СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Луи Анри Буссенар
«Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 4 часть.»

"Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 4 часть."

Тем временем Диего, достав из своего тайника несколько карабинов и патроны, отнес их к пристани, где были привязаны пироги, принадлежащие деревне.

Против ожидания, Жоао вскоре вернулся в сопровождении группы измазанных кровью чернокожих, возбужденных выпитой тафией и дикой оргией, последовавшей за бесчеловечной резней своих же односельчан, возбужденных, но готовых повиноваться своему новому вождю, который внушал им полное доверие.

В нескольких словах Диего объяснил им, в чем дело и что от них требуется: быстрое и неожиданное нападение, скорее для видимости только, а завтра они уже будут снова у себя в деревне. Благодаря этой маленькой экспедиции удастся, говорил он, возместить исчезнувшие сокровища.

Этого было более чем достаточно, чтобы вызвать полную готовность сделать все, что от них потребуют. Не теряя ни минуты, они схватились за весла, и легкие пироги помчались, как птицы, по тихим водам залива.

Без малого четыре часа они усердно работали веслами, невзирая на палящий зной. Пот катился градом по черным торсам и лоснящимся черным лицам; мышцы рук напрягались, как канаты, а пальцы судорожно сжимали ручки весел. Целые тучи мошкары оседали на обнаженные потные спины, плечи и шеи; беспощадные лучи солнца падали отвесно на круглые, покрытые мохнатой шапкой волос черепа; но дикие мореплаватели, невзирая ни на что, продолжали мирно работать веслами, сопровождая эту тяжелую работу нелепым ритмическим припевом, значение которого они сами не понимали.

Вдруг Жоао, стоявший на носу передней пироги, обернулся и жестом заставил разом смолкнуть оба экипажа.

Залив делал крутой поворот. Пироги умерили ход и стали огибать мыс, поросший ковром водяных растений.

В этот момент Жоао сильным ударом весла заставил пирогу, на которой он находился, круто повернуть и засесть носом между корнями водорослей и прибрежных кустов, заканчивавшихся громадными блестящими и твердыми, как подносы, листьями.

Следующая позади пирога проделала тот же маневр, отчего обе они оказались совершенно скрытыми от посторонних глаз.

Гребцы с проворством и ловкостью обезьян, цепляясь за корни, выбрались на твердую землю, где росли высокие пальмы, авангард целого леса пальм.

- Здесь! - проговорил Жоао, указывая рукой на прогалину, в ста метрах от того места, где они теперь стояли.

- Хорошо! - отозвался Диего и приказал своим людям вооружиться.

Маленький отряд, выстроившись, беззвучно двинулся вперед по мягкой сырой почве.

Диего первым подошел к прогалине, поросшей редкими стволами тощих, но стройных пальм, прямых и неподвижных, как готические шпили. На этой полянке он увидел группу безоружных индейцев, занятых свежеванием огромной рыбы, известной здесь под названием пираруку. Немного подальше, между стволами пальм, виднелись гамаки, и в них лениво растянулись белые люди; одни из них курили, другие тянули из дорожных фляг тафию. Наконец, с противоположной стороны лежали двое раненых, крепко связанных и как будто брошенных здесь в траву подле жалкого, наспех сооруженного карбета, состоявшего из нескольких плохо скрепленных кольев и кровли из больших широких листьев.

При виде рослого Диего мура, бросив свою рыбу, с протяжным воем кинулись к людям, растянувшимся в гамаках. Эти проворно вскочили на ноги и с недоумением уставились на колосса-негра с безобразным лицом, за спиной которого стояли еще другие негры, вооруженные с головы до ног. Однако удивление их продолжалось недолго. Один из них, человек уже старый, с лицом, выражавшим дерзость и наглость, сделал шаг вперед и шутливо воскликнул:

- Эге! Да это негр!.. Ну здравствуй, приятель, как живешь?

Но Диего остался безмолвным.

- Что же ты, или проглотил свой язык, или ты глух, парень?! Мне кажется, что господин Луш оказал тебе честь, заговорив с тобой!

- Молчать! - грозно произнес Диего. - Отвечай мне ты, когда я буду тебя спрашивать!

- Что? Эта немытая рожа смеет мне говорить "ты"! Видно, мир перевернулся! Мы - белые люди, как видишь, и здесь, как и всюду, негры должны преклоняться перед ними!

- Вы - беглые каторжники, бежавшие из Кайены, не так ли? - продолжал Диего, не удостаивая Луша ответом, хотя пепельно-серый оттенок, который приняло его лицо, указывал на скрытое бешенство.

- Ну, и что же из того? Какое тебе до этого дело?

- Вы разграбили и сожгли серингаль француза?

- Разве ты судебный следователь? Нам здесь такого не требуется! Слышишь, мы и без тебя обойдемся! И знаешь ли, ты меня не запугаешь с твоей страшной рожей и черномазой командой!

- Довольно! Надо проучить эту старую обезьяну! - крикнул Диего, ни на йоту не изменяя своему пренебрежительному хладнокровию.

И без малейшего усилия он, протянув вперед руку, хватает негодяя за шиворот, вытаскивает его из гамака и, держа на весу, на вытянутой руке, как мокрого щенка или котенка, разглядывает его как ребенок - игрушку, затем швыряет на землю с гримасой отвращения, добавив при этом:

- Меня зовут дон Диего, не забудь этого!

- Геркулес, сюда! - вопит старик.

На этот зов второй европеец, в белых холщовых панталонах и синей матросской рубахе, выскакивает из гамака и кидается на негра. Диего спокойно достает из-за пояса револьвер, приставляет его дуло к груди нападающего и говорит:

- Долой руки, любезный! Я не хочу вам зла, но вы должны исполнить мои требования! Не то я вас истреблю всех до последнего и брошу на съедение кайманам!

- Вот это сказано толком! Чем мы можем вам служить, господин "дон" Диего, которого я совсем не знаю и о котором никогда ничего не слыхал?

- Сейчас узнаете, что я от вас требую, а кто я, это вас в сущности вовсе не касается. Прежде всего, вы все четверо последуете за нами и отошлете ко всем чертям этих гадов мура!

- А затем?

- Это уже мое дело! А ваше дело - повиноваться!

При последних словах молодая женщина, бледная, заплаканная, изнеможенная, выбежала из карбета, держа на руках ребенка, и кинулась на Диего; двое других детей цеплялись за третьего, мальчика лет десяти, который смело смотрел на то, что происходило вокруг него.

- Кто бы вы ни были, - воскликнула женщина, - спасите нас, молю вас! Сжальтесь над этими детьми, у которых теперь, быть может, уже нет отца! Вырвите нас из рук этих негодяев!

Диего, ошеломленный и недоумевающий, в первую минуту хранил угрюмое молчание, затем, обернувшись к Жоао, стал расспрашивать его по-португальски, не ответив ни слова на отчаянную мольбу женщины.

- Это и есть жена серингуеро с Арагуари с его детьми? Ты в этом уверен?

- Я видел ее всего один раз, но узнаю ее!

- В таком случае, Жоао, друг мой, у тебя счастливая рука, и этот выводок маленьких французов, право, не дурной приз! Забирай их всех на пироги и в путь!

ГЛАВА IV

Опасения. - Собака. - Неожиданное появление одного из свидетелей несчастья. - Рассказ о трагедии. - В отсутствие господина. - Приготовления к обороне. - Пожар карбетов и хижин. - Вызов, требование и возражение. - Зажигательные стрелы. - Отступление. - Оцеплены. - Отчаянное сопротивление. - Избиение и поражение. - Пленники. - Тщетные поиски индейца Габира. - Беззащитность. - Затопленная пирога. - Жалкие остатки прежнего величия. - План кампании. - Что могут сделать три человека и одна собака. - Идем!

При каких странных и ужасных обстоятельствах молодая и прелестная подруга Шарля Робена со всеми своими детьми очутилась в руках негодяев-разбойников, бежавших из острогов Кайены? Какое беспримерное несчастье обрушилось вдруг на богатое и роскошное поместье серунгуеро? Какая буря развеяла в прах все его богатства, так честно и благородно нажитые и приобретенные?

Читатели, вероятно, не забыли еще, как молодой искатель каучука Шарль, избавившись чудом, благодаря вмешательству индейца Табиры, от преследовавших и истязавших его негодяев, наконец очутился перед обгорелыми развалинами своего дома и всех великолепных строений усадьбы.

Надломленный страшными предчувствиями, измученный и исстрадавшийся, молодой человек, изнуренный в борьбе, которую он выносил в течение сорока восьми часов, почувствовал, что силы изменили ему при виде обрушившегося на его голову нового несчастья. Он бы легко примирился со своим материальным разорением. Что, в сущности, значила для этого смелого, отважного и неутомимого колониста даже полная потеря всего состояния по сравнению с той трагедией, какая постигла его, супруга и отца?

Что сталось с дорогими его сердцу существами, более драгоценными, чем сама его жизнь?! Где теперь его жена, это милое, кроткое, хрупкое и прекрасное существо, вся жизнь которой могла быть резюмирована в двух словах: "любовь" и "самоотречение". А его детки? Эти милые, добрые, искренние создания, которых любили все в усадьбе, и старые, и малые?! Какие негодяи могли оставаться безучастны к их просьбам и мольбам, какие изверги могли покуситься на их счастье и спокойствие? Какие чудовища могли обидеть такие кроткие и невинные существа, едва вступившие в жизнь? В каких преступных руках находились они теперь?

Шарль ужасно боялся дать себе ответ на эти вопросы. Ему казалось, что он видит отвратительных мура, под командой беглых каторжников устремляющихся на штурм серингаля. Захваченных врасплох рабочих безжалостно избивают, режут, как овец; его жену и детей негодяи хватают своими грубыми, окровавленными руками, издеваются над ними, быть может, оскорбляют, бьют и увлекают за собой в дикую пустыню или в леса.

Сраженный этими мыслями, он тяжело падает на землю, как будто силы, поддерживавшие его, вдруг моментально исчезли.

Мало-помалу он пришел опять в себя: он лежал на берегу ручья под большим манговым деревом, куда верный индеец, встревоженный бессознательным состоянием своего господина, отнес его, чтобы не было у него перед глазами обгорелых остатков прежнего жилища. Сделав это, Табира, не привычный к оказанию помощи при обмороке, недуге, совершенно неизвестном и непонятном для человека его расы, так как маловпечатлительные от природы индейцы совсем не знают обмороков, все же машинально принялся растирать своего господина, подобно тому, как это делается при солнечном ударе, и это отчасти подействовало на больного.

Но, едва придя в себя, Шарль почувствовал страшную боль в сердце, и вместе с этим к нему вернулось и воспоминание о случившемся.

Табира, обрадованный тем, что его господин ожил, выражал свою радость громкими возгласами и энергичными жестами. Вдруг, как бы в ответ на его ликование, откуда-то раздался протяжный, жалобный вой. Вслед за тем громадная собака с окровавленной мордой и изрезанной местами кожей, выскочила из кустов, росших по берегу ручья и залива, кинулась прямо к Шарлю, принявшись лизать ему лицо и руки и прерывая свои ласки веселым, коротким лаем.

- Боб! Это ты, мой славный пес? - пробормотал Шарль упавшим голосом, машинально лаская косматую голову животного.

Боб, заслышав свою кличку, весело запрыгал вокруг своего господина, не переставая радостно лаять, как будто он был особенно обрадован тем, что его господин узнал его и назвал его по имени. Затем он вдруг чинно и смирно сел подле Шарля и как будто призадумался на мгновение, потом вдруг сорвался с места и с воем кинулся в кусты, откуда только что выбежал.

Шарль, хорошо знавший ум этой собаки, тотчас же сообразил, что там в кустах есть что-нибудь необычайное, что надо пойти и посмотреть. Несмотря на свою слабость, молодой серингуеро готовился уже встать и обыскать кусты, как собака опять выскочила вперед, а за ней появился человек, бледный, едва держащийся на ногах.

Одежда на нем висела клочьями; он шел с трудом, опираясь левой рукой на закоптевшее от пороха ружье, а в правой держал топор, топорище и лезвие которого были в крови. Длинная ссадина рассекала его щеку почти во всю длину, струйка крови засохла на обнаженной груди.

Индеец мигом навел на него свой ужасный сарбакан, но человек, заметив это, выпустил из рук и ружье, и топор, а затем, увидав Шарля, сидящего на траве, под деревом, протянул к нему руки и воскликнул на чистом французском языке срывающимся от волнения голосом.

- Ах, сударь, вы живы! Благодарение Богу, вы еще живы! Значит, они не убили вас!..

И две крупных слезы сбежали по его загорелому, испачканному кровью лицу.

- Какое несчастье! Господи, какое ужасное несчастье! - продолжал он, заливаясь слезами. - Но не ваша в том вина, видит Бог... Мы дрались не на шутку... Бедная барыня!.. Бедные деточки!..

Шарль смотрит на этого человека и узнает в нем Винкельмана, прозванного Шоколадом.

Взволнованный и растроганный, он вскакивает на ноги при виде этого человека, так искренне оплакивающего его несчастье, как будто от него пострадал не другой, а он сам. В этот момент Шарль видит в нем только друга, который в тяжелую минуту делит с ним его горе, как брат с братом, и в порыве благодарности протягивает ему руку.

Бывший каторжник вспыхивает от болезненного чувства стыда и волнения, которого он не может преодолеть, затем сразу бледнеет и не смеет принять протянутую ему руку.

- Дайте мне вашу руку, Винкельман, - говорит Шарль, тоном убежденным и вместе с тем ласковым, - я хочу пожать руку честного и хорошего человека! Забудьте прошлое. Вы его давно искупили и отныне смотрите на меня, как на вашего друга!

Ободренный этими словами, сказанными от всей души, и в значении которых нельзя было ошибиться, несчастный гордо выпрямился и, преобразившись, крепко пожал протянутую ему руку, не находя слов для ответа.

- Ну, скажите, что случилось здесь? - продолжает Шарль, съедаемый тревогой. - Скажите все, что вы знаете... Говорите прямо, не бойтесь меня испугать или расстроить. Я теперь силен и могу все слышать! Впрочем, вы ранены, едва держитесь на ногах... Дайте мне осмотреть ваши раны и перевязать их!

- Нет, нет, мы к этому привычны... не извольте беспокоиться, мы и хуже того видали, да живы оставались... Кроме того, кровотечение уже прекратилось. Кровь запеклась и задерживает дальнейшую потерю крови, я только ослаб; ведь они уже очень много выпустили этой самой крови из меня, но это ничего... Если бы только это, и ничего худшего не случилось, то об этом горевать бы не стоило... Но если вы позволите, я сяду, силы мои еще слабы. Я расскажу вам в нескольких словах все, что видел.

"Когда мы пристали и вас не оказалось с нами, все ваши домашние были очень опечалены, но затем стали ожидать вас со стороны сухого пути. Когда вы все не возвращались, ваша супруга стала сильно тревожиться и, наконец, отправила двоих индейцев разыскивать вас. Один из них - тот, который и сейчас еще при вас, а другого я больше не видел. Так как в доме опасались возможного нападения, то негр бони, распоряжавшийся всем в вашем отсутствии, тотчас же принял все меры предосторожности и приказал всем готовиться к обороне на случай нападения.

Он раздал всем оружие, приказал очистить все карбеты и хижины и все население их собрал вокруг большого дома. Кроме того, он приказал выбранным им самим людям охранять склады и магазины.

Все шло хорошо, и мы не отчаивались. Но, к сожалению, вы все не возвращались. Все мы были глубоко огорчены, могу вас уверить, видя, как страдала и беспокоилась ваша жена и плакали ваши детки. Между тем отправиться на розыски нельзя было: наступила ночь, да и никто не знал, в какой стороне вас искать.

Время было близко к полуночи, все огни были давно погашены; но никто не спал; все караулили дом, склады и амбары, чтобы забить тревогу при первом появлении опасности.

Вдруг собаки, привязанные под верандой, точно ошалели, стали рваться с цепи.

Мы сразу сообразили, что это не могли быть вы с вашими индейцами. Тогда негр бони крикнул: "Кто идет?" Ответа не было. Но спустя пять минут все хижины и карбеты, расположенные вокруг дома, запылали ярким пламенем. Счастье еще, что все они были пусты, и никого из людей в них не осталось. Кругом было светло, как среди белого дня. Но нельзя было различить, с какими врагами мы имели дело - так старательно прятались эти негодяи.

Вскоре среди треска горящих строений мы услышали чей-то голос, кричавший нам, чтобы мы сдались и немедленно оставили большой дом.

Этот голос я когда-то слишком часто слышал и узнал бы его из тысячи голосов. Если я когда-либо в жизни еще встречу этого человека, то клянусь, он умрет от моей руки.

Тогда бони, видя, к чему клонится дело, приказал открыть огонь наугад, и мы разом дали один общий залп.

Раздавшиеся в ответ там и сям вопли и проклятия дали нам знать, что наши заряды не пропали даром.

Потом снова воцарилась полная тишина. Наши противники, видя, что застигнуть нас врасплох не удалось, стали, по-видимому, совещаться.

В продолжение часа нас не трогали. Но это напряженное спокойствие не предвещало нам ничего хорошего; мы, старые, лесные бродяги, хорошо знали, что еще до рассвета нам придется вынести нешуточный натиск со стороны этих негодяев.

Мы не ошиблись. Действительно, нас ждало нечто ужасное.

Карбеты и хижины сгорели, как снопы соломы, и все погрузилось в непроницаемый мрак.

Но вот вдруг появляются красные горящие точки во мраке, затем быстрые огненные молнии проносятся над нашими головами со всех сторон. Слышится свист, и целый град стрел сыплется на крышу, на столбы, на веранду дома и вонзается в здание: негодяи придумали навязать на концы своих стрел пучки сухих листьев, смазанных каучуком, и, дав им загореться, пускали стрелы на нас.

И вот запылал пожар, страшный, ужасающий пожар. Крыша дома и веранды были объяты пламенем; спустя немного горящие балки начали падать на нас; оставаться долее в доме не было никакой возможности; надо было бежать.

Оружие у нас было наготове: мы выстраиваемся плотным каре, женщин и детей помещаем всредину и направляемся к пристани, чтобы попытаться спастись на судах. К несчастью, бони не подумал распорядиться, чтобы наши люди охраняли это столь важное место - все предвидеть так трудно.

Между тем стрелы начинают сыпаться на наши головы; мы отвечаем но - увы! - не можем видеть врага, тогда как он видит нас, как на ладони, и бьет на выбор.

Наши падают один за другим, пронзенные стрелами, падают, как подкошенная трава. Мало-помалу они начинают расступаться; некоторые даже бегут и укрываются, где могут.

Но вот мы уже у пристани и думаем, что спасены... И что же?! Мы попадаем в самую гущу этих негодяев, которые поджидали нас там. Они оцепляют нас со всех сторон, нападают с саблями и тесаками наголо, бьют, рубят, колют и режут, как стадо овец.

В наших рядах водворяется паника. Несчастные негры, которые могли бы еще защищаться, если бы не паника, пускаются бежать врассыпную, их избивают поодиночке одного за другим.

В этой сутолоке, в этом аду, я теряю из виду своих двух товарищей, араба и мартиниканца, неизвестно куда исчезнувших в этой свалке. Знаю только, что и они, наравне с остальными, дрались не хуже других и честно исполнили свой долг.

Но все это было ни к чему; в тот момент, когда я, обессилев, упал, я видел, что мадам и деток схватили негодяи и увлекли куда-то; затем точно сквозь сон я видел, что ее увезли на одном из ваших паровых катеров, кажется... однако, могу сказать, что, пока я был при памяти, им не сделали никакого вреда; я думаю, что они увезли их в качестве заложников".

- Ну, а дальше что? - спросил Шарль, весь бледный, со стиснутыми зубами, со сверкающими злобой глазами, жадно слушавший этот рассказ.

- А дальше я ничего больше не видал... Силы изменили мне; я потерял так много крови, что не мог больше держаться на ногах, упал и, вероятно, лишился сознания. Мне смутно помнится, будто бони, распоряжавшийся всем, а также и его брат были также схвачены негодяями. Остальные или бежали или полегли на месте... Я пришел в себя только несколько часов спустя, когда солнце было уже высоко. Одна из ваших собак страшно выла у пристани, кидалась в воду, ныряла, затем выплывала на берег и опять принималась выть. Я позвал собаку; она позволила себя погладить и затем осталась подле меня. Тогда только я увидел, что все суда исчезли, точно также и все тела, которые эти негодяи, вероятно, покидали в воду. Я, по счастливой случайности, упал в кустах, и потому меня, вероятно, не нашли, и я избавился от удовольствия попасть на закуску кайманам. Не зная, куда идти, я решил дождаться здесь. Кроме того, я был слишком слаб, чтобы уйти куда-нибудь отсюда. И вот я устроился, как мог, с собакой в этих кустах. Мы вот уже двое суток кое-как перебиваемся здесь остатками сушеной рыбы да куаком, уцелевшим во время пожара, под развалинами одной хижины. Вот все, что я имею возможность рассказать, сударь, и я только сожалею о том, что не мог сделать больше! Но вы вернулись; значит, не все еще погибло. Правда, нас всего три человека и одна собака, но все же мы еще можем немало сделать!

- Благодарю вас, друг мой, я с благодарностью принимаю ваше великодушное предложение, принимаю так, как вы мне предлагаете: я не могу даже говорить о вознаграждении, так как слишком многим обязан вам; ваши заслуги передо мной из тех, которые ничем не оплачиваются. Человек, рисковавший своей жизнью ради моей семьи, принадлежит к этой семье!

- Ах, сударь, что вы говорите!.. Возможно ли это? Я, право, не знаю, что мне вам сказать, вам, который сделал так много для меня, для человека, упавшего так низко!.. Клянусь небом, я дам разрубить себя на куски за вас при первом случае, когда это может понадобиться!

В продолжение этого печального рассказа индеец Табира, с трудом понимавший лишь некоторые слова по-французски, несколько отошел в сторону, чтобы на свободе внимательно изучить местность, со свойственной его соплеменникам способностью улавливать самые незаметные для другого человека приметы.

Несмотря на его невозмутимое хладнокровие и спокойствие, бедняга краснокожий также глубоко страдал: общее несчастье поразило его в самое сердце; ведь и его жена и дети исчезли неизвестно куда во время этой страшной катастрофы, но у него не было даже и того слабого утешения, какое было у его господина, именно, что они еще живы.

Обойдя все место, на котором стоял господский дом, в надежде отыскать какой-нибудь след, обшарив все кругом, обыскав все кусты, индеец вернулся к пристани угрюмый, с отчаянием в сердце.

Здесь он присел на корточки на берегу и уставился глазами в воду, без мысли, без внимания, тупо и равнодушно, как человек убитый горем.

Раненный Винкельман как раз заканчивал свой рассказ, и Шарль горько сожалел, что не уцелело ни одно судно, как вдруг увидел, что Табира, сидевший уже давно совершенно неподвижно, нырнул головой вниз в Арагуари.

Встревоженный плантатор поднялся с места, опасаясь, уж не помешался ли его верный друг. Но спустя минуту индеец вынырнул, держа в руке конец порванного причала, затем, проворно взобравшись на деревянный помост, служащий пристанью, он со всей силы потянул на себя причал. Шарль и Шоколад бросились к нему на помощь, видя, что ему одному не справиться, и немного погодя увидели над водой острый нос затопленной пироги.

Вытащить ее на берег, вычерпать воду, перевернуть и осмотреть со всех сторон для них было делом нескольких минут. Пирога оказалась в полной исправности. Борта ничуть не пострадали, и, к счастью, в маленьком ларе на корме уцелели принадлежности рыбной ловли: лесы, удочки, крючки, несколько острых железных наконечников для остроги, две чашки, деревянное блюдо, сравнительно глубокое, тесак и довольно большой холщовый просмоленный мешок с мукой куак.

Это, конечно, немного, но в том положении, в каком они находились, и эти запасы были для них целым богатством.

Табира, не теряя времени, тотчас же срезает на берегу подходящие сучья и прутья для изготовления древка для острог или гарпунов, в одну минуту приделывает их, как должно, и затем принимается разыскивать дерево, пригодное для весел.

Тем временем Шарль развязывает мешок с куаком и с радостью убеждается, что содержимое его ничуть не пострадало от пребывания в воде.

В этом нет ничего удивительного, просмоленный холст, предназначенный для предохранения муки от чудовищной сырости этих мест, приспособлен так, что в продолжение очень долгого времени не поддается влиянию сырости, почему такие мешки и используются всеми золотоискателями для доставки провианта на прииски, часто издалека. Их вместимость обычно равняется двадцати пяти килограммам, что составляет средний вес ноши человека.

Шарль развел водой небольшую долю найденной в ларе муки, так что из нее образовалась густая кашица, и, разложив по блюдечкам, знаком пригласил своих товарищей поесть, причем не забыл и Боба, которого не пришлось уговаривать.

Подкрепив свои силы этой немудреной пищей, все трое принялись за работу и стали делать весла. Эта, в сущности, не трудная для привычного человека работа подходила к концу, когда Шарль первый прервал продолжительное молчание, которое не решались нарушить ни Шоколад, ни индеец.

- Мне кажется, что я разгадал план этих негодяев, - сказал молодой плантатор, обращаясь к Шоколаду, который также все время думал о последствиях трагедии. - Потеряв надежду захватить меня живым в плен, они вздумали заставить меня сдаться на все их условия, захватив вместо меня всех членов моей семьи!

- Это несомненно так, но я не вижу их цели: что им, собственно, нужно?

- Денег! Весьма возможно, даже вероятно, что именно денег! Но в таком случае зачем им было уничтожать до основания мой серингаль, жечь магазины и склады, переполненные товарами, разорять всю плантацию и таким образом лишить меня возможности уплатить им выкуп?

- Может быть, они рассчитывали на кредит, которым вы можете пользоваться в Паре и в Кайене?!

- Да, вы, пожалуй, правы! Вероятно, это так! Когда они найдут надежное и безопасное место, чтобы скрыть моих детей и жену, то, наверное, пришлют мне своего посланца, с поручением предъявить мне их требования... Теперь мне становится ясно, зачем они увели или затопили все мои суда: это для того, чтобы я не мог уйти отсюда и чтобы они могли найти меня здесь!

- Я тоже полагаю, что это так! - подтвердил Шоколад.

- Они не ожидали, что Табира сумеет увидеть и вытащить умышленно затопленную ими пирогу!

- Теперь остается только определить, в каком направлении они ушли отсюда. По моему мнению, они едва ли могли укрыться на правом берегу Арагуари: они побоялись бы соседства с бразильцами, а потому, несомненно, остались где-нибудь на левом берегу.

- Ага! Мне кажется, я догадываюсь: с ними были бразильские мулаты. Они хорошо знают область озер, эту непроходимую местность, лежащую между Мапою и тем местом, где Тартаругал теряется в озере Двух Устьев - это место самое подходящее для них! Эта часть спорной территории расположена таким образом, что совершенно недоступна для каждого, кто не знаком с ее характером и особенностями почвы. Несколько решительных и смелых парней могут там отстоять себя против целой армии. Апурема, тот левый приток Арагуари, который я исследовал самым тщательным образом для своих промышленных целей, образует собою естественный канал, соединяющий Арагуари с Тартаругалом, а затем и с озерами... Туда они и бежали; это не подлежит сомнению! Как ты думаешь, Табира? - добавил Шарль, повторив слово в слово все сказанное на туземном наречии.

- Я с тобой согласен, господин! - отозвался индеец.

- Значит, мы туда и направимся!

- Одни?.. Все трое? - глухим гортанным голосом осведомился индеец.

- Нет, ты останешься здесь, если хочешь, мой славный Табира... Ведь и тебе надо разыскать твою жену и детей!

- Нет, господин, куда ты пойдешь, туда и я! Папула - смелая и отважная дочь мундуруку; или она умерла, и тогда я отомщу за нее, или же она жива и сумеет вернуться к нашим братьям, к людям нашего племени. Папула вынослива, сильна и ловка, как воин... Лес не имеет тайн для нее; рука ее умеет владеть и веслом, и луком; ее стрела бьет метко и сильно... Дети Табиры пойдут за своей матерью и не отстанут от нее. А я останусь с тобой!

- Пусть так, мой верный друг! - сказал Шарль, зная, что индеец никогда не изменит раз принятого решения. - Идем!

- Я, конечно, не смею давать вам советы, сударь, или возражать против ваших распоряжений, - вмешался Шоколад, - но попросил бы вас разрешить мне высказать одну мысль, которая сейчас мелькнула у меня в голове!

- Говорите, друг мой, я охотно выслушаю вас!

- Видите ли, сударь, я слышал с тех пор как живу здесь, что тут, на самой реке, есть военный пост; может быть, эти бразильские солдаты могли бы оказать вам содействие в этом деле?!

Шарль печально улыбнулся.

- Вы говорите о военном поселении Педро II, этом небольшом посте, состоящем из двадцати пяти человек несчастных индейцев тапуйев, под командой одного бразильского офицера и одного полицейского комиссара? О них нечего и думать! Во-первых, этот пост уже с полгода оставлен по случаю страшной эпидемии натуральной оспы, унесшей почти весь маленький гарнизон, во-вторых, эти бразильцы, видя в нас, французах, мирных завоевателей этих земель, на которые они сами зарятся, ни перед чем не остановятся, чтобы повредить нам, и вместо помощи скорее будут радоваться постигшему меня несчастью!.. Нет, друг, мы можем рассчитывать только на самих себя! В сущности, оно, пожалуй, и лучше, что нас так мало, и мы почти безоружны. Это является защитой для тех несчастных, что находятся теперь во власти похитителей, самые интересы которых могут служить гарантией нашей безопасности! Итак, идем!

ГЛАВА V

На пироге. - След. - Красноперая стрела. - Встреча на берегу. - Негр бони Лооми. - Вести об отступающих. - Берега Апурема. - Саванна. - Стада. - Линия водораздела. - Тартаругал Гранде. - Свидание. - Белые и черные. - Личность Диего вырисовывается. - Выкуп. - Роковой подарок. - Негр своего класса. - Адвокат без дела. - Ради хлеба насущного! - Кража. - Мщение. - На каторге. - Опять деньги. - Ужасные угрозы.

Серингаль Шарля Робена был расположен всего в нескольких километрах от первого порога Арагуари, вниз по течению. От этого места, некогда столь прекрасного и оживленного, а теперь унылого и безлюдного, всего девяносто километров по прямой линии до слияния Арагуари с Апурема, то есть в общей сложности около ста девяти километров, если принять в расчет извилины реки Арагуари.

Наши трое друзей проехали это расстояние в течение пятнадцати часов. Индеец Табира, бесподобный гребец, за все это время не выпускал из рук весла, кроме тех нескольких минут, в продолжение которых он подкреплял свои силы едой. Тогда его замещал Шарль, несмотря на энергичные протесты эльзасца, желавшего во что бы то ни стало внести в общий труд свою долю. Впрочем, течение облегчало им плавание и гнало пирогу неудержимо вперед.

Все трое хранили угрюмое молчание, которое только изредка прерывал индеец, жадным взглядом пожиравший все время левый берег реки, ближе к которому он упорно держался все время.

Иногда у него вырывалось гортанное восклицание, и он указывал рукой на какой-нибудь изогнутый или помятый лист муку-муку, на какой-нибудь обломленный корень или стебель, как будто чья-то заботливая рука умышленно отметила путь на всем протяжении канала. Так как эти приметы становились очевиднее и все чаще, то наши друзья заключили из этого, что негодяи умышленно хотели обозначить свой путь.

На другой день около полудня путешественники достигли места впадения Апурема; и если в их уме могло еще таиться хоть малейшее сомнение относительно происхождения подмеченных ими примет, указывавших путь похитителей, то сомнение это должно было само собой рассеяться при виде предмета, очевидно, умышленно оставленного на виду и в таком положении, которое ясно говорило о преднамеренности. Это была длинная красноперая стрела, привязанная горизонтально к двум стволам муку-муку, с концом, обращенным в сторону верховьев притока.

- Вот это ясно! - прошептал Шарль вполголоса. - Ну что же, двинемся вверх по Апурема!

И они смело двинулись вперед по этой реке, которая, как мы уже говорили, соединяет Арагуари с Тартаругалом и с системой озер.

Впадение Апурема находится всего в тридцати километрах по прямой линии от Тартаругал-Гранде, но его сильно извилистое течение делает бесконечный ряд поворотов, удваивающих, если не утраивающих это расстояние. Сама линия русла этой реки описывает громадную дугу по отношению к прямой, которая является как бы тетивой к луку, изображаемому рекой.

Вскоре, однако, приметы и указания, столь частые по берегу Арагуари, стали пропадать. Впрочем, Шарль этим не тревожился, уверенный, что в недалеком будущем все ему станет ясно. Действительно, он был прав. Не прошло и двух часов, как их пирога, идя вверх по течению Апурема, быстро суживающегося в своем верхнем течении, за крутым поворотом реки вдруг стала приближаться к пироге, где находилось трое негров. Из них двое сидели на веслах, а третий мог быть назван пассажиром.

В тот момент, когда обе пироги должны были встретиться, громкое восклицание вырвалось из уст негра-пассажира.

- Господин, это - я!

- Ты, Лооми? Откуда ты? Куда направляешься, мой добрый товарищ? Есть у тебя какие-нибудь известия?

- Да, да, господин. Меня послали в сторону усадьбы, чтобы я разыскал вас. Госпожа и детки живы и здоровы; им никакого вреда не сделали!

- Спасибо, мой добрый Лооми... Твои слова возвращают мне жизнь! - воскликнул молодой человек с глубоким вздохом облегчения. - Но где же другие? Где твоя жена и дети, где семьи наших индейцев, наших рабочих негров? Где все они?

- Они все спаслись, бежали в леса... Мура не могли их догнать, и каторжники тоже не нашли никого, и никого не задержали!

- Ну, тем лучше! Но чем они будут жить там, в лесу?..

- Об этом не беспокойтесь, господин; в лесу много зверей, птиц, и они тоже не умирают от голода! Поспеши, господин, в деревню между озер; там ты найдешь свою госпожу и детей...

- Кто тебя послал, Лооми?

- Большой безобразный негр, который злее скорпиона и уродливее жабы.

Обе пироги во время разговора господина с негром удерживались на одном месте веслами.

- И чего же хочет от меня этот негр?..

- Не знаю, господин; он держит в хижине под стражей госпожу, детей и моего брата!

- А почему он не отправил твоего брата вместе с тобой?

- Не знаю, господин!

- Кто привел мою жену и детей в эту деревню?

- Каторжники и португальские мулаты!

- А те негры, что сопровождали безобразного негра, кто они такие? Откуда?

- Это негры из Озерной деревни... Но надо нам спешить туда, господин; я думаю, что этот безобразный негр хочет потребовать от вас очень много денег!

- Ну, и пусть себе требует! Во всяком случае, поспешим туда, в эту деревню... Я сгораю от нетерпения узнать поскорее, в чем дело!

Пирога, на которой находился Лооми и двое негров, за все время не проронивших ни звука, проворно повернула и пошла впереди пироги француза, как бы указывая путь.

Шарль и двое его спутников плыли следом на расстоянии двух пирог.

Вскоре вид местности резко изменился, так что всего через каких-нибудь два часа путники увидели себя в совершенно иной стране. Река, суживаясь все более и более, превратилась теперь в ручей шириной не более десяти метров. Громадные деревья, растущие только по берегам больших рек, уступили место особого рода ивняку и другой растительности, обычно окаймляющей игарапы - лесные ручьи.

Нет ничего прекраснее этих стройных красивых пальм, чарующих глаз в экваториальных прериях Америки, подобно тому, как стройные тополя украшают наши европейские луга. Высохшие мавриции, на которых целыми стаями живут болтливые попугаи и яркие ара, напоминают стройные колонны старых греческих храмов, обвитых плющом и повиликой, по которым проворно бегают ящерицы. Мавриция, или гвианская пальма, в полном цвету, стройная и величественная, развернувшая на высоком прямом стволе 10 - 12 больших зеленых опахал, образующих как бы капитель колонны, колышется при малейшем ветерке, а ее громадные веерообразные листья шумят, точно лес перед грозой у нас, в Европе.

Засохшие и мертвые опахала ломаются и свешиваются вдоль ствола, пока не упадут на землю и не усеют почву своими ломкими остатками.

Растут эти мавриции целыми семьями, почти вытесняя всякую другую растительность, иногда заполонив своими стройными рядами громадную площадь, так что не видно ни конца ни края, иногда же образуют только узкую кайму дрожащих вершин, любующихся своим отражением в водах ручья, бегущего в их тени.

Но вот лес вдруг уступил место кампо, великой гвианской прерии, раскинувшейся от Ойапокка до устья Амазонки и тянущейся по левому берегу богатырской реки, вплоть до Рио-Ямнуда.

Эта прерия, представляющая собою то топкое, даже и в сухое время года, болото, то выжженное солнцем пастбище на горных плато, виднеется сквозь прогалины, образовавшиеся между стволами мавриции, местами вырубленными или погибшими по различным причинам.

Сочные пастбища, орошенные ручьями, быстро бегущими по светлому дну, или неподвижными, точно застывшими водами озер, манят к себе обильной и лакомой пищей. Телки и телята резвятся вокруг своих маток, а величавые и ленивые быки с высоко поднятыми рогами и блестящими мордами зорко оглядывают местность своими большими спокойными глазами, готовые в любой момент бесстрашно устремиться на всякого обидчика, будь то ягуар или иной пират кампо.

Дальше река с трудом пробивается, извиваясь на протяжении нескольких километров в глубокой лощине, которую она затопляет в дождливое время года. Даже палящие лучи солнца не успели еще полностью высушить эту низину, все еще топкую и болотистую, сверкающую сотнями маленьких зеленоватых лужиц, дышащих вредными испарениями, болотными лихорадками и несущими в себе заразу.

А еще дальше река превращается уже просто в узкий канал, протекающий через сплошное болото, поросшее осокой, тростником и водяными растениями с листьями блестящего темно-зеленого цвета и бледно-желтыми стеблями, обычно называемыми кувшинками. Есть тут и другие водяные растения с листьями круглыми, как тарелки.

Впоследствии, от разложения всех этих растений, образующих под водою сплошную сеть корней и побегов, образуется слой почвы, на которой будут расти муку-муку, а последние в свою очередь удобрят ее и затем вымрут, подняв и осушив почву и подпочву; и тогда на их месте вырастут травы прерии.

Между тем Апурема суживается все больше и больше; ее ширина едва достигает нескольких метров, но она остается по-прежнему быстрой и глубокой. Берега пологие и сухие, а вдали уже виднеется и сам Тартаругал-Гранде*.

* Слово Тартаругал - на наречии индейцев племени тупи означает крупная черепаха.

Шарль догадывается, что в этот момент их пироги проходят едва заметную линию водораздела между Тартаругал-Гранде и Апурема, так как существует сообщение между обоими бассейнами в течение восьми месяцев в году.

Настала ночь, и приходится остановиться. Так как гамаков нет, ночуют в пирогах, предварительно крепко привязав их веревками к прибрежным кустам.

На другой день с рассветом обе пироги выходят из Апурема и входят в поперечный канал, пролегающий по низине, затем выходят из этого канала и входят в другой, а после четырех часов непрерывного хода пересекают чудесную светлую реку и пристают у большого карбета, расположенного всего в нескольких саженях от пристани.

Река эта, текущая с востока на запад и достигающая в этом месте шестидесяти метров ширины, - Тартаругал-Гранде.

Пристав к берегу, оба негра-гребца в передней лодке, безмолвные, как помощники палача, причалили свою пирогу, убрали весла и знаком пригласили спутников серингуеро последовать их примеру.

Затем один из них обратился к Шарлю и, указав ему рукой на карбет, сказал на ломаном португальском языке:

- Вождь здесь!?. Он ждет тебя, белый человек.

Шарль не колеблясь вошел в жилище первобытного типа и очутился лицом к лицу с негром со страшным и отталкивающим лицом, колоссального роста и сложения, вооруженным с головы до ног. Это был Диего.

Он был опрятно одет в синюю матросскую рубашку, в цветную ситцевую сорочку; белые холщовые штаны были запрятаны наполовину в высокие охотничьи сапоги из рыжей кожи; словом, на нем был праздничный наряд свободного негра. За пояс была засунута пара больших револьверов; под рукой лежал тесак, а между ног было зажато хорошее двуствольное охотничье ружье.

При появлении европейца, смотревшего на него скорее с любопытством, чем с тревогой, негр встал не торопясь, с самым равнодушным видом, и указал на индейский стул, изображающий каймана, странно изогнувшегося. На это любезное предложение хозяина Шарль ответил отрицательным жестом и остался на ногах.

После нескольких минут напряженного, почти мучительного молчания, он, наконец, прервал его, обратившись к негру по-португальски:

- Кто вы такой и чего от меня хотите?

- Право, милостивый государь, - ответил Диего с подчеркнутой любезностью, своим нежным, мелодичным голосом, так странно контрастировавшим с его чудовищной наружностью, - ваши вопросы могли бы, по своей точности и ясности, смутить всякого другого! Я подразумеваю всякого другого негра, так как мои сородичи вообще не отличаются логичностью, последовательностью и диалектикой. Но я, к счастью, нахожусь в исключительных условиях и потому сумею, вероятно, удовлетворить вас!

После этих слов, произнесенных на превосходнейшем французском языке и притом совершенно свободно, Шарль не мог удержаться от невольного жеста удивления.

- Вы спрашиваете, кто я? - продолжал негр, делая вид, что не заметил его движения. - Здесь меня зовут Диего, то есть Жак, если хотите; с недавнего времени я вождь не признающих закона негров этой Озерной деревни. Для вас я буду Жак Дориба, простой кандидат прав парижского университета... в ожидании чего-нибудь лучшего. Все это я сказал для того, чтобы поставить вас с собой на равную ногу... Кроме цвета кожи... У меня, видите ли, в этом отношении есть свои предубеждения или, если хотите, предрассудки... Чего я хочу? Я хочу, чтобы вы уплатили мне миллион звонкой монетой. Вот, кажется, все, что вы желали знать, господин Робен, не так ли?

Шарль, настолько же пораженный всем этим, как если бы перед ним заговорил членораздельными словами дикий бык, с минуту хранил полное молчание. Но вскоре, вернув себе полное самообладание, ответил негру, лицо которого изображало скверную улыбку:

- Так это вы держите у себя в деревне мою жену и детей?

- Да, я!

- Но по какому праву?

- По праву сильнейшего, как вы видите, и так как вы богаты, то я требую с вас миллион в качестве выкупа за них. Эта цифра мне кажется достаточной для удовлетворения моего самолюбия... Но, быть может, вы считаете ее ниже своего достоинства?

- Довольно издевательств, будем говорить серьезно!

- Я никогда не шучу, когда дело идет о деньгах! - затем, видя, что молодой француз ничего не отвечает, Диего добавил: - Итак, решено, что вы признаете себя обязанным уплатить мне эту сумму чистоганом?

- Вы не в своем уме! Вы - скорей сумасшедший, чем преступник! - воскликнул Шарль. - Допустим даже, что я согласился бы на это условие; где же я найду такую сумму, особенно теперь, когда погубили все мое дело, разогнали всех моих рабочих, уничтожили мою флотилию, словом, после того, как меня разорили дотла ваши друзья-каторжники!

- Но я готов поверить вам в кредит! Ваши родственники, колонисты на Марони, богаты, чрезвычайно богаты, это все знают; для них не составит труда собрать миллион в Кайене! Ну, а если нет, то вы будете работать, как негр, на негра! Эге! До сих пор негры работали на белых; так пусть же и белые поработают на негра!.. Это маленький реванш племянничков дяди Тома!

- Но скажите, чем я виноват перед вами, что вы, поправ человеческие и божеские права, издеваетесь надо мной и налагаете на меня петлю или выкуп, ни с чем не сообразный?

- Вы говорите о каких-то священных правах? Я их не знаю, а знаю только одно право, повторяю вам, - это право сильного, и я пользуюсь им.

- Ах, негодяй!

- Негодяй?! Сколько вам угодно: эпитеты меня мало трогают!.. У меня нет причин злобствовать против вас лично, но вы богаты, и мне нужно ваше богатство; вы - человек белой расы, и потому я хочу вас сломить, как хотел бы сломить и растоптать всех представителей этой проклятой расы!

- Какое же зло сделали вам люди этой расы, чтобы возбудить в вас такую злобу, такую ненависть, такую алчность и жестокость, совершенно несовместимые с тем образованием, каким вы, по-видимому, обладаете?

- Какое зло, спрашиваете вы! Сейчас скажу! Я всю свою жизнь влачил, как цепь, то добро, которое они мне навязали; я с самого раннего детства был мучеником вашей убийственной цивилизации. Вы не думайте; я не хочу оправдываться в ваших глазах; вам нет никакого дела до того, почему я такой, а не иной; но если я хочу ответить на ваш вопрос, то просто из любви к искусству, если можно так выразиться, да еще потому, что хочу подогреть свою ненависть к подобным вам людям на огне моих воспоминаний.

- Но какое мне дело до этого циничного перечисления всяких чудовищных измышлений?! - воскликнул Шарль.

- Нет, извините! Вы одним словом раздули пепел, присыпавший костер моих чувств, и теперь вы выслушаете меня до конца, я этого хочу! Черт возьми! Не каждый день судьба посылает мне такого слушателя, как вы! Кроме того, сведения о моей особе дадут вам возможность убедиться, насколько бесповоротно мое решение... Впрочем, я буду краток, не беспокойтесь... Я никогда не знал того, что вы называете счастьем, кроме, быть может, самых ранних лет моего детства, когда я был миловидным негритенком, настолько, насколько им может быть несчастный пария человеческого рода!

- А я, воспитывающий негров на равной ноге с моими собственными детьми, не делая разницы...

- Хорошее вы дело делаете, нечего сказать! А подумали ли вы, что будет дальше! Могут ли они и впоследствии быть равными с вашими детьми или другими людьми белой расы, даже будь они намного выше этих людей во всех отношениях!.. Отдадите ли вы замуж за негра вашу дочь? Позволите ли вы вашему сыну взять себе в жены негритянку? Но к чему все эти вопросы!.. Я был, видите, не глуп, способен и понятлив, и мои успехи в школе выдвинули меня, на мое несчастье, на видное место, учителя и наставники стали отмечать меня, на меня обратили особое внимание... Из меня решили сделать "выдающегося" человека, решили дать мне образование, высшее образование! С этой целью меня отправили во Францию, и я стал пансионером одного из лицеев Парижа, за счет моего родного города. О, кто может описать тоску и муки маленького дикаря, уроженца лесов, из страны жгучего солнца и широкого простора, изнывающего целыми годами в четырех стенах этой университетской тюрьмы, одинокого, отверженного и всем чуждого среди своих белых сверстников, уже и в ту пору несправедливых, и жестоких, и безжалостных к чернокожему мальчику, не имевшему ни единого друга, ни одного близкого ему человека, не видавшему ни одной ласки, ни дружеского привета, ни пустячного лакомства!! До самого окончания курса я для всех оставался негром низшего класса!.. Вы меня понимаете? Негр!.. Рабочая скотина!.. Этим все сказано. Для чего же меня лишили свободы, оторвали от родины? По какому праву распорядились мной как вещью? Разве я хотел быть ученым, образованным человеком?! Но это еще не все! Надо было увенчать это доброе дело, довести его до конца. Меня заставили изучать юриспруденцию... все ваши законы, часто жестокие и бессмысленные, всю эту прескучную чепуху вашего законодательства, меня, сына старой негритянки, которой я не мог даже дать куска хлеба на старости лет, не мог облегчить ее горькой доли ни сыновней ласкою, ни заработанным грошом... Затем, получив аттестат об окончании курса и кандидатский диплом, я был безжалостно выкинут на улицу, мне прекратили даже субсидию, которою я пользовался, пока учился, и на которую существовал с грехом пополам. И это было вполне естественно, в порядке вещей. Разве я не получил высшего образования? Разве не был ученым, образованным человеком? Разве не имел свободной профессии? Наконец, не пора ли было мне уступить место другим несчастным маленьким неграм из начальной школы, которые ждали там, у себя на родине, своей очереди попасть в лицей и затем стать адвокатами без дел и врачами без практики, или инженерами без построек... Итак, мне предоставлялось самому пробиваться в жизнь, как знаю и как умею. Предоставлялось самому доставать себе кусок хлеба. И каждый день, день за днем, надо было добывать откуда-нибудь, каким-нибудь способом этот хлеб... А на что я, в сущности, был пригоден? Что я был такое? Адвокат! Да их в Париже больше, чем ракушек на берегу моря. К тому же еще негр!

Надо было прежде всего переменить кожу? Кой черт решился бы мне доверить свое дело? Черномазому?! И я узнал тогда нужду, страшную нужду европейского пролетария... нищету больших городов...

В Париже негр должен быть миллионером или чистить прохожим сапоги на улице - середины нет! И я поступил половым в кафе. - "Эй, гарсон, кружку пива!.. Эй, живо, рюмку шартреза!.." "Вот извольте-с... сию минуту-с!.." И за это я получал два су на чай!.. Для этого я учился, получил высшее образование...

Я уже не стану говорить об унижениях, насмешках и окриках, которые приходилось выносить бедному Снеговому Кому, как меня остроумно прозвал один веселый посетитель.

Кто сочтет, сколько горечи, обид и желчи скопилось у меня на дне души, капля за каплей, прежде, чем я из этих двух су на чай собрал ту сумму, которой хватило на обратный путь на родину!

Я вернулся беспомощный, не пригодный к ручному труду, без гроша, несчастный, а, главное, чужой на своей родине, чужой и своим братьям-соплеменникам; я не понимал ни их языка, ни их потребностей, ни их вкусов, ни привычек и обычаев. Я был испорчен, развращен вашей цивилизацией. Я был жертвой этой цивилизации, которая ничего мне не дала и все у меня отняла; я до безумия жаждал ее утонченных наслаждений, которых едва успел отведать и которые только видел мельком.

Зачем навязали мне эту проклятую цивилизацию, которой я не просил? Зачем сделали из меня ученого, когда я ничего так ни желал, как оставаться простым рабочим негром?

И вот, побуждаемый этой ненасытной жаждой наслаждений, я сделался золотоискателем и в конце концов напал на богатую залежь.

Я имел глупость войти в компанию с капиталистами... конечно, людьми белой расы. Они лишили меня моего прииска и разбогатели за мой счет. Тогда я собрал вокруг себя несколько человек без предрассудков, людей решительных и энергичных, и расправился с негодяями, когда суд отказал мне в удовлетворении. Главный виновник моего разорения поплатился и за себя, и за других... Я был вне себя, я себя не помнил!

Прожив, как хищный зверь, целых два года, скитаясь по лесам и болотам, я, наконец, подошел к одной деревне. И здесь меня схватили, изнемогающего от голода, покрытого гнойными ранами, умирающего от злокачественной болотной лихорадки. Я не мог даже сопротивляться... И вот я из больницы попал на скамью подсудимых, а затем злополучный Жак, которого вы видите перед собой, был приговорен к десяти годам каторжных работ добрыми и справедливыми господами судьями, конечно, белыми, которые, по-видимому, оказались даже милостивыми к нему.

Вскоре я бежал с каторги и в конце концов добрался до спорной территории, после целого ряда приключений, которые только усилили мою ненависть к людям вашей расы. Здесь я заболел оспой, которая изуродовала меня, как видите. Но нет худа без добра: эта болезнь сделала меня неузнаваемым до такой степени, что те, кого вы сейчас назвали моими друзьями, те беглые каторжники, о которых вы говорите, даже и не подозревают, кто я такой. А теперь я хочу быть богат, хочу обладать золотом, которое может дать решительно все, ведь все на свете продажно, все можно купить! Несколько дней тому назад я уже думал, что достиг своей цели; я был так близок к ней. Я убил человека для того только, чтобы овладеть его золотом... Это был мулат, следовательно, полубелый, и я получил только полуудовлетворение; я потешил свое чувство ненависти, но не достиг своей цели: золото его исчезло и его нигде не могли разыскать. Но сегодня счастье снова улыбнулось мне: вы попали в мои руки. Теперь вы заплатите мне за других. Как видите, у меня нет выбора; кроме того, я так решил и так хочу! Вот вам мой ультиматум: члены вашей семьи, в настоящее время находящиеся в моих руках, будут возвращены вам при уплате выкупа в миллион франков, который вы можете уплатить мне частями, но все - звонкой монетой. Вы можете уплачивать в счет этой суммы за каждого из членов вашей семьи по двести тысяч франков, при уплате которых вам будет каждый раз возвращен кто-нибудь из моих пленников. Даю вам три месяца срока до первого платежа; по прошествии же этого срока одного из ваших детей убьют...

При этих словах Шарль дико вскрикнул от отчаяния и вцепился в горло негодяю, как разъяренный тигр.

Но Диего успел высвободиться из его железных пальцев и, придержав в свою очередь обезумевшего от горя и гнева молодого француза, сказал спокойным, насмешливым тоном:

- Осторожнее, милый мой господинчик, осторожнее: такое рукоприкладство не проходит даром; это оплачивается особо. Предупреждаю вас, что новая подобная выходка с вашей стороны будет смертным приговором одному из ваших близких! Надеюсь, вы не столь наивны, чтобы не понимать, что их жизнь гарантирует мою безопасность. А потому поспешите извиниться передо мной и отошлите же этого индейца, который, кажется, целится в меня из своего сарбакана! Между прочим, могу вас успокоить: с вашими ничего неприятного не случится; с ними будут хорошо обходиться... я не намерен вымещать на них свою злобу и ненависть к белой расе; я хочу от вас только денег, а они являются для меня чеками на получение этих денег. И потому, естественно, я буду их беречь и охранять. Я не спрашиваю вас, согласны ли вы на мои условия... Я убежден, что вы все это обдумаете, и ваши размышления приведут к желанным для меня результатам! Итак, ровно через три месяца, день в день и час в час, мои уполномоченные будут ожидать вас здесь, чтобы получить от вас первый взнос. В случае, если бы вы раньше срока собрали нужную сумму звонкой монетой, то костер, зажженный на вершине горы Тартаругал, известит меня о вашем прибытии, и во всякое время - добро пожаловать. Впрочем, еще одно слово: предупреждаю вас, что ваши возлюбленные ангелы находятся в надежном месте, и похитить их у меня не так-то легко. А если бы вы все-таки вздумали попытаться похитить их, то я не задумаюсь ни на минуту отправить их на тот свет. А затем, честь имею кланяться и желаю вам, чтобы Бог богачей был благосклонен к вам! Прощайте, или, вернее, до свидания!

ГЛАВА VI

Жалобы Луша и его друзей. - Свобода худшая, чем плен. - Сообщение. - Заговор против Диего. - Планы и замыслы. - У маркитанта. - Ночь репрессий. - Заговорщики. - Хижина вождя. - Громкий храп человека, который больше не проснется. - Подвиг Геркулеса. - Жестокость убийцы. - Свист змеи тригоноцефала. - Страшное видение. - Живой мертвец. - Пойманы в ловушку. - Жертва своего предательства. - Диего обещает расплатиться за все.

- Ну-с, господин Луш, что ты теперь скажешь? Ты наш набольший и умнейшая голова!

- Да что, любезнейший мой Красняк, скажу, что мне решительно нечего вам сказать!

- Ну а ты, Геркулес, толстяк тяжеловесный, что можешь сказать о нашем настоящем положении? Какое твое мнение?

- Ба! Да я вовсе не для того рожден, чтобы иметь какое-нибудь мнение; вы посмотрите только на меня: разве моя башка устроена так, чтобы размышлять или рассуждать? Я могу только вам сказать, что чертовски скучаю! Вот и все!

- И мы тоже совершенно дохнем здесь от скуки! - разом воскликнули каторжники, возившиеся с починкой парового катера, похищенного при разгроме серингаля на Арагуари.

- Хм! А как нас знатно обокрали! - продолжал Красный с горечью. - С того самого дня, когда мы так лихо распростились с "Форелью" и откланялись господам надзирателям острога, мы не Бог весть что выиграли!

Кто бы мог подумать, что так выйдет! - вмешался в разговор Кривой, у которого пот струился со лба, и рубаха дымилась, как бока загнанной клячи. - Мы думали, что, вырвавшись оттуда, прямо попадем в блаженную страну, где будем пить сколько влезет, есть до отвала и затем снова пить до одурения, а потом нежиться на солнце, как кайманы... Ну, а на деле вышло...

- Вышло, что нам приходится работать, как неграм... тогда как сами эти негры ничего не делают, проклятые бездельники!

- Это доказывает, что поговорки не всегда говорят правду, нередко врут! - серьезно и поучительно заметил Луш.

- Как ты легко смотришь на это, старина!

- Ну, а ты смотри иначе, если хочешь или, вернее, если можешь!

- Конечно, я хотел бы смотреть на это иначе. А вы, ребята?

- Да, да... и с нас этой жизни хватит!

- Неужели только и есть отрады, что работать, как подневольные, с утра и до ночи, да портить себе кровь?!

- И если бы нам хоть платили за это, а то ведь только и награды, что пинки да ругань!

- И выходит, что мы - покорные рабы этих неумытых рож, этих негров, которые заставляют нас работать, как невольников, а потом еще выторговывают у нас каждый кусок лепешки, каждую горсть куака, каждый лоскут сушеной рыбы...

- И ко всему тому, еще никогда не быть уверенным в завтрашнем дне и не понимать ничего из их тарабарщины, кроме нескольких слов, пойманных на лету!

- Воля ваша, это не жизнь! И черт меня побери, если мы не прогадали, когда вырвались из острога на волю!

- Каторжные там - невольники здесь, не все ли равно? Одно другого стоит!

- Там дальше видно будет! - сказал Луш все так же невозмутимо.

- Да уж и теперь видно. Чего еще смотреть?! Признайся, старина, поступили мы, как дураки, когда спалили усадьбу француза, разорив ее хозяина. К чему это привело? Что мы выиграли? Ровно ничего! Разве не лучше было бы нам сговориться с ним?

- Да, может быть!

- Он ведь, в сущности, вовсе уж не такой несговорчивый!

- Это правда!

- И если бы хоть эти дураки, португальские мулаты, не затащили нас сюда, мы, быть может, еще что-нибудь могли бы сделать! Мы изловили госпожу плантаторшу и ее выводок, и он, вероятно, щедро раскошелился бы, чтобы получить их обратно!

- Да, а теперь все эти денежки достанутся этому громадному негру, их вождю, этому Диего, который выманит у француза немало червонцев и положит в свой карман.

- Терпение, детки, терпение! - проговорил Луш. - Ведь всего только один месяц, как мы здесь!

- Да, но и этого слишком много!

- Возможно, что и так, не спорю. Но привяжи покрепче свой язычок, да не слишком брани португальцев: это наши единственные друзья здесь!

- Не может быть!

- Что мне лгать?! Я говорю, что знаю, поверь мне! Неужели ты думаешь, что им здесь лучше живется, чем нам, под надзором этого безобразного негра, который одинаково ненавидит и белых, и полубелых? Если ты полагаешь, что они здесь счастливее нас, то ошибаешься!

- О, мы все знаем, что их участь такая же, как и наша. Мы все здесь, как мыши в мышеловке!

- Ну так вот, голубчик, если уж ты потерял терпение, то старый батька Луш утешит тебя доброй вестью: знай, что всему этому скоро конец!

- Скоро? Как скоро?

- Да не позже чем сегодня ночью!

- Правда?!

- Черт возьми! Эта весть ударила мне в голову, как стакан доброй старой тафии.

- Клянусь дьяволом, мне хочется закричать: "Да здравствует что-нибудь!"

- Не кричи, мой свет, - остановил Луш расходившегося Красного, - и вы, ребята, тоже не кричите, а выслушайте меня: я расскажу вам кое-что в двух словах. У этого Диего здесь не одни друзья, - начал каторжник, понизив голос и делая вид, что не отрывается от своей работы. - Против него озлоблены некоторые из сторонников прежнего "даба", то есть вождя, которого он отправил на тот свет накануне нашего прибытия сюда. Эти люди ненавидят его больше, чем желтую лихорадку, но только боятся его.

- Надо думать, такое чудовище, рожденное от каймана и змеи!

- Молчи и не прерывай меня!

- Так вот, наши мулаты пронюхали об этом и хотят воспользоваться этим обстоятельством, чтобы избавиться от этого чудовища!

- Черт побери, это дело опасное!

- Не столь опасное, как ты думаешь! Кроме того, им удалось склонить на свою сторону Жоао, ближайшего друга и любимчика Диего, пообещав ему, что он займет место Диего, как только того уберут совсем.

- Это еще надо посмотреть!.. Его ближайший друг... Это, мне кажется, несколько подозрительно!

- Напротив; здесь это в обычае. С тех пор, как существует эта деревня, ближайший друг всегда убивает вождя и сменяет его, а того в свою очередь убивает его ближайший друг.

- И ты говоришь, что это должно совершиться сегодня ночью?

- Непременно сегодня! Жоао должен влить своему другу в тафию какое-то зелье, а затем надлежащим манером перерезать ему глотку.

- А мы... что мы можем сделать? Чем мы можем помочь этому делу?

- Мы будем приберегать силы напоследок, чтобы начать действовать в последний момент, в том случае, если бы эти трусы оробели. Но я думаю, дело обойдется и без нас. Мулаты рвут и мечут; они непременно хотят прикончить его, и мы можем положиться на них. Но у них припасено оружие и для нас, и я полагаю, что мы будем участвовать только ради того, чтобы их число было больше.

- Ну хорошо, а затем?

- А затем все будет проще простого; мне известно, что пароход, перевозящий ежемесячно быков из Пары в Кайену, должен проходить здесь на днях. Капитан этого судна, имеющий дела с нашими неграми, должен прибыть сюда с минуты на минуту; его здесь ждут. Ничего не может быть легче, чем схватить его за ворот, связать лапы, задние и передние, и бережно уложить на дно парового катера, а затем вскочить туда самим, - и вперед!

- Вперед? Куда?

- Как куда? Заберем с собой мулатов, которые нам сослужат службу лоцманов, благо они эти места хорошо знают. Когда мы доберемся до парохода, то захватим экипаж и спустим его потихоньку за борт; затем поступим точно так же и с капитаном, если он не захочет быть нам во всем послушен и идти туда, куда мы захотим. Красный - опытный механик; он справится с машиной, и мы будем полными хозяевами на судне. В наших руках будет настоящий морской пароход, это недурно!

- Да, действительно, это совсем недурно! Молодец старина! Ты не глуп, и башка у тебя не соломой набита!

- О, это еще не все... послушай-ка конец моей сказочки и тогда уже кричи "браво!" Этот Жоао, как-то подпив через меру, проболтался, а мулаты себе на ус намотали: через два месяца ровно искатель каучука, тот самый француз-плантатор, который ухитрился сбежать как-то от нас, должен приехать сюда к пристани на большой реке и привезти с собой деньги для Диего, так сказать, часть выкупа за жену и ребят. Кто нам мешает забрать с собой весь выводок, увезти его к себе на судно и потребовать за него выкуп вместо Диего, а деньги колониста прикарманить.

- Превосходно, старина! Превосходно придумано. А главное, надо будет хорошенько поприжать колониста!

- О, в этом ты можешь положиться на меня! Ну, а теперь молчок до самой ночи!

Сообщение Луша, как оно ни было неожиданно и необычайно, тем не менее не заключало в себе совершенно ничего невероятного.

Так как Диего держал всех в своей деревне под палкой, то мулатам скоро наскучила подобная жизнь, к которой их принуждал этот чернокожий тиран.

Взбешенные подчинением негру, что для них являлось страшным унижением, они решили свергнуть это позорное иго, прикончив Диего.

Они без труда нашли себе сообщников, правда, немногочисленных пока, но верных. Диего ненавидели очень многие, особенно сторонники его предшественника-мулата. Он держался только страхом, внушаемым им даже ближайшим друзьям и приверженцам. Мулаты правильно рассчитали, что, властвуя над людьми при помощи страха, он не мог рассчитывать на их верность, если кучка решительных и энергичных людей пошатнет его власть. Тогда, утратив страх перед ним, его бывшие рабы и подхалимы первые обратятся против него.

Мулаты с самого начала ловко сумели завладеть симпатиями и доверием населения деревни. Диего, желая упрочить за собой популярность, отступил от своей обычной строгости, не только разрешив, но даже и поощрив устройство в деревне чего-то вроде лавочки с продажей тафии и разных мелких привозных товаров. В этом заведении обычно собирались все бездельники деревни, то есть почти все ее население.

Поводом, побудившим Диего к этой уступке, являлось прежде всего основательное знание характера его соплеменников: "Пока негр пьет и имеет, что пить, он ни о чем другом не думает и не помышляет". До тех пор, пока его желудок полон, его ум не работает, а это было на руку Диего, мечтавшему без помех устроить свои делишки.

Мулаты догадались сыграть на чувствах туземцев, то есть их нежных чувствах к тафии, и спаивали их систематически, насколько им позволяли средства, и этим заручились расположением этих пьяниц. Свой же план они держали пока в строжайшей тайне и открылись только Лушу и то в самый последний момент, зная, что он и его сообщники являлись их естественными союзниками и что они могли им пригодиться в случае нужды.

Таким образом заговор имел, несомненно, шансы на удачу, тем более, что Диего ничего не подозревал. Вечер прошел, как всегда. У шинкаря, или маркитанта много пили, много пели и плясали. Диего также заглянул на часок к маркитанту в сопровождении своего неразлучного друга Жоао. Как милостивый монарх, он благосклонно окинул взором шумное веселье и разгул своих подданных, затем метнул грозный взгляд в сторону беглых каторжников и величественно удалился.

Маркитант выпроводил своих посетителей без особой церемонии, как только их карманы опустели, то есть в них не осталось ни крупицы золотого песка, игравшего здесь роль обменной монеты.

Каторжники удалились в отведенную им хижину, где они помещались все вместе; она находилась по соседству с хижиной, занимаемой мулатами.

Еще некоторое время слышалось несвязное бормотание блуждавших по деревне пьяниц, изредка - крик какого-нибудь ненасытного пропойцы, не упившегося еще до полного бесчувствия. Затем все затихло и успокоилось, и вся деревня, по-видимому, погрузилась в мирный сон.

Прошло еще около часа. Вдруг беглые каторжники, которые не спали от тревожного возбуждения, скорее почуяли чем услышали шаги человека, осторожно пробиравшегося босиком. Вскоре на пороге показался мужчина и, издав слабый переливистый свист, - условный знак, - вошел в помещение.

- Это ты, друг? - шепотом спросил вошедшего старый каторжник.

- Я! - ответил бразилец.

- Оружие с тобой?

- Да, все ружья уже заряжены; здесь по ружью на каждого из вас!

- Хорошо... давай!.. Эй вы, ребята, пора! Присоединяйтесь к остальным, а главное, ни звука, чтобы все тихо! Слышите? А ты уверен, что негодяй Диего спит? Ты знаешь, с ним шутки плохи... он способен уложить всех нас до последнею, в случае чего!..

- Жоао подал мне знак, уходя от него, что все обстоит благополучно. Дело сделано. Диего выпил сонное питье... Я только что оттуда и слышал, как он храпит, словно наевшийся боров. Кроме того, я видел и условный знак, оставленный Жоао, - колос маиса, положенный поперек дороги у входа в карбет!

- Если так, то ладно... Ступай вперед, мы за тобой!

Четверо каторжников молча вооружились, захватили с собой тесаки и босые вышли вслед за мулатом. За хижиной их ждали остальные мулаты, к которым они и присоединились, а затем все вместе крадучись тронулись к жилищу Диего.

До сих пор все шло как нельзя лучше. Но вот нечто непредвиденное расстроило весь этот план, столь простой и прекрасно обдуманный. Жоао, который должен был стоять на страже в нескольких шагах от карбета, где свирепый вождь спал мертвым сном, предвестником вечного сна смерти, на посту не оказалось.

- Проклятые негры, - ворчал Луш, - на них никогда и ни в чем нельзя положиться! Значит, затея не удалась, и самое умное - вернуться восвояси!

- Но, - возразил Геркулес, - раз уж мы начали, то по мне было бы лучше довести дело до конца. Эта скотина храпит, как тюлень, даже отсюда слышно. Можно и без негра обойтись. Я берусь прирезать Диего, как свинью перед праздником.

- Ну, как знаешь, - проговорил Луш, по обыкновению колеблясь между своей обычной трусостью и желанием избавиться от страшного негра. - Кроме того, нас здесь девять человек, хорошо вооруженных; "мясницкое" дело нам тоже знакомо! Почему бы нам, в самом деле, и не справиться одним, без этого негра?!

Заговорщики, торопясь покончить с начатым делом, смело вошли в карбет, не более роскошный, чем всякий другой, у любого из туземцев.

Это был простой навес из листьев на тонких, но прочных столбах, соединенных между собою, вместо стен, бамбуковым плетнем. Три широких открытых отверстия заменяли собою окна и двери: Диего не боялся ни сквозняков, ни мошкары, ни скорпионов и вампиров.

Вся обстановка жилища состояла из нескольких табуретов, двух сундуков или ларей и гамака, подвешенного между двумя столбами. Ни часовых, ни ночной стражи Диего не терпел: у него был сон, чуткий, как у ягуара; видел он впотьмах также не хуже ягуара, да и силой Бог не обделил его, - словом, он всегда мог сам постоять за себя в случае надобности.

Геркулес, идущий впереди, передает свое ружье соседу, чтобы освободить руки, и, подойдя вплотную к гамаку, заносит свой тяжелый тесак. Его успевшие привыкнуть к темноте глаза ясно различают сероватый силуэт гамака, слегка отвисшего посредине, под тяжестью спящего в нем человека.

Уже не соблюдая никакой осторожности, Геркулес, левой рукой придержав одновременно ткань гамака и лежащего в нем человека, быстрым движением проводит своим тесаком по неподвижной туше. Спящий издает глухой храп и делает конвульсивное движение. Геркулес придавливает его еще крепче, наносит второй удар тесаком, затем - третий и, наконец, охмелев от запаха горячей, свежей крови, льющейся ручьями, принимается с бешенством рубить и колоть давно уже ставшее неподвижным тело.

- Вот тебе, негодяй, за удары хлыста, которыми ты нас потчуешь! Получи, мерзавец! Я хотел бы, чтобы у тебя было сто жизней, чтобы отнять у тебя отдельно каждую из них! Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! На, получи! - и каторжники, и мулаты, торжествуя столь легкую победу, ликуя, что им удалось порвать цепь, тяготевшую над ними, шумно столпились вокруг Геркулеса, неистовствовавшего над своей жертвой.

Вдруг все смолкли и точно застыли на своих местах: позади них раздался быстрый металлический свист, похожий на скрип пилы по металлу. Этот неопределенный звук был всем им хорошо знаком и леденил их души ужасом. Это был свист озлившейся змеи тригоноцефала. Обезумев от страха, они кинулись было к окнам, но в недоумении остановились при виде света, льющегося из соседних жилищ. Перед каждым окном выстроился небольшой отряд негров, вооруженных ружьями. Они кидаются к выходу. Но им навстречу снова раздается зловещий свист тригоноцефала, вслед за ним громкий злорадный хохот. В тот же момент в карбет летит брошенный снаружи зажженный прорезиненный факел и падает как раз к ногам столпившихся мулатов и каторжников, осветив их, как молнией. Одновременно с этим в дверях появляется колоссальная фигура и отталкивающее лицо Диего со скрещенными на груди руками и торжествующим видом. Он стоит в дверях, как грозное привидение, как страшный призрак.

- Диего!.. Диего!.. Это Диего! - стон отчаяния вырывается из уст присутствующих.

- Он самый! - подтверждает насмешливо негр.

- Но тот... тот, что лежит там... Кто же он? - невольно спрашивает совершенно растерявшийся Геркулес.

У таких людей, как эти преступники, даже в тот момент, когда они попались в западню, реакция происходит удивительно быстро. Не сказав ни слова, даже не посоветовавшись, все они, точно по взаимному соглашению, заранее обдуманному, вскидывают ружья и прицеливаются в негра, продолжающего хохотать.

Но прежде чем они успевают спустить курки, Диего, молниеносно вытянув вперед руку, вооруженную револьвером, делает три выстрела один за другим. Трое из мулатов падают убитые наповал. Остальные, ослепленные вспышками пороха, пятятся назад и с минуту колеблются. Пять-шесгь ружейных дул высовываются из каждого окна, угрожая маленькой кучке убийц, захваченных врасплох и растерявшихся.

- Долой оружие, негодяи! - крикнул Диего, держа их под огнем своего револьвера. - Пусть хоть один из вас тронется или произнесет слово, - и я уложу его на месте, как собаку!

- Ну что ж, - соглашается Луш, который всегда является сторонником кротких мер, - раз он не расстреливает нас тут же, лучше всего ему повиноваться. Надо спасать свою шкуру!.. Ладно, ладно, вождь, мы сдаемся! - и, не колеблясь ни минуты, он бросает свое ружье.

- Ну а вы там, остальные, поторапливайтесь! - резко понукает Диего. - А теперь выходите поодиночке, один за другим, и смотрите, чтобы не было никаких предательских штук, не то я вас живыми изжарю!

Пристыженные, подавленные, осоловелые от страха и удивления, заговорщики машинально повинуются страшному негру и медленно выходят из ловушки, не будучи в состоянии сообразить, каким образом они могли попасться в эту западню.

Сторонники вождя тотчас же хватают их, крепко связывают по рукам и по ногам с поразительным проворством и ловкостью, затем, покончив с этим делом, остаются в ожидании дальнейших распоряжений.

Диего, по-видимому, чрезвычайно весел и доволен. Его безобразное лицо выражает ужасающую веселость, от которой буквально содрогаются несчастные.

Гордой, спокойной поступью он подходит к Геркулесу, отвратительно перепачканному кровью, и насмешливо обращается к нему:

- Так это ты сделал эту работу? Это твоих рук дело, верзила? Хм! Черт возьми, ты на руку не ленив... Настоящая мясницкая работа, что и говорить!.. А вот ты сейчас желал знать, кого же так хорошо обработал - я сейчас прикажу удовлетворить твое законное любопытство!

С этими словами он сделал знак двоим из своих людей. Обрубив веревки, на которых был подвешен гамак, они притащили его вместе с трупом и опустили на землю подле великана. Диего выхватил из рук рядом стоявшего негра факел и, развернув гамак, осветил искаженное конвульсией мертвое лицо Жоао.

- Жоао!.. Это Жоао! - воскликнули хором каторжники, страшно изумленные.

- Да, это глупец Жоао! - подтвердил насмешливо Диего. - Жоао, вливший в мою чашу какое-то сонное питье, которое должно было усыпить меня и предать меня беззащитным в руки вот этого мясника. Но Диего всегда настороже, он никогда не зевает; он все видит и все замечает, хотя молчит. Диего видел его проделку и, воспользовавшись минутой, когда его друг Жоао отвернулся, подменил его чашу своей. Тот, ничего не подозревая, выпил то, что предназначалось мне. Он заснул, а я снес его в свой гамак, уверенный, что эта милая шутка имела целью не только доставить мне приятный крепкий сон, но и нечто другое. Не такой уж я наивный, чтобы попасть в ловушку, так не хитро подстроенную. И надо было напасть на другого, а не на меня; надо было знать, что я обучен никому не доверять и всех, и всего остерегаться... Но довольно болтовни! Теперь вы знаете, в чем дело. Довольны вы? Ну и прекрасно, теперь спокойной ночи! Вы устроитесь здесь пока, все вместе, и живые, и мертвые, а главное, не придумывайте никаких штук, предупреждаю вас. Вас здесь будут сторожить лучше, чем на адмиральском судне "Форель", а завтра мы с вами увидимся. Итак, спокойной ночи, голубчики! После трагедии будет комедия. Надо же нам немножечко позабавиться. Здесь, в этой проклятой стране, удовольствия редки, черт возьми... Ну, завтра потанцуем и попляшем, а я заплачу музыкантам.

ГЛАВА VII

Диего никому не доверяет, и благо ему. - Приготовления к пытке. - Батоги. - Геркулес в должности палача. - Стойкость мулатов и малодушие белых. - Добавочная раздача. - Палач становятся жертвой. - Каким образом Диего предполагает отвязать пациента, не дотрагиваясь до его уз. - Этот способ состоит просто-напросто в том, чтоб отделить части тела. - Неумолимая жестокость. - Цинизм. - Искалеченный соучастниками. - Диего едва успевает спастись. - Мулат чуть было не становится мстителем. - Повешен за одну руку. - Живой и умирающий. - Посланец. - Тайна.

Диего прекрасно делал, что никому решительно не доверял, не исключая даже своего лучшего друга Жоао, а напротив, остерегаясь его более других.

Тайна заговора, вопреки всему, была свято сохранена до самого последнего момента. Измены не было ни с какой стороны. Тому, что остался жив, Диего всецело обязан только самому себе, своей удивительной чуткости и проницательности цивилизованного дикаря. Хитрый негр уже давно ввел целую систему надзора, распространявшегося на всех без исключения, а главным образом на его близких, невзирая ни на какие их уверения и доказательства преданности и верности. И эта система, как видим, вполне оправдала себя.

Нетрудно представить, какие размышления томили оставшихся в живых заговорщиков в то время, когда, лежа вперемешку с мертвецами в карбете, они ожидали рассвета и решения своей участи. Уверенные в беспощадности и зверстве врага, знакомые с его невероятной изобретательностью в пытках, зная, что они имеют дело с человеком, лишенным, подобно им самим, всяких предрассудков, они не без основания опасались самых страшных репрессий.

Вскоре они должны узнать, что их ожидает. Уже более получаса как рассвело. По всей деревне шел глухой гул, и все население ее было в необычайном возбуждении. Те из обитателей деревни, которые не принимали участия в ночном задержании заговорщиков, теперь уже успели узнать о неудавшейся попытке и ее развязке. Все они комментировали, каждый по-своему, и самый факт, и вероятные последствия его, и предавались шумной радости, притворной или искренней.

Во всяком случае все были в восторге от предстоящего эпилога этой драмы и, зная нрав своего вождя, заранее были уверены в том, что зрелище будет потрясающее.

Вскоре арестованных, бледных, как мертвецы, с дрожащими коленями и вытянутыми лицами, привели на площадь и выстроили под большим манговым деревом.

Диего уже ждал их, стоя посреди группы суетливых туземцев, достаточно накачавшихся тафией, щедро поднесенной им вождем, который, вероятно, нашел, что для данного случая следовало несколько подогреть энтузиазм своих сподвижников.

Никакого допроса, суда или следствия, конечно, нет; приговор уже заранее произнесен, остается только решить, какова будет казнь.

Несчастных хватают, раздевают донага, раскладывают на земле животом вниз и крепко привязывают за руки и за ноги к четырем кольям, заранее вбитым в землю.

Только одного Геркулеса не распинают на земле; напротив, у него развязали и руки, и ноги, и он как будто на свободе, хотя и окружен со всех сторон сплошным кольцом вооруженных туземцев.

Диего снова подает знак, и один из негров приносит связку прутьев длиною в полтора метра и толщиною в палец, гибких, как хлыст, и крепких, как плеть из кожи носорога. Принесший прутья положил их перед Геркулесом, недоумевающим и удивленным.

- Ну, милейший, так как ты вчера ночью добровольно избрал себе роль палача, то продолжай играть ее и сегодня. Постарайся влепить внушительное нравоучение этим славным ребятам, которых ты видишь перед собой распятыми, как лягушки! - обратился к нему Диего. - По десяти добрых ударов на каждого будет пока достаточно для возбуждения кровообращения. Главное, не щади их, бей, что называется, на совесть, изо всей силы! Если попробуешь схитрить хоть сколько-нибудь, тем хуже будет и для тебя, и для них, помни это!

Несчастный, едва сознавая, что делает, машинально берет в руки прутья и принимается лупить со всего размаху по спине ближайшего к нему человека.

Это оказывается Луш.

При первом ударе багрово-синий рубец выступает поперек спины старика, который начинает выть изо всех сил.

- Недурно! - похваливает Диего. - Недурно. У тебя есть и приемы, и выучка, молодец. Продолжай, приятель!

Удары сыплются один за другим на тощее старческое тело негодяя, который уже не в состоянии издавать ничего, кроме хриплых невнятных звуков.

После десятого удара вся спина его исполосована кровавыми бороздами, кровь частыми мелкими каплями, словно роса, выступает из-под рубцов; кожа местами висит клочьями.

- Хорошо, - продолжает беспощадный мучитель, - теперь следующего!

Следующий - Красный, который при виде товарища, подошедшего к нему с палкой наотмашь, страшно вскрикивает и тем вызывает громкий смех присутствующих.

- Что поделаешь, бедняжка, - обращается к нему Геркулес, весь бледный от волнения, с каплями пота, струящегося по лицу. - Таков приказ!.. Если хочешь, я могу убить тебя разом; тогда ты не будешь так мучаться.

- Стой, не смей глупить! - воскликнул Диего, услышав слова Геркулеса. - Берегись, если ты осмелишься убить его. Он мне нужен, слышишь? Здесь у нас, в этой дурацкой стране, не больно много механиков, черт возьми!.. Проучи его как следует, чтобы отбить у него охоту снова приниматься за подобные шутки, как нынче ночью, но пусть он останется жив, не то смотри!!!

- Полно, мужайся, Красняк! - шепчет надорванным, жалостливым голосом Луш. - Если можно будет отделаться только одной хорошей поркой, так это еще не так плохо, а то можно было бы и шкуру, и кости оставить здесь!

Впрочем, после минутной слабости, Красный выносит довольно стойко свое наказание.

Что же касается Кривого, то трудно передать то бабье малодушие, какое он проявил. Его крики, слезы и унизительные плаксивые мольбы возмущают мулатов, которые не могут удержаться, чтобы не выказать ему своего презрения.

Совершенно иначе держат себя эти люди. Несмотря на страшные удары, сыпавшиеся на них, никто из них не издал ни одного стона, ни одной жалобы, ни малейшего звука. Сам Диего был поражен таким мужеством и самообладанием.

Покончив с ними, Геркулес думает, что он теперь сделал свое дело; теперь его мучит только неизвестность относительно ожидающего его самого наказания. Он утирает рукавом рубашки пот с лица и неуклюже переминается с ноги на ногу, опершись на свое орудие пытки.

- Прекрасно! - одобряет Диего. - Ты превосходно знаешь свое дело, и право, одно удовольствие смотреть на твою работу! Ведь ты не устал еще, не правда ли? Ну так начинай снова!

Услыхав это приказание, каторжники, обезумев от страха, принялись выть что есть мочи и отчаянно просить пощады. Их жалобные мольбы, видимо, приводили в восторг жестокого негра.

- Ну, довольно! - крикнул он наконец резко и гневно, когда несчастные истощили весь свой запас просьб и жалких слов. - Раз вы так ревете и от всей души молите меня, я раздобрюсь и прикажу всыпать каждому из вас по пятнадцати ударов вместо десяти. Эй ты, скотина, ты мне их хорошенько разделай, этих мокрых куриц; пусть запомнят надолго этот урок!

Волей-неволей, бедный Геркулес должен снова приняться за свою постыдную работу, под которой надламывается даже его здоровая натура.

Луш, Кривой и Красный в полном беспамятстве перестали выть и стонать. Можно было бы подумать, что и мулаты также потеряли сознание, если бы их страшно исполосованные спины не вздрагивали спазматически при каждом ударе, а дыхание не вырывалось с хриплым свистом из конвульсивно сжатых губ.

- Довольно! - сказал, наконец, Диего, который не мог удержаться, чтобы не прошептать сквозь зубы, глядя на мулатов: "Да, это мужчины!"

Он делает знак, и те же, кто привязывал несчастных к кольям, так же проворно отвязывают их, обмывают кровь, струящуюся из их ран, и приводят их в чувство, вливая им в рот изрядное количество крепкой тафии.

- Уф! Наконец-то кончено! - вздыхает дрожащим голосом Луш, приходя в себя. - Но, увы, мне кажется, меня изодрали в клочья, и я чувствую, как будто собаки рвут меня на части!

- Ну что, старик, хватит с тебя? Станешь ты пробовать еще раз убрать меня из числа живущих? Нет? Не правда ли, это обходится дороже, чем ты думал? Но чем строже было наказание, тем оно будет тебе полезнее! - Затем, обернувшись к Геркулесу, добавил: - Ну, а теперь за тобой очередь! Ты проделал вчера эту шутку, значит, по справедливости должен быть строже других и наказан!

- Что же вы хотите сделать со мной? - воскликнул прерывающимся голосом несчастный, которого ожидание предстоящей пытки сделало слабее и беспомощнее ребенка.

- Сейчас увидишь! Ложись на землю по доброй воле; дай себя привязать за руки и за ноги, как и твоих друзей, а главное, не пробуй сопротивляться, иначе, при первой попытке с твоей стороны, я всажу тебе пулю в лоб.

Но эта громадная туша лишена какой-либо силы сопротивления; в этом бычьем организме нет ни капли энергии, ни малейшей силы воли. Близость физических страданий до такой степени подавляет его, что без всякого возражения он грузно валится на землю с отяжелевшим телом, бессмысленным взглядом и лицом, искаженным безумным ужасом.

- Он даже не почувствует ударов батогов! - прошептал про себя Диего и задумался.

Между тем Геркулес после нескольких минут мучительного ожидания вдруг чувствует, что к нему вернулась способность говорить, и начинает молить негра о пощаде.

- Ну, уж так и быть, - отзывается, наконец, бесчеловечный мучитель, - я избавлю тебя от батогов!

- Благодарю тебя, вождь, - продолжает несчастный плаксивым голосом обиженного ребенка, - прости меня совсем... не наказывай меня, - и у тебя не будет более верного слуги, чем я... Пощади меня, молю тебя, пощади! Прикажи меня отвязать!

- Хорошо, согласен... Пусть твои друзья освободят тебя от твоих уз! Эй, старик, если ты можешь еще держаться на ногах, возьми тесак и освободи своего друга!

Луш, недоумевая при виде неожиданного великодушия, по меньшей мере странного в таком человеке, как этот негр, тем не менее берет из рук одного из негров тесак и принимается перерезать им веревки, связывавшие руки Геркулеса.

- Что ты там делаешь? - спрашивает его Диего.

- Отвязываю руку этого парня!

- Да разве я так велел тебе это сделать?

- Как же иначе?!.

- Как ты плохо соображаешь, старик! Я хочу, чтобы эти прекрасные веревки остались целы!

- Но в таком случае... пришлось бы...

- Что?

- Отрубить... отсечь... саму руку!

- Ну, так что же? Отсеки или отрежь для начала одну руку, иного средства освободить веревки я не вижу?..

- Да это невозможно, вождь! Вы, конечно, изволите шутить... искалечить так товарища!..

- Даю тебе время сказать "сейчас"! А если ты еще будешь колебаться, то я прикажу тебя смазать медом и посадить на солнце, на закуску мухам и мошкаре!

- Так значит, все-таки надо!.. Но у меня духа не хватает... рука не подымается!

- Ну же, негодяй, поторапливайся! Ведь не за такие же безделицы уголовный суд сослал тебя на Кайену!

Тогда Луш, совершенно истощенный только что вынесенной пыткой, ухватил покрепче свой тесак и приблизился к своему товарищу, принявшемуся реветь, как резаная свинья.

- Бедняга, - пробормотал, запинаясь и глотая слезы, дрожащим голосом старик. - Что поделаешь? Надо покориться!.. Все равно, не я, так другой это сделает... Там у нас на каторге тоже никто не винил палача... Таков приговор, сам понимаешь! Если откажусь я, другой сделает то же, а я лишусь своей шкуры!

- Ну, что же! Я жду! - грозно крикнул Диего.

Луш с трудом наклонился, схватил руку Геркулеса и принялся пилить ее своим тесаком, который был недостаточно острый и плохо резал.

Рев и вой несчастного были так ужасны, так душераздирающи, что многие из зрителей не в состоянии были вынести этого зрелища.

Но Диего, веселый и довольный, с разгоревшимися глазами и вздернутой вверх губой, словно тигр, почуявший запах крови, окинул толпу свирепым взглядом, заставившим сразу замолкнуть в сердцах зрителей всякое чувство сострадания к несчастному.

Наконец, Луш отделил в локте отрубленную руку товарища.

- Прекрасно! - одобрил Диего, - сработано на совесть, старина! Теперь за тобой очередь, Красняк! Возьми тесак и ампутируй ему какую-нибудь ногу!

- Рад стараться, господин! - отзывается негодяй. - Я не стану кочевряжиться... всяк за себя... такова наша жизнь... Раз... и два!.. Готово... Прикажете еще? - добавил он, отсекши одну ногу с удивительной ловкостью и проворством.

- Нет, довольно! Теперь очередь за Кривым. Я хочу, чтобы все вы приложили руку к этому делу... Эй, да этот детина потерял сознание... ну да впрочем у нас нет времени приводить его в чувство!..

- По крайней мере, отбиваться не будет, - говорит Кривой, желая щегольнуть перед негром таким же цинизмом, как и его товарищ. - Бедняга, когда я работал на бойне, то мне не раз приходилось иметь дело с быками, не столь здоровыми, как ты... но вот и готово!.. Вот что значит мы! Теперь чья очередь? - спрашивает он, отдавая тесак, обагренный кровью от конца до рукоятки.

- Твоя! - повелительно говорит Диего одному из мулатов.

С минуту этот человек смотрит на страшно искалеченное тело Геркулеса, не скрывая своего ужаса и отвращения при виде отрубленных конечностей, из которых длинными струйками течет кровь, красная и пенистая, затем, собрав все свои силы, вдруг бросается на Диего с занесенным наотмашь тесаком, громко крича:

- Негодяй, ты не будешь больше рубить людей! Изверг!

Порыв этот настолько неожидан, движение так быстро и решительно и так неудержимо, что Диего, захваченный врасплох, не успевает даже защититься. Тяжелое лезвие тесака с силой, удвоенной отчаянием и бешенством, готово врезаться в шею жестокого мучителя, который сознает, что на этот раз он погиб. Он машинально заносит для защиты правую руку, чтобы заслонить ею лицо, но это удается ему лишь отчасти. Тесак глубоко врезается в его руку и рассекает плечо до самой кости. Мулат смело заносит свое оружие во второй раз, но гигант-негр, не издав ни малейшего звука, не призвав никого себе на помощь, с проворством и ловкостью хищного зверя увертывается и, обхватив смельчака обеими руками поперек туловища, сдавливает его с такой адской силой, что разом переламывает ему хребет.

- Молодец, голубчик! - сказал Диего, холодно и презрительно отбросив мулата, как щенка, на несколько сажен от себя.

Этот поразительный прием вызвал невольный восхищенный вой у присутствующих, до сих пор хранивших растерянное молчание.

- Да, ревите теперь! - со злобной насмешкой пробормотал Диего. - А если бы ему удалось убить меня, то вы разорвали бы меня на части! Знаю я вас!

Затем, как будто ничего не случилось, как будто кровь не лилась ручьем по его черной спине, он обернулся к последнему мулату и насмешливо сказал:

- Твой приятель неловок! Ну, а ты что думаешь сделать?

- Постараюсь быть ловчее его, если смогу! - смело и гордо ответил бразилец, не сморгнув глазом.

- Значит, если прикажу прикончить эту скотину, которая издыхает, корчась на земле, то ты попробуешь, как и он, убить меня?!

- Да!

- Ну, так знай же, что ты сам изрек сейчас свой смертный приговор! Я приговорил вас, после батогов, к сравнительно легкому наказанию - казнить частями самого виновного из вас и сделать это только для того, чтобы урок пошел вам впрок. Остальных я милую, убежденный, что они впредь будут благоразумны. Что же касается этого Геркулеса, то оставшаяся рука послужит нам для того, чтобы за нее повесить его на этом манговом дереве! Надо, чтобы он умер не слишком скоро!.. Пусть повисит!..

Вслед за этим Диего отдает шепотом приказание двоим из своих людей, которые тотчас же бегом направляются к одной из хижин и вскоре возвращаются оттуда, неся две длинных и крепких веревки и корзину, полную глины. Они хватают Геркулеса, все еще лежащего в глубоком обмороке, смазывают толстым слоем мокрой глины кровавые обрубки, обматывают их холщовыми тряпками, чтобы остановить кровотечение, и крепко привязывают эти примитивные лубки.

Мулат спокойно наблюдает за всеми этими приготовлениями, производившимися умышленно медленно, чтобы продлить его пытку и томление неизвестностью. Это железный человек, которого ничто не может смутить.

Негры хватают его так же грубо, вяжут веревками и привязывают к телу Геркулеса. Затем один из них надевает петлю на единственную оставшуюся руку изуродованного торса, тогда как другой негр, взобравшись на манговое дерево с проворством обезьяны, перекидывает другой конец веревки, который он держал в зубах, через крепкий громадный сук дерева, так что конец ее падает на землю.

По знаку вождя кучка негров, очевидно, заранее предупрежденных о своей роли, общими силами хватается за спускающийся с дерева конец веревки и тянет за него изо всех сил, повиснув на нем всей своей тяжестью, как живая гроздь.

- Эй вы, вздергивай! - скомандовал Диего.

И оба тела, тело умирающего и живого, туго связанные одно с другим, начинают медленно подниматься вверх, тяжело крутясь в воздухе и вися на единственной обескровленной руке несчастного, скрюченной мертвой судорогой, как когти хищной птицы.

Трое каторжников, затаив дыхание и обезумев от леденящего душу ужаса, совершенно пришибленные и подавленные, тупо и бессмысленно смотрят на это страшное зрелище, мысленно рассуждая:

- Как мало нужно было для того, чтобы и нас постигла та же участь!

- Ну, ребятки, - насмешливо, в виде наставления, говорит неумолимый негр, которому теперь никто не осмелится противиться, - надеюсь, что вы будете впредь благоразумны! Праздник наш кончен... Теперь идите к себе и сидите смирно, перевяжите ваши раны и ждите моих приказаний. Вы - свободны!

И все трое поплелись, шатаясь и спотыкаясь, как пьяные, к своему карбету, провожаемые насмешками и издевательствами негров, чрезвычайно довольных тем, что видят белых людей такими униженными и растерянными, такими поруганными и измученными.

Диего, рана которого все еще сочилась кровью, гордо и спокойно направился к хижине одной старой негритянки, искусной во врачевании ран. Но вот прибегает рослый полунагой негр с бамбуковой тростью в руках и слабым голосом, едва переводя дух, говорит ему:

- Господин, Эставао прислал меня сказать, что завтра "Симон Боливар" будет где тебе известно!

Выслушав эти слова запыхавшегося гонца, обливающегося потом, невозмутимый вождь, вопреки своему обычному хладнокровию и спокойствию, выказал сильное и заметное волнение.

Он тащит едва держащегося на ногах и падающего от изнеможения гонца в свою хижину и жестом дает знать толпившимся вокруг нее людям, что желает остаться один с прибежавшим негром.

Зная по опыту, что нужно считаться с волей этого грозного вождя, негры медленно, как бы нехотя, расходятся и тотчас же идут нализываться тафией, шумно обсуждая кровавые события этого утра.

Вскоре на площади не остается никого, кроме тел двух повешенных, над которыми кружатся коршуны, слетевшиеся на пир.

ГЛАВА VIII

Трудности снабжения провиантом французской Гвианы. - Недостаток скота. - Быки из Пары. - "Симон Боливар". - Труппа лирических артистов. - Ужасное плавание. - Повальное пьянство на судне. - В канале Морака. - Янгада. - Рулевой. - Капитан с недоверием смотрит на трезвость вновь прибывшего. - Сели на мель. - Бешенство. - Рука Диего. - Капитан, который уже не хозяин больше на своем судне. - Захваченное судно. - Проекты негра. - Гибралтар Амазонки. - Соучастие. - Диего и Шарль Робен.

За более чем двести лет французская колония в Гвиане все еще не разрешила вопроса о своем продовольствии. Как ни странно, но и по сие время эта колония вынуждена прибегать для снабжения продовольствием к помощи не только соседних с нею стран, но и главным образом к помощи своей метрополии.

Ежемесячно Франция поставляет туда муку и консервы всякого рода, мясные, рыбные, зелень и всякие овощи, огромное количество картофеля, лука, бобов, целые транспорты сушеной трески, сахара, кофе и шоколада.

Напрасно вы стали бы возражать, что зелень, овощи и сахарный тростник произрастают здесь почти без обработки почвы, что и кофе, и какао ждут только рук для сбора, что реки Гвианы, быть может, самые рыбные реки всего мира, а скот, особенно быки и свиньи, могли бы размножаться здесь до бесконечности на этих богатейших пастбищах заливных саванн, которые не надо даже засевать. Несмотря на все это, французская колония не производит решительно ничего, кроме маниока, из которого изготовляется куак и кассава, то есть экваториальный черный хлеб и туземные макароны, составляющие, в соединении с сушеной треской, основное питание местного населения. Что же касается свежего мяса, предназначенного для нужд служебного персонала и административных лиц, для богатых негоциантов, то приходится, не имея возможности вывозить из Франции живой скот, приобретать его в Паре у соседей.

Стоило бы только развести скот на превосходных саваннах французской Гвианы, свое мясо, свежее и превосходное, за каких-нибудь пятьдесят сантимов за килограмм было бы здесь в изобилии. Но местная администрация почему-то предпочитает, вопреки всяким экономическим соображениям, выписывать скот из Бразилии. Таким образом продовольственные подрядчики, отправляющиеся в бразильскую провинцию для закупки скота, по смешной цене, двадцать - двадцать пять сантимов за килограмм, продают это самое мясо за два - два с четвертью франка за килограмм в Гвиане.

Упомянем еще, что дичь, которая с каждым годом становится все более легендарным лакомством, и рыба, которую здесь ловят некоторые отбывшие срок наказания аннамиты, достигают здесь прямо невероятных цен в тех редких случаях, когда появляются на базаре.

Несколько небольших судов отправляются в Пару за быками и несут каботажную службу по берегу, приставая в Кашипур, Кунани, Мапа и других местах, где они грузят изделия мелкой частной промышленности.

Но так как, вследствие ветров, течений и приливов, регулярность рейсов этих судов очень часто нарушается, что может пагубно отозваться на обеспечении колонии продовольствием, то администрация вошла в соглашение с некоторыми негоциантами, которые обязались совершать на пароходах регулярные рейсы.

Это лучшее, что администрация могла придумать в ожидании того времени, вероятно, весьма отдаленного, когда французские саванны, по меньшей мере столь же прекрасные, как и саванны Пары, будут эксплуатироваться французскими скотопромышленниками.

В то недавнее время, когда происходило рассказываемое нами, и разыгрывалась описываемая драма на спорной территории, колонию обслуживал в смысле снабжения провиантом, а главное мясом, небольшой пароход вместимостью 300 тонн. Специально построенный для береговой и речной навигации, он имел небольшое водоизмещение, а самый корпус его с обшивкой из легкой брони и машиной, приспособленной для топки дровами, вышли из мастерских одного из средиземноморских судостроительных заводов. Он имел оснастку трехмачтового голета и 10 человек экипажа, которых за глаза хватало для того, чтобы обслуживать машину и управляться с парусами.

Хозяин этого пароходика назвал его именем героя южноамериканской независимости Симона Боливара.

Матросы и боцман, кочегары и машинисты - все были чернокожие, что, однако, вовсе не означает, что эти люди представляют собою хорошую и надежную рабочую силу. Напротив, эти негры очень часто во время плавания, и на стоянках в особенности, упиваются тафией до самозабвения, пляшут, как настоящие негры, как укушенные тропическим тарантулом, в то время когда надо грузить товары или забирать топливо, состоящее главным образом из стволов корнепусков.

Капитан этого судна - мулат Параэнзо, человек лет сорока. Бывший рулевой и лоцман, бывший контрабандист, сохранивший свои прежние связи и сношения с жителями спорной территории, это был посредственный моряк и человек, лишенный предрассудков.

В одно прекрасное утро "Симон Боливар" вышел из города Пары со своим обычным грузом, около восьмидесяти голов быков.

Кроме того, пароход, служащий в обычное время только для перевозки мирных жвачных животных, на этот раз имел еще человек шесть пассажиров опереточной труппы. Это были французы, совершавшие турне по Южной Америке: они были в Рио-де-Жанейро, в Виктории, в Порто-Сегуро, в Бахии, в Пернамбуко и Паре, а теперь собирались вернуться во Францию, проехав через Кайену, Суринам, Демерару и французские Антильские острова.

По-видимому, судьба не баловала этих бедняг, заброшенных судьбой на "Симон Боливар". Все шестеро, трое мужчин и три женщины, скучились в единственном помещении, торжественно называемом салоном, на самом же деле - зловонной конуре, теснота которой могла соперничать разве только с ее неопрятностью. Жестоко качаемые на коротких резких волнах океана, мучимые ужасами морской болезни, ютясь на своих же сундуках и чемоданах или на соломенных грязных морских креслах, задыхались от вонючих потоков, протекающих к ним с палубы. Не будучи в состоянии подняться наверх, по лестнице, сплошь загаженной нечистотами, превратившими судно в клоаку, злополучные артисты с томительным нетерпением ожидали первой пристани.

К счастью для них, на судне был еще пассажир, более привычный к этой ужасной обстановке, устроившийся где-то на корме у штурвала. Он время от времени спускался к ним, принося им то плодов, то немного тафии, разведенной водой, то кусок кассавы, и вообще всячески старался облегчить их положение, столь же скучное, сколь и тяжелое.

Лишь матросы превосходно чувствуют себя, топчась в грязи и навозе сплошь загаженного нечистотами судна, с беззаботным равнодушием черной расы ко всему, что касается чистоты, опрятности и порядка. Дуют себе тафию, сколько могут, делают спустя рукава свое дело, исполняя команду капитана лишь после нескольких повторных приказаний и с видимой неохотой и ленью. Затем растягиваются тут же, где попало, среди грязи и навоза, а, проснувшись, снова тянут тафию, поют и ухитряются еще плясать, выделывая свои диковинные прыжки, к немалому восхищению зрителей, их же товарищей.

Капитан также добросовестно напивается; из всего экипажа в надлежащем виде остается только один рулевой да механик.

Тем не менее "Симон Боливар" идет себе, ни шатко ни валко, вперед, не теряя из виду берегов, окаймленных мутными и низкорослыми корнепусками.

С наступлением ночи команда бросает якоря где попало: осторожность, необходимая при таком береговом плавании, где абсолютно невозможно плыть впотьмах. Берега низки и плоски и так часто изменяются, благодаря сильным приливам, что от одного плавания до другого лоцман бывает не в состоянии узнать данное место: то приливом унесло мыс или косу, бывшие раньше на этом месте, то свалило деревья и вехи, обозначавшие путь; или наносной почвой закупорен канал или передвинута илистая мель.

Оттого суда, совершающие здесь береговые рейсы, весьма часто садятся на мель, что, впрочем, не представляет особой опасности, так как мели недостаточно плотны, и сняться с них не стоит большого труда.

"Симон Боливар", обогнув мыс, называемый старыми географами Северным Мысом, вошел в канал Марака, отделяющий материк от острова того же имени. Здесь он бросил якоря перед наступлением ночи, как раз против болот, тянущихся от линии корнепусков, растущих вдоль берега, и до большого озера Короссоль, или да-Як, очертания которого нанесены только пунктиром на превосходной карте Гвианы, составленной господином Маже.

Хотя на пароходе не было вахтенного матроса, во время этих ночных стоянок, все-таки один негр, менее пьяный, чем остальные, и менее сонный, заметил на берегу три огня, расположенных правильным треугольником.

Очевидно, под влиянием необычайного усердия к службе, он решился предупредить капитана, который свернувшись в своем гамаке, подвешенном у рулевого колеса, чередовал бесчисленные сигареты с не менее бесчисленными приемами спиртного напитка.

Эти три зажженных огня, вероятно, означали что-то условное, так как пьяница-капитан испустил трехэтажное ругательство, вылез из своего гамака и, спотыкаясь, сделал несколько шагов по направлению к борту.

Остановясь и покачиваясь на ногах, он навел на эти костры свою подзорную трубу.

- Пусть этот проклятый напиток превратится в яд, если нет опять чего-нибудь в этом треклятом канале!.. Да, да... хорошо... три огня означают, что я должен ждать лоцмана... Пусть меня чума заберет, если мой приятель Диего не драгоценный человек, который всегда решительно обо всем подумает... И он умеет заставить своих людей глядеть в оба, чтобы избавить своего приятеля Амброзио от неприятных случайностей... Значит, все благополучно! Можно пойти и продолжить свою дружескую беседу с этой не допитой еще бутылочкой!

Действительно, капитан Амброзио не ошибся ни относительно значения огней, ни относительно их происхождения. Едва только солнце показалось на горизонте, еще окутанное густыми туманами, тяжело нависшими над болотом, как появился в отдалении маленький туземный плот янгада, построенный из чрезвычайно легких стволов, сплетенных крепкими лианами, и снабженный прямоугольным парусом. Управлялся он, вместо руля, досками, называемыми гуарами, вертикально воткнутыми между бревнами плота. Вода действует на них или путем сопротивления или же течением. Человек, управлявший янгадой, был вооружен двухлопастным веслом. Кроме него, на плоту находилось двое негров.

Капитан сам окликнул их, когда плот подошел на полкабельтова.

- Эгой, с яганды!

- Эгой, с судна! - отозвались оттуда.

- Эй, да это ты, Эставао... Приставай, друг мой... приставай, потихонечку.

- Я сам, капитан Амброзио, здравия желаю!

- И тебе также, друг любезный! Какой ветер занес тебя сюда?

- Меня прислал дон Диего для...

- Ну, хорошо, хорошо... у меня есть пассажиры на судне.

- Хм, неужели?!

- Да... лови причал и живо наверх!

- Есть, капитан! - отозвался негр.

Янгада тотчас же повернулась, круто описав пол-оборота; капитан кинул людям, оставшимся на ней, непочатую бутылку тафии, которая была поймана на лету одним из них, и увлек за собой на корму вновь прибывшего.

- Ну, что, Эставао? Что нового?

- Меня мучает жажда, капитан Амброзио, - осклабившись, отвечал негр.

- Да, знаю, но это вовсе не ново... На, пей и отвечай скорее!

- А то, - начал негр, проглотив добрую чашку крепкого напитка, - что наш проклятый канал снова занесло илом!

- Дьявол! И это все, что ты имеешь мне сказать?

- Остальное вам скажет сеньор Диего сам.

- Значит, я увижу его?

- Может быть! Я ничего больше не знаю. Он меня прислал к вам только для того, чтобы я провел ваше судно.

- Но скажи, пожалуйста, сын мой, ты мне за все ручаешься? Знаешь, не глупи, у меня ценный груз и пассажиры на судне... французы... приличные...

- Я постараюсь, как могу, капитан Амброзио!

- Я в этом не сомневаюсь, приятель! Кроме того, ты знаешь, что тебе хорошо заплатят за услугу и щедро напоят.

- Знаю, что потрудиться для вас одно удовольствие!.. Но мы здесь болтаем, а время идет; прилив растет! Разрешите мне приказать сняться с якоря. Надо смотреть во все глаза!

- Даже не промыв глаз лишним стаканчиком тафии?!.

- Благодарю, капитан, но на этот раз я откажусь; лучше, если позволите, после, когда мы пройдем устье.

- Кой черт, - подумал про себя сеньор Амброзио, - надо полагать, положение должно быть серьезное, если этот парень отказывается от налитой чашки тафии. Но он хорошо знает свое дело; я в нем уверен... Пойду-ка выпить пока...

Положение должно было быть довольно серьезное, если лоцман, скомандовав через рупор в машину "ход вперед!" взялся сам за штурвал и повел "Симона Боливара".

В течение двух часов пароход, идя под малыми парами, очень счастливо и благополучно лавировал между мелями и банками, загромождавшими узкий канал. Вдруг на судне почувствовали едва заметный толчок, затем слабое сотрясение, и оно внезапно остановилось.

- Тысяча чертей! - заревел капитан, пробудившийся от толчка. - Мы сели на мель!

Действительно, пароход врезался носом в густую илистую мель и лег на ней, подобно кайману, греющемуся на солнце.

- Ход назад! Полный пар! - кричит громовым голосом пьянчуга, разом протрезвев при виде опасности, грозящей его судну.

Винт бешено работает, но напрасно; пароход стоит неподвижно, как железная глыба.

- Сели на мель во время прилива! Придется ждать большого вала, чтобы сняться. Ждать, до каких пор? Негодяй, - кричит он на лоцмана, - ты врезался в мель, которую и слепой не мог бы не заметить, и ты еще называешься лоцманом! Да последний юнга, десятилетний мальчишка, сделал бы не хуже!

Капитан начинает все более и более тревожиться за свое судно и опасаться последствий этого неприятного случая, так как отлично сознает, что ждать придется очень долго, а запасы воды и корма для скота уже почти вышли. Он рассчитывал возобновить их, по обыкновению, в Мапе, а эта задержка могла повлечь за собой в самом непродолжительном времени потерю всего его груза.

Ввиду этого, вместо терпеливого и безучастного ожидания, когда сильный вал снимет его с мели, как это обычно делают чернокожие в подобных случаях, он решился немедленно предпринять что-нибудь, чтобы сняться, не теряя времени.

Приказав спустить шлюпку, он отправился с четырьмя гребцами исследовать характер этой мели, но осмотр привел его в полное отчаяние.

- Знаешь ли ты, негодяй, - обрушился он на лоцмана, - что если бы ты захотел умышленно посадить меня на мель, то не мог бы сделать этого лучше? Весь канал свободен по крайней мере на два кабельтова, и ты это знал, так как сам только что прошел по нему, чтобы дойти до моей последней стоянки, а ты посадил пароход на мель, которую должен был видеть за целые полмили! При этом ты не был пьян!.. Я, право, не знаю, что мне мешает отправить тебя квакать в эту зеленую тюрю!

- Не сердитесь, капитан... Сейчас прибудет дон Диего, он поможет вам сняться.

- Диего! - воскликнул капитан с нескрываемым недоверием. - Что ты мне рассказываешь? Как, разве он не у себя в деревне, на озере или в Мапе? Как он может знать, что мы сели на мель?

- Я не знаю! - растерянно пробормотал негр и вдруг весь задрожал как будто от страха. Неожиданное появление парусного судна, шедшего на всех парусах и быстро обогнувшего мель, делало дальнейшее разъяснение излишним.

Капитан сразу узнал одно из судов флотилии вождя Озерной деревни.

- При других обстоятельствах и во всякое другое время, - подумал он, - я благословил бы судьбу за его появление, но сегодня, не знаю почему, вид моего приятеля не предвещает мне ничего доброго... Меня окружает какая-то тайна, и я поневоле спрашиваю себя, чем все это кончится!

Между тем парусник, обогнув мель, проходит в открытое место, затем заворачивает и мчится прямо на корму парохода, с искусством, которое вызвало бы невольные аплодисменты у любого опытного моряка. Между двумя судами не осталось и полутора метров расстояния.

Но в данный момент у капитана на уме совсем другое, чем восхищение ловкостью маневров.

Едва только суда стали борт к борту, как с парусного судна, точно туча саранчи, налетело человек двадцать полунагих негров, вооруженных с головы до ног. В одно мгновение они рассыпались по палубе с величайшей бесцеремонностью и кольцом окружили недоумевающего капитана.

- Здравствуйте, приятель! - раздался позади его насмешливый голос.

- Здравствуйте, Диего! - ответил мрачно сеньор Амброзио. - Кой черт, чего вы от меня хотите?

- Да только помочь вам, любезнейший; ведь вы, вижу, в затруднительном положении!

- Да, по вине вот этого скота, лоцмана, которого вы мне прислали и которого я, к сожалению, не приказал выбросить за борт!

- Это было бы очень печально; бедняга Эставао, посадив вас на мель по моему приказанию, обеспечил ваше благополучие!

- По вашему приказанию!.. Мое судно в опасности, по вашему приказанию! Мой груз должен погибнуть... Мои судовладельцы должны разориться!.. Продовольствие Кайены должно пострадать! И все это по вашему приказанию... Воля ваша, ваши шутки зловещи, приятель!

- А вы, приятель, смотрите на все слишком трагически... Постойте, поговорим толком. Вы служите на жаловании у судовладельцев, которые дают вам конуру, продовольствие и произвольное количество тафии вдобавок к до смешного нищенскому жалованию, совершенно не соответствующему вашим заслугам и знаниям. Только такие маленькие добавочные доходы, как контрабанда, да содействие побегам невольников и острожников позволяют вам, при известном риске, сводить концы с концами. Примите же мой совет - бросьте эту службу и поступите на службу ко мне!

- Хм, вы советуете поступить на службу к вам? Так ли я слышал?

- Ну, да! Что же тут удивительного! Я дам вам командование хорошим судном, поручу вам хорошие экспедиции, вы будете вести контрабанду на широкую ногу, с легким оттенком пиратства, и приобретете то широкое довольство, тот излишек, который я предоставлю всем, кто захочет мне служить верой и правдой!

- Вы говорите, что дадите мне командование хорошим судном? - повторил капитан в недоумении. - Каким судном?

- Да вот этим самым, "Симоном Боливаром", у которого мы переменим только название и внешность. Право, я не понимаю, приятель, как вам не претит проводить жизнь в этом зловонном, плавучем хлеву и тратить ваши способности знающего и опытного моряка на такое мерзкое дело!!

- Простите, не понимаю, чем вы мне предлагаете командовать, когда я и так здесь командир... Кроме того, судно это не принадлежит вам!

- Напротив, оно принадлежит мне!

- С каких это пор?

- С того момента, как я здесь на судне! Послушайте, приятель, я буду с вами откровенен, в двух словах разъясню все... и вы сами поймете.

- Ну, а если нет?

- А если нет, то вас сейчас же выкинут за борт, в эту черно-зеленую гущу, и поминай, как звали!

- Говорите, я слушаю!..

- Вы знаете или не знаете, да, впрочем, это все равно, что я имею намерение и решил основать здесь, на этой вольной земле, общество людей, которые могли бы по своей численности, своей сплоченности и организации, охранять в целости и неприкосновенности свои интересы и свою независимость.

- Так почему уж не сказать сразу: хочу основать здесь республику!

- Да, республику, если хотите! Но для этого мне нужно набрать сторонников, вернее, сподвижников! В рядовых гражданах у меня, конечно, не будет недостатка: все стоящие вне закона, которыми кишит эта область, стекутся ко мне без малейшего зова. Но мне нужны для моей цели средства объединить их, организовать их в обособленное государство. Для этого мне необходимы три вещи: время, деньги и хорошее судно. Для начала пока и одного будет достаточно! Время... Через два месяца я сумею собрать несколько тысяч войска. Денег... Я нашел безошибочно верное средство выколачивать деньги. И как только приток денег начнется, мои люди тотчас же будут вооружены и снабжены всеми необходимыми припасами. Судно... У меня есть ваше: так как, вы, быть может, стали бы колебаться отдать ли его мне или нет, я счел за лучшее, не говоря вам ни слова, завладеть им. Вы, если пожелаете, будете командовать моими морскими силами и будете набирать людей до тех пор...

- Пока не буду повешен, как пират, на рее какого-нибудь из французских или бразильских крейсеров!

- Но, глупый человек, разве я не сказал вам, что через два месяца могу собрать вокруг себя пять или шесть тысяч человек, которые не побоятся ни Бога, ни черта! Я знаю в области озер такое громадное водное пространство, на котором свободно могла бы маневрировать целая эскадра. Лаго Ново, укрепленный мною, может стать Гибралтаром Амазонки; все военные силы Бразилии не в состоянии будут выгнать нас оттуда; наконец, если мы будем сильны, то наше существование будет официально признано или по крайней мере терпимо, чего с нас для начала достаточно!

- Черт возьми, приятель, вы мне столько наговорили!..

- Наконец-то, я с удовольствием вижу, что вы хотите быть благоразумным!

- Ничего больше не остается!

- Нет, нет, я вовсе не этого хочу; я не желаю никакого принуждения, понимаете? Я спрашиваю, принимаете ли вы охотно, с радостью мое предложение и обещаете ли служить, как говорится, верой и правдой, с полным усердием и преданностью?

- Ударим по рукам, приятель! Решено!

- Хорошо, ловлю вас на слове, но знайте, что я буду за вами следить! А теперь, для начала, надо снять судно с мели, это прежде всего. Оно сегодня же к ночи должно быть отведено в сохранное место. Я не моряк, но знаю, что для этого достаточно разгрузить судно или, по крайней мере, облегчить его. Прикажите выкинуть за борт быков, а кайенцы пускай на этот раз подтянут свои животы. Через полчаса это будет сделано, и пароход всплывет. А теперь проводите меня в свою каюту и будьте любезны вручить мне ваше оружие, если у вас оно имеется, и все судовые документы.

В продолжение этого довольно длинного разговора, одинокий пассажир, не принадлежащий к составу труппы, встревоженный остановкой парохода и смущенный появлением парусного судна, незаметно поднялся по лестнице, ведущей из салона, или кают-кампании, наверх, и слышал, оставаясь невидимым в люке, весь разговор между Диего и капитаном.

Уловив из разговора все, что для него было важно, он спокойно спустился в салон и сообщил своим товарищам по несчастью о случившемся, причем в заключение сказал:

- Господа, надо вам вооружиться терпением и мужеством: положение, хотя и тяжелое, и опасное, но все же, быть может, не отчаянное. Кроме того, бандит, во власти которого мы все теперь находимся, имеет надобность во мне... Надо только нам быть полностью солидарными, а затем будем мужественны и терпеливы!

В этот момент Диего, в сопровождении капитана, появился в раскрытых наполовину дверях общей каюты.

Жест невольного удивления вырвался у него при виде незнакомца, стоявшего впереди группы пассажиров, и безобразное лицо его даже побледнело, то есть на нем выступили сероватые пятна.

- А-а, господин Робен! - проговорил он изменившимся голосом, - я не ожидал увидеть вас здесь!

ГЛАВА IX

Ради выкупа. - По пути в Пару. - Один. - На борту "Симона Боливара". - Два врага лицом к лицу. - Новые пленники. - Душераздирающее прощание. - Из канала Марака в Кайену. - Снятие парохода с мели. - Убежище. - Плавание между водяными зарослями. - Искусство лоцмана Эстевао. - Бассейн Озерной. - Превосходная сеть внутренних путей сообщения. - Еще мечта Диего. - Разговоры, подслушанные непрошенным ухом. - Судно не пройдет. - Снятие мачт. - На озере да Як. - Возвращение в деревню.

Вот благодаря какому стечению обстоятельств, в сущности весьма простому, Шарль Робен очутился так кстати лицом к лицу со своим врагом.

Как мы помним, молодой человек был вынужден принять без возражений грубый и жестокий ультиматум Диего в момент его первого свидания с ним в карбете, на берегу Тартаругал-Гранде.

Сопротивление тогда было немыслимо, и Шарль счел себя вынужденным согласиться на условия или, вернее, требования бандита.

В настоящий момент нельзя было терять времени, имея в виду трудности и длительность пути, а также огромную величину требуемой для выкупа суммы.

В сопровождении верного индейца Табира и эльзасца Винкельмана, единственных, по-видимому, уцелевших и оставшихся в живых после разгрома серингаля друзей, Шарль Робен поспешил спуститься к впадению Апурема. Счастливый случай свел его на реке с одним из богатейших скотопромышленников этого края, с которым он изредка поддерживал дружеские соседские отношения.

Этот богатый скотовод плыл вверх по реке на своем голете до пристани, расположенной против фазенды. Узнав о катастрофе, принесшей столько несчастий молодому серингуеро, он великодушно предоставил в его распоряжение все имевшиеся у него свободные деньги, несколько тысяч франков, а также и свой голет со всем его экипажем.

Шарль принял все это с горячей признательностью, поблагодарил в немногих сердечных словах этого великодушного и прекрасного человека и тотчас же простился с ним. Молодой плантатор спустился по Апуреме до ее слияния с Арагуари, где расстался с Табирою, снабдив верного и смышленого индейца подробными секретными наставлениями.

С ним остался только эльзасец. Голет поднялся вверх по реке до поста Педро II, откуда ведет самая отвратительная из всех дорог к крепости Макапа, весьма гиперболически прозванной бразильцами "Севастополем Амазонки". Отослав обратно великодушному владельцу его маленькое судно, Шарль спустился пешком по ужасной дороге, ведущей в Макапа и тянущейся на протяжении приблизительно ста десяти километров, которые он прошел в два дня.

Здесь он поселился вместе со своим спутником в единственной гостинице города, выжидая прихода одного из пароходов, которые довольно часто ходят вверх и вниз по Амазонке.

Луи Анри Буссенар - Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 4 часть., читать текст

См. также Луи Анри Буссенар (Louis Boussenard) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 5 часть.
Ожидание это продолжалось целых восемь дней; наконец, им удалось попас...

Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 6 часть.
- Я отлично помню!.. Так идите прямо, притаитесь там в рощице камбузов...