный испуганный мальчик бегал кругом по платформе, крича от ужаса. Отвратительные птицы готовы были уже впиться ему в глаза и лицо, если б не подоспела помощь. Но как помочь бедному ребенку, когда влезть к нему было невозможно и когда он сам не мог сойти с площадки, по которой он только беспомощно бегал взад и вперед? Джонни начал кричать изо всех сил, чтобы спугнуть стаю; когда это не подействовало, он бросил в нее кость. На минуту коршунов встревожило появление этого странного орудия, которое прилетело, крутясь, как австралийский бумеранг. К несчастью, это подействовало не надолго, и чудовища снова кинулись на добычу. Джонни опять начал кричать и бросать кости, которые, правду сказать, не пролетали мимо цели. Одна берцовая кость, поразив коршуна, упала на платформу. Патрик схватил это зловещее орудие и в свою очередь стал бить направо и налево. Но свежая добыча, все более возбуждавшая жадность коршунов, совсем опьянила их. Чувствуя за собой перевес, они опять бросились на ребенка. Он погиб бы, но крики его и Джонни вызвали из их убежища Мария и Пеннилеса.

- Э! Прыгай вниз, мой голубчик, прыгай вниз!.. - закричал ему Марий.

- Но он разобьется! - возразил в отчаянии капитан.

Провансалец нагнул туловище немного назад, протянул руки и закричал опять:

- Не бойся, прыгай ко мне на руки; они у меня крепкие, как кожа у негра!.. Раз, два!

Ребенок в ужасе закрыл глаза и кинулся в пространство. Марий подхватил его на лету своими сильными руками. Потом он сказал добрым голосом:

- Эти ужасные, противные птицы ничего тебе не сделали, дорогой мальчик? Мое сердце сжималось, когда я видел тебя там...

Ребенок сразу почувствовал, сколько нежности и преданности было в беспокойстве Мария, в его неожиданном обращении к нему на "ты", что так не соответствовало английским понятиям. Он обхватил провансальца обеими руками за шею.

- Нет, мой милый Марий, - сказал он, - я чувствую себя вполне хорошо, вы подоспели в самое время, не правда ли? О, как я благодарен вам и всем другим!

- Бедное дитя! Вам, верно, очень хочется пить, и вы очень от этого страдаете? - спросил с участием капитан.

- О, да! Но ведь и вы все тоже страдаете...

Коршуны кружились теперь над углублением, где лежали кости; они испускали пронзительные крики и даже задевали крыльями трех мужчин и мальчика.

- Идемте с нами, мой друг, - продолжал Пеннилес, - там по крайней мере вас не тронут эти ужасные птицы.

- И я помогу вам работать, сколько могу! - прибавил Патрик с забавным достоинством.

Все четверо спустились в подземный коридор и, запыхавшись от быстрого движения, задыхаясь от жары, окровавленными пальцами начали скрести песок.

- Какие мы дураки! - внезапно воскликнул Марий. - Извините, капитан, это к вам не относится: я говорю про Джонни и про себя.

- Благодарю! - сказал янки. - Отчего же мы дураки, скажи пожалуйста?

- Потому что нам следовало бы взять наверху у покойников несколько штук костей. Им бы это было решительно все равно, а нам крепкая, длинная, широкая кость оказала бы хорошую услугу в качестве заступа.

- Хорошая мысль! - заметил Джонни со своей обычной краткостью. - Я иду наверх за заступами.

Он собирался броситься по коридору вверх, как вдруг послышался глухой шум.

- Э! Все громы небесные! - заворчал Марий. - Вот и еще что-то!

От боковой части сточной трубы отделился камень и, скатившись, закупорил трехметровое отверстие, которое они с усилием раскапывали уже целых два часа. Приходилось начинать снова эту утомительную работу. Но это было еще не все! За камнем посыпались еще обломки и загромоздили ведущий наверх коридор. Наши беглецы не могли теперь двинуться ни взад, ни вперед. Если им не удастся удалить хоть одну преграду, скоро станет нечем дышать, притом толщина этой преграды была им совершенно неизвестна.

Осыпь песка, обнажив новый слой почвы, вызвала новый обильный фосфорический свет. Они могли видеть друг друга, как днем. Хотя положение казалось более отчаянным, чем когда-либо, эти люди с железной волей не потеряли мужества. Но им долго не пришлось погружать свои усталые и окровавленные пальцы в насыщенный фосфором песок. При первой же попытке произошла еще маленькая осыпь, и они увидели огромный ящик, до тех пор закрытый песком. Этот ящик был сделан из очень толстого дерева, так как при ударе не издавал пустого звука; он закрывал собою отверстие, через которое можно было бы выйти наружу, в равнину. Капитан, сильно удивленный, осмотрел его со всех сторон и не мог удержаться от восклицания. На металлической, сильно потемневшей дощечке, должно быть, из серебра, были начертаны буквы, которые при фосфорическом свете было не трудно прочесть.

- Смотрите, Патрик, - воскликнул он, - это ваше имя: Леннокс, герцог Ричмондский, и над ним герб.

- Это герб нашего семейства! - сказал Патрик, осмотрев дощечку.

ГЛАВА III

Берар в темнице. - В ожидании смерти. - Пундит Кришна. - Господин и слуга. - Комната Совета. - Пундиты. - Семь великих начальников. - Что такое адепты первой степени. - Власть без границ. - Берар осужден на смерть: он должен сам себе отрезать голову. - Фальшивая тревога. - Осуждение Биканеля.

Когда Берар был заперт Биканелем в таинственной, неизвестной ему комнате, он предался бессильной ярости.

Во-первых, его силой заставили покориться, что бывает вообще унизительно и обидно особенно для таких людей, как Берар, который был всем известным факиром, страшным начальником жестоких поклонников Кали, богини смерти, наконец, одним из первых в числе таинственных личностей Индии.

Во-вторых, запертый, пойманный в ловушку, осужденный на голодную смерть, он навсегда лишался возможности выполнить поручение, возложенное на него браминами. Наконец, он и сам всей душой желал освободить капитана Пеннилеса и его приближенных, защитить их от оскорблений, устранить опасности, грозившие им со стороны английского правительства, одним словом, спасти их. Невозможность осуществить это огорчала его несравненно больше, чем оскорбление, нанесенное его самолюбию.

Этот мрачный человек, в котором было столько противоположных свойств, злой и в то же время добрый, воплощавший в себе гения зла и гения преданности, считавший за ничто чужую жизнь, но всегда готовый отдать и свою собственную, этот Берар был по-своему человек долга.

Лишенный свободной воли, добровольно подчинившийся адептам первой степени, этим пундитам, которые составляют умственную аристократию Индии, он был их исполнительным орудием, но орудием сознательным, умным, одаренным инициативой и притом имевшим в распоряжении ужасные средства, данные ему этими гениальными мыслителями. Его, как и других факиров, его братьев, научили тайнам оживлять и умерщвлять, научили его быть нечувствительным к усталости, физическим и моральным невзгодам, всевозможным мучениям; его посвятили в науку под названием магнетизм, которая усыпляет человеческую волю, укрощает тигров, очаровывает змей и простирается даже на вещи материальные... И таким образом он сделался рукой этих действительно высших существ. Адепты мыслят, факиры действуют, всегда слепо и иногда ужасно.

От них прежде всего требуется отречение от своей личности. Потом им приказывают шпионить за известной личностью или служить ей с безграничной преданностью; быть солдатом индусской армии или сражаться в рядах мятежников; быть рабом или раджой; им велят также исцелять или наводить болезни, любить или ненавидеть, спасти кого-нибудь или убить... Они повинуются без единого слова, без жеста, без колебания, и ничто не может их остановить.

Таков был и Берар, который с ужасной точностью исполнял самые противоречивые приказания, отданные этими таинственными пундитами, которых никогда не было видно, но бесконечная власть которых чувствовалась на каждом шагу.

Видя, что ему не остается никакого исхода, Берар скоро успокоился, и успокоение это было вызвано сознанием исполненного долга. В сущности, он сделал все, что мог. Теперь ему оставалось только умереть. И мысль о смерти, к которой пундиты все время приготовляют своих служителей, овладела всем его существом, успокаивая и радуя его.

Он сел на пол, пробормотал несколько заклинаний, отгонявших злых духов и привлекающих добрых. Затем он углубился в самого себя, перебрал в памяти выдающиеся факты своей долгой и трудной жизни и, наконец, остался неподвижным, будто погрузившись в созерцание.

Благодаря состоянию гипноза, в которое факиры могут погружаться очень быстро и очень сильно, они засыпают и делаются нечувствительными к окружающему.

Сев на пол, Берар перестал шевелиться, как мертвец, и, правду сказать, окружающая его таинственная обстановка сильно напоминала могилу. Прошли долгие часы, но начальник тугов все оставался в том же положении. Он как будто застыл, и жизнь его выражалась только слабыми дыхательными движениями. Этот сон должен был быть для него предвестником смерти. Но как ни был глубок этот сон, Берар тем не менее был чувствителен к некоторым внешним явлениям. Так, например, он вздрогнул, когда послышался легкий шум.

Шорох приближался: это были звуки шагов по граниту. Потом невидимая рука подняла опущенную Биканелем дверь. На маленькой лестнице появилась голова, потом туловище на двух длинных, худых ногах. Небольшая голова с правильными, почти нежными чертами, была обрамлена седой, разделенной надвое, бородой, а широкий выпуклый лоб исчезал под правильно расположенными складками огромного индусского тюрбана. На нем был кафтан из белой шерсти, очень легкий и ослепительной чистоты. Маленький кинжал с рукояткой, богато убранной каменьями, выглядывал из-за тонкого белого шелкового пояса. Спустившись на пол комнатки, он слегка отряхнул пыль со своих сандалий, и его живой и кроткий взор обратился на неподвижного факира. Потом он тихо и отчетливо произнес:

- Проснись, Берар!

Факир вдруг открыл глаза, зашевелился, и его черты потеряли свою неподвижность. Он встал, узнал вновь прибывшего и воскликнул:

- Мой учитель!.. Пундит Кришна!.. Мир тебе, саиб!

- И тебе мир, Берар!

Факир продолжал почтительным тоном, оставаясь в преклоненном положении, выражавшем смирение:

- Учитель, я потерпел неудачу, конечно, по своей собственной вине... нашелся человек сильнее и хитрее меня...

- Я знаю, Берар, я все знаю...

- Я заслужил наказание и готов понести его...

- Следуй за мной в комнату Совета! - ответил пундит загадочным тоном.

Когда открылся потайной ход в комнату, то открылась и дверь, приводившаяся в движение тем же механизмом. Они через коридор вошли в огромный зал со сводообразным потолком, богато убранный коврами; у стен его стояли огромные книжные шкафы с десятками тысяч томов.

В глубине зала возвышался балдахин с голубой и белой драпировкой; под ним стояли шесть стульев, расположенных следующим образом: три справа, три слева, а посередине один, самый высокий. Шесть первых были из черного дерева чудной резьбы, седьмой - из слоновой кости с изображениями индусских божеств, выточенных с терпением и законченностью, которые характеризуют восточных художников. Пундит важно сел на стул из слоновой кости и стал ждать. Берар смиренно остановился у двери, но его учитель сказал ему тихим голосом, действующим в сто раз сильнее, чем раскаты грома:

- Подойди, Берар, и садись!

Факир почтительно склонился и сел на очень низкую скамейку, которая, вместе с двенадцатью другими такими же скамейками, находилась в нескольких шагах от ряда стульев.

Дверь тихонько отворилась, и вошел человек. Вновь появившийся был на вид очень стар, но не дряхл; он был одет в подобный описанному кафтан, такой же тюрбан и опирался на палку. Он был высокого роста, худой, с белой бородой и волосами; сморщенная, словно обожженная кожа ложилась ровными морщинами, придававшими его лицу скорее мягкое, чем суровое выражение. Этот старец, почти слепой, носил на своем большом, сухом как кость носу блестящие очки. За ним следовали два человека, одетые только в лангути и с обнаженными головами. Вероятно, это были факиры.

- Мир тебе, Рам-Тар! - сказал в виде приветствия пундит Кришна.

- И тебе мир, Кришна, - ответил старец, садясь на стул черного дерева, между тем как факиры пошли и сели около Берара.

Один за другим пришли и остальные пундиты, каждый в сопровождении одного или двух факиров. Все они были более или менее стары, одеты очень просто, видимо, презирали роскошь; и у всех на правом плече была "красная нить" - тоненький шелковый шнурок, знак браминской касты. Они уселись на черных стульях и образовали довольно величественную группу под председательством учителя Берара, пундита Кришны.

В этой группе, простота которой имела что-то царственно-внушительное, сразу бросалась в глаза одна особенность. Все эти люди имели между собой удивительное сходство, сходство, какое существует между членами одного семейства, и которое еще усиливалось при виде одинаковых манер, одних и тех же жестов, которые никогда не встречаются у других людей. Однако в самой их внешности не было ничего бросающегося в глаза. Напротив, казалось, что они все приняли какой-то сероватый оттенок пыли или паутины, стушевавший контуры и придававший этим старцам вид добровольно потускневших теней. Наружность не имеет никакого значения для этих людей, знаменитых по рождению и еще более знаменитых по своей учености, людей, которые могли бы, если б хотели, пользоваться какими угодно почестями, богатством и всякими удовольствиями.

Кто они? Откуда они являются? Как они живут? Имена их едва известны самому небольшому числу лиц. Каждый из них есть Саньяси (отказавшийся от всего), Яти (победивший себя), Паривраджака (ведущий блуждающую жизнь). Народ питает к ним самое глубокое уважение, смешанное со смутным и таинственным ужасом. Правительство их не признает, но боится и ненавидит. Победители всегда питали инстинктивную ненависть к мыслителям. Впрочем, эти ученые мужи, враги шума и роскоши, отличающиеся строгими нравами и широкой терпимостью, отделены целой пропастью от грубых, эгоистичных, пресыщенных и часто невежественных англичан. Тем не менее, правительство королевы не старается их уничтожить и строго следит за тем, чтоб их не оскорбляли. Оно инстинктивно чувствует, что они представляют собой силу, тем более ужасную, что она неопределенна и никому не известна, но что ее проявления могут быть при случае очень страшны.

Когда затрагивают верования пундитов, покушаются отнять их привилегии, когда в их лице нарушают человеческую свободу, тогда месть их не знает пределов. Они тогда отпускают своих факиров в самые центры цивилизации и заставляют их совершать самые ужасные преступления.

Так они отомстили за смерть своего брата Нариндры и за оскорбления, бессмысленно нанесенные его останкам.

Сидя на своих низких скамейках, неподвижные, сосредоточенные, всецело поглощенные уважением к своим учителям, факиры слушали, не понимая впрочем ни слова, разговор, который пундиты вели на священном языке. Те говорили долго, и их серьезные голоса передавали друг другу мотивы собрания, на которое они были созваны из самых отдаленных концов Индии. Речь их струилась, как ручеек, и на этих суровых масках нельзя было увидеть ни следа удивления или волнения. Это были действительно необыкновенные люди, победившие все страсти и сложившие их к ногам одной: жажды расширять свои знания.

После долгих совещаний Кришна повернулся к группе факиров и сказал:

- Берар, подойди сюда!

Начальник тугов без страха, но и без хвастливого, напускного презрения ко всему приблизился к этим старцам, которые из ученых вдруг превратились в судей.

Кришна начал своим медленным и серьезным голосом:

- Берар, мы поручили тебе отомстить за смерть Нариндры и за поругание над его останками. Как честный и верный слуга, ты исполнил это поручение с большой ловкостью, мужеством и искусством. Мы обязали тебя также выразить великодушному европейцу нашу благодарность за оказанную нам огромную услугу; то, что ты сделал в этом отношении, было достойно его и достойно нас. Все это было хорошо, Берар.

Факир почтительно поклонился, сто раз вознагражденный за свое усердие и жертвы этими немногими словами, на которые пундиты очень скупы. После довольно долгой паузы пундит продолжал:

- Но, исполняя наши приказания, ты не был слепым орудием мести или благодарности. Ты действовал помимо нас и, может быть, сам не сознавая этого, действовал даже против нас! Правда ли это, Берар?

- Правда, саиб...

- Спасая детей герцогини Ричмондской, хотя бы даже по просьбе нашего друга, капитана Пеннилеса, ты, может быть, разрушил план, задуманный нами, твоими господами, и этим доставил торжество нашему общему врагу, презренному англичанину. Ты нарушил клятву и умрешь!

- Я готов, саиб, - ответил факир просто и решительно.

- Принимая во внимание твое усердие, твое самоотвержение, многочисленные услуги, оказанные тобою твоим господам, ты умрешь самой благородной смертью, какой только может пожелать верующий. Это будет священное обезглавление.

- Благодарю, о лучший и самый уважаемый из властителей! - воскликнул факир, падая на колени.

Луи Анри Буссенар - Среди факиров (Les Etrangleurs du Bengale). 3 часть., читать текст

См. также Луи Анри Буссенар (Louis Boussenard) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) по теме :

Среди факиров (Les Etrangleurs du Bengale). 2 часть.
Мы, выборные Пяти Каст, сговорившись между собою, объявляем, что капи...

Среди факиров (Les Etrangleurs du Bengale). 1 часть.
Перевод с французского М.Т.Блок. Роман ЧАСТЬ 1 ТУГИ-ДУШИТЕЛИ Глава I С...