СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Луи Анри Буссенар
«Среди факиров (Les Etrangleurs du Bengale). 2 часть.»

"Среди факиров (Les Etrangleurs du Bengale). 2 часть."

"Мы, выборные Пяти Каст, сговорившись между собою, объявляем, что капитан Пеннилес невиновен. Он не знаком ни с браминами, ни с факирами, ни с кем бы то ни было из верных.

Мы клянемся в этом нашей кровью!

Мы потребовали его освобождения во имя высшей справедливости. Нам в этом отказали. Мы без жалости погубили тех, кто был виновен в этой несправедливости.

Как бы там ни было, он будет свободен, потому что мы этого хотим.

Но жизнь капитана Пеннилеса может оказаться в опасности, потому что судьи захотят уничтожить столь опасного узника. Мы требуем, чтоб он остался жив, и он будет жив!

Ваша жизнь - так как мы считаем вас заложником - служит ручательством за его жизнь. Если он погибнет, погибнете и вы. Если мы осудим и казним вас, ничто вас не спасет. Ваши жилища, магазины, фабрики, доки, верфи будут уничтожены.

Наконец, после всего этого в городе начнет свирепствовать чума.

Страшитесь и повинуйтесь!"

На каждом из этих писем вместо печати были изображены три красные открытые руки, расположенные треугольником около цветка лотоса.

При чтении этого ультиматума всеми, получившими послание, овладел невыразимый страх. Этот комитет Пяти Каст уже доказал, что он не боится иметь дело с сильными мира сего, что он располагает могущественными средствами и не остановится ни перед чем.

Тогда эти заложники, удрученные мыслью об угрозе, висевшей над их головой, как Дамоклов меч, стали все думать только об одном... о капитане Пеннилесе! Об этом оригинальном, богатом американце, за которого все они теперь дрожали не меньше, чем за самих себя.

Все начали совещаться, телеграфировали вице-королю, который спокойно проводил время в своем прекрасном дворце в Симе, стали подавать прошения, даже предложили за капитана выкуп, который достиг огромной цифры - миллиона фунтов стерлингов. О, как здоровье арестанта сделалось теперь дорого для всех этих пресыщенных людей, погруженных в роскошь и эгоизм и внезапно вырванных из этого спокойного состояния! Теперь боялись не только его казни без суда, таинственного исчезновения, но боялись насморка или нарыва! Еще бы! Он теперь воплощал в себе их спокойствие, беззаботную жизнь!.. Одним словом, эти люди старались добиться, чтоб их освободили от этого опасного и неудобного гостя. Пусть его скорей отпустят из тюрьмы, посадят на яхту и отправят на все четыре стороны, запретив ему, вдобавок, возвращаться в Индию! Пусть скорей прекратят этот кошмар.

Но тот, кто хоть на минуту предположил бы, что английское правительство испугается такого пустяка, сильно ошибся бы! Конституция гласит, что закон должен исполняться, и правительство во что бы то ни стало велит исполнять закон.

Господа заложники, как бы справедливы и настойчивы ни были их требования, были встречены холодным отказом. Не приняли даже их выкупа. Им только посоветовали остерегаться, сказали, что правительство, во всяком случае, будет заботиться об их безопасности... По этой причине вице-король телеграммой объявил провинцию в осадном положении.

"Но заключенный! Заключенный! Скажите, по крайней мере, не нуждается ли он в чем-либо... скажите, что вы ручаетесь за его здоровье, что его жизнь не подвергается никакой опасности"...

- Успокойтесь! Капитан Пеннилес ест, пьет, спит на славу. К нему каждый день будут приходить два доктора, пока не окончится следствие.

Эти обещания никого не успокоили. Поднялся ужасный переполох; ценные вещи обращали в деньги, писали завещания, укладывались и приготовлялись к немедленному бегству.

Через два дня калькуттские газеты объявили зловещую новость: "Капитан Пеннилес найден мертвым в своем тюремном помещении".

ГЛАВА IX

Печальная ночь, печальный обед. - Проекты. - Находка. - Золото. Сломанная золотая вещица. - Удача. - На железной дороге. - Два места. - Унижение. - Бедность и чувство собственного достоинства. - Место бедствия. - Вместе с жертвами голода. - Милостыня. - Слезы гнева и стыда.

Патрик и Мэри, не имея другого убежища, провели ночь под священным бананом, или смоковницей.

В теории нам кажется очень приятно спать на чистом воздухе, когда нас защищает непроницаемый покров зелени. На практике же это нечто весьма неудобное, утомительное и даже тяжелое.

Разбитые от волнения и усталости дети заснули было крепким, тяжелым сном, под охраной Боба, своей доброй собаки. Около полуночи они проснулись, так как устали лежать на жесткой, неровной земле. Их охватил смутный страх, они чувствовали себя одинокими среди этой дикой природы. Вдали раздавались крики шакалов, свист и стон ночных птиц, шелест ночных бабочек, хлопанье крыльев при полете летучих мышей, трещанье насекомых, шорох пресмыкающихся; все это смешивалось, усиливаясь в ночной тишине, и звучало в их ушах, как дикая и страшная симфония. Кроме всего этого, густая темнота приковывала их к месту и не позволяла рассеять движениями все эти страхи, над которыми они посмеялись бы при свете дня... Они не могли пошевелиться из страха наступить на одного из отвратительных животных, которые, как они знали, ползали совсем близко около них. Боб время от времени глухо ворчал, шевелился, потом опять ложился около них, повизгивая и ласкаясь. Наконец горизонт зарумянился горячими лучами, от которых заблестели обрызганные росой листья. Дети вздохнули с облегчением. Они сразу почувствовали голод, который особенно давал себя знать после вчерашнего скудного обеда. Вполне естественно, что они вспомнили о цветах Bassia, которыми вчера насытились. Отправившись на место вчерашнего обеда, где пышный ковер осыпавшихся цветов покрывал еще землю, они поели с жадностью. Теперь они на опыте почувствовали, как жестоки мучения несчастных голодающих, столь многочисленных в плодородной и богатой Индии. Как и вчера, они выпили воды из чашечек, сорванных с растения Nepenthes; при других обстоятельствах они, пожалуй, даже развеселились бы после своего умеренного обеда, который заменял им душистый чай, розовые ломтики ростбифа и сочные бараньи котлеты. Но они вспомнили про свою бедную мать, которую они больше не увидят, про отца, который переносил все трудности войны, и их глаза наполнились слезами. Они долго плакали, опершись друг на друга, оба убитые горем, не смея думать о будущем, о завтрашнем дне, который казался им полным мрачного отчаяния.

Наконец, Патрик сделал над собой усилие, вытер глаза и сказал сестре твердым голосом:

- Надо принять решение.

- Да, - ответила молодая девушка, - но что же нам делать?

- Мы уже говорили об этом вчера: надо ехать в Пешавар, на войну, к папе.

- А это далеко?

- Очень далеко... на северо-западе... 1400 миль от Калькутты.

- Туда есть железная дорога... три дня и три ночи езды...

- О, гораздо больше! Здешние поезда идут очень медленно.

- Время это ничего, нам нужны деньги.

- Правда! А денег-то у нас нет!

- Так как же быть?

- Я не знаю.

- Вчера и сегодня мы жили, как нищие.

- Нельзя ли нам ехать по дешевым билетам, которые дают бедным, чтоб они могли уехать в страну, где нет голода?

- А ничего, что мы поедем с этими людьми?

- Это мне приятнее, чем просить милостыню.

- И мне тоже!

Рассуждая таким образом, они подошли к обгоревшим развалинам дома, к остаткам того гнездышка, где протекло их детство. Они печально смотрели на эти развалины, производившие грустное впечатление могилы, и искали глазами, не осталось ли здесь какого-нибудь сувенира, какой-нибудь безделицы. Вдруг Мэри вскрикнула: она увидела в куче пепла, среди камней и железа, что-то блестящее.

- Смотри, Патрик, видишь, там что-то блестит.

- Правда!

Мальчик храбро полез по расшатанным стенам, оперся ногой о какой-то почерневший от огня камень, взобрался на обуглившееся бревно, соскочил в пепел, погрузившись в него до щиколотки, и закричал от радости. Мэри не ошиблась, это было золото, вероятно, какая-нибудь полурасплавленная золотая вещь, потерявшая свой вид, но сохранившая ценность благородного металла. Патрик схватил его, поднял с торжествующим видом над головой и воскликнул:

- Мэри, милая сестрица, мы продадим это золото и на эти деньги купим билеты.

- Да, мой дорогой, ты прав, поедем скорее. Я не могу здесь оставаться, это слишком ужасно, здесь все разрывает мне сердце.

Мальчик положил дорогую вещицу в карман, и оба отправились в Калькутту, в сопровождении верной собаки.

Выходя из парка, они встретили несчастных индусов, которые, сами того не зная, научили их, какое чудесное свойство имеет растение Bassia.

И те тоже шли к своим скромным и скудным запасам, чтоб пообедать, чем Бог послал. Они сказали несколько слов приветствия молодым англичанам, а дети приветливо улыбнулись им, как старым знакомым. Мэри приласкала бедных маленьких дикарей, так сильно исхудавших, похлопала их по щечкам, погладила по черным волосам и сказала им несколько нежных слов сострадания. Потом с золотой вещицей в кармане они быстро пошли по дороге, идущей по берегу Хугли. Достигнув европейской части города, они поискали и вскоре нашли контору, где меняют деньги, но не смели войти, не зная, что сказать, если у них спросят, откуда они взяли это золото. Они долго колебались, стараясь придумать, что сказать. Наконец, Мэри, как более смелая, приняла решение. Она быстро повернула ручку двери и увидела перед собой гебра в очках, который считал банковые билеты и время от времени прекращал это занятие, чтоб занести числа в большой список.

- Милостивый государь, - сказала она дрожащим голосом, вся покраснев, - будьте так добры оценить это золото и, если найдете возможным, купить его.

В ее манере было столько грации, в голосе столько мольбы и в то же время столько достоинства, что негоциант и не подумал спросить, откуда у нее эта драгоценность. Он поклонился, посмотрел на золото, провел им по большому темному камню, смочил след кислотой, которую он налил туда из стеклянной баночки, и объявил, что это чистое золото. Потом он положил его на чашечку маленьких монетных весов, взвесил, затем сказал:

- Это стоит тридцать пять рупий, сударыня, то есть 57 франков 75 сантимов на французские деньги.

Удивленная Мэри готова была воскликнуть:

- Так много! О, как я рада!

Однако самолюбие и рассудительность заставили ее удержать это наивное и неосторожное восклицание.

Купец отсчитал эту сумму, отдал ей, поклонился и снова принялся за свое занятие.

Очутившись на улице, брат и сестра почувствовали себя уже совсем иначе, чем прежде. У них вдруг появилась уверенность в себе при мысли, что этой небольшой суммы хватит им, наверное, на путешествие до Пешавара. Они окончательно задались целью поскорей уехать. Пребывание в Калькутте было слишком тягостно. Они спросили у туземца-полисмена, где центральная станция. Тот сильно удивился, видя, что они идут пешком, но указал.

Они пришли туда уставшие и голодные. Патрик, у которого были деньги, взял на себя роль распорядителя. Ему пришлось протискиваться вперед в неописуемой давке. Бедный мальчик испытал большое унижение и был счастлив, что уберег от него свою сестру. Он спросил два места до Пешавара. Чиновник, к которому он обратился, увидев двух прекрасных детей белой расы, роскошно одетых, подумал, что они поедут на дорогом поезде, который останавливался на главных станциях, а именно: Бурдван, Баракар, Шерготти, Аллахабад, Футтехнур, Каунпур, Этаволах, Агра, Дели, Лагор, Лала Муса, Атточ и Пешавар. Он приготовил два билета, похожие на французские coupe-lit (спальные вагоны), отдал ему и сказал:

- Извольте, сударь... два места до Пешавара: 120 рупий (199 франков).

Это была относительно низкая плата, но Патрик покраснел, отскочил и пробормотал, совершенно смутившись:

- Это дорого, слишком дорого... у меня нет столько денег... мы поедем с сестрой вместе с туземцами.

Чиновник, сделавшийся вдруг дерзким, взглянул на них с высоты своего величия и воскликнул презрительно:

- Ехать с туземцами! Англичанам... белым... что вы такое выдумали, мальчик? Вы, вероятно, какой-нибудь boy (мальчик-прислужник), а ваша сестра горничная; ваш хозяин вам этого не позволит.

Мальчик поднял голову и гордо отвечал:

- Я - Патрик Леннокс, герцог Ричмондский! Разве это преступление, что я беден и не прошу милостыни?! Дайте мне два билета для эмигрантов.

На этот раз грубиян покраснел и пробормотал какое-то пошлое извинение. Он взял два других билета и прибавил, на этот раз вежливо:

- Это стоит только 18 рупий (29 фр. 70 сант.).

Патрик холодно рассчитался с ним, подал руку сестре, и оба в сопровождении Боба вышли на платформу, где толпились отъезжающие. У него в кармане оставалось ровно 28 франков и один су.

Они выбрали себе одно из отделений, смежных со спальными вагонами, где ездит туземная прислуга богатых английских путешественников. Боб, по знаку своего хозяина, расположился под скамейкой. Поезд тронулся. Молодые путешественники вздохнули с облегчением, думая, что они будут все время ехать с большой скоростью и незаметно приближаться к цели. Через десять минут поезд остановился неподалеку от болот, в мрачной местности, выразительно названной "Пристанище бедствия". Можно было бы еще правильнее назвать ее "Ад голода", потому что за все время, что род человеческий существует, вряд ли можно было видеть такое множество людей, страдающих от голода. Там были сотни, тысячи, тьма людей всех возрастов и полов; они сидели на корточках или лежали на земле и были так слабы, что едва могли шевелиться; худоба их не поддавалась никакому описанию. При приближении поезда все эти умирающие протягивают свои тощие руки, умоляя слабым голосом, чтоб им дали немного пищи. Сюда собирались все те, кто не имел возможности зарабатывать свой хлеб. Пребывание в богатом городе им строго воспрещено: нельзя омрачать роскошь видом такого бедствия! Им назначили для временного местожительства "Пристанище бедствия", где, впрочем, они не совсем всеми оставлены. Все поезда здесь останавливаются, и пассажиры раздают голодным пищу. Кроме того, существует раздача, производимая специальными агентами, которые равномерно распределяют привезенную в фургонах пищу. Наконец, самых здоровых увозят на специальных поездах внутрь страны, дают им немного окрепнуть и отправляют их на те пункты, где ведутся большие работы.

Нагруженные припасами джентльмены и леди вышли и стали раздавать маленькие хлебцы, ватрушки и бутерброды. А дети, Патрик и Мэри, завидовали этим счастливцам, не за то, что они были богаты, а за то, что они имели возможность давать. Это продолжалось десять минут, потом леди и джентльмены вернулись в свои вагоны. Свисток раздался еще раз - и поезд тронулся. Но Патрик и Мэри с удивлением заметили, что они не едут. Они вышли из вагона и увидели, что поезд разделен на две части. Локомотив, идущий с большой скоростью, увозил с собою пять или шесть богатых вагонов. Более тридцати вагонов осталось, и к ним прицепили локомотив от товарного поезда, для перевозки бедняков. Озабоченные железнодорожные чиновники бегали, открывая с шумом двери и жалюзи огромных колониальных вагонов. Они отдавали по-индусски приказания, сопровождаемые громкими возгласами. Эти приказания возбудили сильное волнение всех этих скелетов, и на пергаментных лицах появились странные и горестные улыбки. Тотчас же все молча бросились к вагонам, которые просто брались приступом и в которых они столпились, не принимая во внимание ни удобств, ни гигиенических условий. Дети майора, подхваченные течением, были увлечены в первый попавшийся вагон и грубо брошены на скамью, причем они сами не знали, как они тут очутились. Боб, ворча и скаля зубы, следовал за ними, и его суровый вид заставил толпу немного расступиться. И тогда, странное дело! Они увидели, что судьба дала им в спутники ту небольшую семью несчастных, с которыми общее бедствие соединяло их уже в течение двух дней.

Они узнали друг друга, раскланялись, кивнув головой, и улыбнулись, чувствуя, что становятся друзьями.

Когда все собрались, началась раздача пищи. Только открыли фургоны, как вбежали служащие, везя перед собой нагруженные провизией тачки. Из окон высовывались тонкие, как лапы паука, исхудалые руки несчастных и схватывали на лету эту грубую пищу. Внутри вагонов происходила неимоверная толкотня, как на скотном дворе или в хлеву, где кишат голодные животные. Куски переходили из рук в руки, растерзанные, истрепанные, раскрошенные, чтоб исчезнуть в подхватывающих их на лету жадных ртах, разинутых во всю ширину и снабженных волчьими зубами. Приближался полдень, жара становилась невыносимой, хотя вагоны и были сбоку защищены ставнями и занавесками. Патрик и Мэри, которые ничего не ели с восхода солнца, начали ослабевать. Тогда мальчик собрался с духом, подошел к окну и позвал одного из служащих.

- Милостивый государь, - сказал он, - нельзя ли мне купить чего-нибудь съестного для сестры и для себя?

Этот человек, удивленный тем, что видит его в таком обществе, отвечал угрюмо:

- Мой мальчик, вы просите невозможного.

- Отчего?

- Это милостыня для бедных... а милостыню, видите ли, мой мальчик, не продают.

- Но ведь мы заплатили за места...

- Напрасно, да к тому же мне некогда. А если вы голодны, вот возьмите...

Шотландская гордость бедного мальчика не устояла перед умоляющим взглядом ослабевшей Мэри. Покраснев от стыда, он протянул руку и взял две ватрушки, которых голодающие, их новые друзья, не стали у них оспаривать.

Он протянул одну своей сестре и с жадностью съел другую, между тем как слезы выкатились из его глаз.

Вдруг раздался резкий свисток, и поезд тронулся.

ГЛАВА X

Медицинское исследование. - На лазаретной постели. - Пеннилес официально умер. - Американский консул. - Запоздалые почести. - Графиня де Солиньяк. - Гроб. - Ночное погребение. - Восстание разрастается и вдруг утихает. - Странный слух. - Пустой гроб. - Яхта исчезла.

Когда тюремщик вместе со своим помощником прошел в помещение Пеннилеса, он с удивлением увидел, что узник лежит неподвижно на земле.

Он подошел ближе и, прерывая обязательное в английских тюрьмах молчание, произнес:

- Джентльмен, эй! Джентльмен!

Ответа не было.

- Слышите? Вам принесли завтрак! Однако вы крепко спите.

Ни слова, ни движения.

Тюремщик начал беспокоиться. Он нагнулся, дотронулся до руки капитана, потом до его лба и попятился, прошептав:

- Он холоден, как мрамор. Неужели умер?

Он попробовал приподнять его и убедился, что узник тяжел и неподвижен, как мертвец.

- Ну, хорошо же мне достанется!

И, устрашившись ответственности, тюремщик бегом пустился из комнаты, оставив там туземного служителя, черные глаза которого странно блестели.

Он одним духом пробежал по коридору и отправился сообщить о случившемся главному надсмотрщику. Тот направил его к начальнику тюрьмы, который велел немедленно позвать доктора, к счастью, находившегося при исполнении своих обязанностей.

Во время всей этой беготни туземец подошел к узнику, посмотрел на него долгим и пристальным взглядом, потом рассмеялся горловым смехом, который в тишине тюрьмы производил самое зловещее, демоническое впечатление.

Заслышав в коридорах шаги людей, которые с озабоченным видом возвращались назад, индус снова принял позу бронзовой статуи. Начальник тюрьмы и доктор вбежали, запыхавшись, и быстро приступали к исследованию. Доктор пощупал пульс, выслушал грудь, приподнял веки и с отчаянным жестом воскликнул:

- Конечно, этот человек умер!

- Не может быть! - воскликнул начальник, который не менее, чем сторож, страшился ответственности. - Не летаргия ли это?

- Принесите носилки и немедленно перенесите тело в лазарет! - прервал его доктор.

Начальник с помощью сторожа дрожащей рукой снял замки, замыкавшие кольца цепей, и через десять минут капитан Пеннилес лежал на кровати на первом этаже тюремного помещения, в зале, отведенном для больных арестантов. Там доктор мог спокойно произвести самые тщательные исследования в присутствии начальника, который совсем пришел в отчаяние. В коже не было ни малейшей чувствительности, веки были неподвижны, не было дыхания, кровь остановилась в сосудах. Одно за другим и почти одновременно стали применять растирания, горчичники, прижигания; пустили в ход искусственное дыхание; попробовали действовать электричеством... Все напрасно! Три часа прошло в бесплодных попытках. Тело Пеннилеса оставалось неподвижным, бесчувственным и холодным.

- Я могу поклясться душой и совестью, - сказал доктор, - что он умер. От чего, пока не знаю, но увижу после вскрытия.

- Берегитесь, вы не смеете вскрывать это тело! Как тело приезжего, оно нам не принадлежит. Мы имеем право вскрывать только тела осужденных. Закон прямо говорит об этом.

- Тогда я останусь здесь для наблюдений.

- Вы можете оставаться при нем только в течение суток.

- Вы правы, будем пользоваться временем.

- Кроме того, я должен немедленно известить судебную власть, которая, в свою очередь, обязана известить генерального консула Соединенных Штатов. Боже мой, Боже мой, что это за ужасное событие. Все скажут, что мы его умертвили, и что тогда будет с несчастными, жизнь которых считалась залогом за его жизнь?!

Страх, удручавший начальство, перешел на всех служащих и распространялся далее, за стенами тюрьмы, по мере того как о смерти арестанта узнавали все в Калькутте. Угроза браминов устрашила даже самых смелых, так как она таинственно витала над всем городом, над которым должно было разразиться страшное бедствие - чума.

Американский консул, взволнованный, прибежал, заговорил весьма решительно и резко, упрекал власти за их непозволительную беспечность и намекал на то, что он подозревает о существовании наемного убийцы.

Он пожелал видеть тело капитана и там разразился новыми упреками, которые совсем озадачили англичан, обыкновенно довольно дерзких с иностранцами. Он сильно нападал на всю процедуру, на желание облечь все в тайну, и возмущался, узнав, что арестанта заковали в цепи.

Ему робко возразили, что этого требовала безопасность государства.

- Что мне за дело до вашего государства и до его безопасности! - прервал консул со своей американской бесцеремонностью. - Если у вас есть права, то есть и обязанности, утвержденные международными кодексами. А вы оставляете тело здесь, на вашей скверной лазаретной кровати...

- Над ним ведутся наблюдения...

- Какое мне дело до ваших наблюдений!.. Я требую, чтоб вы, если не сумели или не хотели позаботиться о нем, пока он был жив, по крайней мере отдали ему те почести, которые подобают его чину и состоянию. Что же касается того, чтоб предупредить его несчастную жену об этой странной и подозрительной смерти, то этой обязанности я не уступлю никому.

Он уехал с весьма высокомерным видом, оставив в крайнем замешательстве английских чиновников, затем велел отвезти себя на яхту, и здесь его дипломатия поколебала до тех пор непоколебимых часовых. К своему великому удивлению, он узнал, что миссис Клавдии все известно. Она была очень бледна, с сухими, лихорадочно блестящими глазами, но все-таки молодая женщина оказалась более твердой, чем он мог предполагать. С большим тактом и вежливостью он уверил ее в своей преданности и просил не отказываться от его помощи.

- Я не только ваш соотечественник, но и официальный представитель нашего отечества. Отныне вы находитесь под покровительством американского флага, который ни за что не оставит вас.

Она ответила с усилием, нетвердым голосом:

- Благодарю, благодарю от всего сердца... вы мне приносите от имени отечества большое утешение в моем ужасном горе. Но я прежде всего хочу уехать отсюда! Я хочу его видеть! Палачи, которые отняли его у меня, не посмеют удерживать его больше.

В это время появился офицер-ординарец, посланный военным губернатором. Он привез приказание, снимавшее с яхты охрану и позволявшее пассажирам связываться с городом. Миссис Клавдия, которая могла, наконец, ехать на берег, велела позвать боцмана Мария и рулевого Джонни. Провансалец и американец, огорченные смертью любимого начальника, молча подошли к ней.

- Друзья мои, - тихо сказала молодая женщина, - я хочу взять вас с собой... Поедемте отдать ему последний долг!

Оба не находили слов, чтоб ответить ей. Они молча и с почтением поклонились. Потом все четверо сошли с яхты, над которой, в знак траура, подняли свернутый флаг.

Экипаж консула ожидал их на набережной. Он быстро доставил их к тюрьме, куда они вошли, дрожа от гнева и отчаяния.

В это время около постели капитана Пеннилеса собрался целый совет докторов. После тщательного осмотра они единогласно пришли к заключению, что арестант умер и оставалось только его похоронить. После этого, по приказанию начальства, все постарались привести в порядок ужасное помещение, где лежал умерший. Кровать покрыли американским флагом, из-под которого была видна благородная и гордая темноволосая голова умершего капитана. Свечи во множестве горели около этой кровати. У изголовья молились два духовных лица: тюремный священник и его помощник. Когда несчастная женщина вошла, слезы потоком полились из ее глаз. Она тяжело опустилась на колени, схватила помертвелую руку мужа и покрыла поцелуями его похолодевший лоб. Потом прошептала разбитым голосом: "Джордж, мой дорогой Джордж! Вот как нам пришлось свидеться!"

Оба моряка, растроганные, опустились около нее на колени, ища в своей непокорной памяти отрывки каких-нибудь молитв, которым они учились в детстве...

Оба священника с большим тактом и скромностью удалились. Молодая женщина и ее верные слуги остались здесь одни. Миссис Клавдия подошла к телу мужа и наклонилась над ним, внимательно в него вглядываясь, как будто искала искры жизни под этой неподвижной и холодной маской. Факир сказал ей: "Вы должны надеяться несмотря ни на что". Ей обещали чудо! Но было ли возможно это чудо, если самые знающие доктора объявили, что граф де Солиньяк умер?

В городе за холодными стенами тюрьмы царило невообразимое волнение. Перепуганные заложники устраивали у себя баррикады. Туземцы, обитавшие в черном городе, волновались, подстрекаемые таинственными агентами, которые переходили от группы к группе. Пехотный и кавалерийский патруль беспрестанно сновали по улицам, запруженным волнующейся толпой. Боялись бунта, и власти собирались, если б это случилось, прибегнуть к строгим мерам. Положение показалось столь опасным военному коменданту, что он счел за нужное поспешить с похоронами и не откладывать их далее полуночи. Вместо того чтоб воспротивиться такому решению, молодая женщина приняла его, как избавление. Да, лучше было поскорей все кончить и не ждать, чтобы эта горестная церемония была превращена в сражение или просто в свалку.

Принесли гроб. Марий и Джонни, которые хотели отдать своему капитану последний печальный долг, уложили его в гроб, упорно отказываясь от помощи англичан. Около них стояли директор тюрьмы, судья и адвокат, как официальные свидетели мрачного обряда. Миссис Клавдия, более бледная, чем ее муж, стала на колени, поцеловала его в лоб, потом полумертвая опустилась на стул. Оба моряка с затуманенными от слез глазами привинчивали крышку. Во дворе их ожидали запряженные экипажи. Гроб вынесли из лазарета и положили в бричку, покрыв его черным покрывалом, чтоб совершенно закрыть от посторонних взоров. Миссис Клавдия села в другой экипаж с матросами, а священники поместились в третьем. Ворота открыли настежь. Экипажи выехали галопом, и их тотчас окружил эскадрон красных улан, которые ожидали их, выстроившись на улице. Печальный кортеж тронулся в путь, выехал из города и после порядочного объезда, предпринятого с целью отвадить любопытных, направился к кладбищу. Оно находилось далеко от шумного города; там царило полное уединение и тишина. Могила, вырытая индусскими могильщиками, которые всегда исполняют эту обязанность, была уже готова. Гроб опустили туда с бесконечными предосторожностями, при свете одной простой лампы; священники прочли несколько молитв - и все было кончено. Но искусственная бодрость, которая до сих пор поддерживала молодую женщину, теперь оставила ее. Все эти ужасные события оказались более сильными, чем ее воля, и безумная надежда, за которую она старалась уцепиться, поколебалась. Она глухо вскрикнула и, как пораженная громом, упала на руки Мария. Один из могильщиков предложил свое гостеприимство, и несчастную женщину перенесли в хижину, где обитало семейство этого индуса. Но эту энергичную американку, жизнь которой прошла среди борьбы и приключений, нельзя было сравнить с обыкновенными слабыми женщинами, беспрестанно падающими в обморок. Легкое сбрызгивание водой привело ее в себя, и, призвав на помощь все свое мужество, она быстро встала. Оба священника, которые последовали за ней, предложили ей свои услуги, чтоб отвезти ее, куда она захочет. Она поблагодарила и ответила, что со своими моряками она ничего не боится и что она хочет пробыть еще некоторое время в этом печальном месте, где оставалось все, что было ей дорого.

Они удалились, почтительно поклонившись, и возвратились к экипажам, которые ожидали их у решетки.

Возмущение, начинавшее волновать Калькутту, вдруг утихло. Войска вернулись в свои казармы. Толпа, до сих пор враждебно настроенная, по-видимому, забыла свой гнев. После сильного волнения власти начали свободно дышать, тем более, что заложникам не было причинено никакого вреда. Вдруг в десять часов утра всю высшую администрацию взволновало необыкновенное известие. Один человек из туземной полиции прибежал известить своего начальника, что тело капитана Пеннилеса похищено. Его сочли за человека, страдающего галлюцинациями, или за плута, желавшего получить награду. Но он продолжал стоять на своем до тех пор, пока не решились расследовать, в чем дело. Но когда захотели разрыть могилу, оказалось, что индусские могильщики исчезли. Пришлось нанять других, которые немедленно выполнили эту печальную работу. Полисмен сказал чистую правду: гроб был пуст. Все побежали на яхту, которую следовало задержать. Но тут оказалось, что они еще раз жестоко ошиблись. Хорошенький кораблик, которого больше никто не караулил, отплыл еще до восхода солнца. После этого прошло более шести часов; значит, его уже нельзя было настигнуть.

ЧАСТЬ 2

БЕГЛЕЦЫ

ГЛАВА I

Письмо и флакон. - Факир опять появляется. - Похищение. - Безумное бегство. - В таинственном помещении. - У тела мужа. - Решительный шаг. - Первые признаки жизни. - Он жив. - Безграничная радость. - Новые угрозы - новые опасности.

Когда миссис Клавдия очнулась от обморока в мрачной хижине могильщика, она сразу же овладела собой, и к ней вернулось ясное сознание. Она немедленно припомнила ужасную драму во всех ее мельчайших подробностях. За несколько часов до прибытия американского консула, который известил ее о внезапной смерти мужа, она нашла в своей спальне на яхте маленький пакетик, таинственным образом очутившийся на стуле, пока она спала. Там был, во-первых, маленький серебряный флакончик с вделанными в него драгоценными камнями, с богатой резьбой индусской работы: это было в полном смысле слова произведение искусства. К герметически закрывавшей его металлической пробке была привязана маленькая полоска пергамента с надписью: "Не открывать раньше прочтения письма". Упомянутое письмо, тоже написанное на пергаменте, служило нижней оберткой флакону, к которому оно было прикреплено большой восковой печатью. Она сняла печать, изображавшую три открытые руки, расположенные треугольником около цветка лотоса, и поспешно прочла письмо.

Письмо, довольно длинное и написанное красиво и старательно, сообщало ей о происходивших в тюрьме событиях и главным образом о том, что касалось ее мужа. Кроме того, в нем заключались очень ясные подробные наставления относительно содержимого флакона и о том, как его употреблять. Это чтение произвело на нее ошеломляющее действие. Ее просили сохранить глубочайшую тайну и не разыскивать, каким образом это послание очутилось у нее. Она поняла, что неосторожного слова было бы достаточно, чтобы повредить успеху плана, так смело задуманного и исполненного ее тайными и отважными друзьями. Она сохранила молчание, не сказала ничего даже самым преданным слугам и напрягла все свои нравственные силы, чтобы спокойно ожидать событий. Остальное нам известно: как американский консул навестил ее и отвез в тюрьму в сопровождении двух моряков, и так далее, до того времени, когда с ней случился обморок, что, в сущности, было вполне естественно. Такие трагедии нельзя безнаказанно играть, да еще в такой обстановке! Кроме того, ее мучила неотступная мысль: "Ведь английские доктора считают, что он умер!.. Если наука цивилизованных людей не может его оживить... Наконец, я сама в его присутствии испытала горькое чувство, будто стою перед существом, отошедшим в вечность! Боже мой! Дай мне силу выдержать до конца! Сделай, чтоб свершилось чудо! Если же нет, то пусть нас с ним скроет общая могила". Когда после обморока она увидела склоненные над собой добрые лица моряков, она встала и сказала решительным тоном: "Надо действовать!" В то же время индус, которого легко было узнать по более грубому хриплому голосу, произнес:

- Мужайтесь, госпожа! Ваши друзья не спят.

И вдруг в комнату проникла молчаливая, подвижная тень к отчетливо обрисовалась при полном освещении.

- Факир! - воскликнула графиня де Солиньяк, узнавая странного человека, появившегося перед ней на яхте.

- Ваш преданный слуга! - сказала странная личность, становясь на колени с почтительностью. Он тотчас же встал и, кидая пламенные взоры на присутствующих туземцев, прибавил:

- А вы все повинуйтесь моим приказаниям.

Туземцев было шесть человек. Они схватили свои вещи и быстро вышли вслед за факиром. Молодая женщина, сидевшая на скамеечке из индийского тростника, осталась одна с Марием и Джонни, которые начинали терять голову от таких удивительных событий. Едва прошло в этой тягостной тишине четверть часа, как факир появился снова.

- Благородная госпожа, следуйте за мною! - тихо произнес он.

Гробокопатели только что вытащили из ямы гроб и отвинтили крышку.

Неподвижное тело капитана Пеннилеса слабо обрисовывалось при мерцающем свете звезд.

- Ни возгласа, ни слова! - сказал факир почтительно, но твердо. - Флакон у вас?

- Да.

- Вы все хорошо помните?

- Да, все! - ответила молодая женщина.

- Хорошо. Теперь подождите.

И он с удивительным совершенством стал подражать пению бульбуля, индийского соловья.

Тотчас же со всех сторон появились черные фигуры. В мгновение ока молодая женщина, тело капитана и оба моряка были схвачены сильными, но не грубыми руками, которые куда-то понесли их.

- Тише, молчание!

Тени галопом поскакали через кладбище и в один момент оставили его за собой. У стен были поставлены лестницы; они влезли на них и скоро очутились вне предместья. Молодая женщина и моряки, которых все еще несли на руках, в полном мраке, отдались на их волю без криков, без движений, без протестов. Все это продолжалось добрый час; их несло так много людей, и они так часто сменялись, что, вероятно, они успели пройти огромное расстояние. Эта молчаливая, подвижная, запыхавшаяся толпа наконец пришла к высоким, темным деревьям. Тут шаг их замедлился. Они не без труда пробрались между спутанными лианами и наваленным там хворостом и достигли низенького, едва заметного строения. Толпа остановилась. Люди, несшие Пеннилеса, миссис Клавдию, Мария и Джонни, вошли в раскрытые настежь двери.

Все они, чувствуя головокружение после быстрой ходьбы, уселись наконец на землю, покрытую толстыми коврами. Везде блестели огни, легко освещая этот богато меблированный в восточном вкусе зал.

- Оставайтесь здесь! - приказал морякам факир, который вдруг вырос, как из-под земли. - А вы, благородная госпожа, следуйте за мной.

Он открыл боковую дверь и дал знак людям, которые несли капитана Пеннилеса. Все вошли в маленькую комнатку; посреди нее стояла кровать, покрытая вместо матраца рогожами из индийского тростника. На нее осторожно положили тело капитана, и все вышли, кроме молодой женщины и факира.

- А теперь, сударыня, - сказал он коротко, - вы должны действовать как можно быстрее. Делайте, что я вам сказал, и ваш супруг будет вам возвращен. Вы найдете здесь все, что вам будет нужно. Не бойтесь! Ваши верные слуги будут вас хорошо стеречь, и вы будете в полной безопасности.

Потом, не ожидая ни слова, ни знака, факир открыл дверь и исчез. Оставшись одна со своим мужем, все еще холодным, неподвижным и бесчувственным, миссис Клавдия призвала на помощь всю свою энергию. Капитан, казалось, спал. Его мужественное лицо, выделявшееся над складками голубого с серебряными звездами флага, в который он был завернут, было бледно, как мрамор. Глаза были закрыты. Молодая женщина взглянула на него полным любви и надежды взглядом и прошептала:

- Дорогой Джордж... ты будешь жить или мы оба умрем.

Не теряя ни минуты, она вынула из кармана серебряный флакон и положила его около кровати, на маленький столик, где находились разные предметы: серебряный поднос, несколько кусочков белого воска, нож с серебряным лезвием, стаканы, полный воды кувшин и несколько шелковых платков. В соответствии с полученными ею инструкциями, графиня смяла между пальцами немного воска, чтобы размягчить его. Потом она заткнула этим воском себе ноздри и покрыла рот двумя сложенными вместе шелковыми платками. Твердой рукой она открыла флакон и вылила себе на руку часть содержащейся в нем жидкости. Потом она начала быстро растирать лоб и затылок своему мужу. Запах, становившийся все сильнее, сделался, наконец, удушливым; не прими молодая женщина вышеупомянутой предосторожности, она наверное упала бы в обморок. Жидкость эта имела свойство испаряться очень быстро, так что ее рука скоро высохла. Она снова взяла флакон, поднесла его к ноздрям мужа и стала медленно считать до ста. Как сильно билось ее сердце во время этой странной операции, от которой зависело спасение их обоих!

Но что это? Не ошиблась ли она? Хорошо ли она видит или ее глаза ослеплены этими испарениями? Ей кажется, что щеки этого бледного лица как будто краснеют. Да, да, это правда... Да, обещанное чудо совершается; тот, кого считали мертвым, воскресает. Теперь она надеется, она верит! Мучения, продолжавшиеся двадцать часов, окончились. Более, чем когда-либо, она должна действовать точно и решительно. Она отнимает флакон от ноздрей, берет стакан и наливает туда 12 капель таинственной жидкости. Потом она прибавляет туда три ложки воды, которая тотчас становится прекрасного изумрудного цвета. Когда все готово, она берет ножик с серебряным лезвием, осторожно вводит его между сжатыми челюстями и немного раздвигает их. Потом, капля за каплей, при помощи маленькой ложечки, она вливает смесь в рот, внимательно наблюдая, чтоб ни одна капля не пропала даром. Эта деликатная операция, требующая бесконечной ловкости и терпения, продолжается, по крайней мере, четверть часа. Бедная женщина едва дышит, вся в поту, сердце ее бьется, она готова упасть в обморок. Проходит несколько минут, ужасных минут, в течение которых можно постареть на десять лет! И вот среди мрачного молчания, царящего в комнате, слышится вздох. Это вздыхает не графиня, это он, умерший, неподвижное и холодное тело, которое англичане считают обреченным на темную могилу! Слышится еще вздох, более глубокий и продолжительный, потом третий, - и отяжелевшие веки слегка приподнимаются. Радостный крик вырывается у молодой женщины; обезумев от радости, она восклицает:

- Он жив! Джордж!.. Он жив! Боже, благодарю Тебя!

Теперь, следуя наставлениям факира, она быстро открыла дверь и окна, чтоб проветрить комнату от испарений таинственной жидкости. В соседней комнате она увидела удрученных горем моряков, которые ничего не знали и ждали, карауля ее, как две верные собаки. Только теперь она вынула воск из ноздрей и сняла плотную ткань, покрывавшую рот. Марий и Джонни смотрели на нее с изумленным видом, понимая все меньше и меньше, а когда она заговорила, они просто подумали, что она сошла с ума.

- Мои верные друзья... мои честные друзья, идите сюда! Мой муж... ваш капитан жив! Слышите ли? Он жив!

Они вошли, повинуясь ей, хотя не могли поверить этому чуду, несмотря на ее уверения; но при виде Пеннилеса разразились целым потоком восклицаний. Радостные возгласы молодой женщины окончательно разбудили мертвого, который сел на кровати, потянулся и начал весьма прозаично зевать...

- Bagasse de troun de l'air... de pecaire! Пусть я провалюсь в ад! Нет! Нет! Бог да благословит вас, капитан!

Провансалец и янки, совсем ошалев от радости, принялись танцевать, а молодая женщина, рыдая, бросилась на шею мужу.

- Джордж, мой дорогой, любимый! Наконец-то ты опять со мной!

Капитан Пеннилес, весьма удивленный при виде этой безумной радости, этого почти болезненного нервного порыва нежности, наконец сказал еще нетвердым голосом:

- Что же это у вас делается, милая Клавдия? Где я теперь? Не приснилось ли мне на яхте, что англичане взяли меня, арестовали и заковали в цепь?

- Капитан, - перебил громовым голосом провансалец, - это все правда, чистая правда, как и то, что солнце светит на небе. Было даже гораздо хуже: вы умерли, англичане вас похоронили, и мы плакали за вами, а теперь вы воскресли, и вот вам доказательство, что мы не знаем, куда деваться от радости! Правда, Джонни?

Не будучи в силах произнести ни слова, американец вертел головой, как обезьяна, а его рот невольно расширялся в нежную и в то же время комическую улыбку.

- Но я ничего не понимаю, - возразил капитан. - Я, как и всегда, заснул в тюрьме, и, по правде сказать, меня порядочно беспокоили цепи, в которые меня заковали господа англичане; а теперь вдруг я просыпаюсь свободным.

- Да, мой друг, живым и свободным, - сказала миссис Клавдия, торжествуя. - Я вам скоро подробно расскажу, какие мне пришлось перенести мучения и как я вас считала мертвым, желая сама умереть.

- Милая Клавдия, я обязан вам тем, что я ожил.

- О, я была только пассивным, хотя и усердным орудием в руках преданных и таинственных друзей, которые действительно обладают удивительными средствами и могуществом. Один факир...

При этих словах появился сам факир.

- Вот он! - сказала миссис Клавдия, указывая на индуса с удивлением, смешанным с ужасом.

За факиром шли три человека, несшие туземные одежды, оружие, провизию. Подойдя к постели, где лежал Пеннилес, факир склонился, приложив руки ко лбу, и сказал кратко:

- Господин, вы теперь живы и свободны; ученики браминов заплатили вам свой долг. Но у вас есть ужасные враги. Скоро они узнают место вашего убежища. Бегите!

- Но я не знаю даже, куда идти!

- Доверьтесь мне, и я скрою вас в убежище, где все скоро про вас забудут... Скорей, скорей! Оденьтесь по-индусски...

- Что за чудное будет бегство! - воскликнула молодая женщина, чувствуя в себе достаточно сил, чтоб побороть армию.

- Несмотря на ваше богатство, у вас теперь нет средств; так пользуйтесь деньгами наших адептов*, их сокровищница открыта для вас.

* Адепт (лат.) - посвященный в тайну.

- А что будет с яхтой, моим дорогим "Пеннилесом"?

- Не беспокойтесь, капитан, англичане не завладеют ею. Лучший кормчий Индии отведет ее, по вашему приказанию, в безопасное место.

- Отлично, мой добрый факир! Джонни, Марий, идите переодеваться, и мы с графиней сделаем то же.

- Господин, - прервал факир, - спешите, спешите! Минуты дороги! Знайте, вам грозит опасность еще большая.

ГЛАВА II

В восточных одеждах. - Путешествие на слонах. - Рама и Шиндиа. - Дорога. - Шандернагор. - Беспокойство вожатого. - Что такое bungalow. - Англичане пускаются в путь. - По пути к верному убежищу. - Засада. - Ночная перестрелка. - В открытом поле. - Бедный Рама. - Может быть, это Денежный Король.

Превращение совершилось быстро. Граф Солиньяк и его жена живо оделись в восточные костюмы, принесенные факиром. Он надел на голову роскошный тюрбан из кисеи, с бриллиантовым султанчиком, который переливался яркими огнями. После этого он облачился в маленькую короткую куртку из белого кашемира, шитого золотом, влез в широкие кашемировые панталоны, обул тонкие алые сафьяновые сапожки и подпоясался широким поясом из пунцового шелка. Благодаря своей темной бороде, черным глазам, матовому цвету лица, маленьким рукам и ногам, он был похож на одного из молодых индусских принцев, которых англичане мало-помалу подкупают, обманывают и обходят всевозможными способами, с тем чтоб со временем и вовсе устранить их.

Графиня оделась в обыкновенный костюм мусульманок, весьма подходящий к данному случаю, так как он скрывал совершенно всю ее фигуру, начиная от носков ног, обутых в изогнутые, вышитые золотом и жемчугом башмаки, до самых корней белокурых волос, скрытых под вуалью, оставлявшей открытыми одни глаза.

В соседнем отделении происходило переодевание Мария и Джонни. С тех пор, как они узнали, что их капитан жив, их горе сменилось беспредельной радостью. Угрожавшие им ужасные опасности, поспешное бегство Бог весть куда, все это было не более как "partie de plaisir", смелым, свободным предприятием, за которое от нечего делать взялись высадившиеся на берег матросы. Моряки вообще любят являться в чужом виде и бывают искусными подражателями; вероятно, это происходит оттого, что, посещая разные страны, они имеют случай присмотреться к обычаям и костюмам разных народов, населяющих полушария. Кроме того, самая их профессия делает их наблюдательными и удивительным образом развивает память.

Процесс переодевания, доставивший им такое большое удовольствие, был окончен в одну минуту, и иллюзия была полная. Больше нельзя было узнать ни американца, ни провансальца; вместо них появились два мусульманина с геройским, почти величественным видом, вооруженные целым арсеналом палашей, ханджаров и пистолетов, что производило весьма грозное впечатление.

Когда капитан и его жена вошли, моряки приветствовали их, отдавая честь по-военному; они гордо вытянулись, когда Пеннилес похвалил их:

- Браво, Джонни, браво, Марий! Очень хорошо. Вы просто неузнаваемы!

Марий, который никогда не лез в карман за словом, ответил:

- О капитан, вот вы так самый красивый, самый любимый из сыновей пророка! Pecaire! При взгляде на вас и вашу супругу можно подумать, что это император и императрица Африки, Аравии и Турции.

Как человек, только что воскресший из гроба, капитан Пеннилес, герой всего этого странного приключения, действительно заслуживал подобного восхищения. Он разразился веселым смехом, к которому от всей души присоединилась миссис Клавдия, чувствовавшая в себе довольно энергии, чтоб идти за тридевять земель. Марий и Джонни последовали их примеру, к удивлению факира, индусская молчаливость которого не могла примириться с подобной веселостью при таких обстоятельствах. Он счел ее неуместной и даже опасной и в тревоге вскричал:

- Молчите, прошу вас, молчите!

- Хорошо, хорошо, папаша! - ответил неисправимый болтун Марий. - Мы закроем дверцу хлебной камеры и притянем язык канатом к берегу.

- Да, - серьезно сказал факир, - некоторое время вам придется молчать, так как вы не знаете индусского языка. Вы будете считаться верующими, которые дали обет молчать. А теперь скорее в путь, мы и так долго замешкались.

Они бесшумно вышли, и их глаза, привыкнув мало-помалу к ночной темноте, увидели под деревьями двух огромных слонов. На спине каждого из них при помощи широких ремней было укреплено нечто вроде клетки с сиденьями, называемыми houdah. Одна из этих клеток, покрытая сверху богатыми материями и напоминающая собою минарет, предназначалась для капитана и его жены. Чтобы можно было влезть в эти красиво убранные домики, к бокам животных была прислонена тонкая и гибкая бамбуковая лестница. Внушительные размеры слонов и вообще все это неожиданное зрелище вызвали громкие проявления радости у обоих моряков, которые забыли о предупреждении факира.

- Bagasse! Милый мой, вот так звери!

- God by! Это целые здания из мяса!

- Молчать! - прервал факир с шипением, которое напоминало шипение разъяренной кобры.

Верхом на шее каждого слона, у самых ушей, сидели вожатые, или корнаки, державшие в правой руке палки с железными крюками, которые служат для управления, хотя умное животное большей частью слушается одного только человеческого слова. Факир в темноте указал жестом на слонов и тихо прибавил:

- Эти два слона самые умные, сильные, бесстрашные и дрессированные во всей Бенгалии. Тот, на кого сядет мой господин, называется Рама. Другой, то есть тот, который понесет нас с моряками, называется Шиндиа. Вы увидите, до чего развит их инстинкт, как они бесстрашны и выносливы. Эти свойства во всяком случае очень пригодятся нам!

Капитан Пеннилес, знающий цену времени, живо полез по маленькой лестнице, которая вся дрожала и гнулась, но выдержала его тяжесть. Он уцепился за край houdah и сказал своей жене:

- Клавдия, дитя мое, следуйте за мною!

Она очень ловко последовала его примеру, хотя восточные одежды несколько стесняли ее. Пеннилес осторожно подхватил ее, без труда поднял и усадил в убранную богатыми материями корзинку. Марий в это время карабкался на другого слона. Он уселся, его товарищ последовал его примеру, потом влез факир, и когда все были на местах, лестницы были подняты и вместе с крюками подвешены сбоку каждой houdah. Вожаки засвистели, и слоны тотчас же тронулись в путь; Шиндиа открывал шествие. Животные шли неутомимо, мерными большими шагами, подвигаясь так же быстро, как лошадь, скачущая галопом; слоны могут таким образом пройти очень много.

Скоро путники приблизились к местечку Дум-Дум и так же скоро миновали его. Этот маленький городок с пятьюстами тысячами жителей - туземный арсенал. Здесь изготовляются знаменитые патроны, которые английские солдаты переделывали особым варварским образом, благодаря чему раны от пуль делались нестерпимо мучительными.

Все еще царила глубокая темнота. Было, может быть, около двух часов ночи. Солнце должно было взойти только около половины шестого; следовательно, беглецы имели достаточно времени, чтобы уйти как можно дальше, избежать таинственной опасности, известной лишь одному факиру. Слоны шли по дороге, идущей по берегу Хугли между двумя железнодорожными линиями. Они бодро делали по шестнадцать километров в час, раскачивая houdah, которые они заставляли колебаться на манер корабля. Комфортабельно усевшись или, лучше сказать, полулежа, граф Солиньяк и его жена наполовину погрузились в дремоту, между тем как оба моряка крепко спали. Они проехали, не подозревая того, мимо французского города Шандернагора, от которого их отделяли только 800 метров - ширина Хугли.

Чудан-Нагар - город сандальных деревьев, или Чандра-Нагар - город луны, - это один из последних остатков французских владений в Индии. Это славное воспоминание из того времени, когда великий Дюпле (Dupleix) пытался покорить Индию для Франции. В первой половине XVIII столетия Шандернагор сделался значительным городом, и сотни кораблей поддерживали его оживленную торговлю. После ухода Дюпле город скоро пришел в упадок. Разоренный войнами, отрезанный от Франции, окончательно уничтоженный английскими таможенными пошлинами, имея только три метра воды в реке, он потерял всякое торговое значение, так как французские суда останавливались теперь в Калькутте.

Впрочем, и другие европейские народы пробовали колонизовать дельту Ганга. Не более как в трех милях от Шандернагора находится город Чинсура, который некогда был голландской колонией, купленный Англией в 1826 году за хорошую цену. На 1500 метров выше Чинсура, на Хугли возвышается город, который носит имя этого рукава; в настоящее время оба эти города соединились в один, имеющий тридцать тысяч жителей.

Хугли был основан португальцами в 1547 году и, подобно Шандернагору, довольно долго наслаждался благоденствием. Он был взят англичанами, и теперь в нем не остается других следов лузитанского владычества, кроме Бандельской церкви и монастыря. Это два самых древних памятника существования христианской религии в Северной Индии.

Не замедляя своего аллюра, слоны прошли по мосту, переброшенному через реку против Чинсура, и тронулись дальше по дороге, ведущей в глубь страны по направлению к востоку. Хотя все вокруг было спокойно, факир, несмотря на свое обычное хладнокровие, выражал необыкновенное беспокойство. Несколько раз он приказывал шествию остановиться. Он соскакивал на землю прыжком клоуна, ложился, прикладывал к земле ухо. Потом влезал наверх с ловкостью акробата и сосредоточенно думал, пока оба его товарища спали. Наконец на горизонте появился лиловатый отблеск. В несколько минут этот красивый оттенок ярче выделился на фоне неба, перешел в фиолетовый, потом в ярко-красный, вспыхнувший, как пожар. Солнце должно было сейчас взойти. Слоны, которые без отдыха сделали в три часа более пятидесяти километров, начали тяжело дышать. Они шли теперь по дикой и пустынной местности: за исключением домика, скрывавшегося под лианами и другими ползучими растениями, вокруг не было ни одного человеческого жилья. Слоны остановились сами.

- Это Рамнагарский "bungalow"! - сказал факир. - Мы приехали... выходите!

"Dak bungalow" - учреждение, которое некогда процветало, но пришло почти в полный упадок с появлением железных дорог в Индии.

Это своего рода станция, гостиница, караван-сарай, где путешественники находят стол и ночлег после странствования по пустынным дорогам, далеко от цивилизованных центров. Такие дома, выстроенные и поддерживаемые английским правительством на всех дорогах индийской империи, содержатся обыкновенно "Khaneama" - то есть поварами, грубыми личностями, которые некогда обращались с посетителями очень дерзко, но теперь значительно смягчились, благодаря соперничеству железной дороги.

Хотя некоторые из этих гостиниц и красивы на вид, устроены удобно и снабжены всем необходимым, но большая часть из них дает вам только помещение для ночлега и железную кровать с подкосившимися ножками или диван из индийского тростника. Все это стоит приблизительно 2 франка 50 сантимов в день. Что же касается обедов, состоящих постоянно из курицы с рисом, яиц и кофе, то они стоят столько же, сколько и помещение. Курица бывает сухая, яйца - подозрительного свойства, рис не первого достоинства. Поэтому гость рискует умереть с голоду, если не возьмет заблаговременно своей провизии. Англичане, как люди практичные и любящие комфорт, так обыкновенно и устраиваются. При путешествии они берут с собою посуду, серебро, постельные и туалетные принадлежности, вино, консервы, - словом, все нужное и даже все излишнее, и пользуются в "dak bungalow" только помещением.

Таинственные друзья беглецов, несмотря на то, что обстоятельства вынуждали их спешить, приготовили для них все самое нужное. Они уложили в свои корзинки съестные припасы и четыре маленьких камбоджских матраца, весьма удобных и занимающих мало места.

Итак, пребывание в Рамнагарской гостинице было обставлено так удобно, как только могли пожелать закаленные в странствованиях путешественники. Впрочем, несмотря на свою выносливость, они чувствовали себя совсем разбитыми от усталости, и после короткого обеда все немедленно уснули в запертых со всех сторон комнатах.

Этот день прошел довольно спокойно. Когда солнце стало склоняться к западу и жара спала, путники снова тронулись по направлению к Востоку. Слоны продолжали быстро идти вперед. Расстояние между беглецами и их преследователями, вероятно, было довольно большое, но факир все еще временами продолжал выражать живейшее беспокойство.

- Куда ты ведешь нас, мой друг? - несколько раз спрашивал его Пеннилес.

- Я обещал доставить вас в такое место, где пундиты распоряжаются полновластно; мы едем в один из тех старых храмов, обширных, как город, где царят изобилие, мир и безопасность. Там вы будете хорошо укрыты от всякого преследования, так как английская полиция не знает их местоположения, которое известно только нам одним и тайна которого ревниво оберегается после завоевания Индии! Самые знаменитые изгнанники, прославившиеся во время наших великих войн, нашли там убежище и жили в течение многих лет.

- А далеко ли это?

- По крайней мере четыре ночи форсированного марша.

- Четыре ночи так четыре ночи! - сказал весело Пеннилес, который, казалось, уже не помнил всех печальных происшествий, сопровождавших его прибытие в Индию.

То же случилось, по-видимому, и с его прелестной женой, которая проявила удивительную выносливость. А в сущности, нет ничего менее веселого, чем необходимость бежать сломя голову ночью, закупорившись в ящик, на движущемся хребте колосса.

Эта вторая ночь тоже миновала без приключений. На следующий день путники отдыхали в bungalow Китта, и потом, на закате, снова тронулись в путь.

Беглецы находились уже на расстоянии ста шестидесяти километров от Калькутты. Они шли уже в течение четырех часов и давно пересекли полотно Бомбей-Барахарской железной дороги. Теперь дорога шла по пустыне. Вдруг слон Шиндиа, шедший впереди, остановился, насторожил уши и выгнул свой хобот, выражая сильное беспокойство. Тщетно вожак старался успокоить его и принудить идти дальше, умное животное остановилось неподвижно, как скала. В тот же момент быстрый луч света пронизал мрак, и за ним последовал оглушительный выстрел, раздавшийся совсем близко, из густой заросли бамбука, окаймлявшего дорогу. Раненый Шиндиа пронзительно крикнул и кинулся вперед. Тогда с обеих сторон и спереди раздались новые выстрелы. Оказалось, беглецы попали прямо в засаду.

Некоторые пули попали в корзины. Оба слона были ранены и издавали ужасные крики, которых не забудет никто, кто слышал их хоть один раз. Беглецы схватили оружие и приготовились к упорной защите. К несчастью, они ничего не видели и могли стрелять только наугад. Между тем попусту тратить порох было нельзя.

Многие женщины закричали бы от страха в таком положении и стали бы цепляться за своих мужей. Но миссис Клавдия не растерялась: хладнокровно зарядив маленький двуствольный карабин, она спокойно старалась разглядеть что-нибудь в темноте. Вдруг раздался второй залп, и Шиндиа, снова раненый, пошатнулся, закачался и готов был упасть.

- Тьфу пропасть! - заворчал Марий. - Ему, бедному, недолго осталось жить!

В это время среди ночной тиши раздался голос:

- Смелей, ребята, смелей! Они в наших руках!

При этих словах из бамбуков вынырнула толпа всадников, которые, немедленно окружили слонов. Миссис Клавдия, смутно различившая светлую масть лошади, быстро навела карабин и выстрелила. Лошадь, пораженная в грудь, встала на дыбы и опрокинулась на своего всадника.

- Браво, Клавдия! - воскликнул Пеннилес, сопровождая свои слова выстрелом из карабина.

Марий и Джонни присоединились к нему и засыпали пулями группу, вовсе не ожидавшую такой энергичной защиты.

- Провалиться мне в ад! - проворчал один голос. - Эти злосчастные слоны не падают! Эй, ребята! Стреляйте им по ногам!

- Мне как будто знаком этот хриплый вороний голос! - проговорил про себя Пеннилес, стараясь направить свой карабин в ту сторону, откуда он раздавался.

Между тем слоны действительно еще держались на ногах. Нужно заметить, эти колоссальные животные, благодаря своей величине и удивительной живучести, не очень страдают от обыкновенных ружейных пуль; чтобы повалить их, нужны пули особенно большого калибра. Кроме того, охотник должен непременно целиться им в ухо, или в висок, или в лобную кость, чтобы поразить их на смерть. Можно также целиться в ногу: этот выстрел, хорошо известный охотникам, лишает слона всякой возможности продолжать борьбу. Слон, у которого перебита передняя нога, падает при малейшей попытке двинуться вперед и легко становится добычей человека.

Услышав варварское приказание стрелять слонам в ноги, факир содрогнулся: если б слоны упали, беглецы очутились бы во власти своих врагов, и пундиты возложили бы на него всю ответственность за случившуюся катастрофу. Тогда он без колебания громовым голосом крикнул:

- Скорей, друзья!

Шиндиа, опасно раненный, Рама, испуганный, полувзбесившийся, издавали пронзительные звуки. Не пытаясь успокоить животных, вожаки нанесли им несколько ударов крюками и голосом побуждали их повернуть направо. Тогда они с чисто звериным бешенством кинулись в сторону всадников, по дороге убили хоботами несколько человек, потом, растаптывая бамбук под ногами, как будто это была рожь, сломя голову поскакали. Теперь впереди шел уже Рама, а Шиндиа с трудом следовал за ним, сильно хромая и издавая жалобные стоны. Факир понимал, что в случае остановки им не придется уже двинуться дальше, и как мог ускорял бег бедного животного.

За ровным, широким шагом, которым слоны шли, последовал быстрый, неровный, конвульсивный галоп. Слоны бежали вперед, пробираясь между гигантскими зарослями, этими знаменитыми джунглями, которыми славится Индия. Они неслись, как ветер, как смерч, немилосердно качая корзины с пассажирами, прикрепленные на их спинах. Бедные беглецы, которых трясло, било, толкало и кидало друг на друга, отчаянно цеплялись за что попало.

Наконец после бешеной скачки, продолжавшейся добрый час, бедный Шиндиа не выдержал и упал, как подкошенный, при этом его вожак, факир и матросы были далеко отброшены в траву. Рама, увидев падающего товарища, остановился. Четверо упавших, которые, к счастью, не ушиблись, скоро поднялись на ноги. Вожак, рыдая, бросился на шею умирающему животному. Когда Рама остановился, пыхтя во весь хобот, Пеннилес, довольный тем, что эта бешеная гимнастика наконец окончилась, сказал своей жене:

- Милая Клавдия, не узнали ли вы голос, который приказывал стрелять в наших животных?

- Кажется, я его слышала где-то!

- Ну, так я вам скажу, что этот голос, произносящий слова с американским акцентом, что встречается здесь так редко, - это голос моего давнишнего врага, того самого, который хотел на вас жениться и никогда не мог мне простить, что я обошел его!

- Значит, это Джим Сильвер!

- Да, это Денежный Король, и уж, конечно, он пытается отомстить мне!

Ужасный шум не дал молодой женщине продолжать разговор. Можно было подумать, что это свисток локомотива, сопровождаемый треском обрушившихся вагонов, упавших один на другой. Первым движением Пеннилеса и его товарищей было броситься в ту сторону, где раздался этот оглушительный шум: вероятно, где-то близко произошла какая-нибудь ужасная катастрофа. Может быть, там были несчастные, нуждавшиеся в помощи, и добрые сердца беглецов побуждали их, несмотря на опасность, которой они сами подвергались, немедленно послушаться голоса милосердия и самоотвержения.

К несчастью, в этих пустынных местностях нет никакой возможности находить дорогу ночью. Итак, они стали с лихорадочным нетерпением дожидаться дня. С другой стороны, темнота в этом лесу казалась им просто страшной. Тогда факир, чувствуя их волнение, зажег несколько сухих смолистых веток и осветил хоть немного окрестные предметы.

Слон Шиндиа умирал. Бедное животное было в нескольких местах прострелено пулями. Его товарищ Рама, весь покрытый кровью, тем не менее казался не столь тяжело раненным. Пеннилес, вооружившись факелом, сперва осмотрел его ноги. Будучи очень маленького калибра, пули прошли, очевидно, насквозь, не повредив, к счастью, костей. Впрочем, одна из ран, по-видимому, причиняла бедному животному большие страдания. Она находилась над ступней; кровь лилась из нее обильной струей, и бедный Рама рычал от гнева и нетерпения. Он приподнимал свою огромную ногу и тряс ею, как обжегшаяся кошка. Миссис Клавдия первая увидела при свете факела огромное возвышение в виде опухоли, откуда кровь бежала красной струйкой. Проникшись состраданием, она сказала мужу:

- Джордж, мой друг, смотрите, смотрите! Бедное животное! Как оно страдает. Нельзя ли ему помочь?

- Попробую! - ответил капитан.

ГЛАВА III

Касты в Индии. - Парии. - Бедственное положение человека, изгнанного из своей касты. - Пундит Биканель. - Ненависть его к бывшим собратьям. - На английской службе. - Денежный Король. - Очень занятой человек. - Джим Сильвер требует возмездия. - Обещание денежной награды. - Охота. - Неудавшаяся атака. - Начнем сначала!..

Индия придерживается кастового устройства. Чего англичане ни делали, чтоб постепенно уничтожить касты, все-таки они остались, со всеми предрассудками и тиранией. Хотя англичане и объявили всех подданных Индо-Британской империи равноправными, но все-таки индусы тем не менее продолжают подчиняться этой иерархии, от которой сами не желают освободиться.

Больших наследственных каст в теории считается четыре: 1) секта браминов, из которой выходят все жрецы; 2) кшатриев, или воинов; 3) васий - торговцев и земледельцев; 4) судров, или служителей. Из каждой из этих четырех главных каст вышли бесчисленные второстепенные касты, между которыми трудно и разобраться. Все эти категории личностей, даже малейшие из них, имеют свои привилегии и пользуются своего рода уважением; все, кроме одной, а именно той, чье название вызывает мысль о горькой нужде, возмутительной несправедливости: это секта париев.

Это слово, которое и у нас, по аналогии, приобрело печальное значение, происходит, как говорят лингвисты, или от слова Para, которое по-гречески, как и по-санскритски, означает находящиеся вне, или от тамильского pareyers - вне классов. Итак, парии составляют, собственно говоря, класс таких людей, которые находятся вне всякого класса! Это - отверженные, злодеи, нечистые люди, и прикосновение их считается настолько оскверняющим, что, даже будучи невольным, влечет за собою длинные очистительные церемонии: молитвы, покаяние.

Отвращение к несчастным простирается так далеко, что жрецы, "дважды рожденные", dwidjas, не могут дотронуться до них даже палкой, хотя бы в виде наказания. Парии претерпевают то же унижение, которое испытывали в средние века люди, отлученные от церкви. Но отлученные по снятии приговора снова могли стать в прежнее положение. Несчастный же индус, который рождается в секте париев или впоследствии попадает в их число, навсегда несет на себе проклятие.

Этот презираемый всеми класс заключает в себе не одних париев по рождению, но и тех, кто по той или другой причине, чаще всего за какой-нибудь недостойный поступок, был изгнан из своей касты. Итак, изгнание из касты считается для индуса самым ужасным несчастьем.

Было бы слишком долго и бесполезно объяснять, почему пундит Биканель, принадлежавший к одному из самых благородных и древних браминских семейств, был изгнан из своей касты и сделался парием. Биканель, обладавший всеми возможными пороками, какими только могут отличаться жители Востока, совершил все возможные преступления для удовлетворения своих порочных наклонностей и наконец был постыдно изгнан из своей касты равными ему браминами и подвергся презрению всей нации. Факт, чтобы брамин мог потерять свой сан, встречается весьма редко, но все-таки встречается. В таких случаях, человек, чтобы не терпеть невыносимого позора, обыкновенно лишает себя жизни. Но Биканель не разделял этого мнения.

Вполне уверенный, что жизнь прелестная вещь и что не следует покидать ее по возможности дольше, он рассудил: так как англичане не выражают ни малейшего презрения к людям, считающимся вне касты, он предложит им свои услуги. Брамины обладают самыми страшными тайнами, касающимися людей и дел этой таинственной страны, которую англичане победили, завоевали, но не покорили. Поэтому предложение отверженного брамина, почти единственное в летописях Индии, пришлось очень кстати для правительства, которое поспешило им воспользоваться. У Биканеля спросили, чего он хочет. Он ответил:

- Мне нужно большое жалованье и место в полиции!

Англичане никогда не торгуются, когда дело идет о соблюдении их интересов. Биканель сразу получил жалованье генерала и место в тайной полиции, где он таким образом мог делать все, что захочет. Дикое животное, сделавшееся домашним, всегда начинает ненавидеть тех животных своей породы, которые остались на свободе. Таковым же оказался лишенный своего сана брамин, недостойный пундит Биканель, который, поступив на службу к англичанам, немедленно стал проявлять самую дикую ненависть ко всем индусским кастам и в особенности к своей собственной. Этим он оказал большие услуги своим новым начальникам, которые все больше и больше стали его ценить. С тех пор он принимал участие во всех делах, касавшихся туземцев, и отличался просто дьявольской ловкостью и хитростью. Он умел принимать иногда какой угодно вид и с неслыханным совершенством разыгрывать роль какого угодно лица; он входил во все, все видел сам, и для этого прибегал к самым удивительным уловкам. Он скоро сделался тайным помощником и советником обер-полицмейстера и значительно облегчил ему его дело.

Ужасная драма, в которой лишилась жизни герцогиня Ричмондская, весьма обрадовала его, дав возможность излить на бывшего своего собрата, брамина Нариндру, всю свою ненависть. Он-то и посоветовал судьям вынести ужасный приговор виновному; это была нелепая и опасная вещь, которая англичанину не пришла бы даже и в голову, но бывший брамин хорошо знал, что это было самым ужасным наказанием для всей касты.

Он еще больше заинтересовался этим делом, когда оно, после приезда сюда капитана Пеннилеса, приняло неожиданные и необычайные размеры. Пеннилес, по вине которого профанация* останков брамина не могла совершиться, стал предметом непримиримой ненависти Биканеля; эта ненависть еще усилилась с того дня, когда пундиты стали ему явно покровительствовать. Обстоятельства, поистине удивительные, благоприятствовали ему во всех отношениях. В тот самый день, когда несчастная герцогиня Ричмондская была заколота брамином, Биканель принимал джентльмена, отрекомендовавшегося ему под странным титулом "Денежного Короля". Это был человек большого роста, лет пятидесяти, худой, с выдающими костями; на подбородке торчал пук жестких волос с проседью. Он говорил короткими, отрывистыми фразами, какие употребляют в телеграммах. Его наружность и манера говорить в нос заставляли признать в нем чистокровного янки.

* Профанация (лат.) - осквернение.

- Я, - сказал он, приступая прямо к делу, - Джим Сильвер, Денежный Король... американский подданный... я "стою" двести миллионов долларов. Вот пара слов от вашего начальника; читайте скорей!

- Но, милорд...

- Я не плачу за титулы и не лорд, но плачу за услуги, притом очень дорого.

- Что прикажет ваша милость?

- Капитан Пеннилес, Король Керосина, американский подданный... мой враг... выиграл у меня два миллиона долларов... женился на женщине, которую я любил... Я хочу, чтоб он исчез навеки с лица земли... Я хочу жениться на его вдове!

- Так вы рассчитываете на мою помощь, так ли, милорд?

- Вы все-таки хотите называть меня милордом?

- Американский король не может быть чем-нибудь ниже лорда в Индии.

- All right!* Ну, так я рассчитываю на вас. Сколько вы хотите за содействие?

* Порядок! (англ.)

- Во-первых, я хочу полной безнаказанности в тех случаях, где придется совершать маленькие неправильности... безнаказанности, за которую ручались бы лица, облеченные властью.

- Сколько вы хотите денег?

- Много, много!..

- Я дам больше, чем вы думаете: в тот день, когда после смерти Пеннилеса я женюсь на его вдове, я дам вам миллион долларов!

- Ах, вы настоящий лорд! - в восхищении воскликнул член тайной полиции.

- Вы соглашаетесь?

- С радостью! А насчет расходов по ведению дела...

- Я заплачу! Вот билет Национального банка на сто тысяч долларов!

- Благодарю, милорд. А где же теперь ваш враг?

- Он должен скоро приехать сюда на яхте, носящей его имя, Пеннилес. Он вошел в Хугли; будет сегодня вечером в Калькутте.

- Вы в этом уверены?

- Так же как и в том, что я его ненавижу. Он путешествует для своего удовольствия... был на одном из островов Тихого океана, где потерпел крушение, посетил Океанию, Австралию, Малазию, миновал Малаккский пролив... хочет остановиться в Индии... но там погибнет! Все выходы будут для него закрыты... я послал своих агентов всюду! Довольно вам этих сведений?

- Да, милорд! Мне остается несколько часов, чтоб заняться этим делом, составить план, установить мои батареи. Этого времени более чем достаточно.

- Well!* Я полагаюсь на вас в деталях. Главное, чтоб Пеннилес умер. Относительно средств мне все равно: я плачу, вот и все.

* Well (англ.) - хорошо.

- Милорд будет доволен!

- Место жительства: Itrand, Villa-Princess... Вы будете приходить три раза в день или посылать мне уведомление о ходе дел. До свиданья!

При этих словах странный и мрачный господин выплюнул табак, который он смаковал с внушающим отвращение наслаждением, вытащил из кармана сверток табачных листьев, открутил кусочек, откусил его, запихал за щеку и важно удалился медленными шагами.

Оставшись один, Биканель тотчас же принял к сердцу ненависть и пожелания платившего так дорого янки, - Пеннилес, которого он не знал и не видел никогда, сразу же стал его смертельным врагом. Он только спрашивал себя, как поразить его вернее и быстрее. Тут-то он и напал на мысль в ставить его русским агентом, человеком, которого могущественный сосед подкупил, чтоб сеять вражду на афганской границе. Подобные уловки всегда удаются в стране, находящейся на военном положении, тем более, если война ведется неудачно.

И вот в то время как Пеннилес медленно подвигался вверх по Хугли, Биканель писал против него ужасный донос, следствием которого был немедленный арест капитана, как только яхта бросила якорь.

ГЛАВА IV

Капитан лечит слона. - Друзья. - Место катастрофы. - Крушение поезда. - Под обломками. - Ум, ловкость и сила слона. - Патрик и Мэри. - Они спасены. - В houdah. - Бегство.

Пока факир с помощью Мария, Джонни и вожака пробовал расстегнуть подпруги, которыми корзина была прикреплена к спине мертвого Шиндиа, Пеннилес попросил жену держать факел и смело принялся за дело. Вожак Рамы слез с него и, стоя с ним рядом, нежно разговаривал с ним. Пеннилес в свою очередь подошел, погладил хобот, который все время шевелился, и вытащил из-за пояса маленький кинжал. Он дотронулся острием до опухоли и, размахнувшись, разрезал ее. Конечно, он подвергался серьезной опасности: слон мог не понять цели этой операции, которая усиливала его боль, прийти в бешенство и раздавить лекаря своей огромной ногой, как какую-нибудь грушу. Но Пеннилес не без основания рассчитывал на ум животного.

Рама ужасно закричал, потом весь принялся дрожать, но не пошевельнулся. Из раны хлынула целая волна крови. Тогда Пеннилес всунул два пальца и нащупал твердое тело. Все это время вожак старался своими разговорами развлечь раненое животное. Пеннилес с большим хладнокровием попытался вытащить этот посторонний предмет, который признал за пулю, остановившуюся в суставе. После многих усилий, от которых его бросило в пот, пуля была вынута. Вероятно, она давила на нервный узел и этим причиняла животному ужасную боль. Как только Пеннилес вытащил ее, Рама глубоко вздохнул и почувствовал сильное облегчение. Он дотронулся хоботом до раны, втянул в себя воздух, затем выбросил из хобота набравшуюся туда кровь и повторил этот маневр раза два или три. Потом он приподнял хобот, погладил им тихонько лицо, шею и руки Пеннилеса, как будто хотел приласкать его или обнюхать, чтоб хорошенько познакомиться. Пеннилес погладил слона по хоботу и сказал ему несколько слов, причем огромное животное приподняло уши, как будто для того, чтоб сильнее запечатлеть в своей памяти этот дружественный голос. Вожак с большой радостью убедился в том, что Рама, получив такое облегчение, мог теперь идти почти так же хорошо, как и прежде. Что же касается факира, он сказал своим горловым голосом:

- Саиб, тем, что вы спасли Раму, вы приобрели себе преданного друга, который будет вас любить более, чем человек, и слушаться вас лучше, чем собака!

Пеннилес и его жена не забыли странного шума, слышанного ими полчаса назад, за которым последовало мертвое молчание, и решились поскорей идти на то место, где, по всей вероятности, должна была случиться ужасная катастрофа, которой они опасались. Раме пришлось нести на себе всех путешественников. "Houdah", предназначенный прежде только для капитана и его жены, должен был принять в себя и двух моряков. Марий и Джонни отказывались от этого слишком почетного места, уверяя, что они отлично пойдут пешком. Но Пеннилес закрыл им путь к отступлению.

- Я имею право командовать здесь, как и на яхте, не правда ли?

- Есть, капитан! - в один голос отвечали храбрые моряки, вытягивая руки по швам.

- Ну, так я приказываю вам садиться!

Вожак же покойного Шиндиа и факир шли пешком: они скользили, подобно ящерицам, между ветками, да и вообще они были привычными и неутомимыми пешеходами.

Предчувствие европейцев не обмануло их. Это действительно была железнодорожная катастрофа, тем более ужасная, что произошла в пустынной местности, между двумя очень отдаленными станциями, далеко от всякой помощи. Они были первыми живыми существами, появившимися перед этой ужасной массой обломков, которые возвышались огромными, готовыми обрушиться грудами, и из под которых раздавались крики и хрипение. В маленьком овраге лежал локомотив колесами вверх; он раздавил при своем падении англичанина-машиниста и туземца-кочегара. Там и сям бегали оставшиеся в живых люди, которые, обезумев от страха, не могли никому оказать помощь.

Не теряя времени на исследование, по какому поводу произошло это крушение, Пеннилес, моряки и сама миссис Клавдия принялись разбирать обломки. Работая изо всех сил, Марий произнес следующее замечание:

- Э, капитан! Это все бедняки, туземцы, здесь нет ни одного белого!

- Правда, это как будто эмигранты!

- Посмотрите-ка, капитан, какие они все худые, настоящие скелеты!

Действительно, всюду выглядывали пергаментные лица, туловища с выступающими ребрами; все это, казалось, было уничтожено и раздавлено. До сих пор смелые спасители находили только мертвецов, и в каком состоянии! Однако раздирающие крики все еще раздавались из-под платформы, которая застряла между колеями железной дороги. Молодой детский голос звал на помощь на прекрасном английском языке, и его раздирающие звуки хватали за сердце. Пеннилес и Клавдия побежали прямо туда.

- Мужайтесь! Мы идем к вам на помощь! - закричал капитан.

Он попробовал приподнять платформу, но это было выше его сил; он не мог даже пошевельнуть ее.

- Джонни, Марий! Скорей сюда, друзья мои! - закричал он морякам.

Все трое впряглись и попробовали сдвинуть вагон, делая огромные усилия, но все было напрасно. Дети продолжали кричать, голоса их все так же раздирали душу, но, к несчастию, все слабели.

- Помогите, помогите, пожалуйста... я задыхаюсь... Мой брат! Спасите моего брата!.. Патрик, Патрик, отвечай мне! Он не говорит, он не слышит!.. Патрик, это я, Мэри! Помогите! Я умираю. Помогите! Боже мой, не оставляй нас!

Миссис Клавдия, которую эти жалобы поражали в самое сердце, упала на колени, в отчаянии ломая руки, с глазами, полными слез.

Пеннилеса вдруг осенила счастливая мысль.

- Слон! Рама, сюда!

Доброе животное, услышав, что его зовет белый человек, доставивший ему облегчение, живо приблизился, ступая между развалинами с невероятной ловкостью и осторожностью. Пеннилес погладил его по хоботу, сказал ему несколько нежных слов и, указав на деревянную громаду, сделал вид, что поднимает ее. Рама раза два втянул хоботом воздух с громким звуком: "урмф! урмпф! урмпф!", потом внезапно сморщил лоб и навострил уши; умные глаза его заблестели: он понял, чего хочет его новый друг. Медленно, не торопясь, с невообразимой силой и ловкостью он подсунул хобот под край платформы и приподнял ее, как бы с усилием. Тотчас же воздух и свет проникли под обломки, где умирали бедные дети.

- Мужайтесь! - воскликнул Пеннилес. - Мужайтесь!

В то же время он проскользнул под платформу, поддерживаемую слоном, и увидел между рельсами ребенка. Он осторожно поднял его, перенес и отдал Марию, сказав:

- Осторожно бери, мой друг!

Это был прекрасный мальчик-подросток, находившийся в беспамятстве, бледный, как смерть.

Пеннилес вернулся под этот импровизированный навес и, следуя по направлению голоса, нашел другое существо. Он принес и тоже отдал его своей жене, сказав:

- Позаботьтесь об этом ребенке, милая Клавдия.

Это была прелестная молодая девушка, чьи чудные белокурые волосы были обсыпаны землей и камешками, а большие голубые глаза, красные от слез, выражали сильное страдание и ужас. Она, казалось, совсем лишилась голоса и едва могла сказать: "О, благодарю! Спасите моего брата!" в ответ на ласковое обхождение, заботы доброй женщины и ее нежные слова, которые она с трудом могла понять.

Под платформой больше никого не оставалось.

- Хорошо, Рама; брось это, мой милый! - сказал Пеннилес слону. Тот тихонько опустил тяжелую платформу, нагруженную бревнами и досками, как будто он мог понять сказанные по-французски слова. Похлопав в знак приязни доброе и сильное животное по хоботу, капитан стал помогать своей жене ухаживать за мальчиком, которого они только что спасли. Миссис Клавдия дала ему понюхать флакон со спиртом, с которым никогда не расставалась. Капитан натер ему руки и виски. К несчастию, все усилия были пока напрасными. Тогда молодая девушка зарыдала и воскликнула разбитым голосом:

- О, неужели мой брат, мой Патрик умер! Нет, это невозможно...

- Успокойтесь, дитя мое! - кротко ответила молодая женщина. - Ваш брат не умер; мы возвратим его к жизни!

- Как вы добры и как я вам благодарна! Подумайте только, мы совсем одни! Неделю тому назад была убита наша мать...

- Бедные дети! - прошептала молодая женщина, глаза которой наполнились слезами.

- Мы ехали вместе с этими эмигрантами в Пешавар, к нашему отцу, офицеру полка Гордона.

Мисс Клавдия глубоко сочувствовала бедным детям, которым пришлось ехать вместе с голодающими.

Мэри продолжала, рыдая:

- Поезд, который шел очень тихо, все-таки как-то сошел с рельсов... Мы почувствовали сильный толчок и бросились друг к другу в объятия, думая, что конец... а потом... я не знаю.

- Ободритесь, дитя мое! - сказал в свою очередь капитан. - Эта катастрофа, в которой, увы! погибло так много жертв, послужит к тому, чтоб страдания, которые вы невинно терпите, скорей окончились.

Факир, оба моряка и вожаки, которые все время старались освободить несчастных из-под обломков и немного удалились от группы, вдруг прибежали назад.

- Скорей, саиб, скорей! - закричал факир.

- Что случилось?

- Сюда идет поезд для спасения погибающих. Там, верно, солдаты, полицейские, судьи...

- В таком случае, - сказал капитан, - надо бежать. Все меня слишком хорошо знают. Но что делать с этими детьми?

- Как вы можете спрашивать, мой друг? - сказала с живостью графиня. - Я собираюсь взять их с нами. Видите, этот бедный мальчик едва открывает глаза!

Веки Патрика слабо приподнимались, и незаметное дыхание уже слетало с его уст.

- Он жив, он жив! - воскликнула Мэри, схватив руку миссис Клавдии и судорожно ее сжимая.

- Скорей, скорей! - повторил факир, бросая на Патрика и Мэри странный взгляд.

Пеннилес, понимая, какой опасности он подвергался, схватил Патрика, поднял его, как перышко, легко взобрался на лестницу, прислоненную к боку Рамы, и осторожно положил мальчика в houdah.

- Теперь ваша очередь, дитя мое! - сказал он Мэри. - Можете вы влезть одна?

Энергичная и решительная, как дочь воина, Мэри выпрямилась и, несмотря на усталость, последовала за братом. Миссис Клавдия взобралась туда же. Потом Марий, Джонни, факир, вожаки... Корзинка, к счастью, довольно крепкая, была набита битком. Вожак свистнул, и Рама, как будто чувствуя опасность, во весь дух пустился бежать, не обращая внимания на раны, из которых лилась кровь.

Читатели, вероятно, помнят великодушную помощь, оказанную Пеннилесом тем индусам, которые с опасностью для жизни старались вытащить из вод Хугли подвергнувшиеся осквернению останки брамина Нариндры. Это был такого рода поступок, который, при соответствующих обстоятельствах, легко мог поставить Пеннилеса в очень невыгодное положение перед английскими властями, к тому же на него был подан донос, как на русского шпиона.

Последствия всего этого известны.

Но, с другой стороны, пундиты с безукоризненной бдительностью и самоотвержением следили за человеком, которому они были так многим обязаны, а фанатики никогда не забывают подобных обязательств. Произошла тайная, быстрая, ужасная, захватывающая борьба, где капитан в конце концов вышел победителем - но какой ценой!

Может быть, один только Биканель предчувствовал истину, то есть то, что Пеннилес, благодаря участию в заговоре помощника тюремного сторожа, проглотил, сам того не подозревая, один из тех ядов, о существовании которых европейцы даже не подозревают и употребление которых так опасно, что на это решаются только в самых отчаянных случаях. Биканель не ошибся. К счастью для беглецов, он слишком поздно стал предвидеть истину. Это случилось только после похорон, на которых он присутствовал, чтобы иметь право сказать Денежному Королю:

- Я видел, как над вашим врагом поставили надгробный камень.

Его сильно заинтересовало, почему вдова и ее слуги не уходят с кладбища, поэтому он решился терпеливо ждать, скрывшись во мраке. Тогда он увидел, как могильщики вырыли тело капитана и унесли его. Он следовал за этой таинственной группой по джунглям, граничащим с Калькуттой, и подошел вместе с ними к таинственному убежищу, где совершилось воскрешение Пеннилеса. Потом он увидел появление двух слонов, переодетого капитана, его жены и моряков, и тогда понял, что был обманут, что полиция, Верховный Суд, правительство, все попались в ту же ловушку и что нужно было все начинать сначала. Он подождал, пока шествие тронулось, и возвратился в город, ворча про себя:

- Хорошо, Берар! Недурно задумано! Но мы скоро посчитаемся с тобой, мой друг, и ты увидишь, что тебе нельзя спорить со мной!

Вместо того чтобы немедленно предупредить обер-полицмейстера, он велел отвезти себя на Villa Princess, где Денежный Король, видя, что все идет, как по маслу, считал дело уже почти выигранным. Джим Сильвер, рассчитывавший сделаться супругом миссис Клавдии, предавался розовым мечтам. Сухие слова Биканеля заставили его упасть с неба на землю.

Пеннилес жив и свободен; он теперь убегает с женой и двумя матросами!

Денежный Король испустил яростный возглас и заговорил сдавленным голосом:

- Провалитесь в ад! Вы его выпустили!

- Что бы вы сделали на моем месте?

- Застрелил бы его!

- А с меня бы после этого сняли кожу его телохранители, дюжие малые, могу вас уверить!

Денежный Король яростно бегал взад и вперед; лицо его покрылось каплями пота, глаза налились кровью; он хриплым голосом произносил бранные слова и проклятия, и, чтоб лучше успокоить свои нервы, превращал в порошок все, что попадалось ему под руку. Биканель спокойно предоставил этой грубой личности излить весь свой гнев и, когда наступило некоторое затишье, сказал:

- Ничего еще не потеряно, и я нахожу, что так гораздо лучше!

- Нечего сказать, теперь легко поправить дело!

- Я вас поставлю перед вашим врагом, и он будет действительно мертв на этот раз!

- Вы ведь только что сказали, что он убежал. Где его найти? Индусская территория огромна. Это все равно, что искать булавку в стогу сена.

Биканель рассмеялся и прибавил:

- Люди, которые путешествуют караваном, с двумя слонами, не могут потеряться, как булавка. Через несколько часов мы, конечно, нападем на их след и затем выберем благоприятный момент, чтоб хорошенько с ними разделаться. Вы дадите знать правительству?

- Думаю, что лучше этого не делать, а действовать самим. Официальные власти всегда тормозят дело...

- Я с вами не согласен. Чтоб поставить на дороге вооруженную силу, чтоб располагать в удобное время властью, мне нужно иметь официальные приказания. Между тем, я могу их получить только в том случае, если скажу правду. Но не бойтесь: это даст мне в руки огромную силу, которой я воспользуюсь для ваших личных интересов.

- Когда начнется охота?

- Через несколько часов.

- Я присоединяюсь.

- Вы, ваша милость?

- Да, я; выслеживать зверя - это моя специальность: я считаюсь выдающимся "cow-boy" на Западе и растреадором в Аргентине. Я - человек дела! Я заработал свой миллиард не тем, что сидел на месте и нанизывал бусы. God-by! Вы скоро увидите меня при деле!

- Ну, так на этом и порешим! Работа, которая происходит на глазах хозяина, от этого только выиграет!

Все произошло точно так, как предвидел Биканель. Он донес правительству только вкратце о самом важном из всех последних событий, а именно о том, что тело Пеннилеса похищено. Ему поручили производить розыски, облекли его соответствующей властью; он выбрал, кого хотел, себе в помощники и, не теряя ни минуты, принялся за "охоту", как энергично выражался Денежный Король. Выследить беглецов, которые, в уверенности, что никто их не узнает, не особенно и старались прятаться, было не трудно. Биканель, Джим Сильвер и сопровождавшие их всадники погнались за ними по следам и, наконец, опередили их, пока те отдыхали в гостинице. Они тщательно устроили засаду, намереваясь убить слонов и взять беглецов живыми. Как человек, привыкший повелевать, Джим Сильвер решил немедленно нападать, несмотря на возражения Биканеля. Его американская живость плохо уживалась с медлительностью, в которой кроется сила людей восточных. Читатели помнят, чем кончилось это преждевременное нападение и что за ним последовало. Этот первый неуспех, однако, нимало не смутил Денежного Короля. Вынужденный отступить, он подытожил:

- Мы испытали свои силы в маленькой схватке; она окончилась неудачей... Пеннилес хороший игрок... достойный меня соперник... Итак, начнем все сначала!

ГЛАВА V

Бегство без оглядки. - Воспоминание о мадемуазель Фрикетте. - Остановка. - Патрик оплакивает свою собаку. - Мэри больна. - Факир. - Степная лихорадка. - Смертельная болезнь. - Лекарство, неизвестное белым. - Ненависть к англичанам. - Отказ. - Берар - душитель побежден. - Убийца спасает дитя своей жертвы.

Беглецы не имели возможности опомниться. Они все двигались и двигались вперед, как будто несомые бурей, чувствуя себя не в состоянии справиться с этим вихрем событий или хоть направить его в ту или другую сторону. Теперь они летели вперед полным ходом, стеснившись, как только можно, в корзине, которая раскачивалась с боку на бок и подскакивала на спине слона Рамы. Они остерегались свернуть на дорогу. Подзадориваемый вожаком слон скакал по кратчайшему пути, не заботясь о препятствиях. Он бежал теперь крупной рысью, пыхтя, храпя и фыркая, весь покрывшись пеной, приподнимая свои огромные ноги с математической правильностью и делая легко по двадцать пять километров в час.

Местами джунгли прерывались маленьким оазисом, где виднелась деревушка, жалкое собрание соломенных шалашей, между которыми бродило несколько худеньких ребят, окруженных еще более худыми и истощенными домашними животными. Буйволы шлепали по грязи около хижин и при появлении путников убегали, держа хвост трубой, пыхтя и грозя слону своими рогами. Добрый Рама не обращал на них никакого внимания; правду сказать, он не обращал внимания и на то, где можно и где нельзя идти. Рама бежал по тощим плантациям, совершенно уничтожая их своими огромными ногами, топтал поля, засеянные хлопчатником, индиго, коноплей, маком или сахарным тростником! Он с удовольствием кидался в тенистые болота, которые особенно удобны для возделывания риса, оставлял возбуждающий горестные чувства след на правильно расположенных возделанных квадратиках земли, размежеванных между собою и чередующихся с косогорами. Он без малейшего стыда вырывал пучки рисовых стеблей темно-зеленого цвета и жевал их с видимым удовольствием. Что делать, ведь надо жить! Слон, более счастливый, чем его хозяева, чьи запасы уже истощились, питался за счет того, на кого обыкновенно падает вся тяжесть войн, вторжений или простого грабительства: за счет мужика.

Едущим было трудно разговаривать, так им было тесно, жарко и неудобно. Однако провансальский акцент Мария время от времени раздавался в этой душной атмосфере, внося некоторое оживление в это молчаливое бегство, полное страха и тоски, несмотря на испытанное мужество каждого.

- Ах, капитан, право жаль...

- Ну, говори, Марий! - сказал Пеннилес, которого всегда забавляли выходки боцмана.

- Я вот что думаю; если бы мадемуазель Фрикетта была с нами!

- Правда, Марий, - вставила миссис Клавдия, - нам действительно без нее очень скучно. Что-то она теперь делает?

- Она наверное теперь в Париже, у своих родителей и ожидает окончания войны за Кубу, чтоб выйти замуж за своего жениха, который приходится ей двоюродным братом, за капитана Робера. Ей будет досадно, что она не поехала с нами вокруг света, когда мы ее приглашали. А ей ведь очень хотелось прокатиться на "Пеннилесе", на котором с нами случилось, при высадке на Кубу, одно памятное событие... когда нас спасал другой "Пеннилес" - воздушный шар, "корабль" в воздухе. Вся беда в том, что она боялась огорчить своих родителей... маменька так ее уговаривала, что дочка, наконец, осталась... А потом, она находила, что путешествие будет "однообразно". Хорошо "однообразно"! Возня с крокодилами, ваш арест... черные платки тугов... убийства... встреча с этими прекрасными детьми... Если я все это расскажу, то все скажут, что я сочиняю, мелю чепуху! Ах, мадемуазель Фрикетта, как бы вам было весело, если б вы были с нами!

Все посмеялись этому потоку слов, который, несмотря на свою фантастическую форму, живо напомнил всем дорогую Фрикетту.

Скачка продолжалась все с той же быстротой, и едущие чувствовали сильное изнеможение. Волей-неволей пришлось остановиться невдалеке от деревни... Наступала ночь, и дальнейшее бегство было невозможно. Кроме того, у беглецов не было никаких жизненных припасов: ни пищи, ни питья. Капитан велел сделать остановку и вылез со своими спутниками, а факир и вожак Шиндиа, оставшийся без дела после смерти животного, отправились на поиски провизии.

К общему удивлению, Патрик и Мэри, несмотря на волнение и истощение, причиненное им крушением поезда, перенесли эту бешеную скачку без малейших жалоб. Бедные дети истощили свои последние силы, последнюю энергию в борьбе с усталостью, и их физические страдания еще усиливались от нравственных огорчений. Мэри, щеки которой сильно горели, имела нездоровый вид. Она едва держалась на ногах и, видимо, была очень слаба. Марий и Джонни развернули камбоджские матрацы, и молодая девушка тяжело упала на один их них, совсем ослабевшая. Миссис Клавдия села рядом с ней, приподняла ее пылавшую голову и тихонько, с нежностью старшей сестры утешала ее. Затем выдавила сок из лимона, держа его над губами девочки, которая прошептала: "благодарю!" и принялась много и быстро говорить, как в лихорадке.

Капитан, с своей стороны, ухаживал за Патриком и старался его ободрить, как только мог. Мальчик, полный благодарности, ласково отвечал ему; но тем не менее, у него по щекам катились слезы.

- Вы, верно, подумаете, что я очень глуп, - сказал он прерывающимся голосом... - Я все потерял, что только можно в жизни потерять, и страдал, как только можно страдать, а между тем у меня еще остается довольно слез, чтоб оплакивать мою собачку, моего бедного Боба, нашего последнего верного друга! Он был с нами на поезде и наверно погиб под обломками!

- Мое милое дитя, все это нисколько не глупо и даже не смешно! - ответил капитан, тронутый таким добросердечием. - Я и сам очень люблю животных! - прибавил он.

Марий вмешался в свою очередь.

- Вы любите свою собачку, как настоящий моряк, мой молодой друг. Ну, так я вам скажу: я плакал, как теленок, о смерти Браво, собачки маленького Пабло, сиротки на Кубе!

Патрик, который хорошо говорил по-французски, понял все, несмотря на акцент и на морские выражения, и с этого же момента почувствовал искреннюю привязанность к провансальскому матросу. Его холодная английская сдержанность растаяла при выражении горячих чувств, выраженных по поводу гибели верного друга.

- А потом, кто знает? Ведь он может быть еще найдется? - продолжал важно рассуждать Марий.

- Ах, да, дай Бог, чтоб он нашелся! - сказал мальчик, полный надежды.

До сих пор Патрик едва успел рассмотреть своих неизвестных друзей. Хотя они с непринужденностью носили свой восточный костюм, он очень скоро догадался, что они не были индусами. Однако же их произношение ясно показывало, что они не были подданными ее величества императрицы. Должно быть, это были иностранцы, добрые, смелые, отважные. И его молодое сердечко, жестоко пораженное всеми случившимися с ним несчастиями, столь упорными и частыми, теперь раскрывалось для благодарности и симпатии. Один только факир, которого с первого взгляда легко было признать за чистокровного индуса, внушал ему отвращение, смешанное с ужасом.

Индус был с ним очень вежлив, но холоден. С своей стороны, он старался избегать не только ближайшего соприкосновения с братом и сестрой, но даже взгляда на них. Он заметно стеснялся и нехорошо чувствовал себя в их присутствии, несмотря на то, что помогал их спасти. Между детьми майора и этой таинственной личностью существовала какая-то тайная антипатия, которую они никак не могли побороть. Но это было только внутреннее ощущение, которого не замечали ни капитан, ни его жена, ни матросы.

Патрик, побежденный приятной, полной собственного достоинства внешностью и добротой капитана, чувствуя симпатию и к добродушному Марию, рассказал им в кратких словах про свою жизнь с сестрой, про свои несчастия, нужду и надежды. Он говорил им все без утайки, как старым друзьям.

Тем временем Мэри становилась все разговорчивее, как в лихорадке, что сильно испугало графиню де Солиньяк.

С ловкостью, достойной матроса и бывшего дровосека, Джонни устроил прелестный домик-игрушечку из бамбуковых стволов, покрыв его огромными банановыми листьями. На это пошло не более часа работы, и домик мог служить убежищем на случай дождя, которого всегда можно было ожидать. Молодая женщина перебралась туда вместе с Мэри, все еще неподвижно лежавшей на своем матраце.

Сильно встревоженная графиня позвала своего мужа, который прибежал вместе с Патриком и Марием.

- Посмотрите-ка, мой друг... Этот бедный ребенок бредит... его голова горит, пульс стучит с невероятной скоростью!

- Верно, у нее сильная лихорадка?

- А у нас нет никаких лекарств, ни крошки хинина... решительно ничего!

- Надо попробовать... поискать чего-нибудь!

- У белых нет средства против этой болезни... Эта болезнь неизлечима! - сказал суровым голосом факир.

- Что ты говоришь, факир? - воскликнул капитан.

- Правду, саиб! Это лихорадка здешних джунглей... Всякий белый, заболевший этой болезнью, непременно умрет!

Патрик слышал приговор, произнесенный над его сестрой.

- Если белые не знают средства против этой болезни, может быть оно известно индусам?

- Да, саиб, ты говоришь правду: может быть!

- И ты сам так много знаешь...

- О, да, конечно... я хотел сказать - нет!

Когда он произносил это "нет", его голос зазвенел, как медь, и глаза сверкнули на маленькую больную с выражением сильной ненависти.

Капитан предчувствовал тайну и содрогнулся. Он сделал знак своей жене и сказал факиру:

- Следуй за мной!

Факир почтительно поклонился и последовал за ним без малейшего колебания.

Когда они отошли шагов на пятьдесят, капитан остановился за группой лавров, расположением своим напоминавших школу молодых деревьев. Посмотрев индусу прямо в лицо, он сказал без всякого предисловия:

- Ты знаешь средство, которое спасет ребенка?

- Да, саиб!

- Ты приготовишь его и спасешь ее?

- Нет!

Пеннилес побледнел и невольно схватился за курок револьвера, который торчал у него за поясом.

Факир заметил этот жест, наклонил голову и, смягчая свой грубый голос, сказал покорно:

- Саиб, я мог солгать тебе и сказать, что не знаю средства против этой болезни. Но я сказал тебе правду; я никогда не унижусь до того, чтоб говорить ложь. Теперь ты можешь убить меня; моя жизнь принадлежит тебе... Мои победители отдали меня тебе... я твой раб, твоя вещь...

- Тогда почему же ты отказываешься повиноваться мне, спасая ребенка, который скоро будет в агонии?

- Потому что она принадлежит к проклятой расе, которая нас теснит; потому что мой отец, моя мать, мои братья... все мои родные были избиты англичанами; потому что здесь нет семьи, которая не оплакивала бы своих близких, ставших жертвой англичан... потому что секта, к которой я принадлежу, поклялась: "Смерть англичанам!" Потому что и я сам дал ужасную клятву над внутренностями белого буйвола, что буду стараться уничтожать все, что принадлежит англичанам!

- Однако же, факир, если я стану взывать к твоим добрым чувствам, к твоему великодушию... если я, который никогда никого не просил, стану просить и умолять тебя...

- Ты - мой повелитель, ты имеешь право приказывать мне. Но я не могу тебе повиноваться, и поэтому убей меня!

- Я умоляю тебя, факир! - сказал Пеннилес, еще более побледнев и делая самые ужасные усилия, чтоб сломить эту непокорную волю. Факир отодвинулся на три шага, выпрямил голову с трагическим выражением на лице и скрестил на груди руки, мускулы которых казались кольцами змеи. Он простоял таким образом несколько минут, как будто бы в его огорченной душе происходила ужасная борьба, потом воскликнул сдержанным, прерывающимся голосом:

- Это я задушил судью Нортона черным платком душителей! Это я тем же способом умертвил судью Тейлора! Я, чтоб отомстить за Нариндру, святого, дважды рожденного, убил герцогиню Ричмондскую... их мать, слышишь ли, их мать, саиб! Я - начальник тугов, или душителей Бенгалии! Да, я - Берар!

Выслушав эту странную, таинственную исповедь, Пеннилес не моргнул глазом. Он не сказал ни слова в осуждение и ни одним жестом не выразил отвращения к этой мрачной личности, которая внезапно выросла перед ним.

Он только ответил спокойным голосом:

- Ну, Берар, если ты убил мать, то спаси дитя!

Луи Анри Буссенар - Среди факиров (Les Etrangleurs du Bengale). 2 часть., читать текст

См. также Луи Анри Буссенар (Louis Boussenard) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) по теме :

Среди факиров (Les Etrangleurs du Bengale). 1 часть.
Перевод с французского М.Т.Блок. Роман ЧАСТЬ 1 ТУГИ-ДУШИТЕЛИ Глава I С...

С Красным Крестом (Les Exploits d'une ambulanciere. Voyages et aventures de mademoiselle Friquette). 3 часть.
Миновав ущелье, они вышли в долину и увидели громадное полузасохшее де...