СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Луи Анри Буссенар
«Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 7 часть.»

"Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 7 часть."

- Хм, - заметил шепотом Маркиз, - что это, господин Шарль, как видно, у этих "basso-profundo" ослабли голосовые связки, или их капельмейстер уронил свою дирижерскую палочку... Что бы это значило?

- Это значит, дорогой мой, что по лесу идут люди, - один или два отряда, идут неслышно; но гуарибы почуяли их присутствие и, оповестив друг друга о близости человека, смолкли при их приближении!

- Вы так думаете?

- Не только думаю, а вполне уверен! Быть может, это наши запоздавшие охотники или...

- Или?

- Это - враги!

- Ну, что же! Если говорить правду, то я предпочитаю, чтобы уж это был враг, чем сидеть и томиться этим мучительным ожиданием; сидеть здесь смирненько, как рыбак с удочкой, и считать секунды мысленно, говоря себе: "Вот, вот сейчас придут"... и понемножку умирать в ожидании настоящего удара. По-моему, лучше разом кончить!

- И я также: мой темперамент так же мало мирится, как и ваш, с этим пассивным ожиданием. Ну, да теперь уже недолго ждать! Слышите?

Какие-то резкие пронзительные выкрики, страшно диссонирующие, раздались в воцарившейся тишине и безмолвии леса.

- Это мне знакомо! - проговорил молодой человек. - Или я очень ошибаюсь, или эти звуки исходят из человеческих глоток. Как вам кажется, сеньор Хозе?

- Я того же мнения, как и вы! - мрачно ответил мулат и добавил еще: - Из индейских глоток.

Звуки эти довольно быстро приближаются, становятся как-то интенсивнее и все более и более отчетливей.

Одновременно с этим оба краснокожих, остававшихся на судне, затряслись, как в лихорадке: они дрожали всем телом, дрожали с ног до головы; зубы у них стучали, как кастаньеты.

- Канаемэ! Шкипер, это канаемэ! - пробормотал один из них дрожащим голосом.

Его чуткий слух, гораздо более тонкий чем у европейцев и даже чем у мулата не может обмануть. Он уже задолго до них различал в этих криках слоги, составляющие слово канаемэ, которые выкрикивали эти далекие голоса:

- Канаемэ!..

И эхо бесконечного леса повторяет это грозное слово, отчеканенное в безмолвии и мраке ночи людьми, кричащими во все горло:

- Ка-на-е-е-мэ!..

- Ну, пожалуйте, господа!.. - восклицает вполголоса Маркиз, наводя дуло своего револьвера в том направлении, где все еще пылал костер, в каких-нибудь двадцати шагах от бателлао. - Что ни говори, а все-таки это весьма приятно для нас, - продолжал он, - что эти легендарные герои, вместо того чтобы напасть на нас крадучись, считают нужным заявить о себе этой возмутительной, но чрезвычайно полезной какофонией.

Но вот кустарники, ближайшие к открытому пространству, где был разложен костер, ломятся, точно под ногами тапира, и группа индейцев, совершенно голых, вооруженных луками и стрелами, стремительно вырывается вперед, крича и жестикулируя, как полоумные. Вид пылающего костра как будто приводит их в еще большее безумие. Они берутся за руки и принимаются водить хоровод или, вернее, бешено кружиться в хороводе, приплясывая и кривляясь, беснуясь, как черти в пекле, и проделывая какие-то невиданные гимнастические упражнения, беспорядочно размахивая руками, потрясая своим оружием, усиленно воя, как будто все они охмелели и пришли в исступление под влиянием винных паров.

- Вот так канкан! Взгляните-ка, друзья, это прямо-таки забавно! - прошептал неисправимый болтун Маркиз. - Право, в них черт сидит, а в глотке целый оркестр. Нет, погодите минуточку!

Вдруг картина переменилась.

Индейцы, до этого момента как будто совершенно не обращавшие ни малейшего внимания на ярко освещенный пламенем костра бателлао, вдруг останавливаются на каком-то смелом антраша и с неподражаемой быстротой и ловкостью пускают из своих луков каждый по длинной стреле, которая со свистом пролетает в воздухе. Пущенные привычной рукой этих метких стрелков длинные тростинки канна-брава пронизывают, к счастью, никем не занятые гамаки, неподвижно висящие над головами пассажиров, растянувшихся плашмя на животах на палубе за надежным прикрытием из тюков холста и мешков с мукой и зерном. Без этой необходимой и разумной предосторожности все находящиеся на судне были бы неизбежно поражены смелыми дикарями.

Но что это за странная идея, со стороны этих диких индейцев, считающихся самыми коварными и хитрыми из всех диких и полудиких обитателей этих великих лесов, прийти и нападать так безмерно смело?

В этом кроется какая-то тайна, которой никто в данном случае не мог да и не имел времени разгадать, так как рукопашная схватка должна была последовать за этим совершенно безобидным первым залпом стрел.

Дело в том, что нападающие, как будто уверенные в уничтожении всего экипажа судна, перехватывают свои луки в левую руку, равно как и пучки наготовленных стрел, потрясают правой рукой в воздухе своими тесаками и устремляются гурьбой на бателлао, по-прежнему безмолвный и как бы вымерший.

Врагов сравнительно мало, не более двенадцати человек, хотя они и шумят, как целых двадцать, причем их беспорядочные движения, бешеные прыжки и скачки могли обмануть даже привычный глаз и заставить принять эту кучку людей за более грозную неприятельскую рать.

Четыре выстрела грянули почти одновременно и, как мановением магического жезла, остановили их порыв, хотя, по-видимому, никто из них не ранен. Только молниеносная быстрота атаки спасла на этот раз и помешала стрелкам, которые не могли уловить столь безалаберно движущиеся мишени.

В первый момент дикари невольно приостановились, удивленные, но не смущенные, и отступили немного как бы для того, чтобы взять разбег, затем снова устремились вперед. Этим коротким моментом умело воспользовались осажденные и дали второй дружный залп.

Двое дикарей падают, а остальные, вместо того чтобы продолжать начатую атаку, к превеликому удивлению пассажиров, как будто совершенно позабыв бателлао, накидываются с зверским бешенством на своих павших товарищей, рубят их своими тесаками на куски, рвут на клочья и продолжают выкрикивать свой дикий клич:

- Ка-на-е-е-е-мэ!.. Канаемэ!..

Сбившихся таким образом в одну кучу, их не трудно было бы теперь уничтожить, но неожиданное замечание сеньора Хозе останавливает европейцев от намерения стрелять по неприятелю.

- Эх, черт возьми, да я не ошибаюсь; ведь это же наши индейцы!

- Не может быть!

- Да нет же, я их прекрасно узнаю.

- Что же, они помешались, что ли?

- Они, по-видимому, совсем взбесились!

- Что же нам делать?

- Да вот что, - это очень просто! - отвечает мулат, перерубив одним ударом тесака канат, которым бателлао был причален к берегу.

- Вот и все! - и, схватив могучей рукой крепкую форкильху, он сильно оттолкнулся ею от берега, добавив:

- Ну вот, теперь мы спустимся немного вниз по реке, куда нас понесет течением, затем ухватимся за какой-нибудь здоровый сук, подтянемся за него к берегу и переждем там ночь! Когда совершенно рассветет, мы вернемся сюда, и тогда пусть меня черт поберет, если этот приступ бешеного безумия не пройдет у них к тому времени!

Сказано - сделано. Бателлао, которого понесло течением вниз по реке, подтянулся и пристал к берегу всего на расстоянии каких-нибудь трехсот - четырехсот метров от своей прежней стоянки, и здесь пассажиры могли спокойно и ничем не рискуя дождаться восхода солнца, комментируя каждый по-своему это странное, трагическое происшествие.

Вой и беснования продолжались еще в течение трех часов; затем мало-помалу все стихло.

За экваториальной ночью быстро следует яркий день, почти мигом сменяющий мрак ночи.

Как только рассвело, бателлао тихонько поднялся вверх к своей прежней стоянке и причалил к берегу в том самом месте, где и вчера, и здесь европейцам представилось странное, омерзительное зрелище.

Вокруг костра, уже догоревшего и угасшего, спали, как убитые, человек шесть индейцев, совершенно нагих и испачканных в крови. Подле них валялись останки сырого мяса, лоскуты, не похожие на части человеческого тела, почти сплошь усиженные мухами и другими насекомыми. Шесть голеней, обчищенных и обскобленных так, что лучше не сумел бы сделать ни один препаратор-анатом, лежали тут же на земле возле спящих.

Индейцы спали так крепко, что они даже не слышали, как сеньор Хозе и трое европейцев сошли на берег, вооруженные с ног до головы, и отобрали у них оружие.

Мулат не ошибся, это были действительно люди его экипажа. Схватив обеими руками один из длинных крепких луков индейцев, он со всей силы ударил им раз пять - шесть по спинам негодяев, которые только теперь шумно пробудились и загудели, как рой потревоженных пчел.

- Как, негодяи, так это были вы?! - с бешенством набросился он на них.

- Да, мы, шкипер! - отвечал один из них обычным убийственно флегматичным тоном без малейшего замешательства.

- Что вы здесь делаете?

- Мы спали!

- Где ваши товарищи?

- Ах, да... товарищи... их нет!..

- Что вы с ними сделали?

- Что мы с ними сделали?..

- Да?

- Они умерли!

- А вы их съели?

- Не знаю!

- Как же ты не знаешь?

- Не знаю!

- А это что такое?

- Это голенная кость!

- На что она?

- На то, чтобы сделать из нее дудку!

- А на что такая дудка?

- Я не знаю.

- Отвечай, не то я тебе сейчас же размозжу голову!

- Я и отвечаю, шкипер... отвечаю...

- Почему вы вчера не вернулись к ночи!

- Не знаю!

- Почему вы хотели нас убить?

- Потому что мы поели "bicho de taquera"?

- Что же из того, что вы поели "bicho de taquera"?

- Это сделало нас канаемэ... и мы были канаемэ всю ночь.

- А теперь?

- А теперь мы пойдем и будем работать ганчо и форкильхой, как раньше!

ГЛАВА III

После взрыва "Симона Боливара". - Все вместе. - Новый проект. - Шарль не хочет отказаться от начатого дела. - Ассоциация. - Реорганизация серингаля. - Хинные деревья в Гвиане. - Немного местной географии. - Лунные горы. - Гидрографическая система этой местности. - План исследований. - Отъезд. - Фантазия Маркиза. - Влияние среды. - Гастрономические предрассудки. - Кое-что о лягушках и слизняках. - Отравление беладонной. - Объяснение аналогией. - Рио-Бранко.

Возвратимся немного назад и изложим сжато события, последовавшие за освобождением несчастных пленников, томившихся в общей каюте "Симона Боливара". Опишем также и последствия бегства и спасения, организованных Маркизом с такой неустрашимостью и с таким счастьем. Присутствие охотников за каучуком близ Рио-Бранко также будет объяснено читателю в свое время.

После взрыва и вероятной гибели всей шайки разбойников, находившихся на палубе "Симона Боливара", Шарль Робен, Винкельман, его брат эльзасец Фриц, Раймон и Маркиз направились к селению Мапа, где местные колонисты оказали им самое широкое и сердечное гостеприимство.

В их распоряжение был предоставлен прекрасный голет, и все пятеро отправились на нем в фазенду на Апуреме, где рассчитывали застать маленький отряд, прибывший с Марони, вместе с его предводителями, а также и госпожу Робен с детьми.

Шарль, сведущий во врачебном деле, не желал никому доверить уход за двумя ранеными, Раймоном и Винкельманом. Принявшись за серьезное лечение, он окружил их самым внимательным уходом, благодаря чему здоровье их быстро пошло на улучшение и поправку.

Когда голет прибыл в фазенду, окончательное выздоровление больных являлось теперь только вопросом времени. Здесь они застали, как и рассчитывали, старика Робена, сына его Анри, прелестную подругу Шарля вместе с ее детьми, нашедших приют у радушного фазендейро. Они узнали от одного из бежавших индейцев о некоторых событиях, последовавших за благополучно окончившейся экспедицией старика Робена.

Хотя эти сведения были далеко не полны, они тем не менее обнадежили семью Шарля. Зная его изобретательность, находчивость, его удивительную энергию и знание местной жизни, а также, насколько продолжительны и затруднительны здесь всякие передвижения, особенно в этой области, еще совершенно дикой и почти безлюдной, близкие Шарля сумели заставить себя терпеливо ожидать его возвращения.

К счастью, ожидания их осуществились даже раньше чем они смели надеяться.

Можно себе представить, с какой неописуемой радостью приветствовали в фазенде благополучно спасшихся беглецов. Горячими потоками благодарности осыпали Маркиза, их общего спасителя и благодетеля. Радостное опьянение охватило всех при свидании, столь долгожданном и столь желанном.

Молодой артист, смущенный столькими похвалами, хотя и вполне заслуженными, глубоко расстроганный той лаской и любовью, какие все ему выказывали, совершенно растерялся и не знал, что ему делать, и только бормотал какие-то несвязные слова благодарности.

С этого времени, как заявил ему глава семьи, старик Робен, он сделался членом его семьи, равно как и его товарищи.

Когда раненые полностью оправились и почувствовали себя совершенно здоровыми, старик Робен стал поговаривать о возвращении на плантацию на Марони, вместе со всеми участниками экспедиции. Эта мысль казалась ему наиболее рациональной. Он думал, что его сын Шарль окончательно распростится с Арагуари и со спорной территорией, которая оказалась для него столь негостеприимной, и где его постигло такое ужасное несчастье.

Но, вопреки ожиданиям старого колониста, молодой человек не разделял его мнения и заявил, что, с его согласия и благословения, он хотел бы снова попытать счастья в этих местах.

- Но послушай, дитя мое, не может быть, чтобы ты в столь короткое время успел серьезно и основательно обдумать этот вопрос, требующий к тому же весьма обширных и основательных знаний! Вернись лучше на Марони. Там для тебя есть достаточно обширное поле деятельности, и там ты точно так же можешь удовлетворить свое самолюбие и желания! Я рассчитываю расширить дело, чтобы предоставить нашим новым друзьям независимость на первое время и обеспеченность в будущем. Драматическое искусство не обогатило вас, друзья мои, не правда ли? Если вы намерены от него отказаться и посвятить себя коммерческим делам и обосноваться у нас в Гвиане, то, вероятно, не откажетесь приобщиться к моему делу на весьма выгодных для вас условиях!

Артист только поклонился в ответ.

- Значит, решено, и вы тоже становитесь "Робинзонами Гвианы"! И, поверьте, вы ничего от этого не проиграете; ваше положение несравненно улучшится, тем более, что вы обладаете всеми качествами, необходимыми для умного, рассудительного и честного колониста. Что касается тебя, Шарль, то ты знаешь неистощимые богатства нашей земли и всей этой страны, тебе известно, как мы все были бы счастливы, если бы ты остался с нами. Я хочу надеяться, сын мой, что твое решение не бесповоротно!

- Ты прав, отец! Конечно, на Марони хватит богатств на всех нас, - отвечал молодой человек тоном решительным, но вместе и почтительным, в котором, однако, чувствовалась непреклонная решимость. - Вы знаете, что значит для меня слово "богатство". Это - возможность обеспечить моим близким и всей нашей общей семье обилие всего необходимого для их удобства и благосостояния путем разработки новых девственных участков. Это значит для меня приобрести трудом и культурными насаждениями еще новый цивилизованный оазис на нашей новой родине. Я мечтал устроить здесь, на границе спорной территории, центр строго французского влияния и противодействовать этим мирным завоеваниям наших соседей, род морального барьера. Необходимо развивать здесь промышленность, выдвинуть вперед первые французские форпосты, с которыми в ближайшем будущем дипломатия должна будет считаться, когда вопрос об установлении границ будет обсуждаться снова. Я могу сказать без хвастовства, но не без некоторой гордости, что это мне вполне удалось бы, если бы не случившееся. Сейчас я разорен. Но это чисто материальные потери, не имеющие ничего общего с моими надеждами и мечтами, несравненно более возвышенными и грандиозными, чем простая роскошь переселенцев-колонистов, достигших высшего благосостояния.

Разве я не знал, когда схватился один на один с этой девственной землей, что не без труда заставлю ее служить себе? Мирное завоевание страны, где надо создать все решительно, конечно, не может обойтись без борьбы, без затруднений и неприятностей, даже без бед и несчастий, точно так же, как и завоевание силою оружия.

И я испытал, если хотите, поражение, но такое, на которое я мог и должен был рассчитывать, и которое не подкосило ни моей энергии, ни моей веры в свою задачу, ни моих надежд на успех! Этот коммерческий центр, основанный мною на Арагуари, и сейчас еще существует, хотя бы в идее. Стоит только снова построить там серингаль, снова заняться производством каучука, собрать и созвать моих рабочих, моих служащих, рассеявшихся в настоящее время по лесам, и вы увидите, что работа повсюду закипит, как раньше. Все торговые обороты возродятся, как будто они никогда и не прерывались.

В сущности, именно прекращение торговых связей, с таким трудом налаженных в этой глуши, вот что явилось бы несчастьем и, можно сказать, даже стыдом для меня. Вот почему я намерен снова отстроить серингаль там же, но на иных основаниях и в иных размерах. Ведь не всегда же мы будем иметь таких соседей, как обитатели Озерной деревни, которые теперь надолго усмирены. Кроме того, их вождь был совершенно исключительный, из ряда вон выходящий человек, так сказать, единственный в своем роде, и заменить его будет нелегко. А наученные горьким опытом мы теперь сумеем охранить себя от подобных случаев в будущем. Но это еще не все. В той местности, как я убедился, есть еще другие богатства, которые не следует оставлять без внимания и которые мы должны во что бы то ни стало начать разрабатывать первые!

Кто может знать, какие результаты нам может дать эта эксплуатация, о которой никто еще до сих пор не подумал, но возможность которой мне подсказали на днях несколько слов, случайно оброненных нашим гостеприимным хозяином.

- Что ты хочешь этим сказать? - спросил старик, теперь уже не находивший серьезных оснований для возражения, видя непреклонную волю и решимость, опиравшиеся на столь уважительные причины.

- Знаете ли, друзья мои, ты, отец, и Анри, что эта благословенная страна, эта Гвиана, все ресурсы которой вы так хорошо изучили, кроме всех известных вам богатств, дает еще в большом количестве хину?

- Хину? Это невероятно! Ты ведь знаешь, что это дерево может произрастать только в низменных и сырых местах; кроме того, оно требует высоты по крайней мере 1200 метров над уровнем моря.

- А между тем, на спорной территории хинные деревья встречаются в очень значительном количестве!

- Если так, то это может повести к полному экономическому перевороту, открывающему блестящие перспективы.

- Да, отец, именно полный экономический переворот, целая революция! Теперь остается только проверить это сообщение, определить количество и качество хинных деревьев Гвианы, определить стоимость их эксплуатации, необходимые на то затраты, словом, изучить этот вопрос всесторонне! С этой целью необходимо снарядить экспедицию, или, вернее, группу исследователей, которая бы изучила местность, где растут хинные деревья.

- Имеешь ли ты хоть какие-нибудь достоверные данные?

- Об этом судите сами. Вы, конечно, знаете, хоть приблизительно, характер Рио-Бранко, который некогда был предложен в качестве западной границы французских владений в Гвиане. Вы знаете также, что эта весьма важная река, впадающая в Рио-Негро под 1 градус 30 минут южной широты и под 64 градуса западной долготы, течет с юга на север до Английской Гвианы, уклоняясь несколько на восток между 64 и 62 меридианами.

- Да, знаю, дитя мое! - сказал старик Робэн. - Но этим и ограничиваются мои познания в области местной географии.

- Но вы, вероятно, знаете все-таки, что пространство, лежащее между 67 и 65 меридианами и 4 и 1 градусами южной широты, представляет собою чудеснейшие прерии, которые только ждут своих колонистов. Но не станем говорить об этом. Между 62 и 63 градусом западной долготы и немного выше 2-ой северной параллели начинается горный хребет, слегка уклоняющийся с севера к юго-востоку, пересекающий 61 меридиан, под 1 градусом северной параллелью, где вилообразно разветвляется на две цепи. Верхняя цепь уходит с запада на восток, от 61 до 59 градусами, тогда как нижняя цепь, несколько более короткая, образует, так сказать, вторую конечность вилы. Эта горная цепь тянется на протяжении около ста лье.

Исследователи уверяют, что она достигает высоты от 1500 до 1800 метров; здесь находятся реки, весьма значительные и в большом числе, берущие свое начало в этих горах и бегущие по обоим скатам хребта, одни к северу, другие - к югу. Одна из рек - Эссекибо, река Английской Гвианы, а другая - Корентин - река Голландской Гвианы. Затем реки, текущие на юг - притоки Амазонки. Это Рио-Урубу, Рио-Уатуман, Рио-Ямунда и Рио-Тромбетта. Все это кажется достаточно ясно, не правда ли?

- Без сомнения. Но в таком случае, если я не ошибаюсь, верхняя часть отрогов главного горного хребта, имени которого мы не знаем...

- Извини, отец, этот горный хребет зовется "La Serra da Luna" (Лунные горы).

- Прекрасно, так я хотел сказать, что верхняя цепь этих Лунных гор, быть может, где-нибудь сливается с нашей горной цепью Тумук-Хумак...

- По-видимому, нет. Вернее всего, что между теми и этими горами существует, так сказать, брешь, открытое и свободное пространство, приблизительно в сто километров.

- Впрочем, это не важно!

- Но зато для нас не безынтересно, что один из истоков Корентин вытекает, по-видимому, из гор Тумук-Хумак, а другой - из Лунных гор! Рио-Тромбетта также как будто имеет два истока, так что оба истока южной реки и оба истока северной реки берут свое начало близ Тапанахони, этого главного притока нашего Марони.

- Подобное расположение обеих рек, идущих одна - в Атлантический океан, другая - впадающая в Амазонку, имеет для нас громадное значение. Благодаря этому обстоятельству нам, в случае надобности, будет нетрудно провести путь из Лунных гор и в Суринам, и к нам на Марони.

- Я весьма счастлив, что сумел так хорошо дать вам понять мою мысль. А теперь скажу, что одно из этих предположений уже проверено на опыте. Теперь остается только отыскать путь, ведущий на Марони. Из центра Лунных гор до истока Тапанахони считается не более, даже менее двухсот шестидесяти километров по прямой линии.

- Сущий пустяк, собственно говоря; для нас это - суток двенадцать пешего хода, не больше!

- И только вверх по реке на пирогах!

- Совершенно верно. Ну, и что же ты намерен делать?

- С вашего согласия, отец, я рассчитываю подняться по Рио-Бранко, проследовать через Лунные горы, исследовать хинные леса, набросать план местности, составить точную карту гор и рек и вернуться на Марони по Тапанахони. Что вы на это скажете?

- Ничего не имею против этого - план прекрасен!

- Благодарю тебя, отец! Я ничего другого и не ожидал от тебя! Итак, я отправляюсь и как можно скорее. Если не найду хинных деревьев, у меня все-таки останется утешение, что я оказал услугу географическому обществу и открыл путь тем, кто придет сюда после нас.

- Вы найдете там хинные деревья, сеньор, - вмешался в разговор дворецкий фазенды, рослый мулат по имени Хозе, выказывавший колонистам с самых первых дней их прибытия сюда живейшую симпатию и расположение. - Я в прошлом году ездил туда и сам видел эти деревья. Можете на меня положиться в этом: ведь я в течение шести лет был каскарилльеро (искателем хины) в Боливии. С разрешения хозяина я готов сопровождать вас, если только вам желательны мои услуги в этом деле!

- Мы будем чрезвычайно признательны вам, милый Хозе! Если ваш хозяин захочет лишить себя на некоторое время ваших услуг, то вы весьма обяжете меня; я обещаю щедро вознаградить вас!

- О, вы слишком великодушны, сеньор; об этом мы поговорим после того, как ваше предприятие увенчается успехом!

- Я отправлюсь с Винкельманом, который хорошо знаком с девственными лесами и прекрасно акклиматизировался, - продолжал Шарль, - прихвачу еще с собой Маркиза!

- Я только что собирался просить вас об этом!

- Черт возьми, да ведь это настоящее удовольствие - иметь такого спутника, как вы, мой милый Маркиз! - отозвался Шарль. - Кроме того, вы наверняка созданы из того теста, из которого пекут великих исследователей, и я уверен, что вы в этом отношении далеко пойдете! Поверьте, я знаю в этом толк! А теперь, если вы позволите, дорогой батюшка, мы обсудим с вами все важные подробности моей затеи и всего остального. Прежде всего, скажи, как ты думаешь, стоит ли снова возрождать эксплуатацию каучука на Арагуари?

- Право, дитя мое, ты можешь делать со мной все, что угодно. Ты знаешь, что я готов исполнить всякое твое желание. Ты всегда умеешь находить такие веские аргументы, такие уважительные причины, что мне остается только согласиться! Нас теперь очень много, и, по-моему, раз в принципе решено реорганизовать твой серингаль, то всего лучше приступить к этому без промедления. Я позволю только заметить, что такое место, где стояла твоя усадьба, не удобно для возведения нового серингаля!

- В таком случае, выберите другое!

- Тебе не кажется, что следовало бы строить твое жилище над порогом? Место очень живописное и сравнительно более безопасное. Или же выстроим его поближе к посту Педро II?

- И это хорошая мысль! Впрочем, я в этом отношении всецело полагаюсь на вас и на ваш многолетний опыт. К тому же у вас будет достаточно времени обсудить все это, пока мы будем разыскивать хинные деревья. Что же касается господ Раймона и Фрица, то они сами решат, заняться ли эксплуатацией каучука здесь или ехать на Марони и работать там. Они могут быть, по желанию, и серингуро, и скотоводами, и золотоискателями, смотря по их склонностям. Как здесь, у меня, так и там, на Марони, они будут встречены с распростертыми объятиями!

Спустя неделю трое европейцев, которым фазендейро любезно уступил в проводники своего мажордома Хозе, направились водою на Макапа, где они дождались первого судна, идущего в Манаос.

По прибытии в столицу провинции Амазонки они узнали, что владелец одного бателлао, только недавно прибывший с Рио-Бранко с грузом быков, умер от оспы. Индейцы, прибывшие с ним в Манаос, в качестве экипажа, очутились теперь в самом затруднительном положении: им некому было заплатить за службу и даже некому было их доставить обратно на родину. Узнав о том, что у покойного осталась семья в Боа-Виста - большом селении на Рио-Бранко, Шарль купил судно. Кроме того, от продажи быков получилась также довольно круглая сумма, которую также обратили в товары, и из этой же суммы уплатили индейцам. Затем Хозе был возведен в звание шкипера, и индейцы, искренне обрадованные столь счастливой развязкой, условились служить ему верой и правдой и довести судно обратно в селение Боа-Виста.

Для большей безопасности они избрали путь по паране Анавильяна, идущей параллельно левому берегу Рио-Негро до верхнего устья Рио-Жаопири, где мы их и находим после всех тех странных перипетий, о которых мы сообщали в предыдущей главе.

Один из индейцев, подвергнутых шкипером допросу об их непонятном поведении в предыдущую ночь, ответил ему по меньшей мере странно:

- Мы поели bicho de taquera, и это сделало нас канаемэ на целую ночь!

При этих словах Маркиз не мог удержаться от смеха, несмотря на весь трагизм обстановки.

- Забавно! - воскликнул он. - Значит, можно стать канаемэ по желанию, как и профессиональным убийцей, а вместе с тем - и фабрикантом дудок из человеческих костей! Я некогда слышал от одного чудака-профессора аксиомы в таком же роде, по поводу внешних влияний на судьбу человека. Так, например, он совершенно серьезно подносит вам такие истины: "Все играющие на кларнетах непременно слепнут... Все, кто носят черные бархатные костюмы, обречены стать фотографами". К этому следует еще добавить, для полноты коллекции, такие перлы: "Все наевшиеся bicho de taquera, сделаются канаемэ!"... Вот в чем весь секрет. Странно!.. странно!..

- Вы смеетесь, Маркиз, - заметил сеньор Хозе, - а между тем это именно так!.. Кстати, знаете ли, что такое это bicho de taquera?

- Только по имени, да и то с недавних пор!

- Так, вот, если вы позволите, я объясню, в чем тут собственно дело.

- Пожалуйста, я только что хотел просить вас об этом!

- Видите ли, здесь встречается на определенных видах тростника в громадном количестве такая разновидность гусениц, которую некоторые племена индейцев пожирают с жадностью.

- Странное угощение!

- Но, сеньор, я слышал, что в вашей стране, во Франции, белые люди едят, не будучи голодны, лягушек и слизней.

- Да, действительно, это правда!..

- Индейцы умеют посредством вываривания извлекать из этих насекомых превосходный жир, которым пользуются в качестве приправ для своей пищи; жир - чрезвычайно нежный и вкусный. Употребление его в пищу не вредит им и не производит никакого смертоносного действия, несмотря на его малоаппетитное происхождение. Но если им случается проглотить несколько таких bicho de taquera, не удалив предварительно их внутренности, то ими овладевает сильное опьянение, доводящее их до дикого, безудержного бешенства. Подобно тому, как китайцы, накурившись опиума, теряют чувство реальности, и весь мир преображается для них; точно так же и индейцы, наевшись этих червей, переносятся как бы в иной мир. Они обитают в сказочно прекрасном лесу, где охотятся чудеснейшим образом, где деревья сгибаются под тяжестью превосходнейших плодов и роскошнейших цветов, благоухающих опьяняюще-сладким ароматом. Их убогие карбеты превращаются в роскошные дворцы, где они утопают в земных наслаждениях. Теперь вы понимаете, что эти несчастные индейцы с жадностью обжираются этими удивительными насекомыми, которые являются для них своего рода гашишем.

Однако злоупотребление этим опьянением неизбежно влечет за собой самые ужасные последствия, - неумеренное поедание этих червей разрушительно действует на организм индейцев, влияя на него более пагубно, чем алкоголь и более быстро, чем опиум.

Они платят за это опьянение нервным дрожанием ног и рук, трясением головы, притуплением чувств и ослаблением рассудка.

В заключение скажу, что бишо де такера, в сущности, совершенно безвредны, если не пренебрегать необходимой предосторожностью: предварительно оторвать головку и вырвать внутренности. Жир их чрезвычайно вкусен, нежен и очень напоминает собою хорошие сливки. Вот, господа, все, что я знаю и что могу сказать вам о бишо де такера.

- А вы сами когда-нибудь ели этих бишо? - слегка недоверчивым тоном спросил Маркиз.

- Да, сеньор, только один раз в своей жизни и при этом дал себе слово никогда больше не брать их в рот.

- Почему же?

- А потому, что под влиянием этого опьянения я в приступе дикого бешенства чуть было не зарезал своего господина и благодетеля!

- Эх, черт побери! Да это, значит, серьезно!.. Ну, признаюсь, я не особенно любопытен, но дал бы много, чтобы только узнать истинную причину или хотя бы вероятное предположение относительно этого странного явления.

- К сожалению, я не в состоянии дать вам желаемых сведений!

- Жаль! А вы, господин Шарль, смею спросить, знаете хоть какое-нибудь вероятное объяснение этому действию бишо де такера?

- Да, мне кажется, знаю, милый Маркиз!

- Хвала Творцу!

- Ну, так вот, когда сейчас говорили о гастрономических различиях вкусов, сеньор Хозе упомянул об улитках или слизнях! Скажите, кстати, любите вы этих слизней?

- А ла Бургиньонн? Страстно люблю!

- Ну, а умеете их приготовлять?

- Имею лишь самое смутное представление!

- Ну, а знаете, что прежде чем употреблять их в пищу, их подвергают строжайшему посту или, вернее, морят голодом в течение двух недель?

- Да, слышал!

- А для чего это делается?

- Чистосердечно сознаюсь, - не знаю!

- Ну, так я скажу: это просто для того, чтобы дать им время совершенно очиститься от всех растительных веществ, которыми они обычно питаются! Эти вещества, совершенно безвредные и безобидные для животного, могут быть до того опасны для человека, что констатировали не раз серьезное отравление от употребления в пищу недостаточно выдержанных улиток. Как вам, вероятно, известно, эти нередко не желанные гости в наших садах с жадностью поедают листья цикуты, боли-головы, белены, белладонны и тем не менее чувствуют себя совершенно здоровыми, как нельзя лучше. Теперь предположим, что какой-нибудь неосторожный лакомка поест этих улиток, не выдерживая их, а тотчас после сбора, и съест две-три дюжины улиток, наевшихся этих ядовитых веществ. Что бы из этого вышло?

- А вышло бы то, что он отравился бы точно так же, как если бы лично наелся белены, белладонны и аконита!

- Совершенно верно!

- А вы знаете признаки отравления, хотя бы только одной белладонной?

- Должен сказать, Шарль, что мое воспитание было весьма запущено, и я в очень многом весьма мало сведущ...

- Эти симптомы совершенно ужасны: прежде всего, у человека расширяются зрачки, он начинает бредить или галлюцинировать; галлюцинации эти часто бывают веселые, но часто переходят в беспричинное дикое бешенство, невероятную словоохотливость; человек принимается петь, плясать и смеяться. Словом, получается полная картина опьянения: он конвульсивно жестикулирует, дико хохочет, затем впадает в бешенство, переходящее в судороги и корчи, затем наступают галлюцинации полного безумия.

- Какую ужасную картину вы нарисовали в нескольких словах! Мне так и представляется, что я вижу перед собой наших приятелей, исполнявших вчера перед нами у костра свою страшную дикую пляску, свой дьявольский хоровод, от которого нас вчера бросало в дрожь!

- Таковы в общих чертах симптомы отравления у лиц, неосторожно поевших ягод белладонны или же улиток, наевшихся этого ядовитого растения.

- Таким образом, по вашему мнению, бишо де такера, это излюбленное лакомство краснокожих, питаются главным образом растениями, обладающими приблизительно теми же свойствами, как и наша белладонна.

- Без сомнения! Доказательством является то, что те лица, которые не желают испытывать этого ужасного опьянения или одурманивания, просто-напросто удаляют их внутренности и головку, затем едят без малейшего для себя вреда или опасности!

- Прекрасно, господин Шарль, все это превосходно; тем не менее я не понимаю, каким образом наши индейцы, поевши бишо де такера, вдруг превратились сами в канаемэ!

- Но послушайте, не будьте же столь пассивны: вы отлично понимаете, что они охмелели, ими овладело бешенство и дикое безумие. И тогда становится для каждого очевидно, что эти бедняги, у которых воображение было расстроено всевозможными рассказами и ужасами, приписываемыми канаемэ, этими безумцам, которые убивают исключительно из любви к искусству, совершают убийства ради убийства, под влиянием опьянения, вызываемого этим странным насекомым, на самом деле уверились, что они превратились в кровожадных канаемэ! Ядовитое вещество, поглощенное ими, вероятно, в достаточном количестве, превратило преобладающую у них в настоящее время мысль в род mania furiosa, то есть бешенство, которое овладело ими в такой мере, что довело до братоубийства! Вот, я думаю, единственное и вместе с тем и самое логичное объяснение их поступков в данном случае.

- А как вы думаете, настоящие канаемэ тоже прибегают к действию бишо де такера для придания себе необходимого настроения, при совершении своих зверских обрядов и заветов своей секты?

- Ну, уж этого сказать не могу, - засмеялся Шарль, - хотя в этом нет ничего невероятного, и, быть может, нам впоследствии представится случай проверить это!

В этот момент голос шкипера прервал этот интересный разговор. Воды, по которым с такими усилиями медленно двигался вперед бателлао, становились все более и более беловатыми и теперь резко выделялись на фоне черных, прозрачных вод, видневшихся вдали.

- Рио-Бранко, сеньоры! - сказал мулат, и все невольно обратили свое внимание на расстилавшуюся впереди реку, совершенно не похожую на ту, на которой они сейчас находились.

ГЛАВА IV

Непредвиденная встреча. - Потерпевшая крушение паровая шлюпка. - Двое умирающих. - Шибэ. - Лекарство Маркиза. - Спасены! - Драма на Рио-Негро. - Бегство и покушение на убийство. - Добровольное крушение. - Спасение шлюпки. - Машина, задний ход! - Все благополучно. - Бенто и Рафаэле. - Их повесть. - На буксире. - Старая индианка и больной ребенок. - Просят помощи. - Таинственный разговор. - Амулет маскунан. - Подозрения сеньора Хозе.

Бешеное опьянение у мнимых канаемэ совершенно прошло, оставив по себе только некоторую туманность в мыслях, шум в ушах и расслабление во всех конечностях. Несмотря на это, провинившиеся работали так, что исполняли не только свою работу, но и работу своих убитых товарищей, которых они искрошили после неудавшегося нападения на бателлао.

Счастье еще, что им тогда, когда они находились под влиянием опьянения, не пришла мысль перерезать друг друга. Эта ужасная фантазия могла бы иметь самые страшные последствия для всех, и самым меньшим было бы, конечно, то, что их судно могло застрять у берегов негостеприимного Рио-Негро.

Когда припадок безумия прошел, индейцы стали снова, как всегда, мрачными и безмолвными существами, работающими без увлечения, без охоты и без старания, но и без устали. О канаемэ даже и не вспоминали, и голенные кости так и остались валяться на берегу у костра, не успев превратиться в легендарные дудки.

Однако это мирное настроение и это спокойствие, купленные столь дорогой ценой, продолжались недолго.

Бателлао, который тянули спереди и подталкивали сзади, должен был вскоре войти в широкое устье Рио-Бранко, как вдруг зоркий глаз шкипера заметил на илистой мели какой-то большой темный предмет, похожий на раненого кита или кашалота. Предупрежденные об этом пассажиры вышли из-под навеса, устроенного на корме, поспешно вооружившись на ходу, и стали вглядываться в необычайный предмет, по-прежнему неподвижный.

Судно медленно приближалось к нему. Маркиз, глаза которого могли соперничать в зоркости с глазами индейцев, утверждал, что этот предмет не что иное, как паровая шлюпка, врезавшаяся носом в мель. Он уверял, что различает трубу, сильно наклоненную к корме.

Когда подошли еще ближе, оказалось, что Маркиз был действительно прав.

Шкипер направил свое судно прямо на шлюпку и, зацепив ее якорем, подтянул к бателлао.

Тогда сеньор Хозе, не теряя ни минуты, в сопровождении Шарля перебирается на шлюпку. Здесь повсюду царит гробовая тишина. На первый взгляд турбина - в полной исправности; кроме того, и все остальное здесь как будто на своем месте: нигде не заметно ни малейших признаков грабежа или борьбы.

Даже цинковая кровля, через которую пропущена труба, в полном порядке, только один из шестов, поддерживающих ее, несколько погнут.

После этого беглого осмотра, который им ничего решительно не говорит о причине крушения, они намереваются продолжать свои расследования. Вдруг до их слуха доносятся приглушенные стоны, которые, как им кажется, исходят из маленькой рубки на корме шлюпки.

Они осторожно направляются туда и видят на промокших тюках холста двух человек, крепко связанных и положенных друг на друга.

Перерезать веревки и вытащить их из тесной коморки, где они задыхались, вынести их на воздух, - все это дело нескольких минут для Шарля и сеньора Хозе.

К величайшему своему изумлению, они узнают в несчастных двух белолицых.

Эти люди, казалось, дошли до крайних пределов истощения. Конечности их, затекшие от веревок, не в состоянии двигаться; глаза помутнели и смотрят тупо и неподвижно в одну точку; губы пересохли, посинели и едва могут шевелиться, а голос почти совершенно угас, так что с трудом выговоренное ими слово "спасибо" едва можно расслышать.

По состраданию, которое отражается на лицах при шедших и бережному обхождению с ними, потерпевшие угадывают в них своих спасителей.

Нечто похожее на вздох вырывается у них из груди - это слово "пить!"

Шарль бегом бежит на бателлао, хватает чашку, полную воды, вливает в нее порядочную дозу тафии и возвращается на шлюпку.

Со всевозможной осторожностью ему удается влить по несколько глотков этой живительной влаги каждому из двух незнакомцев.

Мало-помалу это питье начинает производить желанное действие; оно одновременно и оживляет, восстанавливая силы, и утоляет мучительную жажду. Спустя немного времени незнакомцы снова тянутся за питьем и теперь уже сами жадно пьют из большой чашки.

По мере того как они пьют, лица их оживают. Слабый румянец появляется на щеках, глаза проясняются, голос, хотя и дрожит, но все же становится более уверенным.

Они снова принимаются благодарить своих спасителей слабым, страдальческим голосом. Вдруг Шарля осеняет догадка:

- Да ведь они умирают от голода! Питье утолило их жажду, но не прекратило мучений от голода! Вот причина их чрезвычайной слабости!

- Да, вы правы, сеньор: эти люди истощены голодом! - соглашается шкипер.

- Но они не в состоянии прожевать что-нибудь, они так слабы. Им нужно дать какую-нибудь жидкую пищу!

- Предоставьте это мне, если вы ничего не имеете против! Я сейчас приготовлю им прекраснейшее шибэ, которое они сумеют проглотить без труда и которое восстановит их силы не хуже самого лучшего супа из черепахи!

Это шибэ - незатейливое блюдо, не требующее никаких кулинарных познаний.

В небольшую латку всыпают горсть куака (грубой муки из маниока), вливают немного воды и размешивают это все пальцем так, чтобы образовалась кашица, которую снова разбавляют водой.

Эта безвкусная похлебка, не имеющая ни запаха, ни цвета или, вернее, напоминающая по цвету грязные смоченные опилки, отличается чрезвычайной легкостью, удобоваримостью и питательностью.

Ничего лучшего в данном случае нельзя было придумать для больных, которые принялись с жадностью уничтожать эту пищу.

Шарль, зная по опыту, что обременять желудок людей, страдающих от истощения, чрезвычайно вредно, предлагает им воздержаться и подождать, пока они успеют приготовить им что-нибудь более вкусное и более подкрепляющее. Тем временем индейцы, которым теперь нечего было делать, так как работать ганчо и форкильей теперь не приходилось, сначала бессмысленно смотрели на происходившее, затем растянулись на палубе, на самом припеке, и заснули, как пригретые солнцем животные.

Шарль, с помощью своих друзей и сеньора Хозе, перенес обоих незнакомцев со шлюпки под навес на корме бателлао, снял с них промокшую одежду, одел во все свежее и сухое. Маркиз тем временем приготовил для больных прекраснейшее кушанье, каким иногда балуют себя моряки: на бутылку хорошего бордосского вина кладут несколько кусков сахара и крошат в него довольно крупными кусками сухари, которым дают несколько размокнуть в вине.

- Не правда ли, господин шкипер, это не хуже вашего шибэ?

- Не стану с вами спорить, господин Маркиз, - только нужные для этого кушанья продукты здесь не всегда бывает легко достать. А то, право, может явиться желание захворать, - добавил мулат, с видом человека, знающего цену и вкус французского нектара.

Благодаря этому сердечному и разумному уходу оба незнакомца стали быстро поправляться.

Теперь они уже в состоянии сидеть и могут без особого усилия произнести несколько слов благодарности этим добрым людям, спасшим им жизнь. Затем снадобье Маркиза начинает действовать с изумительной быстротой. Растянувшись удобно в гамаке, они тотчас же засыпают крепким, здоровым сном.

Через три часа они проснулись от ощущения голода.

- С добрым здоровьем! - весело приветствует их Маркиз, который успел приготовить из припасов, найденных на судне, самый изысканный, праздничный обед.

- Господа, пожалуйте к столу! Мосье Шарль! Винкельман! Сеньор Хозе! Прошу оказать честь! Не дайте остыть всем этим прекрасным вещам.

Занятые подробным осмотром паровой шлюпки, трое мужчин спешат на зов, и невольный крик радостного удивления вырывается у них при виде гостей, хотя еще и не совсем окрепших, но все же держащихся уже на ногах и способных оценить по достоинству приготовленный в их честь обед.

Оба гостя - еще совсем молодые люди, с тонкими и правильными чертами лица, симпатичные, несколько смуглые, как обычно бывают португальцы, черноволосые, с большими выразительными и честными глазами. Старший из двух был человек лет тридцати, самое большее, младшему же едва ли было двадцать пять лет.

Повесть их была не сложна, но драматична.

Один из них, более молодой, был сыном именитого коммерсанта в Манаосе и владельцем паровой шлюпки. Намереваясь попасть в верховья Рио-Бранко и убедиться в пригодности этой местности для скотоводства, он отправился туда месяца два тому назад со своим приятелем, четырьмя неграми и шестью индейцами-матросами.

После удачного исследования местности он возвращался веселый и довольный в Манаос, считая мысленно будущие прибыли и доходы, мечтая о быстром и легком обогащении. Вдруг, при входе в Рио-Негро, его шлюпка под обоюдным напором своей турбины и течения врезалась со всего маха в илистую мель.

Были пущены в ход все средства, чтобы сняться с мели, но все напрасно. Так как дожидаться здесь поднятия уровня воды было невозможно, то решили, что на другой же день механик отправится в монтарии, то есть маленькой бортовой шлюпке, с четырьмя гребцами просить помощи в деревне Мура, к счастью, находившейся недалеко отсюда.

Ночью негры и индейцы сговорились, накинулись на своего судовладельца и механика, мирно спавших в ожидании утра, и связали их. Награбив провианта и разных припасов, показавшихся им заманчивыми, нагрузили все это на две небольших шлюпки, обычно буксируемые за кормой судов, плавающих по этим рекам, и бежали кто куда, покинув несчастных бразильцев на произвол судьбы или, вернее, на мучительную голодную смерть.

С того времени прошли два дня и две ночи, когда, наконец, несчастные были спасены случайным прибытием бателлао.

По мнению Шарля и его товарищей, а также и двух жертв этой гнусной проделки, паровая шлюпка села на мель не случайно; крушение это было заранее задумано коварным экипажем.

Эти люди, с которыми во все время пути обходились как нельзя лучше и которым не на что было пожаловаться, не могли дождаться выдачи заработанной платы и обещанного им вознаграждения, которые они должны были получить самое позднее через два дня.

Не принимая ничего во внимание, позабыв про опасности и труды, которые они дружно делили с хозяином в течение двух месяцев, они без всякой уважительной причины, кроме своей нелепой жадности и грабительских инстинктов, побуждаемые своей врожденной склонностью к дезертирству, раскрали все, что им казалось заманчивым.

Это опять все та же старая история взаимоотношений цветных людей и белых, то же вечное нарушение данного слова и обязательств, являющееся отличительной чертой всего местного населения.

Когда оба бразильца, наконец, совершенно оправились и почувствовали себя снова сильными и бодрыми, то прежде всего стали обсуждать со своими новыми друзьями вопрос о снятии с мели паровой шлюпки.

Решено было тотчас же приняться за дело. Шарль, которому не раз приходилось сниматься с мели во время своих многочисленных плаваний по рекам спорной территории, был избран распорядителем этого трудного предприятия.

Прежде всего он счел нужным развести пары, что было не трудно, так как запасов топлива на судне было еще много. Кроме того, везде по берегу было много леса.

Но так как берег все же был не достаточно близко, чтобы пришвартовать корму паровой шлюпки к одному из стволов на берегу, то Шарль послал своего шкипера на спасательной лодке занести якорь, прикрепленный к надежному канату из пиассабы, немного подальше вниз по течению.

Когда это было сделано, молодой человек велел дать машине задний ход.

Винт завертелся, корпус паровой шлюпки сильно содрогается, и кажется, будто она скользит по илистой мели, которая служила ей ложем. Но нет, это только кажется.

- Вы достигли максимума давления? Не правда ли? - спрашивает Шарль механика.

- Да, а между тем мы не двигаемся с места!

- О, это только проба! Мы сейчас сделаем что-нибудь другое, остановите ход на время!

Машина разом перестала работать. Взяв второй канат, не столь толстый, но, пожалуй, не менее крепкий, Шарль прикрепляет и его к корме паровой шлюпки, а свободный конец перебрасывает на бателлао людям своего экипажа, столпившимся у правого борта.

- Пусть все люди возьмутся за этот канат, - приказывает Шарль своему рулевому, - и пусть каждый тянет изо всей силы, как только я скомандую: "Тяни!" Поняли?

- Да, сеньор, поняли!

- Дать каждому из людей по чашке тафии! Ну, готовы?

- Готовы!

Снова раздается команда: "Машина, задний ход!"... затем: "Трави канат!"... и, наконец, - "Полный ход!"...

Под влиянием общих усилий шлюпка, которую сильно гонит назад машина и тянут назад люди, начинает покачиваться, затем подается медленно-медленно, все еще опираясь на плотный слой ила.

- Смелей, ребята! Наляг дружнее! А там каждый будет пить сколько у него хватит сил! - крикнул Шарль своим людям, подбодряя их.

Возбужденные выпитой тафией и обещанием господина индейцы тянут изо всех сил; винт бешено работает, заставляя весь корпус судна дрожать, как в лихорадке. Паровая шлюпка скользит опять немного назад по илу, - и вдруг происходит страшное сотрясение, от которого Шарль падает, как подкошенный. Механик упал тоже; все люди на бателлао тоже повалились грудой один на одного, причем и сам бателлао поплыл вниз по течению.

- Канат порвался, должно быть, или якорь отлетел! - сказал Шарль, подымаясь на ноги.

- Ни то ни другое, сеньор! - восклицает радостно механик, остановив ход машины. - Мы всплыли!

- Браво! Ну, а теперь, господа, мы можем сказать, что все устраивается к лучшему в сем лучшем из миров, и нам остается только должным образом отпраздновать это счастливое событие!

Это предложение не пришлось повторять: все принялись праздновать каждый по-своему, но все с одинаковым воодушевлением.

После того как этот столь серьезный и поначалу казавшийся столь трудно разрешимым вопрос был благополучно улажен, оставался еще другой, не менее важный и серьезный, который предстояло еще решить.

Что было делать двум бразильцам, из которых теперь состоял весь экипаж их паровой шлюпки? Должны ли они попытаться своими собственными силами спуститься по Рио-Негро до Манаоса или просто добраться только до деревни Мура, где им, быть может, удастся найти несколько человек, которые согласятся отправиться с ними в Манаос?

Однако, об этом нечего было и думать: пуститься в опасное плавание при столь быстром течении по реке, загроможденной мелкими островками, мелями, плавучими стволами деревьев и плавучими травами, которые приходится поминутно устранять с дороги длинными шестами, было бы опасно вдвойне.

Уступить бразильцам часть своих людей, то есть дробить экипаж, и без того уже ослабленный, Шарль также не мог. Отдать хотя бы трех-четырех человек - значило лишить себя возможности продолжать путь. Однако молодой бразилец разрешил этот вопрос самым неожиданным для всех и самым простым способом.

- Неужели, господа, вы уже хотите покинуть нас? - сказал он улыбаясь Шарлю и его спутникам. - Что касается меня, то я чувствую себя так хорошо в вашем приятном обществе, что мне слишком трудно расстаться с вами.

- Что вы хотите этим сказать? - спросил Шарль, - не совсем вас понимаю.

- Я хочу сказать этим, что мое намерение не возвращаться ни в Манаос, ни даже в Мура! Что вы на это скажете, Бенто? - обратился он к молодому механику.

- Как вам угодно, сеньор Рафаэло!

- Я решил вернуться с вами, господа, назад в Боа-Виста!

- Но подумали ли вы об этом серьезно?.. - возразил Шарль. - Это будет почти невозможно, мне кажется!

- Напротив, это весьма возможно и даже весьма просто. Ваш бателлао мы возьмем на буксир, на тот самый превосходный канат из пиассабы, который уже доказал нам свою прочность. Ваши люди станут собирать топливо, и машина будет делать свое дело. Мой друг Бенто, как искусный механик, станет управлять ею, ваш шкипер возьмется быть штурвальным. Индейцы будут управлять вашим бателлао, и мы быстро подымемся вверх по Рио-Бранко, в пять-шесть дней, вместо двадцати, которые потребовались бы нам для этого путешествия! Прибыв в Боа-Виста, я подберу себе надежный экипаж, и мы с вами расстанемся, - увы, - к великому моему сожалению, чтобы направиться, куда кому надо. Мы с Бенто вернемся в Манаос, а вы углубитесь в неведомые дебри! Таков, мой милый спаситель, проект вечно вам признательного Рафаэло Магальенса, который надеется, что вы его поддержите в данном случае. Не правда ли, мы можем сказать, что это решено?

- Вы прелестный товарищ и, право, если меня что-либо удерживает от желания согласиться на ваше предложение, так это боязнь злоупотребить вашей добротой.

- Этим вы сделаете мне большое одолжение, могу вас в том уверить! Или вы не хотите вторично сделать мне одолжение?

- Дело не в одолжении, - возразил Шарль, - но я отлично понимаю, что вы теперь всего в нескольких часах пути от Мура, где без труда можете подыскать новый экипаж. Ведь вы почти на полпути к дому!

- Но раз я вам говорю, что предпочитаю возвратиться в Боа-Виста... Неужели вы серьезно отказываетесь?

- Нет, нет, пусть будет по-вашему: вы слишком дружелюбно и искренне настаиваете на своем любезном и великодушном предложении, чтобы я мог колебаться еще дольше!

- Ну, слава Богу! Что же, мы сейчас же отправимся в путь или подождем до завтра?

- У нас остается не более трех часов до наступления ночи, и я полагаю, что если вы ничего не имеете против, то лучше нам провести ночь здесь!

- Как вам угодно. А, кстати, вот, кажется, и гости едут!

- Где вы их видите?

- А смотрите, вон там! Видите эту уба, которая сейчас появится из-за островка и, по-видимому, направляется к нам!

- Да, вы правы! Но эта уба так мала и так низко сидит в воде, что я бы принял ее за каймана, плывущего вниз по течению!

Сеньор Рафаэло не ошибался. То была, действительно, одна из микроскопических лодочек, игрушечное по виду речное суденышко, настоящая индейская душегубка, в которой помещался всего один гребец и которая скользила по реке с удивительной быстротой, направляясь прямо к паровой шлюпке.

Выдолбленный из цельного ствола железного дерева, этот примитивный челнок получил вследствие сокращения слова итоба, название уба, что на туземном наречии значит дерево. Заостренный с двух концов, он строен и длинен, как щука, и превосходно приспособлен для быстрого хода и вообще отличается, при всей своей миниатюрности, многими удивительными качествами.

Индейцы пользуются уба преимущественно для плавания по мелким рекам, но нередко пускаются на этих челнах и по грозным валам Амазонки и ее важнейших притоков, до такой степени хорошо держится уба на волнах в руках опытного и искусного гребца.

Между тем уба заметно приближалась и как будто вырастала на глазах путешественников, а спустя немного времени пристала к паровой шлюпке.

- Да ведь это женщина! - воскликнул Шарль, в высшей степени удивленный при виде того, что этот удивительный гребец была женщина.

И не только женщина, а еще старая женщина, с поблеклыми чертами, прикрытая только одной танчой, то есть куском бумажной ткани, прикрывающей более или менее наготу туземных женщин.

На носу уба привязана гроздь бананов, под которой лежит бедный ребенок лет шести-семи, бледный, исхудалый, дрожащий всем телом, несмотря на палящий, удушливый зной.

- Что тебе надо, маскунан (старуха)? - спрашивает ее сеньор Хозе.

- Говорить с караи (белым)!

- Их здесь несколько!

- Ну, так с хозяином!

- А что ты скажешь хозяину?

- Это не твое дело, немытая рожа!

- Неприветливая старуха, - пробормотал про себя шкипер, гордившийся своим полубелым происхождением и, с другой стороны, не выносивший ни малейшего намека на свое происхождение от черной расы.

- Ну, войди, пожалуй, маскунан! - крикнул сеньор Рафаэло, перекинув за борт маленькую веревочную лесенку.

Старуха тотчас же причалила свой челнок к шлюпке, взвалила на плечи кисть бананов и с невероятным проворством взобралась в одну минуту на палубу парового судна, проявив при этом такую удивительную силу мускулов, какой трудно было ожидать от ее тощих, сухих конечностей. Сбросив бананы на палубу, она тотчас же повернулась, не сказав ни слова, спустилась в уба, схватила ребенка, посадила на плечи и все так же молча проворно взобралась снова на палубу шлюпки.

- Откуда ты? - спросил ее молодой человек.

- Оттуда, из-за леса! - указала она руками по направлению к берегу.

- Когда ты выехала?

- Сегодня утром.

- Зачем ты пришла сюда?

- Чтобы повидать белых!

- А что тебе нужно от белых?

- Ребенок больной, у него "cesoe" (злокачественная перемежающаяся лихорадка). Пагеты (колдуны) не могут его вылечить... А у белых есть снадобья... вылечи моего маленького!.. На, смотри, я тебе бананов принесла!

- Бедная женщина! - прошептал Шарль.

- Но у меня, к сожалению, нет больше лекарств, маскунан, - проговорил Рафаэло, - индейцы все утащили!

- У меня, к счастью, есть большой запас хины! - вмешался Шарль и сделал знак Хозе - сбегать на бателлао и принести оттуда маленькую походную аптечку.

- Не знаю, может, я ошибаюсь! - проговорил ему на ухо шкипер. - Но мне кажется, что эта старая чертовка неспроста сюда явилась. Посмотрите, сеньор, как, прикидываясь безучастной и невозмутимой, как все индейцы, она оглядывает все и на бателлао, и на шлюпке. Посмотрите, как этот маленький червь ворочает во все стороны свои глазенки. Пусть Бог меня накажет, если она сейчас не обменялась условным знаком с нашими людьми! Поверьте, сеньор, берегитесь ее!

- Вы преувеличиваете ваши опасения, милый Хозе, вследствие вашего предубеждения против индейцев, и потому иногда бываете несправедливы к ним!

На это Хозе ничего не возразил и отправился, бормоча себе что-то под нос, за ящиком с медикаментами, с которым он вскоре возвратился без особой торопливости и, по-видимому, с большой неохотой.

Шарль достал штук двадцать капсул с хиной, заставил маленького больного тут же проглотить четыре, а остальные отдал старой женщине, преподав ей при этом на туземном наречии необходимые наставления, как поступать дальше и каким образом лечить больного мальчика.

- Это твоя дымящаяся коберта? - спросила она вдруг, внимательно выслушав наставления Шарля.

- Нет, не моя! Но почему ты об этом спрашиваешь?

- Чтобы знать... На, возьми бананы - это тебе! Ты добрый... ребенок будет здоров... И канаемэ не сделают тебе вреда!

- А разве здесь есть канаемэ?

- Я не знаю... Прощай!

- Ты уходишь?

- Да!

Она закинула было ногу за бортовые перила и схватила уже ребенка, чтобы посадить его себе на плечи, как, вдруг что-то вспомнила.

С серьезным, сосредоточенным видом отстегнула она надетое у нее на шее маленькое ожерелье из обезьяньих зубов, украшенное костяным амулетом, и с некоторой торжественностью надела его на шею молодому французу, наставительно прибавив:

- Никогда не расставайся с этим ожерельем... Никогда! Слышишь, никогда!

И прежде чем Шарль успел прийти в себя от удивления, старуха торопливо схватила больного мальчика и с ловкостью макаки спустилась по веревочной лестнице в уба, вооружилась веслом и с такой силой оттолкнулась от паровой шлюпки, что крошечный челнок помчался вперед, как стрела.

- Ишь ты, старая карга, проклятая шпионка! Теперь ты спешишь к тем, кто тебя подослал, и расскажешь им все, что ты здесь видела, чтобы они потом могли напасть на нас невзначай ночью, захватить врасплох и затем изготовить себе дудки из наших голенных костей! - проговорил Хозе, провожая злым взглядом индиянку. - Пусть меня черт поберет, если я засну хоть на секунду, пока мы будем в этих проклятых местах!

- Да полно вам, милый Хозе, - ласково заметил Шарль невероятно взбешенному мулату. - Ваши предубеждения делают вас несправедливым по отношению к этим бедным людям. Мне кажется, вы совершенно напрасно подозреваете эту старуху в коварных умыслах!

- Дело в том, что я уже проучен этими некрещеными чертями и знаю все их дьявольские хитрости! Вы до сих пор имели дело только с прибрежными тапуйями, с которыми еще можно кое-как договариваться. Но вы измените свое мнение о краснокожих, когда поживете среди этих чертей внутри страны. Признаюсь, я бы очень хотел, чтобы теперь уж было утро и мы могли убраться по добру по здорову как можно дальше от этого проклятого места, где мне как-то совсем не по себе. Поверьте, сеньор, все это неестественно, и нам придется всю ночь быть настороже, если мы хотим избежать серьезной опасности.

ГЛАВА V

Тропические ночи. - Ни рассвета, ни сумерек. - Бесконечно долгие двенадцатичасовые ночи. - Подозрения. - Ночная стража. - Заснувшие часовые. - Появление и приемы стаи кайманов. Подозрительная фамильярность этих животных, обычно очень недоверчивых. - Бателлао уносится вниз течением. - Выстрелы. - К оружию! - Ужас экипажа. - Абордаж. - Безобразные лица со всех сторон. - Принужденные отступить к корме. - Над пустым пространством. - Страшный ответ. - Света!.. - Мертв или ранен. - Хозе уверяет, что за ним "толстая свеча" Маркизу, а Маркиз уверяет, что он должен ему только один огарок.

К числу других удивительных вещей, поражающих на первых порах жителя умеренной полосы, недавно прибывшего в тропические страны, можно и должно также причислить ту поразительную быстроту, с какой здесь день сменяется ночью и ночь днем, почти без сумерек и без рассвета.

За несколько минут до шести часов путешественник видит, что солнце, увеличившееся до чудовищных размеров, жарко пылает, как огонь в кузнице, когда его жерло раздувают кузнечными мехами. Самые верхушки громадных деревьев горят в его лучах, как будто от пожара, и очарованный зритель думает насладиться этим величественным зрелищем, рассчитывает присутствовать при медленном догорании последних лучей солнца, которое придает такую удивительную прелесть нашим долинам летним вечером. Но вместо того он видит, что небо как-то сразу принимает сначала фиолетовые оттенки, затем через минуту серые, которые быстро сгущаются, и менее чем за двадцать минут ослепительный пожар небес уступает место полному черному мраку.

Это как будто не заход солнца, а скорее какое-то внезапное гашение света, абсолютно похожее на гашение огней рампы в театре. Как зимой, так и летом, с 1-го января и по 31-ое декабря, такая ночь длится здесь полных двенадцать часов.

Минут за двадцать до шести часов утра небо начинает принимать сначала свинцово-серый, затем постепенно более светло-серый цвет; на востоке появляются сильно фиолетовые оттенки, и вдруг над верхушками деревьев появляется ярко-алая полоса, тогда как стволы еще тонут во мгле. Нескольких минут происходит как бы борьба между мраком и светом, который яркими лучами, широким раскрытым веером раскинулся на горизонте. Еще миг, и солнце выплывает, пылающее, как болид, и уже палящее и раскаленное, как железо в кузнице.

Вечер гаснет, как задутая свеча. День вспыхивает, как от взрыва.

Если европеец, смущенный и пораженный в первое время этой быстротой смены дня черной ночью и черной ночи - ярким днем, вскоре осваивается с этим и даже начинает находить в этом известную прелесть и красоту, хотя бы только в силу контраста, то нельзя сказать того же относительно бесконечной ночи, томительная продолжительность которой действует раздражающе на нервы и является для многих настоящей пыткой.

Когда измученный продолжительным странствованием по девственным лесам или разбитый долгим путешествием в пироге, использовав последние минуты дневного света на то, чтобы выбрать себе подходящее место для ночлега, развести костер, подвесить свой гамак и приготовить ужин, он видит наступление такой тропической ночи, он приветствует ее от души.

Ночь - это отдохновение, заслуженное в большинстве случаев дорогой ценой; это длинная остановка на пути, восстанавливающая растраченные силы; это уважительная причина, останавливающая увлекшегося исследователя и заставляющая его подчинить свое увлечение требованиям разума. Таким образом первые часы наступившей ночи почти всегда желанны и приятны для человека, много потрудившегося и уставшего за день.

Поужинав с аппетитом, он выкуривает несколько сигарет, обменивается немногими словами со своими друзьями, с неграми или индейцами, делает несколько заметок в своей записной книжке, приказывает подкинуть дров в костер и затем предлагает всем предаться сну. С наслаждением растягивается он в своем гамаке, предварительно несколько раскачав его, и тихонько качается, как избалованное дитя.

А ведь нет еще и семи часов; много - если половина восьмого.

Гамак мало-помалу становится неподвижным; папироса, наполовину докуренная, гаснет, и человек уже спит крепким, здоровым сном.

Напрасно лесные животные, птицы и звери задают свои оглушительные концерты, сливая в один общий гам самые разнообразные звуки; напрасно ревут обезьяны, квакают громадные жабы, рычат ягуары, пищат маленькие пекари; пусть они рычат, мяукают, ревут, кричат или хрюкают, мычат или квакают, сколько душе угодно, - спящему до них нет дела. Он принял лучшее наркотическое средство - утомление, и на первых порах ничто не в состоянии нарушить его сон.

Все обстоит благополучно: спящий европеец блаженствует. Но вот наступает полночь или часть ночи, и адская жара сменяется более приятной температурой. Термометр фиксирует понижение на целых два-три градуса. Это приятное облегчение производит на организм спящего чисто физиологическое действие. Пробудившийся человек на минуту вылезает из своего гамака, затем, прогулявшись немного, снова возвращается с намерением продолжать свой сладкий сон. Но, увы! - очарование нарушено; он уже проспал шесть-семь часов и успел выспаться за это время, ему уже не спится.

В это время оглушительная лесная какофония, которой он раньше не слышал и не замечал, теперь изводит его. Он начинает клясть все и вся, начинает раздраженно ворочаться в своем гамаке, выбивает кремнем огонь, подносит фитиль к циферблату своих часов, и ему кажется, что его хронометр врет, что не может быть, чтобы ночь в сущности только еще началась. Он выкуривает сигару за сигарой или папиросу за папиросой и в мучительном томлении ждет, когда же, наконец, минет эта бесконечная ночь.

Его спутники также не спят по той же причине, что и он. Они бродят взад и вперед, встают и опять ложатся, сморкаются, ворочаются, охают, зевают и, наконец, начинают шепотом переговариваться, чтобы хоть сколько-нибудь развлечься.

Он упорно смотрит в огонь костра, стараясь загипнотизировать себя, или следит за полетом летучих мышей, вампиров, быстро шныряющих взад и вперед, любуется звездами, мигающими в темном небе, или в крайнем случае считает до тысячи, чтобы хоть чем-нибудь занять свои мысли.

Так продолжается часов до четырех утра, иногда же до самого рассвета. Тогда-то он, пожалуй, и заснул бы, да уж пора готовить завтрак, складывать вещи и трогаться в путь.

И как бы ни свыкся человек с жизнью девственных лесов, то же самое он будет переживать неизменно каждую ночь. Каждую ночь та же мучительная бессонница будет томить его и раздражать его нервы до предела, доводя его до отчаяния, что бы он ни говорил и ни делал и как бы геройски ни противостоял денной суете, этой поистине непреодолимой потребности каждого жителя тропических стран.

Но, с другой стороны, надо подумать, что эта ночь длится целых двенадцать часов. Надо быть сурком, чтобы проспать столько времени беспробудно.

Несмотря на твердое решение не спать всю ночь и дежурить поочередно как на бателлао, так и на паровой шлюпке, трое европейцев, двое бразильцев и мулат, утомленные дневным трудом, все-таки заснули.

Маркиз, Винкельман, Бенто и Рафаэло устроились на шлюпке, надежно стоявшей на своем якоре. Условились, что каждый из них будет сторожить по одному часу, чтобы без особенного усилия дождаться неизбежного момента, когда всех начинает неудержимо клонить ко сну.

Шарль, Хозе и индейцы остались на бателлао, пришвартованном крепким канатом к корме паровой шлюпки.

Шарль взялся не спать в продолжение двух часов и затем разбудить Хозе, который должен был его сменить. Хозе ни за что не соглашался отказаться от своих предубеждений против старухи-индианки и даже поклялся, конечно, необдуманно, не смыкать глаз в эту ночь.

Бедняга, полагая, вероятно, что он не достаточно убедил своих товарищей в справедливости своих опасений, хотел взять на себя всю ответственность за охрану судов в течение этой ночи.

Он искренне был убежден, что будет в состоянии это сделать. Впрочем, ему в конце концов все-таки удалось поколебать доверчивое спокойствие двух бразильцев и даже Шарля, указав на некоторые, весьма характерные подробности.

- Поверьте, господа, что я не ошибаюсь в данном случае и не преувеличиваю возможной и даже вероятной опасности! - повторял он в сотый раз. - Эта старая ведьма - наверное, шпионка. Все мне говорит об этом... Припомните только ее взгляды искоса, эти испытующие, жадные взгляды, любопытные и вместе с тем беспокойные и тревожные. Пока вы с нею говорили, и она вас как будто слушала, я видел, что глаза ее все время бегали по сторонам. Мало того, я сразу уловил, как она сделала знак одному из наших людей; к несчастью, я только не могу сказать, которому, так как они стояли гурьбой в то время, как старуха была здесь. Наконец, неужели вам не показалось подозрительным, что эта старая чертовка вдруг, ни с того ни с сего, спросила вас, ваша ли это паровая шлюпка.

- Подозрительно?.. Но что здесь такого?

- Это доказывает, что те, кем она прислана была сюда, быть может, не сделают вам лично никакого вреда, но зато не поцеремонятся с вашими друзьями. Вот что это значит!

- В таком случае, быть может, было бы лучше сказать ей, что эта шлюпка моя!

- Без сомнения! Ведь у этой старой клячи есть хоть капля благодарности или чувства признательности к человеку, оказавшему помощь ее ребенку. Она, вероятно, постарается не повредить лично вам; если можно, то даже избавит вас лично от всякой беды! Но она в душе убеждена, что обязана чем-нибудь только вам одному, если вообще можно говорить о душе, по отношению к такой некрещеной твари, как эта старая хрычевка. Поверьте, она ни на минуту не задумается сообщить своим сообщникам все необходимые сведения и даже проводит их сюда!

- Возможно, вы правы, - согласился Шарль, которого, наконец, поколебала настойчивая уверенность и доводы Хозе. Так будем сторожить всю ночь, как если бы нам в самом деле грозила серьезная опасность. Осторожность не есть малодушие, не правда ли? Нас теперь достаточно много, и у нас превосходное вооружение.

Порешив таким образом принять некоторые предосторожности, Шарль и Маркиз взялись стоять первую вахту, один на бателлао, другой на шлюпке, а товарищам своим предложили тем временем заснуть.

Шарль предусмотрительно опустил свой заряженный револьвер в карман шерстяной куртки, положил ружье у себя под рукой и устроился поудобнее на носовой части своего судна так, чтобы иметь возможность наблюдать и с того, и с другого борта своего бателлао.

Легкий ветерок поднялся вскоре и разогнал тучи надоедливых насекомых, жужжавших и роившихся над судами; таким образом, хоть на время, бедные пассажиры и экипажи обоих судов могли отдохнуть от них и их нестерпимой назойливости.

Это было, по-видимому, благоприятное обстоятельство, которое, с другой стороны, могло стать также и роковым в данном положении. Эти маленькие, беспощадные и неутомимые мучители человека являются в тропических странах автоматическими будильниками, мешающими заснуть. Но Шарль был не такой человек, чтобы поддаться сладкой дремоте, которая против воли овладевает человеком в эту тропическую ночь, так отрадно прохладную, да еще при полном отсутствии крошечных крылатых и бескрылых мучителей.

Он стоял уже около полутора часов на вахте и мысленно предвкушал уже окончание остающихся тридцати минут, когда он сможет, наконец, передать это скучное дежурство другому, а сам получит желанный отдых, как вдруг едва слышный плеск воды привлек его внимание.

Какая-то темная, черная масса, едва видневшаяся над водой, медленно плыла по течению, как будто ее несло водой, и постепенно приближалась к шлюпке.

Отдаление, а главным образом мрак тропической ночи мешали молодому французу решить сразу, что это был за предмет, хотя он ясно выделялся темным пятном на поверхности беловатых вод реки, и звезды в эту ночь проливали сравнительно яркий свет на землю.

Этот таинственный предмет имел, по-видимому, около двух метров в длину и тридцать - сорок сантиметров в ширину.

Шарль, устав глядеть на этот плавучий предмет, пришел, наконец, к такому заключению, весьма вероятному и правдоподобному.

- Это, вероятно, кайман, высматривающий себе добычу.

Шум громкого, отрывистого дыхания, доносившийся как будто со стороны плавучего предмета, придавал еще большую правдоподобность этому предположению.

Но вот кайман, увидев, вероятно, совершенно неожиданный для него предмет, то есть паровую шлюпку, на минуту приостановился, вспенил воду лапами, с шумом втянул в себя воздух, затем проскользнул вдоль кормы шлюпки и снова отдался на волю течения.

Шарль, питавший омерзение к этим отвратительным животным, не преминул бы в другое время пустить пулю в этого ночного бродягу, но к чему было тревожить сон и покой товарищей, истомленных дневной работой, ради простого удовлетворения антипатии к этим животным?!

Но едва только этот крокодил скрылся, как появились один за другим второй и третий, следуя в хвосте один у другого с той свойственной им ленивой небрежностью и вместе наглой смелостью, которая появляется у кайманов, когда их много, и они могут надеяться на свою силу.

- Черт побери! - воскликнул про себя Шарль. - И крокодилы в эту ночь пользуются прохладой и хотят поблаженствовать в холодке. Однако, провались они... Что за фамильярность! Или они еще не знакомы с речными судами, или здешние пловцы терпеливее наших на Арагуари или Апурема!

Между тем двое вновь прибывших кайманов также останавливаются при виде паровой шлюпки и внимательно разглядывают ее, затем медленно подплывают друг к другу, сопят, выдыхают воздух, плещутся в воде и затем скрываются по направлению к берегу.

Шарль, которого эти крокодилы скорее заинтересовали, чем встревожили, так как только те, кто проводит долгие ночи на страже, знают, что в такое время малейший пустяк является развлечением, теперь с удовольствием замечает, что время его вахты прошло.

Тихонько, чтобы не разбудить других, он идет будить сеньора Хозе, который встречает его громким и широким зевком и бормочет невнятным, полусонным голосом.

- Как? Уже?!.

- Благодарю покорно, милейший приятель! "Уже?" Это очень мило! Вы, очевидно, прекрасно всхрапнули за это время, а я там сидел да звезды считал... Это уж не так весело... Ну, берите свой револьвер и карабин... вот так!.. Ну, теперь вы готовы?

- Да, сеньор, готов... да... конечно, конечно, я готов...

- Да вы стоя спите, сеньор Хозе!

- Не беспокойтесь... я ничего не проморгаю... Я держу ухо востро! Ничего подозрительного не было? Не так ли?

- Ничего! Я видел только трех кайманов, которые подплывали к паровой шлюпке, затем спокойно удалились.

- Ах, да, кайманы! - зевая повторил шкипер. - Да, да, они здесь очень смелы... я знаю... Спокойной ночи, сеньор!

- Спасибо, сеньор Хозе; а вам благополучной и приятной вахты!

Спустя пять минут, как бы по уговору, Шарль, растянувшись в своем гамаке, а мулат, сидя на шлюпке на носовой части бателлао, заснули оба почти в одну и ту же минуту и заснули как-то разом, точно убитые.

Трудно сказать, сколько прошло времени, но вдруг Шарль пробудился скорее от какого-то жуткого, почти болезненного предчувствия, чем от своеобразного звука, раздавшегося в ночной тишине. Как и все жители лесов, Шарль спал чрезвычайно чутко и даже сквозь сон различил характерный протяжный вопль, который вызвал у него досадливое восклицание: он сразу узнал крик кайманов.

- Опять эти проклятые твари! - воскликнул он сердито. - Так они не дадут мне спокойно спать сегодня! Гром и молнии! Если так, то пусть я переполошу всех, пусть подыму тревогу, но непременно пущу пулю в первого из них, который подойдет ко мне на ружейный выстрел!

Но вдруг его охватывает весьма естественное недоумение. Он мигом обрывает свою речь и приостанавливает свой порыв мщения. Он вдруг почувствовал, что бателлао уже не причален к корме шлюпки, а его тихонько несет течением вниз по реке, а очертания шлюпки сливаются с прозрачной мглою ночи.

Кроме того, целый отряд кайманов сопровождает бателлао, конвоируя его в строгом порядке, чинно и неотступно, не удаляясь далее чем на семь или восемь метров от судна.

Как человек, хорошо знакомый с расположением своего судна, Шарль, не теряя ни минуты, выскочив из шлюпки, кидается на носовую часть, хватает якорь, крепко прикрепленный к своему канату, и, без всякой посторонней помощи, закидывает его изо всех сил в реку, вслед затем увесистым ударом кулака будит мулата, спящего, как праведник.

Якорь зацепился за дно, и бателлао моментально остановился на месте.

Кайманы, которых сейчас никак не меньше десяти, трогательно, дружно, точно заранее обученные, также останавливаются и медленно начинают кружить вокруг судна, теперь стоящего неподвижно, плавно описывают круги. Один из них, более смелый и дерзкий чем остальные, подплывает настолько близко, что почти касается туго натянувшегося якорного каната, выступающего из воды под углом в 45 градусов. Все более удивленный и недоумевающий молодой человек вдруг видит, что у самой головы этого чудовища блеснуло что-то холодным блеском стали. Вскинуть свой карабин, прицелиться и выстрелить в каймана было для него делом одной минуты.

И вдруг, вслед за выстрелом, раздается страшный крик, далеко отдающийся по волнам реки, и из воды выскакивает на момент черный силуэт, бьет воздух руками, конвульсивно опрокидывается назад и исчезает в воде.

- Что такое, сеньор?! - спрашивает растерянно мулат, одновременно оглушенный и ударом кулака, и выстрелом, ослепленный пороховой вспышкой. - Что такое?

- А то, что наши кайманы раздваиваются и обращаются каждый в человека и челн, - отзывается Шарль, затем, обернувшись в сторону шлюпки, кричит звенящим, громким голосом:

- Тревога!.. К оружию, друзья! К оружию!

Между тем экипаж, пробужденный выстрелом, шумно столпился вокруг своих начальников.

- Займитесь ими, милый Хозе, постарайтесь организовать оборону; у меня есть еще с десяток выстрелов, я отражу первый натиск! Торопитесь! Не то будет поздно: эти негодяи возьмут нас на абордаж!

Мулат пытается изо всех сил собрать своих индейцев и побудить их дружно действовать против общего врага. Но бедняги до того напуганы, до того растерялись и опешили, что забились между тюками и, обезумев от страха, трясутся, как в лихорадке. Они даже не хватаются за свое оружие, которым, впрочем, и не были в состоянии воспользоваться - до того их обуял ужас.

Хозе один разрывается на части, в то время как Шарль открыл против осаждающих адский огонь, на который вскоре стали отвечать и со шлюпки.

Молодой человек расстрелял уже все свои заряды, однако, без видимого результата, несмотря на то, что челны были на довольно близком расстоянии от него, так что он вполне мог стрелять наверняка.

- Вы плохие дела делаете, сеньор, - быстро проговорил мулат, окончательно отчаявшись в возможности чего-нибудь добиться от индейцев, впавших в оцепенение. Он догадался сбегать за патронташем Шарля и теперь, вернувшись с ним, увидел, в каком положении было дело, уловив на лету, как последняя пуля француза ударилась о твердую поверхность ствола железного дерева, из которого делаются уба. - Эти негодяи покинули свои челноки и теперь, сидя в воде, укрываются за ними, выставляя их впереди себя для защиты! Взгляните, видите этот водоворот в борозде, остающейся позади челнока! Это человек плывет!

- Да, вы, действительно, правы, Хозе! Я упускал дичь из-за ее тени... И черт меня побери, теперь, когда я вижу свою ошибку, я безоружен!

- Возьмите мой револьвер, пока я буду заряжать ваше оружие! - сказал мулат.

Но в этот момент воздух огласился истошным криком, который разнесся далеко по волнам:

- Канаемэ! Канаемэ!

- Эти негодяи идут на абордаж!.. А наши поганые трусы дадут себя прирезать, как стадо баранов, без малейшего сопротивления!

Вслед за военным кличем присяжных убийц раздался громкий, звучный крик на французском языке:

- Смело, друзья! Мужайтесь!.. Мы идем к вам на помощь!

- Смелее, Хозе, мой славный Хозе, не робей! Бегите на тот борт и рубите их тесаком что есть мочи, не давая пощады! Я останусь здесь и тоже буду отбивать!

Уба подходят все ближе и ближе и, наконец, ударяются о корпус бателлао. На корме, на носу и с обоих бортов цепляются черные руки, точно когти, и страшно размалеванные белым и красным безобразные лица тотчас же появляются со всех сторон. Напрасно Шарль и Хозе колют и рубят во всех направлениях, с размаха отсекая эти черные когти и раскраивая черепа, они не могут поспеть повсюду, не могут отразить нашествия врагов, которые врываются со всех сторон.

А экипаж, видя, что покинутые врагами уба брошены на произвол волн и, точно поплавки, ныряют вокруг судна или уносятся течением, вдруг пробуждается от своего оцепенения и, обменявшись несколькими словами в тот момент, когда враги врываются на бателлао, кидается в реку - догонять покинутые челны.

Шарль и шкипер принуждены отбиваться от целого десятка озлобленных и рассвирепевших дикарей, рослых и совершенно нагих, вооруженных, как и они сами, большими тесаками.

Завязался неравный бой, и если бы у двух защищавшихся не оказалось еще у каждого по два заряда в револьверах, то их, наверное, изрубили тут же.

Отступив на несколько шагов назад, Шарль стреляет. Один индеец падает мертвым.

- За вами очередь, Хозе! - кричит он. - Цельтесь в пояс!

Мулат дает два выстрела один за другим, и еще двое нападающих выбыли из строя, к великому его удовольствию. Затем он также отступает шага на два, размахивая во все стороны своим тесаком. Но враги плотной гурьбой кидаются на них. Шарль выпускает свой последний заряд и кидает ставшее теперь бесполезным для него оружие, затем отступает на два шага и содрогается, чувствуя позади себя пустое пространство.

Хозе, раненный в плечо, громко вскрикивает и, под тяжестью нанесенного ему удара, падает на одно колено.

Шарль быстрым взмахом рук в обе стороны на мгновение отстраняет удары тесаков, грозящие им обоим, но увлекаемый силой инерции своего порыва вдруг оступается, теряет равновесие и летит вниз.

Чья-то железная рука хватает его на лету, и грубый, но дружественный голос восклицает по-французски:

- Не бойтесь, господин, это я... Я вас удержу; у меня рука надежная!

В этот самый момент сильный удар заставляет бателлао содрогнуться; судно издает жалобный скрип, похожий на зловещий стон.

Шарль чувствует, что сильные руки подняли его, как ребенка. По силе этого мощного движения и несколько глухому, низкому голосу он узнает Винкельмана. Он успевает еще крикнуть:

- Хозе, кидайтесь в воду!

Но в следующий момент уже чувствует, что очутился каким-то чудом на палубе паровой шлюпки, которая только что подошла борт о борт к бателлао.

Канаемэ, пораженные таким удивительным исчезновением белого, с минуту стоят в нерешительности, затем ищут глазами мулата, но не видят и его.

В это время раздается команда на шлюпке.

- Пли! - кричит Маркиз и одновременно с этим вскидывает свой карабин к плечу.

Четыре выстрела грянули разом, и вслед за ними еще четыре. Разбойники, осыпанные градом пуль и картечи, сваливаются в кучу, издавая отчаянный вой.

- Беглый огонь! - кричит снова Маркиз, и его ружье гремит, неумолчно выпуская заряд за зарядом.

Выстрелы трещат беспрерывно, пули дробят конечности и увечат врагов или убивают их наповал, - и обезумевшие дикари нигде не могут укрыться от этих беспощадных пуль. Эта страшная бойня длится всего несколько минут.

Затем насмешливый голос актера, заглушая стоны и вопли раненых и предсмертный хрип умирающих, раздается отчетливо и громко:

- Прекрати огонь!.. Дайте сюда канат, чтобы привязать нашу шлюпку к этому пресноводному суденышку, да дайте сюда света, чтобы нам поближе посмотреть на рожи этих мерзких негодяев!

Опытные путешественники всегда перед тем как пуститься в путь, запасают в большом количестве свечи, чтобы заменять ими далеко недостаточное и неудовлетворительное местное освещение рыбным или черепашьим жиром. Кроме того, даже и это плохое осветительное средство трудно доставать в пути, так как его можно найти только в деревнях, встречающихся далеко не часто и лежащих на громадном расстоянии друг от друга, или же в редких ситио, то есть одиноких хуторочках. А в здешних краях, где ночь длится целых двенадцать часов, свет может понадобиться немедленно.

Как только Маркиз потребовал света, оба бразильца поспешили выбить кремнем огонь и зажечь две свечи, которые при разгроме шлюпки уцелели вместе со своими стеклянными колпаками.

Взяв в руку одну из этих свечей, Маркиз вручил другую Винкельману, зарядил снова свой револьвер и предложил эльзасцу сделать то же самое, затем проворно перекинул ногу через бортовые перила шлюпки и очутился на носу неуклюжего бателлао.

Семь или восемь трупов, страшно изуродованных, образовали ужасающую груду на носу судна. Несколько человек раненых с трудом ползли, волоча свои перебитые ноги к корме, с мучительными усилиями приподымались и затем кидались в воду.

- Ну, ребята, не завидую вам в таком виде плыть! - кинул им насмешливо вдогонку Маркиз.

В это время отчаянные вопли, стоны и хрип умирающих слышатся из-под выступа кормы.

- Кой черт! Неужели и там еще есть эти негодяи? - пробормотал молодой человек и вытянул вперед руку со свечой. Над самой водой он увидел убы дикарей, выстроившиеся тесным кругом, и в них индейцев, дезертировавших с судна.

Теперь эти индейцы с бешеным исступлением избивали раненых, искавших спасения в реке, безжалостно калеча этих несчастных, с невозмутимой жестокостью, свойственной их расе.

Увидав свет, один из них крикнул на скверном португальском языке, прервав на мгновение свое возмутительное занятие.

- Не стреляй, белый господин, это мы!

- Ладно, ладно!.. - машинально отозвался Маркиз, видимо, озабоченный совершенно другим. - Но где же наш приятель Хозе? Я был бы ужасно огорчен, если бы с ним приключилось несчастье... Он такой славный малый.

Не успел он договорить вполголоса этих слов, как ему вдруг попалась на глаза среди груды тел пара ног в черных холщовых панталонах, страшно испачканных в крови. Тело и руки не были видны под телами убитых.

- А-а... да вот он! - воскликнул Шарль, откинув ногой чье-то окоченевшее уже тело. - Бедняга, вероятно, его дело плохо... Он уже не шевелится!..

Поперек живота Хозе лежал рослый индеец, проколотый тесаком насквозь, точно кусок мяса, посаженный на вертел. Другой индеец, горло которого обхватили железные пальцы мулата, совершенно задушенный, также растянулся поперек Хозе, придавив его всей своей тяжестью.

- Бедняга геройски защищался! - пробормотал горестно Шарль. - Однако, мне не верится, что он уже мертв!

В этот момент капля горячего воска, со свечи, с которою Маркиз нагнулся над мулатом, освещая его бледное лицо, упала на щеку Хозе.

Слабый крик вырвался из его груди, и в то же время он раскрыл глаза.

- Он - жив!.. Жив!.. Это трупы завалили и придавили его!..

- Ну, вас! Бух в воду!.. Туда вам и дорога, гады!.. - И, говоря это, Маркиз и Шарль общими усилиями высвободили сеньора Хозе из-под груды тел.

Как только шкипер почувствовал, что ничто больше на него не давит, он вздохнул полной грудью, приподнялся на руках, сел и, узнав своих друзей, радостно протягивавших к нему руки, воскликнул:

- Так вы все живы!.. Какая радость, что я опять вижу вас! Кажется, больше всех пострадал я, но... все же еще не умер и, даст Бог, не умру на этот раз! Да, сеньор Маркиз, я вам обязан поставить толстую свечу...

- Не толстую свечу, а самый простой огарок, мой милый Хозе! - засмеялся неисправимый шутник Маркиз.

ГЛАВА VI

После боя. - Сон среди трупов. - Маркиз соглашается быть подвергнутым военному суду. - Подозрения почти оправдываются. - Изучение убы. - Каким образом и почему шлюпка в желанный момент уносится течением. - Поразительная апатия индейцев. - Есть, пить и спать. - Продовольствие на Рио-Бранко. - Рыбы, черепахи и дичь. - Пустыня. - Эмиграция по направлению к кампо. - Каксоейра. - Ее неудобства. - Индейцы паоксиана. - Первые фазенды. - Столица кампо на Рио-Бранко.

Дикое нападение, бывшее на этот раз делом не мнимых канаемэ, а настоящих дикарей-убийц, к счастью, не имело никаких серьезных последствий. Все ограничилось рубленой раной, полученной сеньором Хозе.

Простой перевязки и примочки из воды, разбавленной тафией, оказалось вполне достаточно для лечения этой раны, более страшной на вид, чем опасной. Сделав перевязку, шкипера уложили в гамак, укрыли от насекомых и дали возможность сладко заснуть, что он и сделал без особых просьб.

Впрочем, он один только был в состоянии заснуть после этой жаркой схватки. Все остальные, в том числе даже индейцы, были настолько возбуждены всем только что происшедшим, что долго не могли успокоиться. Кроме того, можно было опасаться нового нападения, так как ничто не гарантировало путешественников от мести канаемэ за своих погибших соплеменников, а потому все продолжали бодрствовать в продолжение всей ночи, вплоть до утра.

Но напрасно: урок был так жесток, что никто из убийц не помыслил даже о возмездии. А, быть может, все они погибли в этой схватке.

Как только рассвело, механик развел огонь в машине и в ожидании, когда можно будет тронуться в путь, все принялись дружно уничтожать следы вчерашнего побоища. Индейцы экипажа, так отважно прыгнувшие в воду во время нападения врагов на судно, затем устремившиеся вдогонку за шлюпками, уносимыми течением, снова вернулись на бателлао, как только миновала опасность.

Как люди предусмотрительные, они постарались привязать к бателлао все уба, так легко доставшиеся им, затем преспокойно завалились спать, тут же, подле трупов убитых канаемэ, ничуть не смущаясь столь неприятным соседством.

Когда рассвело, они продолжали храпеть во всю мочь, а рядом лежали окоченевшие уже канаемэ, окровавленные и страшные даже теперь под своей яркой татуировкой, казавшейся еще ярче и безобразнее на их помертвелых, бледных лицах.

Все это были рослые красавцы. Их атлетическое сложение, дивная мускулатура, мощные фигуры представляли собою разительный контраст с тощими телами и робким, пришибленным выражением лиц выродившихся индейцев океанского побережья.

Сильные, мускулистые, как древние гладиаторы, с высокой грудью, с могучей шеей, с тонкими конечностями, эти дикари-разбойники были воплощением образа человека в естественном состоянии, такого, каким бы его желали видеть скульпторы, художники и антропологи.

Кроме того, следует заметить, что все они были ранены спереди: в грудь, голову, лицо, живот, как это можно было видеть по ранам; только пули могли остановить их бешеный напор.

- Славные парни, господин Шарль, - проговорил Винкельман, глядя на эти тела, красоте и силе которых не уступало его собственное тело. - Если бы у нас не было такого оружия, плохо бы пришлось!

- Но кой черт! - воскликнул Маркиз. - Каким это образом они ухитрились так подобраться к нам, здесь, посреди реки, на совершенно открытом месте, и напасть на нас так неожиданно, что никто из нас даже не успел заметить этого!

- Ах, очень просто, - сказал Шарль. - Я полагаю, простите меня, господа, что все спали, как у вас на паровой шлюпке, так и у нас, на бателлао. Как вы думаете, Маркиз?

- Увы! К стыду своему, господин Шарль, я должен сознаться, если бы даже меня предали за это военному суду, что я спал, как новобранец.

- Военный суд прощает вас, Маркиз, так как вы доблестно искупили свою вину в момент боя! Что же касается способа, примененного в данном случае врагом, то он очень прост, хотя и далеко не всем доступен. Мне кажется, что я могу в точности восстановить картину или, если хотите, сцену нападения, так как, сам того не подозревая, присутствовал при всех предварительных маневрах неприятеля, предшествовавших атаке, и достаточно хорошо все видел, чтобы не ошибиться.

- Не откажитесь, мосье Шарль, рассказать нам об этом, пока механик разводит пары в своей кочегарке!

- Очень охотно, друзья! Эй, вы там, - крикнул он, обращаясь к индейцам, лениво растянувшимся на солнце среди трупов, - перекидайте мне сейчас же все эти трупы в реку, да смойте с палубы следы крови! Слышите? Ну, поворачивайтесь живее!.. Вам будет двойная порция тафии; хотя, в сущности, вы заслужили двойную порцию порки за вашу подлую трусость! А мы, тем временем, вернемся к рассказу. Так вот, эти канаемэ, мне кажется, что наши враги принадлежали именно к этому грозному обществу, предупрежденные неизвестно кем и неизвестно каким именно образом...

- А старая хрычевка, что привезла бананы и привозила сюда больного ребенка?! Вспомните подозрения и предчувствия бедного Хозе!

- Да, конечно, это весьма возможно, теперь и я, пожалуй, готов их разделить! Как бы то ни было, но канаемэ, о которых идет речь, явились сюда, превосходно переряженные кайманами!

- Кайманами?! - воскликнули вне себя от удивления Винкельман, Маркиз и двое бразильцев.

- Да, это сущая правда, могу уверить! Я видел во время моей вахты, как маневрировала стая таких кайманов, и должен признаться, что наивно смотрел на них, считая их за подлинных кайманов. У них были те же приемы, та же ленивая небрежность движений, те же молчаливые перемещения и шумное дыхание, та же нерешительность и даже присущий кайманам запах мускуса.

- Но в таком случае?..

- А вот прикажите поднять сюда один из этих челнов уба, причаленных под кормой нашего бателлао. Или нет, лучше вы, добрейший Винкельман, у которого такие сильные руки, - что я сегодня испытал лично на себе, и за что я вам глубоко признателен, - лучше вы вытащите нам за причал первый попавшийся из этих челнов!

- Сию минуту! Тащу!.. Эй, да эта штука тяжелая!..

- Надо думать, что так... цельный ствол итоба, так справедливо названного "железным деревом"... Это что-нибудь да весит!.. Теперь взгляните, господа, на этот маленький шедевр местного кораблестроения. Как видите, размеры этой уба вполне соответствуют размерам крупного каймана как по длине, так и по объему. Теперь взгляните на эту художественно выполненную голову крокодила на носу челнока, взгляните на эту морду, на эти глаза, сделанные из агата, которым инкрустировано дерево! А этот хвост, который тянется, образуя продолжение кормы, покрытый правильной, темной чешуей из щитков! Разве все это не настолько верно и художественно, чтобы даже днем не ввести в заблуждение на некотором расстоянии?!

- Да... Поразительно... Но где же помещается человек? - спросил Маркиз.

- А вот в этой дыре, в этой выбоине, которую вы видите наверху! Человек ложится в эту выбоину на живот: он как раз только умещается в ней, и его спина изображает собою спину каймана. Вот вам и доказательство! Посмотрите на спину этого убитого, которого наши люди собираются кинуть в воду! Видите, вся спина у него размалевана под цвет ствола итоба и даже на манер щитков крокодила.

- Да... Удивительно! Но каким образом они управляют этими судами?

- А вот посмотрите! Какое может быть, по вашему мнению, назначение этих двух деревянных лопаточек, прикрепленных веревками сзади, у кормы, и двух других таких же лопаточек, привязанных по обе стороны деревянной головы каймана?

- Право, не знаю... Впрочем, мне думается, что эти две лопатки служат вместо весел.

- Вот именно! Угадали! Человек лежит на животе, кладет голову в это маленькое углубленьице, приспособленное здесь для подбородка и щек, так что глаза его приходятся выше деревянной головы каймана, чтобы видеть, что происходит впереди, а также, куда ему направлять свой челн. Руки свои он просовывает в эти боковые вырезы, берет в каждую по лопатке и работает ими как веслами, создавая иллюзию передних лап каймана. В таком виде они явились произвести рекогносцировку. Убедившись, что на наших судах никто не шелохнется и, по-видимому, все спят, они решили прежде всего с чисто дьявольской ловкостью разобщить суда, чтобы таким образом лишить нас возможности помогать друг другу. С этой целью один из мнимых кайманов перерубил своим тесаком канат, которым бателлао был привязан к паровой шлюпке. Тогда наш бателлао стало сносить течением, но, к счастью, это продолжалось недолго: Крик торжества, имитирующий с поразительным искусством плач крокодила, пробудил меня, а быть может, также движение судна. Не теряя ни минуты, я закинул небольшой якорь, и он остановил нас сразу.

Это было как раз вовремя. Эта неожиданная остановка бателлао несколько расстраивала планы разбойников, и они стали плавать кругом бателлао и, наконец, увидали наш якорный канат, натянувшийся, как струна. До этого момента я был действительно сильно заинтересован поведением мнимых кайманов, которых принимал за настоящих, и в сущности был далек от всякого подозрения, как вдруг заметил, что перед мордой одного из этих чудовищ, подплывшего к самому якорному канату, блеснула сталь. Значит, эти кайманы были люди!.. Я выстрелил в того, который подплыл к канату, и в тот же момент из мнимого каймана выскочил человек, громко вскрикнул, взмахнув руками, и упал в воду. Остальное вам уже известно. А теперь за вами очередь рассказать мне, что произошло у вас на паровой шлюпке.

- Да почти ничего! - отвечал Маркиз. - Мы все так крепко спали, что не только приготовления к нападению, но даже и самое начало атаки для нас осталось незамеченным.

Мы, конечно, обязаны высоте наших бортов тем, что попытка абордажа оказалась в данном случае совершенно невозможной. Если бы не это, нас бы всех перерезали, как овец! Разбуженные вашими выстрелами, мы наполовину догадались о случившемся. Тогда Винкельман, который, как вы знаете, не много говорит, но много делает, перерезал канат нашего большого якоря, а вы тем временем успели уже бросить якорь, благодаря чему шлюпка, которую понесло течением, могла подойти к бателлао и как раз в самый нужный момент!

- Господа, - раздался голос механика Бенто, - машина под парами. Я жду ваших распоряжений!

- Все готово к отплытию? - спросил Шарль.

- Все готово! - ответил знакомый голос, на который, однако, все разом обернулись.

- Как, это вы, сеньор Хозе? Да откуда же вы взялись, прости Господи!

- Прежде всего из моего гамака, но я успел затем осмотреть все причалы и убедился, что все в порядке!

- Но, дорогой мой сеньор Хозе, вы поступаете страшно неосторожно: вы можете схватить лихорадку... Вам необходим полный отдых!

- Очень благодарен, сеньор, за вашу дружескую заботу обо мне, но я чувствую себя совершенно здоровым. Да и, кроме того, что бы вы обо мне подумали, если бы я из-за такой пустячной царапины стал лежать, как пласт, целую неделю? Позвольте мне занять мое место у руля и провести беспрепятственно шлюпку между этими островами и островками, загромождающими буквально все устье Рио-Бранко!

Это быстрое плавание, не требующее никаких утомительных работ, являлось настоящим наслаждением для всех участников экспедиции.

Мимо них плыли берега Рио-Бранко, а с них срывались перепуганные отрывистым стуком машины и шипением паров стаи диких водяных птиц, с криком уносились вдаль.

Освободившись от тяжелой изнуряющей работы ганчо и форкильхой, не опасаясь падения в воду деревьев, преграждавших путь, ни ложных маневров, влекущих за собой остановки или, что еще того хуже, позволяющих течению сносить бателлао вниз по реке, избавившись даже от своих беспощадных мучителей насекомых, благодаря быстроте движения и ветру, вызываемому этой быстротой хода, все хором благословляют двух бразильцев, которым они обязаны всеми этими несравненными благами.

Но более всех были осчастливлены этой неожиданной переменой условий плавания, без сомнения, индейцы экипажа, которые теперь могли почить на лаврах, предаваясь постоянному сну, прерываемому только едой и питьем.

- Довольны вы, что у вас нет теперь никакой работы, кроме как есть, пить и спать? - спросил Шарль, удивленный их невозмутимым равнодушием ко всему.

- Не знаем!

- Но раз у вас нет работы, то вам следовало бы позаботиться о продовольствии. Не так ли? Надо добыть нам дичи, рыбы, черепах!

- Да!

- Ну так сегодня вечером мы станем раньше на якорь, поближе к берегу, и вы отправитесь в уба за припасами! Здесь уж нет больше канаемэ. Но вы во всяком случае не удаляйтесь слишком далеко от судов!

- Да!

Раздобыть продовольствие на Рио-Бранко не так уж трудно, так как превосходнейшей рыбы и самой вкусной дичи здесь изобилие, вероятно, вследствие малонаселенности этих мест. На протяжении свыше пятисот километров от устья до Боа-Виста совершенно нет человеческого жилья. Население последовало за индейцами, которых также нельзя более встретить здесь, так как они перекочевали к верховьям реки, в область кампо, то есть прерий.

Таким образом Рио-Бранко до кампо является раем для охотников и рыболовов, которые могут найти здесь полное удовлетворение своей страсти и с избытком запастись на дальнейшее плавание.

Во-первых, здесь водятся в огромном количестве пака, агути, бразильские куры, глухари, ара, козы и многие другие животные и птицы.

Во-вторых, - гимноты, или электрические угри, бразильские храпуны, пирахибы, пираньи, суруби, а также и другие вкусные рыбы, толсточешуйки и другие. Кроме того, здесь встречаются и черепахи: тракажас, или бахромчатая черепаха, а также громаднейшие тартаруга.

Тем временем плавание наших путешественников, еще так недавно столь медленное, затруднительное и нередко даже опасное, теперь совершалось без малейших хлопот и усилий и без всяких неприятных инцидентов.

Шарль, который был занят более других, наносил все время на карту, по компасу, течение Рио-Бранко, так как в его распоряжении была лишь очень плохая карта, совсем старая, а главное, допускающая слишком свободный полет фантазии.

Однако, как ни плох этот документ, все же он указывал, хотя и далеко не точно, места, некогда населенные и затем мало-помалу заброшенные со времени переселения, которое увлекало всех местных жителей выше стремнины, вплоть до кампо.

У устья Шеруини теперь насчитывалось всего каких-нибудь шесть-семь ситио, разбросанных в области озер и населенных индейцами, замбо или мамалуко.

От прежнего цивилизованного селения Санта-Мариа, расположенного некогда на левом берегу реки, не осталось теперь ни малейшего следа. Точно также и от Пескейро, бывшей королевской рыболовной станции, имевшей своим назначением снабжение рыбой маленького гарнизона форта Сао Жоаким. Кругом лес, все заросло и заглохло, и ничто не говорило, что здесь раньше жили люди, и стояли жилища.

Первое ситио, одинокая маленькая ферма, которое попалось на этом пути, было ситио Бернардо Коррейо, старого португальца, занимавшегося главным образом заготовлением топлива для паровых шлюпок. Его ситио находится на правом берегу реки, приблизительно на двадцать восемь - тридцать минут к северу от линии экватора и неподалеку от озера Гварена, вокруг которого расположились с дюжину хижин, населенных неграми, индейцами и метисами обеих рас.

Эти раскиданные хижины представляют собой деревню, и даже самую значительную деревню на нижнем Рио-Бранко. На реке царит полное безлюдье. Тут тянется дикая пустыня или девственные леса, местами прорезанные болотами и безымянными речками, речечками и ручьями. Кроме серингаля Карнейро, где португалец, сеньор Васконселлас, занимается производством каучука, другого жилья вплоть до Виста-Аллегро на правом берегу не встречается.

Немного выше Виста-Аллегро, на том же берегу, лежит озеро Энженирио, где в прошедшем столетии стоял сахарно-рафинадный завод. Но теперь исчез и он.

Вот и все жилье, которое можно встретить на протяжении четырехсот километров от устья реки до каксоейра.

Каксоейра, парализующая всякие сношения между Манаосом и богатейшими, плодороднейшими кампо у верховьев реки, представляет собою ряд порогов, образуемых Кордильерами. Если бы не эти семь порогов, которые приносят сильный вред скотоводам, бателлао могли бы беспрепятственно подыматься во всякое время года до самого Боа-Виста, а паровая шлюпка могла бы беспрерывно совершать рейсы даже в течение трех летних месяцев, так что могла бы забирать скот у самого порога фазенды.

К сожалению, до сего времени ничего не было сделано, или почти ничего, чтобы сколько-нибудь устранить это неудобство, а между тем легко бы устроить либо объездную дорогу, которая огибала бы пороги, или же прорыть канал в самой каксоейра.

Сколько труда, сколько потери времени, сколько опасностей! От всего этого можно было бы избавить несчастные экипажи бателлао, которые не менее пяти или шести дней мучаются, чтобы пройти через этот проклятый лабиринт скал и камней даже в самое благоприятное время.

Между тем паровая шлюпка сеньора Рафаэло и буксируемый ею бателлао пробирались без малейших задержек, благодаря своей превосходной машине и практическому опыту лоцмана Сильва, старого замбо, который вместе с негром Антонио Баретто Мурату занимался проводом судов через каксоейра.

Выше каксоейра лежит та же пустыня, все так же заросли лесом некогда существовавшие здесь посты. Путешественник, ничего не подозревая, минует места, где некогда процветали обширные повоасао. Только гораздо выше, уже за порогами, встречаются четыре фермы оседлых индейцев паоксиано.

Еще выше находится устье Мокажахи, большой реки, протекающей через плодороднейшие земли, но опустошаемые постоянно страшными злокачественными лихорадками "сезое", свирепствующими здесь с невероятной силой. Здесь живут в таких гигиенических условиях, от которых бы содрогнулись европейцы, индейцы паоксиано, местные аборигены, костлявые и тощие, длиннобородые, со впалыми глазами и выдающимися скулами, сильно сходные по типу с аннамитами. В сущности, это хорошие люди, не столь вороватые, как остальные индейцы, и не столь одержимые страстью к дезертирству, кроме того, еще способные к привязанности и не чуждые благодарности к белым, к которым они относятся вполне дружелюбно, но, к сожалению, хилые и болезненные.

Сколько неисчислимых природных богатств пропадает даром в этой Богом избранной стране, столь прекрасной и плодородной, но столь же губительной в отношении своего климата!

Никто, конечно, и не помыслит в скором времени об освоении этих богатств ввиду малочисленности населения страны, раскиданного на громадном пространстве этой территории. Трудно себе даже представить, как безлюден весь этот бассейн Рио-Бранко.

Во всем юго-западном бассейне, то есть на территории правого берега, равняющейся почти всей французской Гвиане между Марони, Тумук-Хумук, Ойапокком и океаном, существует всего только одно племя паоксиано. Да и то число индейцев этого племени стало до того незначительно, что на Мокажахи, в шести малоках, их насчитывается всего не более ста пятидесяти душ. В остальной части бассейна их не больше того; словом, на всю область приходится не более трехсот человек.

После Рио-Мокажахи на левом, более высоком берегу среднего Рио-Бранко вырастает большая горная цепь Сиерра де Караума, достигающая высоты 1150 метров. На протяжении около двадцати километров река течет у подножия этой величественной громады гор, а затем путешественники вступают в великолепную область кампо, этих необозримых цветущих и сочных лугов, которые простираются до самой Венесуэлы и захватывают даже часть английской Гвианы.

Здесь местность более населенная. Не то, чтобы замечалось обилие жилья, нет, но это уже не та дикая, безлюдная пустыня, какою является громадная часть этой территории, всецело предоставленной в распоряжение хищных зверей.

Фазенды почти беспрерывно следуют одна за другой, на сколько только хватает глаз. Внимание путешественника невольно останавливается на зеленеющих лугах, где пасутся громадные стада полудиких быков, под надзором еще более диких пастухов. На холмах и пригорках виднеются жилища фазендейро, так как эти возвышенные места предохраняют их от наводнений. Здесь же раскинулись и прилежащие хозяйственные постройки, магазины, склады, бараки для служащих. По берегу стоят на своих якорьках бателлао, пироги и целые флотилии всевозможных судов, крупных и мелких; здесь, очевидно, производится погрузка скота.

Словом, тут уже чувствуется известное оживление, жизнь и деятельность. А что бы было, если бы не проклятая каксоейра, которая, как на зло, разгораживает эту прекрасную реку на две половины и тем, быть может, на долгое время препятствует более широкому развитию деятельности местных отважных колонизаторов.

Их здесь по меньшей мере двенадцать человек белых, раскинувших свои владения на расстоянии тридцати километров от Мокажахи, дающих заработок многочисленным слугам и рабочим, живущим патриархально, не имеющим никаких развлечений, кроме кратковременной отлучки в Боа-Виста, столицу кампо на Рио-Бранко.

ГЛАВА VII

Примитивная столица безлюдной провинции. - Там, где родится человек, должен родиться и хлеб. - Там, где есть хлеб, может и должен быть и человек. - Богатства кампо. - Путь в глубь страны. - Индейская малока. - Оптимизм Маркиза. - Акангатарэ и турури. - Безумная страсть к бусам. - Несколько километров ожерелий. - Платок носовой не может быть подушечкой для булавок. - Под открытым небом. - Намерение дезертировать. - Сомнительные отговорки Клементино. - Индейцы уходят.

Боа-Виста - это столица кампо на Рио-Бранко. Однако это громкое название не должно вызывать в воображении читателя представления о каком-либо Эльдорадо, затерявшемся среди амазонской пустыни. Нет, он не должен думать, что в этой столице, хоть это и столица, встретит роскошь и утонченность, которыми так дорожат вообще бразильцы, или хотя бы только удобства рядового европейского города. Нет, это даже не людный, цветущий и богатый город, как Манаос, шумный, оживленный, полный движения и лихорадочной торговой деятельности; это даже не просто большое торговое село, какие встречаются во всех государствах Европы.

Столица кампо на Рио-Бранко похожа на тех испанских нищих, быть может, в самом деле подлинных гидальго, могущих насчитать целую вереницу имен и титулов своих предков и тем не менее завтракающих одной сырой луковицей, обедающих одной сигаретой, и ужинающих серенадой, - нищих, все имущество которых состоит из дырявого плаща и пары панталон, изукрашенных бесчисленными заплатами.

Тем не менее это родовитые гидальго - дворяне чистейшего происхождения.

Так и эта столица со своими двадцатью пятью - тридцатью жалкими домишками, сплошь крытыми соломой, маленькими, частью выбеленными известью, но в громадном большинстве опрятными и удобными, Боа-Виста, построенная на холме над рекой, все-таки столица.

Все в этом мире относительно.

Но как знать, не украсится ли этот эмбрион будущего города в непродолжительном времени фабриками, заводами, банками, театрами, отелями, доками, железной дорогой, телефонами и телеграфом? Удивительный рост некоторых австралийских и североамериканских городов дает основания надеяться на осуществление этого смелого предположения, тем более, что эта чудная страна решительно ни в чем не знает недостатка, а сами бразильцы - поистине удивительные колонизаторы.

Но что бы ни готовило этой столице будущее и чем бы она ни удивила наших потомков, в данный момент она все еще очень далека от всего этого. Только два общественных здания являются как бы залогом будущей цивилизации и культуры этого города - это церковь и школа.

Церковь, впрочем, еще только строится. Но начальная школа функционирует и чрезвычайно усердно посещается детьми белых, мамалуков и индейцев, работающих слугами у белых.

Несмотря на малые размеры этого "города будущего", обороты здесь совершаются довольно крупные, конечно, главным образом благодаря присутствию здесь белых, основные владения которых - крупные фазенды внутри страны. В числе этих белых только два европейца; один из них - португалец, а другой - итальянец. Остальные тридцать человек белых - уроженцы берегов Амазонки.

Тридцать два фазендейро на такую громадную территорию, скажут, очень мало! По-видимому, да! Но в сущности, эти интеллигентные работники, деятельные, энергичные, создали тем не менее все элементы будущей цивилизации и нашли средства удовлетворить насущные требования будущих переселенцев. Благодаря им, колонисты могут смело явиться сюда в каком угодно числе и все найдут здесь себе заработок, найдут готовый кусок хлеба, поддержку и защиту в случае надобности. Мальтус, столь осмеянный экономист, быть может, совершенно напрасно осмеянный, говорил с несколько грубым красноречием человека, привыкшего только считаться с цифрами: "Там, где родится человек, должен родиться и хлеб". В этих словах усмотрели только простой афоризм, грубую шутку человека, возымевшего претензию ограничить человеческую расу количеством продуктов питания. Но эта ошибка не простительна такому мыслителю, как он, тем более, что производство продуктов питания не может быть точно определено, а потому мы считаем себя вправе придать иное толкование его фразе, именно в таком смысле: "если родится на свете человек, то обеспечьте его хлебом".

А это в сущности не что иное как приглашение каждому человеку следовать благородным законам обязательного для него труда.

Луи Анри Буссенар - Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 7 часть., читать текст

См. также Луи Анри Буссенар (Louis Boussenard) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 8 часть.
Таким образом Мальтус был прав, сказав, что когда родится человек, дол...

Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 9 часть.
- На всех плоскогорьях, достигающих этой высоты, несомненно! - Черт во...