СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Луи Анри Буссенар
«Из Парижа в Бразилию. 6 часть.»

"Из Парижа в Бразилию. 6 часть."

Вдруг из уст всех стоявших над пропастью вырвался дружный крик ужаса.

В тот же миг Жюльен увидел, что над его выступом появилась какая-то большая тень, и послышался свист и хлопанье могучих крыльев.

Огромная, чисто сказочной величины птица, с иссиня-черным оперением, с желтыми глазами, свирепыми и кровожадными, как у тигра, с плоскою, прижатою с боков головою на крепкой шее, недвижно реяла над французом и метисом.

Это был кондор.

Кондор, гигантский коршун Андов, обладающий страшной силой, равной к тому же его кровожадности.

С бесконечной высоты, на которой он обычно парит целыми часами, распластав свои громадные крылья, он зорким взглядом увидал человека, который как труп болтался над бездной.

Руководимый ненасытной жадностью, кондор, подобно камню, с дьявольской точностью низринулся к бездне и, распустив парашютом свои крылья, повис над ней.

Он приготовился к атаке. Он видел пред собою двух человек, одного живого, другого недвижного. Если он добудет хоть одного из них - у него будет пища на целый день.

Он вытянул вперед свою хищную голову с раскрытым кровожадным клювом и свои светло-желтые лапы с крепкими и острыми, словно железными, когтями.

Бесстрашный Жюльен, сознавая, как дорога каждая секунда, изо всех сил налег на канат и ценой не человеческого усилия поднял метиса вровень с уступом.

Снова кондор устремился на человека, движимый своей алчностью.

Тогда Жюльена захлестнул порыв ярости. Он почувствовал, что силы в нем удесятеряются и он способен теперь на самый отчаянный поступок.

Не думая о том, что сам может каждую минуту сорваться в бездну, повинуясь лишь внезапному неосознанному порыву, он дважды обернул ремень вокруг своей левой руки, принимая на нее всю тяжесть тела майордомо, а правой выхватил из ножен свой мачете и, изогнувшись над бездной, со всего размаха ударил кондора саблей по голове в тот самый момент, когда клюв хищника уже был обращен к горлу метиса...

Мачете с треском обрушилось на голову чудовища и раскололо ее пополам.

В тот же миг, вырвавшись из руки Жюльена, мачете ударяется об утес и, отскочив с звонким металлическим стуком, падает в бездну. Вслед за ней летит в пропасть и кондор.

Метис открыл глаза. К нему начала возвращаться память. Руки его судорожно схватились за выступ, и это бессознательное, инстинктивное усилие дало возможность Жюльену ухватить ремень опять обеими руками и окончательно втащить несчастного на скалу.

Чрезмерное напряжение сил изнурило Жюльена. Он на минуту присел, опасаясь головокружения, которое очень легко могло у него начаться вследствие прилива крови к голове.

Но у подобных натур приступ слабости, как правило, непродолжителен.

Сверху послышался голос Жака:

- Привяжи ремень к, веревке, я спускаю ее тебе. Готово?

- Да. Тащи.

- Хорошо. Привязывай теперь товарища - мы его вытащим.

- Готово. Поднимай.

Жак с помощью appiepo и обоих пеонов - подстраховка в таких случаях не повредит - с необыкновенной силой потянул вверх веревку.

Вслед за метисом скоро и благополучно подняли и Жюльена.

- Господин! Господин! - воскликнул майордомо, бросаясь к ногам своего спасителя, как только тот ступил на твердую землю.- Я бедный дикарь, полунегр, полуиндеец. Мне нечего предложить тебе в благодарность, кроме жизни, которую ты мне спас. Позволь мне следовать за тобой всюду. Я буду твоей вещью, твоим рабом.

- Хорошо, сын мой, оставайся со мной, если хочешь,- отвечал ласково и серьезно Жюльен.- Но только не считай себя обязанным мне сверх меры. Я лишь исполнил свой долг.

-

Путешественники миновали город Таторильяс, расположенный на высоте трех тысяч девятисот метров над уровнем моря.

Вскоре начался спуск с гор. Стала появляться растительность, характерная для южных широт, встречались пальмы, бамбуки, геликонии.

Путники проехали берегом Рио-Химбо, увидав строящуюся ветвь железной дороги до города Ягуаки. Это первая железная дорога в Экуадоре.

На следующий день вечером они уже достигли берегов реки Гуаякиля, вобравшей несколько значительных притоков: Гуаяса, Дуле, Бабагайо, Якуаки и др.

Здесь они остались ждать до следующего утра прибытия парохода, на котором собирались перебраться на другой берег реки, где находился знаменитый экуадорский порт Гуаякиль.

Впрочем, и в этом городе наши друзья рассчитывали пробыть недолго.

Они предполагали лишь завизировать свои паспорта в консульстве, получить свою корреспонденцию и сейчас же ехать дальше.

Поэтому они оставили майордомо, appiepo, пеонов и мулов на небольшом постоялом дворе на берегу реки, а сами сели на пароход, три раза в день перевозящий через реку пассажиров, и благополучно прибыли в город.

Дел у наших друзей, однако, оказалось гораздо больше, чем они предполагали. Все формальности с паспортами были исполнены быстро, но что касается полученной на их имя корреспонденции, то разобраться с нею оказалось не так-то легко.

Ни Жюльен, ни Жак не ожидали такого громадного количества бумаг.

Это был целый ворох накопившихся за несколько месяцев журналов, брошюр и давным-давно посланных визитных карточек.

Целого дня едва хватило на то, чтобы только сориентироваться в этом потоке, а на прочтение всего понадобилась бы еще неделя.

Жак предложил универсальное средство избавиться от такого каторжного труда.

- Меня нисколько не интересует,- заявил он,- что делалось в мире за время нашего путешествия. Поэтому я бы все это просто сжег не читая.

- Ты забываешь, что тут должны быть письма, очень нужные для нас.

- Да, правда, я чуть не забыл о Федоре Ивановиче.

- Вот именно. Тебе очень нравится в Гуаякиле?

- Нравится! Да я просто не чаю, как вырваться отсюда, хотя и двух часов не прошло, как мы здесь. Меня невыносимо раздражает здешняя сутолока.

- Хорошо, сделаем вот как. Запакуем всю эту груду бумаг в тюки, сядем на пароход и переедем на тот берег, где мы оставили наших людей и мулов, раскинем там палатку и проведем денек-другой в тиши полей, вдали от шумного света.

- О, это прекрасно! Так поспешим!

К вечеру все было готово, и в тот же вечер оба друга, комфортабельно расположившись в своей палатке, "разбирались в хламе" (по выражению Жака) при свете двух свечек, привезенных из Гуаякиля ad hoc (Для этой цели (лат.)).

У Жака с первого же раза оказалась очень счастливая рука.

Порывшись с четверть часа в одной из кип, он вытащил два конверта, связанных вместе тоненькой бечевкой. На обоих стоял ричфильдский штемпель.

- Из Ричфильда! - вскричал он, делая причудливое и очень игривое антраша между разбросанных кип.- Это от Федора Ивановича! Я зцаю по почерку!

- Браво! До остального нам, значит, нет никакого дела.

- А другое письмо от кого?

- Ей-богу, никак не пойму. Что за странная каллиграфия! Вот так буквы!

- Перро! Да это от Перро! - вскричал Жак, разломав печать.- Бедный Перро - это он самолично "берет перо в руку..."

- Читай скорее, полно тебе.

Жак, большой любитель комфорта, поудобнее расположился среди раскиданных бумаг и принялся за чтение.

"Дорогой господин де Кленэ, дорогой господин Арно.

Не без большого колебания я беру перо в руку, желая описать вам подробно все наши приключения.

Господин Лопатин уже описал вам все, что может быть вам интересно, и, разумеется, я не смею соперничать с таким искусным рассказчиком: ведь вы сами изволите знать, какой он оратор.

Но господин Лопатин сказал, что если я еще и от себя напишу вам несколько строк, то это доставит вам большое удовольствие.

Скажу я вам, во-первых, что все мы втроем уже больше не служим в меховой компании. И вы не думайте, что самовольно - нет, нам разрешил сам мистер Андерсон, начальник фактории Нулато.

Золота у нас добывается - пропасть.

Мы очень рады за господина Лопатина. Это поправит его состояние, и он будет по-прежнему богат.

Надо вам, кстати, сказать, что мы никак не могли с ним сговориться насчет нашего жалованья.

Он вздумал нам предложить такое жалованье, какое постыдился бы взять себе даже комендант форта Нулато: до того оно велико.

Я, разумеется, наотрез отказался.

Тогда хозяин (вот какой он упрямый!) выдумал сделать нас дольщиками в своем предприятии.

- ...Нам так много не нужно,- отвечал я господину Лопатину.- А вы лучше вот что сделайте: так как скоро по случаю холодов работу придется прекратить на полгода, то я попрошу вас отвезти нас всех троих в гости к господину Арно, на дачу. В Бразилии очень тепло, а я солнечного удара не боюсь.

- Я согласен,- отвечал наш хозяин.

При этом он даже засмеялся, а это с ним бывает редко.

- Потом,- говорю я ему дальше,- если ваши дела будут идти и на будущий год так же хорошо, как теперь, то вы свозите одного из нас во Францию. Нам бы так было приятно повидать "старую родину".

- Перро,- сказал мне тогда господин Лопатин своим приятным, твердым голосом,- с наступлением холодов мы все вместе уедем с прииска и вчетвером поедем в Бразилию.

Затем мы вместе с господами Арно и де Кленэ определим, сколько приходится на нашу долю и сколько на вашу. Решению наших общих друзей вы уже, конечно, подчинитесь без всяких споров - не так ли?

Понятно, я обещал. Неучтиво было бы не согласиться.

Так вот, господа, в каком положении наши дела.

Признаться, хотя мы и не перестаем работать с прежним усердием, однако терпеливо ждем первых заморозков.

А как только они появятся - в путь, в страну, где греет жаркое солнце.

В ожидании этого счастливого дня, господа, позвольте старому охотнику и двум его братьям, Жофруа и Андрэ, засвидетельствовать вам свое искреннее почтение и совершенную преданность.

Перро Старший.

Карибу, 28 сентября 188..."

- Черт возьми! - вскричал вдруг Жак.- А ведь сегодня 12 ноября. Теперь там, должно быть, уже настали холода. Если так, то наши друзья уже выехали и приедут в Жаккари-Мирим раньше нас.

- Очень возможно. Наверное, так оно и будет,- ответил Жюльен.- Ведь они не станут избегать моря и поедут, разумеется, на корабле.

- Жюльен? - помолчав немного, спросил нерешительно Жак.

- Что?

- Вернемся в Гуаякиль и сядем на корабль.

- Как? Это говоришь мне ты, Жак,- ты?

- Да, я.

- Нет, голубчик, теперь уж поздно. Теперь я и сам не хочу. Мы непременно должны проехать в Бразилию сухим путем... слышишь: должны. Я во что бы то ни стало желаю докончить начатое.

- Но, послушай, если они приедут в гасиенду без нас...

- Велика беда!.. Бразилия славится гостеприимством. Управляющий примет их тем более радушно, что они приедут в качестве друзей его будущего патрона. Успокойся же, милый друг, и едем в Перу.

-

Спустя десять дней после краткого визита в Гуаякиль, то есть 22 ноября, Жюльен и Жак стояли на набережной Салаверри новой гавани Трухильо.

Путешественники отпустили appiepo и пеонов, сели на поезд железной дороги и приехали в Салаверри.

Дорогой в вагоне французы завязали новое знакомство. С ними ехал необычно словоохотливый пассажир, перуанец, добродушная общительность которого заставила наших путешественников изменить их обычной сдержанности с незнакомыми.

Новый знакомый наших путешественников довольно правильно говорил по-французски.

Разговор шел о жестокой войне, которая велась в то время между Перу и Чили и имела далеко не благоприятные последствия для Перу.

Когда он упомянул о военных поставках из Европы, французам сию же минуту вспомнилось приключение с контрабандистами.

Жюльен заметил своему собеседнику, что доставка из Европы, оружия вещь ненадежная, что суда контрабандистов подвергаются риску быть захваченными чилийскими крейсерами, или попасть под эмбарго (Запрещение на заход в порты страны не принадлежащих ей судов.) нейтральных государств, или же, наконец, потерпеть крушение.

- О, нет, это случается крайне редко,- с живостью возразил перуанец.- К тому же поставщикам деньги выплачиваются уже после доставки материала, так что мы нисколько не рискуем.

- Теперь я понимаю, отчего так страшно взбесился капитан Боб и его достойный компаньон Бутлер,- вскользь, но очень кстати заметил Жак.

- Как! Вы знаете этих негодяев? - с живостью воскликнул перуанец.

- Увы, к нашему несчастью,- отвечал Жюльен и в нескольких словах описал сцену крушения шхуны.

Перуанец выслушал рассказ чрезвычайно внимательно и впервые ни разу не перебил по своей всегдашней привычке собеседников, дав им высказаться до конца.

- Во всяком случае это крушение принесло нам большие убытки,- задумчиво произнес он, выслушав рассказ,- и на целый месяц задержало вооружение значительной части ополчения. На этих двух американцев я, чтобы вы ни говорили, продолжаю все-таки смотреть как на негодяев. Этого же мнения, сколько я знаю, держится и наше правительство, так что если когда-нибудь они осмелятся ступить на перуанскую землю, то...

- Их повесят, конечно.

- Нет, синьоры, их казнят как изменников: расстреляют в спину.

- А мы со своей стороны готовы оказать вам содействие в поимке. Однако, к сожалению, я не думаю, чтобы для них скоро пробил час возмездия.

- Quien sabe? (Кто знает? (исп.).- Прим. авт.) - каким-то загадочным тоном произнес перуанец.

Скоро поезд пришел в Салаверри. Перуанец предложил путешественникам временно остановиться в одной из местных гостиниц, в которой, впрочем, не было ни малейшего намека на какой-либо комфорт.

Сам же он отправился в Трухильо, чтобы приготовить там все к их приему - так, по крайней мере, он объявил.

Дружески простившись с новым знакомым, французы задержались на набережной. Их внимание привлекла разгрузка корабля и высадка с него пассажиров.

В других гаванях это дело очень простое, но в тихоокеанских все осложняет сильный прибой.

К кораблю подъезжает огромный плот, который под действием качки попеременно то поднимается волнами вровень с бортом корабля, то ныряет опять вниз.

Тем временем на корабле готовят "журавли". К цепи "журавля" прикрепляют бочку, которая служит своеобразной кабиной для пассажира; цепи приводятся в действие на блоках - и пассажир в бочке переправляется на пляшущий по волнам плот.

Принявший таким образом пассажиров плот тяжело плывет к берегу, раскачиваемый волнами, которые с головы до ног обрызгивают пассажиров.

Наконец те высаживаются на берег, промокшие до костей, и поздравляют себя с благополучным прибытием в Салаверри.

- Господи Боже мой! - бормотал Жак, глядя на это.- А я-то, дурак, едва не сел на корабль в Гуаякиле! Что бы со мной было, если бы меня начали этак таскать!..

Тем временем высадка с парохода приняла юмористический оборот.

Высаживалось английское семейство, состоящее из папаши, мамаши, трех мисс и пятнадцатилетнего юноши. Толстый папаша совершенно не мог стоять на ногах, и в бочку его сажали четыре носильщика, с трудом удерживавшие такую тяжесть.

В эту минуту к путешественникам подбежал метис Эстеван и доложил, что прибыла обещанная перуанским синьором карета, чтобы везти их в гостиницу с громким названием "Jran Hotel de la Patria y de los etrangeres".

Два друга не без сожаления покинули пристань, где в это время миледи спускалась в бочке на прыгающий по волнам плот.

- А мне так хотелось понаблюдать, чем все это кончится,- сказал Жак, садясь в карету, которую резво помчали сильные лошади чилийской породы.

Четверть часа спустя путешественники прибыли в Трухильо, столицу департамента Либертад,- тихий, благоустроенный город со средневековым колоритом.

Далее карета миновала еще одну улицу и въехала в ворота в какой-то стене, не менее мрачной, чем стены монастырей.

Ворота закрылись, и друзьям навстречу поспешил их новый знакомый - перуанец, любезно оповещая их о том, что комнаты для них готовы.

В подобных обстоятельствах у всякого путника прежде всего возникает желание умыться и переодеться.

К услугам наших путешественников сейчас же явился громадного роста негр в ливрее со светлыми пуговицами. Они прошли за ним, в сопровождении своего метиса, в маленькую комнатку, с выбеленными стенами. Пол комнаты был устлан циновками, единственное окно, находившееся по какому-то странному случаю под самым потолком, было заделано крепкой решеткой.

- Вот комната для ваших сиятельств,- глухо произнес негр и быстро исчез, захлопнув за собою дверь и для чего-то заперев ее снаружи на задвижку.

Жак и Жюльен, заподозрив подвох, принялись изо всех сил барабанить в дверь, требуя, чтобы ее сию минуту отперли.

В стене беззвучно отворилась маленькая форточка, и просунулась голова перуанца, предложившего им не шуметь и подождать немножко.

- Не потрудитесь ли вы нам объяснить, что значит эта гнусная ловушка? - вскричал с негодованием Жюльен.

- Вы находитесь в городской тюрьме,- было им ответом.- При вашем аресте не было подстроено вам никакой ловушки. Страна, ведущая войну, имеет право всеми средствами защищаться от авантюристов, которые ее эксплуатируют и содействуют ее разорению.

- Но мы просто французские путешественники, нисколько не причастные к боевым действиям.

- Будет притворяться!.. Хоть вы и прекрасно говорите по-французски, тем не менее вы все-таки американцы, а не французы.

- Даю вам честное слово дворянина, что я граф Жюльен де-Кленэ, а это мой друг Жак Арно. Но вы, конечно, не верите словам: вы, без сомнения, полицейский... поэтому...

- Да, я начальник здешней полиции... к вашим услугам, полковник Бутлер... и капитан Боб.

- Как вы сказали? - переспросил опешивший Жюльен.

- Я говорю, что вы, называющий себя графом де-Кленэ, не кто иной, как полковник Бутлер, вор-американец, а ваш товарищ - капитан Боб, моряк-кораблекрушитель. Что вы на это скажете?

- Скажу, что вы очень искусный начальник полиции.

- А! Значит, вы сознаетесь, что вы американцы?

- Да, черт вас возьми, взгляните на наши паспорта!

- Мало ли что пишется в паспортах,- к тому же они у вас подложные.

- Как это? Не угодно ли вам объяснить?

- Неделю тому назад я собственноручно подписывал паспорта настоящих господ де Кленэ и Жака Арно, французских путешественников, севших в Трухильо на пароход, отходивший в Бразилию. Эти два господина не делали секрета из своего путешествия, они с многочисленною свитой ехали получать в наследство богатую гасиенду Жаккари-Мирим и в доказательство предъявили даже письмо завещателя. Вы видите сами, что ваша уловка очень груба и делу не поможет. До свиданья, господа, напоминаю, что у нас изменников расстреливают в спину.

Глава V

В тюрьме.- Похитители наследства.- Перед военным судом.- Опереточные генералы.- Обвинение.- Притворная уступка председателя.- Курьер в Лиму.- Письмо к французским представителям.- Пытка сластями.- Нет вам воды! - Ужасные страдания.- Военный суд, состоящий из одного человека.- Пли!- Кто эти новые лица! - Поиски метиса.- Бумага, вследствие которой можно взорвать город и опустошить целую провинцию.- Scottia.- Ультиматум.- Десять минут срока.- Динамитный патрон.- Эстеван и тюремщик.- Начальник полиции прижат к стене.- На корвете.- Ночь на корабле.- Качка.- Прощание с английскими офицерами.- В Лиме.- Озеро Титикака.- Оригинальное топливо.- Морская болезнь побеждена.- Прибытие в Чуквизаку.

Камера, в которую заперли Жака и Жюльена с их метисом, представляла довольно опрятную комнату с оштукатуренными стенами и одним окном наверху.

Беглый осмотр помещения скоро утвердил французов в мысли, что заперты они крепко и убежать отсюда невозможно.

Когда миновал первый приступ гнева и изумления, друзья постарались хладнокровно обсудить то положение, в котором они оказались.

Жак полагал, что все это лишь недоразумение, которое очень скоро разъяснится. Он верил в добросовестность перуанской администрации, у которой не было причин сомневаться в подлинности их бумаг.

Жюльен недоверчиво качал на это головою. Он не разделял оптимизма своего друга.

- Припомни,- говорил он,- припомни состояние умов в нашем обществе во время страшной войны с Германией. Мы дошли до такой подозрительности, что в каждом иностранце, в каждом человеке с не совсем чистым произношением или одетым не как другие видели шпиона.

- Что же из этого следует?

- А то, что Перу находится в таком же положении, как и мы во время войны с Пруссией. Перуанцам не хочется признаваться в своих поражениях. Они лихорадочно мечутся, кидаются во все крайности, обвиняют и Бога, и людей, и чилийцев, одним словом - ищут козлов отпущения, чтобы утолить раздражение толпы.

- Ты прав, Жюльен. Дело наше плохо, тем более что подлецы-американцы через этот город проехали недавно...

- И, по-видимому, в нашем обличье.

- Украв у меня бумажник с документами и бросив нас в больницу для прокаженных.

- Да, слов нет, ловкачи. Их план очень прост: они едут на пароходе в Рио-де-Жанейро, направляются в гасиенду Жак-кари-Мирим и вступают во владение наследством.

Во время этого разговора снова отворилась форточка, и голос мрачного сторожа глухо произнес:

- Господа, приготовьтесь явиться перед военным судом.

Вслед за тем в комнате послышался звук вращающегося вала.

Правая боковая стена камеры качнулась и медленно поднялась вверх, точно занавес в театре, открыв ярко освещенную многолюдную залу, отделенную от камеры толстой железной решеткой.

На подиуме за столом, покрытым черным сукном, сидели члены военного суда, пятеро чопорных господ, преисполненных сознания своей избранности. Их роскошные мундиры представляли верный слепок с военной формы французских генералов, но только богатое шитье, сверкавшее на них, было добыто не в честных боях за родину, а в междоусобицах и крамолах.

Генерала, не служившего в действующей армии, не нюхавшего пороха в битвах, видно сразу. Нет у него того достоинства, той военной выправки, той величаво-спокойной простоты движений, которая отличает истинного солдата.

В качестве комиссара от правительства при суде состоял сам господин начальник полиции, облаченный в мундир простого полковника. Напротив со своим помощником восседал секретарь, тучный каноник с толстым, красным лицом, двойным, если не тройным, подбородком и маленькими хитрыми зелеными глазками.

Помощник секретаря, длинный, тощий, сухой монах, с вечно опущенными глазами, являл резкую противоположность своему начальнику.

Наконец, справа и слева стоял взвод солдат при оружии. Внешний вид их был довольно непрезентабельный, и в них никак нельзя было узнать тех воинов, которые во всех сражениях - надо отдать справедливость перуанской армии - выказывали чудеса храбрости...

При появлении арестантов солдаты подобрались и взяли ружья к ноге, готовые при первой же необходимости кинуться на защиту расфранченного опереточного генералитета, восседавшего за судейским столом.

Предложив подсудимым сесть, его превосходительство господин председатель военного суда задал им протокольные вопросы о звании, имени и фамилии и прочее.

Секретарь уселся поудобнее в своем кресле и задремал, предоставив своему помощнику записывать вопросы и ответы по его усмотрению.

Затем председатель, перелистывая составленный начальником полиции обвинительный акт, инкриминировал (Поставил в вину.) подсудимым нелепую басню, превращавшую безобидных французских путешественников в преступных авантюристов. Затем он сделал заключение по этому делу и в итоге предложил подсудимым во всем признаться и подписать протокол.

Странный ход процесса поразил Жюльена. Пылая негодованием, он произнес горячую речь, в которой доказывал, что они действительно французские путешественники, ссылаясь на паспорта, находящиеся при них.

- Я уже говорил вам, синьор,- перебил речь Жюльена начальник полиции,- что паспорта можно подделать. Да и кто, гисонец, докажет, что вы не похитили их у подлинных владельцев?..

- Скажите, господин начальник полиции,- произнес с глубочайшим презрением Жюльен,- скажите, дорого ли заплатили вам те два негодяя, которые опередили нас здесь? Я говорю о настоящих Бобе и Бутлере, преображению которых вы, очевидно, содействовали... за хорошие деньги, разумеется.

Начальник полиции позеленел и заскрежетал зубами.

- Ты лжешь, иностранец-собака! - вскричал он вне себя от бешенства.

- А! Вот как!.. Я очень рад. "Собака-иностранец"? Прекрасно. Слово сказано, а в нем-то и вся суть. Сознавайтесь же прямо и откровенно, что в этом и заключается главное обвинение. За последние дни вы, вероятно, получили дурные вести с театра военных действий. За неимением реальных побед вы удовлетворяете раздраженное общество юридическими расправами над иностранцами. Вам нечем сгладить свои поражения, нечем оправдаться в собственных ошибках, вот вы и кричите: "Смерть шпионам-иностранцам! Казнить их!.." Реляций о победах нет, так вместо них вы развлекаете тупую чернь кровавыми спектаклями...

В это время снаружи, через окна ворвался в залу гул собравшейся перед зданием толпы. И словно эхо после восклицания Жюльена, донеслись выкрики:

- Смерть изменникам!.. Смерть иностранцам!..

- Что я говорил! - иронически-торжествующим тоном продолжал граф де Кленэ, между тем как члены суда смущенно молчали.- Разве я не оказался прав? О, я все отлично понимаю. Я вижу вас насквозь. Вы просто гонитесь за дешевой популярностью. Но только вы не особенно удачно выбрали нас в качестве жертв на заклание. Мы - слышите вы это? - мы не намерены платить за ваши политические и военные промахи.

- Смерть шпионам! - ревела толпа. Послышались глухие удары в двери здания.

- Что же вы молчите, господа судьи? Что ж не произносите свой правый приговор? Посылайте же нас на казнь: это зрелище с успехом может заменить бой быков... Нет? Вы не хотите? Отчего? Сказать вам? Да просто оттого, что вы не смеете.

Опереточные генералы заволновались. За судейским столом послышался ропот, разбудивший каноника-секретаря.

- Да, я повторяю вам это в лицо: вы не смеете. Не смеете потому, что вы твердо убеждены в том, что мы французы. И вы наивно полагали, что мы подпишем какой-то там подложный протокол, который вы нам подсовываете! Да с чего вы это взяли? Правда, в данную минуту мы в ваших руках, но ведь существует же международное право, которое служит нам защитой. Не думаете ли вы в самом деле, что наши следы потеряны от самого Гуаякиля? Успокойтесь. Нас найдут, и дипломаты потребуют вас к ответу за нашу гибель. Поэтому предъявляю вам ультиматум: немедленно возвратите нам свободу или бойтесь последствий злодеяния.

- Но, синьор,- возразил смущенный и несколько даже напуганный председатель суда,- я все это и сам хорошо понимаю. Однако примите во внимание и наше неловкое положение. Неделю тому назад в Трухильо сели на пароход два иностранца, ехавшие в Бразилию. Они носили ваши имена и были снабжены документами, удостоверяющими их личности. Разумеется, им дали свободный пропуск в силу того же международного права, на которое ссылаетесь вы.

- Довольно! - резко перебил Жюльен председателя.- Довольно, ваше превосходительство. Скажите мне одно: есть у вас в Перу правосудие или нет? И сами вы кто - слуги закона или убийцы?

- Что вы хотите этим сказать?

- В Лиме есть французский резидент и начальник французского порта адмирал Дюперрэ. Оба меня знают. Прикажите отправить в Лиму курьера с письмом от меня. Вот все, что я пока требую от вас, господа судьи, во имя правосудия и вашей военной чести.

- Хорошо, синьор. Ваша просьба будет удовлетворена. Завтра утром в Лиму отправляется курьер. Господа, заседание закрыто.

Снова опустилась подъемная стена, отделив арестованных от залы судебного заседания.

Решение председателя было встречено громким ропотом.

- Ваше превосходительство, что вы сделали? - с волнением подбежал к председателю начальник полиции.- Неужели вы вправду пошлете курьера?

- Конечно, пошлю.

- И он доедет до Лимы?

- Он должен доехать, чтобы передать посланнику и адмиралу письмо. В этом наша гарантия.

- Не понимаю вас, ваше превосходительство. А вдруг они окажутся невиновными?

- Это все равно. Когда вернется курьер, будет уже поздно.

- Почему?

- Потому что до Лимы полтораста миль и десять дней пути, а подсудимые виновны или нет, сознаются во всем раньше этого срока.

- Вы думаете?

- Убежден.

- Как же вы добьетесь этого дознания?

- О, конечно, мерами самыми кроткими,- многозначительно закончил председатель.

После допроса пленники получили через сторожа-негра чернила, перо и бумагу, и Жюльен немедленно написал письма к французскому посланнику в Лиме и к начальнику французского порта в Кальяо.

Сторож сообщил путешественникам постановление военного суда, предписывавшее немедленно выпустить на свободу метиса Эстевана, потому что тюремными правилами не дозволяется заключенным иметь при себе прислугу.

- Хорошо,- спокойным голосом отвечал Жюльен, подавляя легкую дрожь.

Сторож ушел, а метис громко зарыдал, до глубины души огорченный разлукой с теми, ради кого он готов был пожертвовать всем.

- Дураки! - сказал граф де Кленэ тихо Жаку.- Этой мерой они, вероятно, хотят усилить строгий режим нашего заключения и вернее соблюсти тайну...

- Удалив лишнего свидетеля,- перебил друга Жак.

- Очень может быть. Во всяком случае, в этом распоряжении содержится и положительная для нас сторона. У нас теперь явилась возможность послать в Лиму собственного курьера.

- Это верно.

- Следовательно, Эстеван отправится в Лиму, но, разумеется, не с казенным курьером, а отдельно от него. Этим властям не следует слишком много доверять.

Прошло два часа, в течение которых Жюльен успел дать метису самые подробные и точные наставления. Затем снова явился тюремщик, принеся два больших закрытых сосуда с пищей для заключенных.

- Хорошо,- холодно произнес Жюльен.- Письма наши готовы, возьмите их кстати для передачи курьеру.

Затем, обращаясь к метису, граф прибавил:

- Можешь идти... Счастливец: ты на свободе!.. Прощай.

- Прощайте, синьор,- произнес, рыдая, молодой человек.- Я никогда не забуду вашей доброты ко мне.

- Раб! - сердито проворчал негр, презрительно пожимая плечами и выталкивая метиса в коридор.

- Вот так потомок дяди Тома! - сказал Жак.- Нечего сказать, хорош... Но, однако, в желудке у меня черт знает что делается. Надо поскорее попробовать, чем здесь кормят.

Он снял крышку с одного из сосудов, попробовал и состроил гримасу удивления. В нем оказалось какое-то желе, густое и плотное.

- Черт возьми!

- Что такое?

- Да ведь это варенье! И, надо сказать, превкусное.

- Очень вкусное,- подтвердил Жюльен, отведав в свою очередь поданного яства.- Только ведь это не питание.

- Еще бы! Вместо обеда - один десерт.

- Но так как нам больше ничего не несут, то придется довольствоваться и этим, памятуя, что сахар в соединении с растительными веществами составляет все-таки некоторый суррогат пищи.

Наевшись густого желе, французы, естественно, захотели пить и обнаружили, что в камере нигде нет воды.

- Должно быть, забыли,- проворчал Жак.- Виданное ли дело: тюрьма без классических хлеба и воды.

Они принялись звать тюремщика, стучали кулаком в стену. Но на их зов не откликалась ни одна живая душа.

Бесцельно потратив силы, друзья растянулись на постелях и впали в забытье.

Ночь была длинная. Томимые жаждой, с пересохшим горлом и воспаленными губами, заключенные пребывали в мучительном состоянии полусна, полуяви.

На другой день рано утром в камеру опять вошел негр с двумя точно такими же сосудами как и накануне.

- Воды! Воды давай нам! - закричали французы, лишь только он показался в дверях.- Что ж ты вчера нас без воды оставил?.. А это что такое? Опять варенье? Так неужели нас все время здесь будут кормить этой гадостью?

- О синьоры,- с самым любезным видом возразил сторож,- у вас будет самый разнообразный стол.

- Разнообразный?

- Да. Извольте заметить: сегодня варенье другое.

- Как, негодяй?.. Другое варенье? Ты смеешься над нами?

- Смею ли я, синьоры?.. Нет, в самом деле: вчера вам давали лимонное желе, а сегодня кокосовое...

- А воды?

- У нас в тюрьме заключенным не полагается вода,- отвечал негр, оскаливая белые зубы, которым позавидовал бы любой волк.

- Как, негодяй! Не даешь воду? Что ж это такое? Или нас хотят довести до бешенства? Ну хорошо же: ты ответишь за всех.

Но негр проворно шмыгнул за дверь и запер ее на ключ. Жак, вне себя от гнева, принялся сыпать самые злобные ругательства, которые, впрочем, были столь же бесполезны, как и его удары кулаками и ногами в запертую накрепко дверь...

Прошло два, три, четыре дня. Страдания бедных французов становились с каждым днем невыносимее.

Тщетно силились они не дотрагиваться до приносимых сластей. Жажда была настолько сильна, что временами искушение брало верх, и узники съедали несколько ложек сладкого сока, надеясь этим обмануть жажду.

Но чем чаще они поддавались искушению, тем сильнее хотелось им пить.

На это и рассчитывали гениальные изобретатели особого рода пытки - "пытки сластями".

Да не сочтет читатель все это нашей выдумкой. Подобные факты случались в Перу во время чилийской войны и засвидетельствованы иностранными консулами.

При виде очередного кушанья Жак разразился ругательствами. Боже, что у него был за голос. Хриплый, глухой, точно замогильный.

Вдруг до слуха друзей донесся гул пушечного выстрела со стороны моря.

Друзья прислушались. Первым заговорил Жюльен.

- Чу!.. Слышишь, какие-то крики, суматоха?.. Барабанный бой. В тюрьме беготня. Нет, определенно что-то случилось.

Послышался опять звук вертящегося вала.

Как и пять дней тому назад, внезапно поднялась та же стена, отделявшая камеру узников от зала судебных заседаний.

Французы вновь увидели толстую железную решетку. За нею стоял взвод солдат.

Но судей в зале не было. Страх - чувство, очень хорошо знакомое генералам крамол и интриг.

За столом на подиуме был один начальник полиции. При нем находился помощник секретаря.

Вероятно, по перуанским понятиям, этих двух лиц было вполне достаточно, чтобы признать судебное заседание состоявшимся.

Едва ли собирался когда-нибудь суд более единодушный.

Между тем Жюльен, до сих пор постоянно призывавший Жака к спокойствию, вдруг сам почувствовал страшный прилив гнева при виде изобретателя гнусной пытки.

В порыве ярости он потерял всякую способность рассуждать и владеть собою.

Голод и жажда часто доводят человека до подобного состояния.

Бледный, с налитыми кровью глазами, он бросился к решетке, с яростными криками навел револьвер прямо на начальника полиции.

Тот побледнел и, спрятавшись за скамью, как за редут, скомандовал солдатам:

- Стреляйте в обоих!.. Пли!..

Громко звякнули ружья.

В эту самую минуту раздался страшный грохот, посыпалась штукатурка, треснула стена.

Но к великому изумлению узников они оба были живы.

Напуганные не менее их солдаты сбились в беспорядочную кучу.

Оказалось, что взрыв произошел не в самом здании, а за его пределами. Когда смолкли последние отзвуки взрыва, в коридоре послышался быстрый и мерный топот идуших строем людей.

Затем раздалась команда на каком-то иностранном языке, произнесенная звучным, твердым голосом, и лязг оружия.

Шумно распахнулась боковая дверь в залу, и тот же голос звучно скомандовал по-английски...

Начальник полиции, монах-секретарь и солдаты застыли в ужасе и изумлении.

Жак и Жюльен были удивлены не менее их.

Слова команды были следующие:

- Долой оружие!.. Я вас всех беру в плен!..

-

Получая с театра военных действий известия о беспрестанных поражениях своей армии, перуанское правительство в панике изыскивало все возможные способы занять чем-нибудь общественное мнение и отвлечь его от постыдной действительности.

Схватить невиновных, ложно обвинить их в шпионстве и расстрелять ничего не стоило для бесчестных перуанских чиновников. Этим они думали показать обществу: вот как мы заботимся о вас, как бдительно охраняем общественную безопасность.

Жюльен догадывался, что именно такую штуку и собирались проделать перуанские администраторы, и потому снабдил своего метиса самыми точными инструкциями на этот счет.

Прежде всего ему было приказано сделать все возможное для того, чтобы пробраться морем из Трухильо в Лиму.

Метис пошел отыскивать контору одной из местных пароходных компаний, чтобы взять себе билет.

На набережной, где находилась эта контора, он увидел здание, над которым развевался флаг. Посланцу французов показалось, что он уже встречал такой флаг над иностранными консульствами в Квито и Гуаякиле, и, полагая, что нашел искомое, вошел в подъезд.

Приемная здания была не заперта. Метис вошел в нее. У стола, заваленного бумагами, сидел без сюртука, в одном жилете, толстый-претолстый господин и курил сигару, потягивая при помощи соломинки какой-то напиток из стакана.

- Что вам угодно? - добродушно спросил толстяк молодого человека.

- Съездить на пароходе в Лиму,- робко отвечал метис.

- Вы ошиблись адресом, молодой человек. Здесь не пароходная контора. Здесь английское консульство... со вчерашнего дня.

Эстеван вежливо извинился. Толстяк продолжал с прежним добродушием:

- Ничего, любезный, это не беда... А скажите, пожалуйста, вы очень торопитесь в Лиму?

- О да, сударь, очень тороплюсь.

- Ну, так вы опоздали. Вчера ушел американский пароход, а французский отходит через две недели.

Видя, как его собеседник изменился в лице, толстяк пожалел бедного парня. Он предложил ему присесть и отдохнуть, затем осведомился, не болен ли он.

- Ах, сударь! - воскликнул метис, вдруг разражаясь рыданиями.- Что ж теперь будет!.. Мои господа теперь погибли!..

- Ваши господа?..

- Да, сударь... Мои господа - французские путешественники. Перуанцы посадили их в тюрьму и хотят умертвить.

- Вот как! Они французы!.. Расскажите-ка, расскажите. Это меня интересует, хотя я и англичанин. Но международное право в цивилизованных странах в равной мере распространяется на всех.

Эстеван рассказал о своих отношениях с Жюльеном и Жаком, о цели их путешествия, ложном обвинении и, наконец, о цели своей несостоявшейся поездки в Лиму.

Англичанин слушал рассказ молча, потягивая свой сироп и посасывая сигару.

- Вы, следовательно, везете письма к адмиралу и посланнику?

- Да, сударь.

- Я британский консул и в Трухильо являюсь единственным представителем европейских стран. Поэтому покажите мне бумаги, которые вы везете: мне не помешает с ними ознакомиться.

- Извольте, господин консул,- отвечал с готовностью метис.- Вот они.

Консул распечатал конверт и вынул из него несколько бумаг. Взгляд его упал на одну из них, написанную по-английски и с приложенною к ней большой печатью.

Консул развернул бумагу и быстро пробежал глазами.

Он вздрогнул, точно по его телу пробежал электрический ток.

То был известным нашим читателям охранный лист, выданный Жюльену английским министром лордом Б.

- Ну, мой милый, у вас такая рекомендация, какие мало у кого имеются. Тут есть из-за чего взорвать на воздух целый город и опустошить целую провинцию.- Молодой человек, ваши господа спасены!

- О, господин консул! - воскликнул метис.- Как вы добры, как великодушны!

- Тут не о доброте вовсе речь и не о великодушии. Я исполняю только долг. В силу этого документа я обязан министерским приказом взять немедленно ваших господ под высокое покровительство Ее величества Королевы Великобритании. Оставайтесь пока у меня, а я приму меры... Впрочем, какие же тут нужны особенные меры? Просто потребую освобождения - вот и все.

- Ну, а если вам откажут, господин консул?

- Мне-то откажут? Консулу Ее величества? Это немыслимо!

- Если прямо не откажут, начнут тянуть время... и потихоньку отравят их... Граф де Кленэ именно приказывал не поднимать тревоги, покуда мы не будем в силе.

- Покуда не будем в силе! - вскричал консул, засмеявшись.- Да, пожалуй, вы правы. Но через неделю, даже раньше, мы будем в большой силе. Я ожидаю на днях военный корабль Ее величества.

-

Наступил пятый день.

Эстеван, все время с тоской всматривавшийся в морскую даль, влетел, как пуля, в кабинет консула:

- Корабль!.. Пароход!..

- Какой флаг? - спросил консул.

- Не знаю... кажется, такой же, как здешний.

И метис указал рукою на потолок. Консул подошел к окну. К пристани подходил стройный корабль. На буг-шприте его гордо развевался английский военный флаг.

- Ура!..- вскричал консул.- Это тот самый корабль, которого я ждал: корвет "Scottia", под командой сэра Колина Кэмбля. Кричите и вы "ура", молодой человек. Ваши господа спасены. Теперь уж можно сказать наверное, что спасены.

Корабль между тем выбрал место для стоянки и бросил якорь.

Консул уложил бумаги Эстевана в герметическую жестяную коробку и предложил метису отправиться с ним на пристань и вместе сесть в бочку.

Капитан корвета, молодой стройный офицер, белокурый, матово-бледный, с голубыми глазами, бесстрастно взирал на торжественное путешествие консула в бочке на корабль.

Ступив на борт корвета, тот приблизился к капитану и отвесил ему глубокий и церемонный поклон.

- Имею честь засвидетельствовать свое почтение сэру Колину Кэмблю.

- Добро пожаловать, дорогой мистер Гоуитт. Очень рад вас видеть. Оказывается, вы уже водворились на этом негостеприимном берегу.

- Берег действительно негостеприимный. Он даже хуже, чем вы предполагаете. Я ожидал все-таки найти здесь цивилизованных людей, а между тем это какая-то дикая орда.

- Что вы! Неужели вам здесь не оказали уважения, соответствующего статусу дипломатического представителя Ее величества?

- Тут не обо мне, собственно, речь... но это все равно. Дело такое, сэр Колин, что вашим пушкам, быть может, придется заговорить. Удивительного в этом ничего не будет.

- Объясните ваши слова, мистер Соуитт,- бесстрастно возразил капитан, в глазах которого, однако, как будто что-то блеснуло.

- Прежде чем приступить к объяснению, я прошу вас просмотреть вот эти документы. Шесть дней тому назад мне передал их молодой человек, приехавший со мною на корвет... Не угодно ли?

Командир корвета "Scottia" пересмотрел поданные ему бумаги.

- И этот джентльмен,- заговорил сэр Колин Кэмбль, складывая бумаги,- просит британской помощи?

- Да, капитан, и не без основания, потому что положение обоих путешественников отчаянное, как это вы сами можете видеть из писем...

- Ну, из этого неприятного положения они выйдут менее чем через три часа, за это я вам ручаюсь, мистер Гоуитт,- ручаюсь, хотя бы для этого мне пришлось обратить весь город в груду развалин и пепла... Лейтенант, прикажите выставить боевые сигналы... Канониров к орудиям. Сорок человек морской пехоты приготовить к высадке... раздать по двести патронов на человека.

- Но, капитан, ведь это объявление войны... Нужно сначала послать ультиматум.

- Ультиматум?.. Передайте его вы лично и возвращайтесь в консульство. Я буду следить за консульским флагом: если вы его спустите, я открою огонь.

- All right!

Сэр Колин Кэмбль удалился в свою каюту, пробыл там с четверть часа и вернулся наверх уже в полной парадной форме, держа в руках только что составленную бумагу, которую и передал Гоуитту.

Это был ультиматум властям города Трухильо с требованием немедленного освобождения французских путешественников.

- Теперь вы знаете, что вам делать, любезный мистер Гоуитт. Отправляйтесь в консульство, надевайте мундир, а тем временем мои люди высадятся на берег под началом одного из офицеров и сопроводят вас до города. Слуга французских джентльменов покажет вам дорогу в тюрьму, если местные власти не исполнят нашего требования добровольно. Ступайте и знайте, что всякое ваше требование я энергично поддержу.

Солдаты морской пехоты, радуясь предстоящей переделке, на которую они смотрели как на развлечение, с большой готовностью выполнили команду. Но когда консул поспешил к властям, чтобы сообщить об ультиматуме, то ни одного человека он на месте не нашел. Все в испуге попрятались, так что никого нельзя было отыскать.

Подвернулся только один начальник полиции. Ему-то консул и изложил свои требования.

Будучи человеком хитрым, начальник полиции не отказал ему, но попробовал выиграть время.

Он попросил полчаса сроку. Мистер Гоуитт великодушно подарил ему десять минут.

- Десять минут - хорошо! - сказал негодяй и поспешно удалился.

Эстеван, зорко следивший за ним, подглядел, что тот поспешил прямо в тюрьму.

- Господин консул,- взмолился метис,- ради Бога, что вы делаете!.. Зачем вы дали этому негодяю отсрочку? Ведь он побежал прямо в тюрьму. У него наверняка дурной умысел против моих господ.

- Возможно, этот человек очень смахивает на мерзавца. Ну что ж, мы тоже можем следовать к тюрьме. Как ваше мнение, лейтенант? - обратился он к офицеру, командовавшему отрядом.

- All right! - лаконично отвечал офицер.

На городской башне пробило пять часов, когда английские солдаты подошли к массивной тюремной двери.

Лейтенант постучал в дверь эфесом своей сабли. Никто не отозвался.

- Нельзя ли выломать эту дверь? - спросил консул.

- Нет ничего легче,- отвечал лейтенант.- Займет полминуты.

Он подозвал к себе унтер-офицера и сказал ему пару слов. Тот вынул из ранца металлический цилиндр в тридцать сантиметров длины и толщиною в руку.

Из цилиндра с одного конца торчал фитиль.

Лейтенант велел солдатам отступить на несколько шагов, положил цилиндр у порога двери, зажег фитиль сигарой и пояснил консулу:

- Динамитного патрона достаточно для какой угодно двери.

В ту же минуту грянул взрыв, разнесший дверь в щепки.

Путь был свободен.

Английские солдаты во главе с офицером устремились в зияющее отверстие. Эстеван указывал дорогу к камере, где сидели заключенные французы.

Тут-то и произошла описанная выше сцена, когда лейтенант вбежав в залу, где собирались расстреливать французов, крикнул громовым голосом:

- Долой оружие!.. Я вас всех беру в плен!

Английский офицер немедленно велел разоружить перуанских солдат, которые до того были удивлены неожиданным нападением, что совершенно растерялись и даже не подумали оказать сопротивление.

К начальнику полиции и монаху-секретарю он приставил четырех солдат.

- Отступать нам придется среди разъяренной толпы,- сказал он,- поэтому не худо иметь двух таких важных заложников.

Тем временем освобожденные узники с мольбой простирали к своим спасителям руки через решетку и кричали:

- Воды!.. Ради Бога, воды!

- Выломать двери! - крикнул офицер.

Солдаты бросились исполнять приказание, как вдруг с другого конца коридора послышалась злобная перебранка.

Это Эстеван ругался с тюремным сторожем.

С самого начала операции, схватив одно из ружей, отобранных у перуанцев, он пошел разыскивать негра-тюремщика и скоро нашел его забившимся в угол коридора.

Метис потащил его к двери, угрожая штыком. Весь серый от страха, тот едва мог шевелить ногами. Эстеван, решив, что негр упирается, бранил его на чем свет и покалывал слегка концом штыка.

- Дверь, черномазый!.. Отпирай живо дверь! - скомандовал метис у порога камеры.

Негодяй дрожал всем телом так, что не мог вложить ключа в замок. Тогда Эстеван вырвал у него связку и с треском отворил дверь сам.

- Воды!.. Воды!..- продолжали взывать французы.

Два солдата побежали во двор к колодцу, наполнили водой свои манерки и бегом вернулись обратно.

Жак и Жюльен едва могли выговорить "спасибо" и жадно, как дикие звери, набросились на воду.

Утолив жажду, французы, наконец, взглянули с благодарностью на своих спасителей, узнали английские мундиры и воскликнули в один голос:

- Спасибо!... Вы нас спасли!..

Офицер молча вложил саблю в ножны, вежливо поклонился в сторону Жюльена и Жака и произнес, указывая на консула, затянутого в парадный мундир:

- Мистер Ричард Гоуитт, консул ее величества королевы Англии.

Французы поклонились.

- Сэр Эдмунд Брайтон, лейтенант корвета "Scottia",- в свою очередь консул представил офицера.

Жак и Жюльен поклонились опять.

Затем путешественники в свою очередь совершили церемонию взаимного представления, и лишь после этого все четверо обменялись крепким английским шекхэндсом (Рукопожатием (англ.).), от которого обыкновенно чувствуется ломота во всей руке от кисти до плеча.

- А ведь мы немного знакомы, мистер Гоуитт,- сказал Жюльен консулу.- Но, по правде сказать, когда я наблюдал вашу высадку на здешний берег, то никак не предполагал, что в скором времени вы явитесь нашим освободителем.

- Ао! - произнес толстяк с громким смехом.- Это вы про бочку... Не правда ли, это было смешно?

Отряд двинулся, окружив освобожденных узников, которые так ослабели от перенесенных физических и нравственных страданий, что едва могли двигаться.

Но судьба, все последнее время неумолимо их преследовавшая, вдруг сжалилась и вскоре после выхода из ворот тюрьмы послала им навстречу великолепную карету, запряженную парой сильных лошадей. В карете ехало какое-то туземное "превосходительство".

- Черт возьми! - воскликнул офицер.- Как кстати! Э! Не угодно ли выбраться вон! - обратился он без дальних околичностей к сановной особе тоном военного, привыкшего к немедленному повиновению.

Перуанский генерал тоже на повышенных тонах заговорил о международном праве, ссылаясь на то, что карета является его собственностью.

Офицер не стал его слушать и сделал своим солдатам знак, произнеся лишь одно слово:

- Взять!

Две пары дюжих рук вытащили особу из кареты и бросили прямо на пыльную мостовую, словно тюк блестящей мишуры.

Тем временем Эстеван проворно подбежал к козлам, стащил кучера за ногу, уселся вместо него сам и подобрал вожжи, точно всю свою жизнь служил в кучерах.

Лейтенант Брайтон, мистер Гоуитт, Жак и Жюльен заняли карету и с торжеством покатили в Салаверри.

Они подъехали к консульству как раз в тот момент, когда мистер Гоуитт заканчивал подробнейший рассказ о событиях, предшествовавших освобождению узников.

С моря их приветствовало громогласное "ура". Корвет подошел ближе к пристани, выбрав место чрезвычайно удобное для бомбардирования города. С борта было видно, как карета подъехала к консульству.

- Ну, господа, теперь вы сами вкусите прелесть путешествия в бочке,- сказал мистер Гоуитт, заразительно смеясь.- Вы, конечно, пожелаете пожать руку почтенному сэру Колину Кэмблю, командиру корвета.

- С удовольствием... Однако... наши костюмы ни на что не похожи... мы точно бандиты какие-нибудь.

- Ну, пустяки!.. Предстанете в чем есть. Сэр Колин не простит мне ни одной минуты промедления. Да, впрочем, я полагаю, ваш багаж...

Консул вдруг уставился на начальника полиции, который бледный и сконфуженный стоял между четырьмя солдатами и рядом с монахом.

- Послушайте, ведь это вы арестовали господ путешественников,- резко обратился к негодяю консул.- Вы должны, следовательно, знать, где их вещи.

- Но, господин консул...- залепетал перуанец.- Я право, не знаю...

- Не знаете? Кто же должен знать?.. Ну-с, так вот что я вам скажу: вот вам два часа сроку. Если по истечении их вещи не будут возвращены этим джентльменам, я наложу на город контрибуцию и заставлю вас лично отвечать. Ступайте.

Между тем на пристани были уже приготовлены бочки и плоты для переправы гостей на корвет.

Море было на редкость спокойно.

Через пять минут первый плот, на который сели Жак, Жюльен, лейтенант Брайтон, мистер Гоуитт и часть солдат, приблизился к нижней площадке лестницы корвета.

Их встретил на палубе офицер и сейчас же повел к командиру, который расхаживал по корме, но, увидав гостей, немедленно пошел им навстречу.

- Граф де-Кленэ... господин Арно,- представил церемонно, как истинный англичанин, французов командиру мистер Гоуитт.

- Капитан,- заговорил Жюльен,- нет слов выразить вам всю нашу благодарность. Вы взяли нас под свою защиту словно своих соотечественников.

- О, не стоит об этом говорить,- радушно перебил его капитан Кэмбль.- Во-первых, перед этими полудикарями все европейцы братья, во-вторых, документ, выданный вам лордом В., положительно обязывал меня оказать вам любую помощь. Но вы, вероятно, голодны. Сейчас вас проводят в каюту, а затем милости просим к столу.

Французы действительно были очень голодны и утомлены.

Врач корвета "Scottia", расспросив, чем кормили путешественников целую неделю, прописал им хорошего крепкого бульону и несколько рюмок хересу.

По прошествии часа к путешественникам стали возвращаться силы, и им уже было не страшно сесть за стол капитана Кэмбля, который дал в их честь обед, пригласив на него всех офицеров корвета.

За столом было произнесено множество тостов, большинство которых сопровождалось громким "ура!".

После этого все разошлись спать.

Жак, убаюканный качкою корабля, заснул, как сурок, и всю ночь ему грезилось, будто он идет из Франции в Бразилию... морем, через Суэцкий канал и Индийский океан. Он пересекал (во сне) Тихий океан, огибал мыс Горн и высаживался в Рио-де-Жанейро, наконец ступив на твердую землю, после трехмесячного плавания. И что самое удивительное - за все это время он не испытал ни одного приступа морской болезни!

Проснувшись утром, он с радостью обнаружил, что лежит в офицерской каюте, и тут ему вспомнились все случившиеся накануне события: освобождение из тюрьмы, обед, тосты и, наконец, ночь, проведенная на корабле.

Вдруг дверь каюты отворилась, и вошел Жюльен, одетый в городское платье, умытый, свежий и сияющий.

- О, какой ты сегодня франт! - воскликнул Жак.

- Наши чемоданы получены на корвет еще вчера во время обеда, и вот я оделся для завтрака. А скажи, пожалуйста, далеко ли нам еще осталось до Жаккари-Мирим?

- С лишком четыре тысячи километров.

- Это значит около тысячи миль. Как ты думаешь, доедем мы через три месяца?

- Надо постараться успеть раньше.

- Так поскорее в путь.

- Хоть сегодня же после завтрака, простившись с сэром Колином и мистером Гоуиттом, нашими освободителями, и еще раз пожав им руку с благодарностью.

Следуя этому намерению, два друга в тот же день покинули корвет "Scottia", несмотря на уговоры сэра Колина Кэмбля, желавшего, чтобы они прогостили у него на корабле еще несколько дней.

Но нельзя было терять ни одной минуты. Обстоятельства не допускали промедления.

Три всадника выехали в Лиму, взяв с собой по небольшому чемоданчику и оставив весь громоздкий багаж на корвете.

Проведя пять дней в неимоверно трудной дороге, французы благополучно достигли столицы Перу.

Так как более подробное знакомство с городом, насчитывающим 90 тысяч жителей, довольно богатым, но построенном однообразно и безвкусно, не входило в планы, сразу же по приезде они принялись собираться в дальнейший путь - в Боливию.

Друзья прежде всего отправились во французское посольство. Посланник был в отпуску, и Жака с Жюльеном принял первый секретарь посольства.

Дипломат застыл от изумления, когда узнал, как бесчестно поступили с путешественниками трухильские власти.

- Что я слышу? - воскликнул он.- Возможно ли такое?

- Как? Разве вы не получали нашего письма, посланного из Трухильо с курьером? - возразил Жюльен.

- Ничего не получал.

- Стало быть, мы вдвойне обязаны сэру Колину Кэмблю... Ну, да что об этом говорить. Во всяком случае, теперь мы свободны и рассчитываем сегодня же ехать дальше. Неприятный случай с нами мы пожелали довести до вашего сведения не столько ради личного удовлетворения, сколько желая пресечь возможность повторения чего-нибудь подобного.

-

В тот же вечер друзья заняли места в вагоне железной дороги, пересекающей Кордильеры на высоте 15 тысяч английских футов и доходящей до города Тамры.

Этот прехорошенький город, расположенный на высоком и замечательно здоровом месте, особенно благодетельном для больных чахоткой, они посетили мимоездом.

В Тамре они наняли одного appiepo, который достал им трех верховых мулов, одного багажного и взялся проводить путешественников до города Куцко, находящегося в 500 милях от Тамры.

1-го декабря друзья въезжали в Куцко, третий по значению город Перу, с 50 тысячами жителей, из которых почти 7/8 составляют чистокровные индейцы. Многие называют его Римом Южной Америки, и действительно, по роскоши своих построек он может смело претендовать на это название.

Железная дорога от Куцко до Пуно в то время только еще строилась и не была готова, но рельсы были уже уложены, и по ним ходили рабочие поезда: Жюльен надеялся пристроиться как-нибудь на такой рабочий поезд до Пуно.

Поезда не случилось, зато на путях стоял готовый к отходу паровоз, на котором собирался следовать до станции Сикуан, находящейся как раз посередине дороги, какой-то инженер.

За довольно крупную сумму друзья, в качестве знатных иностранцев, добыли себе разрешение ехать на тендере.

Когда они благополучно прибыли в Сикуан, то оказалось, что дорога до Хулиаки почти совсем готова. Путешественники решили этим воспользоваться, тем более что Хулиаки связывало с Пуно регулярное сообщение.

Инженер, разумеется, стал возражать, выдвигая всевозможные доводы, но ему дали "на лапу", и дело вновь уладилось к обоюдному удовольствию.

В три часа путешественники достигли Пуно, большую гавань на озере Титикака.

- Ну, друг мой Жак, нам придется немного поплавать.

- Да ведь в самом деле... Ну, да это пустяки... простое озеро.

- И пресноводное, так что мы нисколько не изменяем нашему намерению во что бы то ни стало избежать моря.

- Когда же мы отправимся?

- Да... сейчас, а то когда же? Вот уж и пароход свистит, на котором мы поедем в Боливию.

- Скажи, пожалуйста, на какой высоте мы здесь находимся?

- На высоте четырех тысяч метров, если не ошибаюсь.

- А эти пароходы... настоящие?

- Конечно, не игрушечные. Один называется "Yavari", а другой "Yapura". Они совершают регулярные рейсы между берегами - то есть между Перу и Боливией.

- А где же их строили: здесь или привезли откуда-нибудь?

- Их доставили сюда из Северной Америки в разобранном виде, затем собрали и спустили на озеро.

- На чем же их привезли?

- На мулах.

- А уголь как сюда доставляется? Тоже на мулах? Ведь в таком случае он очень дорого обходится.

Жюльен рассмеялся.

- Чему ты смеешься?

- Не твоему вопросу, не думай. Он вполне уместен. Просто я вспомнил, какое здесь используют оригинальное топливо. Ты знаешь, что такое taquia?

- Нет, не знаю.

- Это навоз баранов и лам. Им-то здесь пользуются как топливом.

- Следовательно, этого добра здесь предостаточно.

- Предостаточно; но ведь для топлива и требуется много.

- Как же так, однако? Ведь количество навоза зависит в некотором роде от доброй воли животных. Если его будет мало, то стало быть и в топливе должен чувствоваться недостаток?..

- Совершенно верно. Топлива здесь часто не хватает. По этому поводу есть даже - анекдот про одного шутника-путешественника. В одной гостинице ему подали плохой обед; суп был недоварен, мясо сырое. Он пожаловался, и ему отвечали, что не хватило taquia и потому нельзя было жарче истопить печь. Тогда путешественник воскликнул: "Ну, сторонка! Люди, чтобы пообедать как следует, должны ждать, пока животные переварят пищу!"

Друзья отправились на пристань и сели на симпатичный пароходик "Yapura", при этом Жак не выказал ни малейшей неприязни.

Воды озера слегка волновались под ветром, набегавшим с Кордильерских вершин.

Пароход был так мал, что его раскачивало даже при слабом волнении.

Вскоре Жак, ни разу не плававший по морю со времени своего неудачного путешествия из Гавра в Кан - если не считать пребывания на палубе "Scottia" - начал испытывать на себе действие качки.

Он побледнел, появилась тяжесть в висках и первые признаки тошноты.

- Черт возьми! - бранился он полусерьезно.- Я вижу, что мне так никогда и не удастся превозмочь эту проклятую болезнь. Впрочем, мы еще посмотрим...

Он собрал всю свою волю, чтобы не поддаваться слабости: ходил по палубе, совершал различные телодвижения, и действительно приглушил немного признаки тошноты.

Под конец у него разболелась голова, но в общем все обошлось благополучно и победа была полная.

Неисправимый морененавистник с гордостью победителя высадился вечером в гавани Дезагвадеро, напротив моста через одноименную реку, отделяющую Перу от Боливии.

Переночевав в селении, друзья на другой день подрядили за небольшую сумму несколько индейцев, уговорив взять их всех троих на свой плот из totra (Плетеного тростника.- Прим. авт.); такие плоты ходят вниз по реке Дезагвадеро, вытекающей из озера Титикака.

Эта широкая, глубокая и быстрая река течет с севера на юг и впадает в другое озеро - Аульягас.

Длина ее триста километров, а скорость течения местами достигает восьми километров в час. На покрытие этого расстояния потребовались два дня и одна ночь.

Затем друзья пересекли озеро Аульягас в направлении с северо-запада на юго-восток, после чего продолжили путешествие сухим путем и 5 декабря прибыли в Чуквизаку.

Глава VI

Прибытие в Жаккари-Мирим.- Управляющий уехал.- В курильне.- Жак хочет стереть полковника Бутлера с лица земли.- Прочь оружие! - Появление капитана Боба.- Спросим покойника!..- Лачуга.- Трогательное воспоминание.- Неожиданное нападение.- Четыре выстрела.- Лопатин и канадцы.- Раскаяние и прощение.- Миллионы.- Одним другом больше.- Новая жизнь.- Отъезд в Европу.- Буря.- Прибытие в Гавр.- 15 сентября.- Обед в Cafe-Anglais.- Эпилог.

От Чуквизаки до гасиенды Жаккари-Мирим оставалось по прямой тысяча девятьсот километров.

Но так как дорога, конечно же, не была прямой, а с многочисленными поворотами, то к этому числу следовало прибавить еще верных пятьсот километров, вследствие чего получалась внушительная цифра - две тысячи четыреста километров.

- Ничего,- говорил Жюльен,- доедем. При большом желании и неослабевающем усердии можно делать до сорока километров в день.

Совершая путешествие то верхом, то на лодке по рекам, они прибыли в селение Курумбу на реке Сан-Лоренцо - первую бразильскую деревню на их пути из Чуквизаки. В Курумбе они узнали, что в шестидесяти километрах к югу находится форт Альбукерк, где можно пополнить запас провизии. Комендант форта принял путешественников очень любезно, разместил у себя в доме, помог запастись провизией и даже позволил им сесть на правительственный пароход, как раз на другой день отходивший с депешами от коменданта.

Месяц спустя после отъезда из форта друзья благополучно достигли реки Жаккари-Мирим, на которой и располагалась одноименная гасиенда.

А на третий день после этого путешественники сошли на берег в двух километрах от усадьбы, добравшись до нее на тринадцать дней раньше, чем рассчитывали.

Богатая гасиенда имела вид хлопотливого муравейника.

Шумно и озабоченно бегали взад и вперед многочисленные рабочие - негры, индейцы, мулаты, метисы и китайцы, таская объемистые кули и охапки.

Жюльен и Жак, видавшие виды и готовые ко всяким неожиданностям в гасиенде, все же были немало изумлены увиденным.

Они стояли и смотрели на все происходящее, невольно вспоминая пройденный долгий путь и перенесенные лишения и опасности.

Из задумчивости их вывел приход нового лица. К ним приблизился какой-то метис, одетый в европейское платье, увешанный цепями, унизанный кольцами и браслетами и защищенный от солнца огромным зонтиком.

Он шел важно, но, увидав европейцев, любезно осклабился, снял шляпу и предложил проводить путешественников в дом.

- Вы здешний управляющий? - осведомился Жак.

- Нет, синьор. Синьор Кристовао в отсутствии, и я исполняю его должность. Но зато сам барин дома.

- Очень хорошо,- не дрогнув отозвался Жак.- Сведите нас, пожалуйста, к нему.

- С удовольствием, синьоры, с удовольствием,- заторопился метис.

Самозванец, похитивший имя и наследство Жака, восседал тем временем в роскошной прохладной курильне и предавался кейфу (Послеобеденному отдыху.).

Увидав гостей, он вылез из гамака и выступил к ним навстречу.

- Полковник Бутлер! - вскричал Жак, от гнева теряя самообладание.- Вы, кажется, поставили себе целью вечно встречаться мне на пути... Только на этот раз вы не отделаетесь от меня так дешево, негодяй! Я вас заставлю поплатиться за все подлости, которые вы учинили.

В первую минуту американец был до того ошеломлен, что не мог выговорить ни слова.

Появление этих двух людей привело его в крайнее изумление. Он никак не ожидал, что они выйдут целыми и невредимыми из больницы для прокаженных.

Но смущение Бутлера длилось только одну минуту, ровно одну. Негодяй был человек закаленный, прошедший сквозь огонь и воду и поэтому скоро оправился и обрел обычное самообладание и наглость.

- Не понимаю, милостивый государь,- сказал он, делая вид, что не узнает Жака,- по какому праву вы вторгаетесь сюда и наносите мне оскорбление в моем собственном доме.

- Полковник Бутлер! Я вас знал как вора и убийцу, а теперь вы оказываетесь вдобавок еще самозванцем и подделывателем документов. Знайте, я поклялся - при первой встрече убить вас как вредную гадину. Клятву эту я дал в больнице для прокаженных, куда вы нас так подло заперли. Пришло время сдержать клятву. Моя совесть будет спокойна, потому что я избавлю мир от гнуснейшего из мерзавцев, а когда здешние власти узнают, что вы за личность, то мне не трудно будет оправдаться.

- Караул! Помогите!..- не своим голосом завопил янки, не на шутку испугавшись, когда Жак, бледный и со сверкающими глазами, навел на него дуло своей винтовки.

В усадьбе послышались крики и торопливые шаги, потом бешеный галоп лошади, скакавшей к крыльцу.

Из седла, соскочил всадник, одним прыжком взбежал на крыльцо и, запыхавшись, влетел в курильню. Увидав происходившую там сцену, он крикнул звучным голосом:

- Прочь винтовку! Я здесь представитель владельца, я управляющий Кристовао.

Управляющий покойного дяди Жака Арно приехал как раз вовремя.

При виде Жака - настоящего Жака - он радостно всплеснул руками и весь просиял.

- Вы здесь!..- воскликнул он.- Ведь это, конечно, вы племянник моего покойного хозяина?

- Да, я,- спокойно отвечал Жак, гнев которого тем временем немного улегся.

- Не верьте ему, он лжет! - крикнул американец, которому придало храбрости присутствие сбежавшейся на шум прислуги.

В соседней комнате послышались чьи-то тяжелые шаги, дверь отворилась, и в комнату вошел нечесаный, растрепанный, заспанный капитан Боб.

- Черт вас возьми, Сайрус... то бишь Жак, я хотел сказать.... Что это вы так расшумелись здесь? Просто нет никакой возможности уснуть. Что это значит?

Вдруг он запнулся и обомлел, увидав Жюльена и Жака.

- Это значит,- отвечал полковник Бутлер,- что у нас хотят отнять это имение.

- Кто?

- Вот эти два авантюриста.

- Они? Ну, так что же? Вышвырнуть их отсюда вон - и делу конец. У нас есть прислуга, мы в силе.

- Тут, господа, речь не о силе, а о правде,- вмешался управляющий.- Наследства покойного синьора вещь нешуточная, и нужно хорошенько дознаться, к кому оно переходит.

- Что вы этим хотите сказать? - спросил полковник по-прежнему надменно, но все-таки с легким оттенком беспокойства.

- Я хочу сказать, что останется подвергнуть обоих претендентов последнему испытанию. Оно будет решающим.

- Пусть будет так,- согласился янки.- В чем же должно состоять испытание, которое вы предлагаете?

- Мы спросим покойника.

- Что такое? Это еще что за комедия с духами?

- Это не комедия. Я не позволю себе шутить, когда речь идет о памяти человека, который меня любил, как родной отец. Она для меня священна.

- И для меня тоже,- поспешил поправиться Бутлер.

- Так потрудитесь пройти на берег реки. Это недалеко: не более пятисот метров, и того, пожалуй, не будет.

- С удовольствием,- согласился Бутлер.

Но в душе у него поднялась тревога. Он почувствовал, что затевается что-то серьезное и что одной смелостью тут не возьмешь.

Он отвел капитана Боба в угол и торопливым шепотом спросил:

- Ваши молодцы здесь?

- Да, все здесь, но... пьяны, как всегда.

- Тем лучше для дела. Вооружите их хорошенько и ступайте за нами, но так, чтобы никто не видал. Когда я вам дам знак, уберете этих трех. Нужно, чтобы они исчезли бесследно... иначе мы погибли. Идите. Все зависит теперь от вас.

- Хорошо. Можете вполне на меня положиться.

- Ну-с, господа,- сказал Бутлер, подходя к управляющему и французам,- идем?

- Идем,- отвечал управляющий.- Мигуэль, возьмите с собой кого-нибудь и следуйте с нами. Вы будете свидетелями.

Все вышли из дома, разделившись на две группы: в одной - французы с управляющим, в другой - полковник с двумя служителями.

Они быстро шли по отлогому склону, поросшему купами благовонных деревьев. Вдруг разом увидели реку, протекающую внизу в зеленой долине с редкими кустами. Над рекою стоял домик в европейском стиле, с зелеными ставнями, черепичной крышей, голубятней и колодцем.

При виде этого домика Жаком овладело сильное волнение, которое вскоре сообщилось и Жюльену.

Он не мог удержаться от возгласа удивления и умиления.

- Тише! Ради Бога, молчите! В противном случае вы навредите себе,- уговаривал его управляющий.- Ну-с, милостивый государь,- обратился он к американцу,- что вы думаете об этом домике?

- Об этой гадкой лачуге-то? Думаю, что не дал бы за нее и пятисот долларов, и удивляюсь фантазии владельца, выстроившего здесь такую безвкусицу.

- И неужели этот дом вам ничего не напоминает?

- Сегодня ровно ничего. Но завтра он будет напоминать мне о неприятном посещении моей усадьбы двумя мошенниками, и поэтому я завтра же прикажу его срыть с разнести по кирпичику.

- Разнести по кирпичику этот дом! - вскричал в негодовании Жак.- Дом, который как две капли воды похож на тот, где выросли моя мать и мой дядя... на берегу Лауры, в Монлуи... где прошло и мое детство!..

- И где я провел лучшие дни моей юности! - присоединился Жюльен.

- О, я понимаю, зачем дядя велел его выстроить здесь! Эта река своей капризной излучиной напоминает Луару...

- Здесь он велел и похоронить себя,- перебил управляющий.- Здесь он и спит вечным сном, под цветами, за которыми во время моего отсутствия был, как видно, очень плохой уход. А он так любил европейские цветы!

- И что же, по-вашему, из этого следует? - дерзко спросил американец.

- Да ничего не следует. Я только констатирую тот факт, что вы, называющий себя племянником господина Леонарда Вуазена, родившегося во Франции, в городе Монлуи, в департаменте Эндры-и-Луары, между тем не узнаете ни Эндры-и-Луары, ни Монлуи, ни дома, в котором родились и жили. Равным образом я замечаю, что вы совершенно не заботитесь о могиле своего дяди, хотя знакомы с содержанием его письма.

- Это и значит, по-вашему, "спросить покойника"? - иронически осведомился полковник Бутлер.

- Это и значит, по-моему, спросить покойника. Ответ получен красноречивый и убедительный.

В густой траве и кустах послышался быстрый шорох.

- Ну-с, а теперь послушайте меня,- вскричал злодей.- Для меня это решительно все равно. Обман мой во всяком случае не откроется, потому что нескромные люди, знающие о нем, не разгласят его... ни живые, ни мертвые. Я сумею заставить их замолчать.

С этими словами он громко крикнул:

- Сюда, Боб!.. Эй, сюда, матросы!.. Убейте их всех!.. Скорее...

Кусты раздвинулись, и двенадцать вооруженных негодяев, под предводительством капитана Боба; яростно набросились на четырех человек, из которых двое были безо всякого оружия.

Нападение было столь неожиданным, что атакованные не успели даже приготовиться к защите. К довершению бед, Жак оступился, выронил винтовку и упал под ноги капитана Боба, который занес над ним свою железную руку с ножом.

Жюльен тем временем отчаянно отбивался от четырех разбойников.

Положение было безнадежное.

Вдруг над кустами со стороны домика взвились четыре белых дымка, и одновременно грянули четыре громких выстрела.

Капитан Боб тяжело упал на Жака, пораженный пулею, попавшей прямо между глаз.

Полковник Бутлер, сделав, шатаясь, несколько шагов, упал на колени, схватившись за грудь, из которой хлынула алая струя.

Двое из пиратов, теснивших Жюльена, крест-накрест повалились друг на друга.

Затем чей-то раскатистый голос прогремел по-французски:

- Мы уже три недели следим за вами, разбойники!

Из рощицы вышел гигант, за ним два других таких же рослых молодца, а следом, едва поспевая, кто-то четвертый, уже обыкновенного роста.

- Нужно перезарядиться,- сказал первый гигант.- Помни своего медведя, Андрэ!

Как буря налетели они на бандитов, изумленных неожиданным нападением и смущенных смертью своих вожаков.

- Долой оружие, мерзавцы! - громовым голосом приказал первый гигант.- Или вы сейчас же узнаете, что значат четыре канадские винтовки.

- Перро! - вскричал Жюльен вне себя от удивления. Он бросился к гиганту навстречу.

- К вашим услугам, сударь...

- И monsieur Лопатин!.. Федор Иванович!..- продолжал восклицать Жюльен, узнавая молодого русского и поспешая к нему.

- Monsieur Жак не ранен,- успокоил всех Перро.- Я уверен в этом. Я стрелял в надлежащую минуту и целился в надлежащее место. Он не может встать только потому, что на него навалилась эта американская свинья. Ах, падаль!

С этими словами богатырь сильной рукой отшвырнул в сторону тело капитана Боба. Избавившись от тяжести, Жак проворно поднялся, вскрикнул и бросился на шею Перро.

- Ах, милый Перро! Вы еще раз меня спасли!

Вдруг послышался жалобный стон.

Это стонал полковник.

- Пить! - прохрипел он глухим голосом.

Перро побежал к реке, а Жак и Жюльен приподняли раненого и прислонили к дереву.

Несчастный улыбнулся какою-то странною улыбкою, в которой была и ирония, и благодарность.

- Вы очень добры,- пролепетал он.

- Не разговаривайте. Вам вредно,- кротко остановил его Жюльен.

- Все равно я не жилец. Моя песенка спета... Пить!..

Перро вернулся, неся в кожаной кружке воду.

- Извольте, сударь, пейте.

Раненый жадно прильнул губами к кружке.

- Спасибо,- сказал он, не отнимая руки от раны, чтобы удержать кровь.

Раненый помолчал, потом продолжал с усилием:

- Господин де Кленэ!.. Господин Арно!.. Я умираю. Я не боюсь смерти, но если вы пообещаете, что не проклянете меня за то... что... я засадил вас в больницу для прокаженных... то мне... будет... легче умирать.

- Прощаю вам! - торжественно произнес Жюльен.- Прощаю вам и за себя, и за Жака.

- Спасибо! - вздохнул раненый.

Рот его раскрылся, глаза остановились.

- Кончено! - прошептал Перро.- Умер!

- Мир праху его! - сказал Жак, снимая шляпу.- Господь с ним!

Как неожиданно ни было появление канадцев и Лопатина на месте засады, в сущности оно не содержало в себе ничего сверхъестественного.

Читатели помнят, конечно, из писем Перро и Лопатина, что они все четверо собирались приехать в Жаккари-Мирим, как только в Карибу начнутся заморозки.

Заморозки начались, и друзья покинули Карибу. Прибыв сначала в Сан-Франциско, они сели на корабль, отходивший в Бразилию, и через несколько недель прибыли в Рио-де-Жанейро.

В пути пароход заходил во все южноамериканские порты и, между прочий, в Салаверри. В этой гавани друзья с удивлением увидали, что к ним на пароход садится их старый знакомый - полковник Бутлер в сопровождении капитана Боба.

Чутьем охотника, угадав очередную авантюру американца, Перро решил скрываться от полковника все время их совместного пути. Сделать это было совсем нетрудно, так как пароход был огромен, точно город, одним словом - настоящий американский пароход.

После шестинедельного плавания пароход пришел в Рио-де-Жанейро.

Друзьям удалось разведать, что негодяи предъявили властям документы, в силу которых самозванного Жака Арно утвердили в правах наследника.

В конце концов бандиты водворились в гасиенде Жаккари-Мирим. Тем временем Лопатин и братья Перро решили продолжать тайные наблюдения до тех пор, покуда не приедут Жюльен и Жак. Во всяком случае их прибытия оставалось не так уж долго дожидаться.

Они устроились в лесу и жили как дикари, наблюдая за всем, что делается в гасиенде, но не будучи сами никем замечены. Главную свою квартиру они устроили подле небольшого европейского домика, к которому за все время никто не подходил, и откуда вся усадьба была как на ладони.

Это была очень ловкая тактика, рассчитанная на то, что по приезде Жака и Жюльена между ними и бандитами непременно произойдет стычка и потребуется оказать помощь друзьям.

Мы уже видели, как подтвердились эти предположения и как своевременная подмога спасла Жюльена и Жака от неминуемой гибели.

Пусть уж читатель сам домыслит события, которые последовали за победой.

Ввиду признания умирающего полковника Бутлера водворение Жака в гасиенде Жаккари-Мирим не встретило никаких затруднений.

Дон Кристовао сдал ему на руки все наследство вместе с самым подробным и добросовестным отчетом.

Быстро пронеслись несколько месяцев среди живого обмена мыслями и чувствами между друзьями, среди общения, которому придавали много прелести пылкость Жюльена, добродушие братьев Перро и образованность Лопатина.

Но вот настала пора нашим диггерам возвращаться в Карибу. Они не торопились и дотянули до самого последнего срока, а затем сели в Рио на пароход, отходивший в Колон via Пернамбуко Пара Демерара, Панама и Сан-Франциско.

Для наших друзей это было первое огорчение со времени водворения в гасиенде Жаккари-Мирим.

Прощаясь, условились свидеться в будущем году. Жак и Жюльен остались вдвоем.

Прошли апрель, май и июнь. Жак, два года не видавший Европы, все чаще и чаще стал поговаривать о Франции, о Париже.

- Признайся,- сказал ему однажды, улыбаясь Жюльен,- что ты заболел тоской по родине.

- Не то чтобы совсем, а так... я бы не прочь явиться гранд-синьором в город, где всю свою жизнь прожил чернильным сиднем. Хочется насладиться Парижем богатства и знатности...

- Тебе это скоро надоест.

- О, я в этом не сомневаюсь... Главное же - мне хочется проветриться, переменить место, подышать воздухом родины. Тропический климат мне надоел.

- Ну, что же, в добрый час. Сегодня 8 июля. 15 августа отходит в Европу пароход. Готов ли ты ехать морем?

- Совершенно готов.

- Так за чем же дело стало? Через пять недель можно отправляться.

Жак героически сдержал слово. В назначенный день он сел с Жюльеном на один из великолепных пароходов трансатлантической компании. Рявкнул свисток, пароход вздрогнул и пришел в движение.

Жак с тревогою ожидал первого приступа морской болезни. Вот он почувствовал сосанье под ложечкой... нет, это не то. Это просто голод.

Девять десятых всего числа пассажиров страдали морской болезнью, а Жаку не делалось ровным счетом ничего. Даже больше того: у берегов Африки они попали в сильный шторм, продолжавшийся двенадцать дней и ночей, так что даже у Жюльена сделалась головная боль, а Жак по-прежнему исправно и с аппетитом кушал.

Наконец пароход прибыл в Гавр.

Это было 15 сентября.

Друзья приехали по железной дороге в Париж и вышли из вагона на Сен-Лазарском вокзале, который покинули ровно два года назад - день в день.

- Куда мы отсюда поедем? - спросил Жак.- В Гранд-отель или ко мне на квартиру? Ведь она осталась за мной.

- Мы поедем в Cafe-Anglais, если ты не против.

- О, нисколько, я очень рад. Там мы посмеемся, вспоминая, как ты меня похитил и в виде багажа доставил в Берлин, где я впервые очнулся путешественником...

Если есть на свете в высшей степени неприятная вещь, так это металлическое хрипение будильника, утром прерывающего сладкий, освежающий сон.

Эти резкие, непрерывно-дрожащие ноты сверлят мозг, разгоняют ласковые грезы, являя им на смену тяжелый кошмар будней.

Так думал Жак Арно, просыпаясь на своей постели в маленькой квартирке на улице Дюрантен.

Он потянулся, открыл глаза, увидал знакомые предметы привычной обстановки, расставленные с педантичной аккуратностью старого холостяка-чиновника, услыхал знакомый голос и наконец обнаружил чашку с ужасным напитком, состоящим из смеси цикория и парижского молока.

Голос между тем говорил:

- Сударь! Извольте кушать ваш кофе!

- А? Что?.. Но как же это так?.. Я... Тысяча громов! Неужели это вы, Женевьева? Неужели я в своей квартире, на улице Дюрантен?

- Да, сударь,- отвечала старая экономка.

- А какое сегодня число?

- 16 сентября, сударь.

- А вчера было?..

- 15 сентября.

- Ах, я совсем не про то... Право, я, кажется, сошел с ума. С головой у меня неладно. Вчера высадился в Гавре... Приехал из Бразилии... 16 сентября!..

Он обвел взором комнату и остановил его на стенном календаре с отрывными листами. На последнем стояла жирная цифра 15.

Жак разом вскочил с постели, забывая о присутствии Женевьевы, бросился к календарю и прочитал год и число.

- 16 сентября! - воскликнул он, торопливо одеваясь. - Неужели прошло ровно два года и одна ночь? Или все мое путешествие было только сном? Неужели я по-прежнему геморройный чиновник и сейчас должен взбираться на верхотур конки, чтобы ехать в свою канцелярию? Но тогда, значит, все эти приключения, этот путь через Сибирь, провал сквозь лед на реке Шандуге, зимовка у чукчей, встреча с профессором Норденшильдом, перелет через Аляску на шаре, прииски Карибу, братья Перро, Калифорния, полковник Бутлер и моя драка с ним,- далее Мексика, Панама, больница прокаженных, Экуадор, Перу, английский капитан, озеро Титикака, прибытие в Жаккари-Мирим, заключительная сцена - все это только сон, сон и сон!.. Нет, этого не может быть. А между тем я нахожусь на улице Дюрантен... и Женевьева подает мне кофе, и этот глупый будильник шипит... Сон! Нет, сон не может оставить такого яркого впечатления, не может сообщить той энергии, которую я чувствую и которой прежде у меня не было и следа, покуда я не поплавал по морю. А между тем - 16 сентября.

- Да, но только два года спустя,- послышался хорошо знакомый голос из-за двери.

- Здравствуй, путешественник! - весело продолжал Жюльен, входя в комнату.

Впереди графа шел высокого роста старик, с правильными чертами лица, изможденного страданиями.

- Нужно ли представлять тебе этого господина? Ведь вы знакомы, и познакомились при весьма и весьма драматических обстоятельствах.

Жак вгляделся в старика и кинулся к нему с распростертыми объятиями.

- Господин Михайлов!.. Спаситель наш!.. Неужели это вы? Какими судьбами?.. Ах, стало быть, все это не сон, не мечта... Но вы-то, вы... Вы на свободе? Вас простили?

- Да, я получил помилование,- отвечал старик грустно,- но счел за лучшее переехать жить в Париж. Здесь я буду с любовью вспоминать свою родину.

- А знаете, господин Михайлов, Федор Иванович Лопатин...- заговорил было Жак, но его прервало восклицание:

- Он здесь сам!

И с этими словами Лопатин появился в комнате.

- А! Вот как! - нашелся только сказать изумленный Жак вместо всякого приветствия.- Вы-то как сюда попали? Я думал, вы в Карибу, и вдруг такой приятный сюрприз. Теперь недостает только, чтобы сюда явился Перро...

- И право, в этом ничего удивительного не будет... И если вы желаете видеть человека, восхищенного встречей со "старой родиной",- если вы желаете его видеть, то вот он перед вами.

Послышались тяжелые, крупные шаги, и Жак, все более и более изумляясь, увидал входящих в комнату не одного Перро, а целых трех. Лица их так и сияли радостью и довольством. Платья на них были новые, с иголочки. В них братья-трапперы очень смахивали на фермеров из Нижней Нормандии.

- Боже мой, Жюльен! - воскликнул Жак, у которого изумление сменилось самою искреннею радостью.- Боже мой, да ты собрал сюда всех наших друзей! Недостает только мистера Андерсона, коменданта форта Нулато. Да, может быть, и он здесь и сидит в гостиной? А? Уж признавайся заодно - он там?

- Нет, право же, нет, но вот письмо от него. Он пишет, что запоздавший разлив реки Юкон, сопровождаемый в нынешнем году необыкновенным наводнением, на целый месяц задержал поездку капитана в Париж. Если бы не это, мистер Андерсон был бы уже с нами. Что касается сэра Колина Кэмбли, то он прислал телеграмму с извинениями, что не может приехать на обед, который ты нам даешь сегодня вечером. Я получил эту телеграмму из Австрии.

- Ну, теперь я понимаю все. Ты вчера за обедом в Cafe-Anglais, выкинул со мной ту же штуку, которая так блистательно удалась тебе два года назад.

- Да, я опять дал тебе снотворных капель и доставил тебя в квартиру на улице Дюрантен, где тебя два года поджидала верная домоправительница.

- Шутка очень остроумная, но, представь, как я страдал при пробуждении. Подумай только - очнуться вдруг снова чиновником канцелярии! Тут было от чего прийти в отчаяние и даже умереть с горя. К счастью, ты поторопился доставить мне живые доказательства действительности моего путешествия из Парижа в Бразилию сухим путем.

Луи Анри Буссенар - Из Парижа в Бразилию. 6 часть., читать текст

См. также Луи Анри Буссенар (Louis Boussenard) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Ледяной ад (L'Enfer de Glace, roman d'aventures au Klondike). 1 часть.
ЧАСТЬ I. ПРЕСТУПЛЕНИЕ В МЕЗОН-ЛАФИТЕ ГЛАВА I Ужасный контраст. - Таинс...

Ледяной ад (L'Enfer de Glace, roman d'aventures au Klondike). 2 часть.
- Но... вы должны узнать эти ноги! - Какие ноги? - спросил товарищ про...