СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Луи Анри Буссенар
«Из Парижа в Бразилию. 2 часть.»

"Из Парижа в Бразилию. 2 часть."

- Часа четыре езды на санях.

- Так не поспешить ли нам туда, господа, как вы думаете? - предложил Жюльен.

Сани повернули назад и поехали вверх по Ангаре к Байкальскому озеру.

Путники скоро заметили, что двигаются не по дороге, а по снежной целине. Пришлось положиться на опытность ямщика и инстинкт лошадей, увязавших в снегу по грудь. Сани поминутно колыхались, грозя опрокинуться.

По временам попадались крутые холмы, на которые лошади с трудом взбирались, таща за собою нырявшие по ухабам сани. Временами также ямщик требовал, чтобы путники вышли из саней, и один проезжал казавшееся ему слишком опасным место.

Таким образом путешественники с грехом пополам добрались до Байкальских гор, которые тянутся вдоль берега озера от севера к югу.

Вдали уже виднелось озеро, лежавшее неподвижным ледяным зеркалом.

К несчастью, ямщик вдруг зазевался. Лошади спускались под гору и, почувствовав облегчение, неожиданно понесли.

То была головокружительная скорость. Ямщик не в силах был сдержать лошадей.

Грозила неизбежная катастрофа.

- Господа,- спокойно предупредил Добровольский, ничуть не теряя присутствия духа,- мы опрокинемся. Это неизбежно, неотвратимо. Можно только принять меры, чтобы сделать это с наименьшими потерями. Ни за что не цепляйтесь, не пытайтесь выскочить, сидите смирно. Снег мягкий, мы не ушибемся.

Только что он это успел сказать, как Жюльен и Жак почувствовали, что их бросает из стороны в сторону с невероятною силой.

Коренник упал. Сани описали круг и скатились в глубокую рытвину. Ямщик вверх ногами полетел с облучка в снег, успев только крикнуть:

- Господи Иисусе Христе!

Жюльен упал, свернувшись клубком, а Жак растянулся плашмя, носом в снег.

Добровольского швырнуло вперед вслед за ямщиком, и он перелетел через дугу упавшего на колени коренника.

Все трое живо поднялись на ноги, от души хохоча над своим приключением.

Ямщик, кряхтя, вылезал из своей рытвины.

Пристяжные стояли, понуря головы, и спокойно дожидались, что будет дальше. Коренник увяз глубоко в снегу, виднелась только его голова.

Сани скатились в яму, но не перевернулись. Ездоки вылетели из них от толчка.

Добровольский, Жюльен и Жак подошли к лошадям.

- Выпряжем пристяжных,- сказал Добровольский,- пристегнем их как-нибудь постромками позади саней и вытащим сани из ухаба задним ходом.

- Но ведь это будет очень тяжело лошадям.

- Ничего, вывезут.

С большими усилиями, с помощью подоспевшего ямщика, который, наконец, вылез из сугроба, лошадей перепрягли и заставили их вытащить сани. Но этим временем выпряженный из оглоблей коренник, почувствовав себя свободным, вдруг пустился бежать прочь от места происшествия по направлению к озеру.

- Лошадь!.. Моя лошадь!..- вскричал ямщик.

- Оставь ее; не бежать же за ней,- сказал Добровольский.- Мы и так замерзли. Запрягай парой и вези нас скорее.

- А как же лошадь-то, ваше благородие? - твердил ямщик.

- Говорят тебе, брось ее и запрягай парой.

Лошадей запрягли, выгребли из саней навалившийся в них снег, и продрогшие путники сели, кутаясь в шубы и полости.

На озеро сани въезжали как раз в минуту солнечного заката, когда дневное светило медленно садилось за снежные вершины гор, словно нарисованные на горизонте.

Лед на озере был не гладкий, а весь состоял из громадных, рассеянных группами, кристальных глыб, алмазами искрившихся на солнце. Видно было, что и Байкал, как и его дочь Ангара, не вдруг уступил действию мороза, а долго боролся с ним, прежде чем дал себя сковать ледяными узами.

Французские путешественники и русский чиновник в восторге любовались величественною картиной замерзшего громадного бассейна пресной воды, как вдруг где-то вдалеке раздался оглушительный треск наподобие грома и далеко прокатился по ледяной пустыне.

- Что это такое? - не без тревоги спросили французы.

- Не бойтесь,- отвечал Добровольский.- Это где-нибудь на озере лопнул лед. Для вас это ровно ничего не значит, потому что для такой ледовой массы наши сани все равно что пушинка.

- Но разве не случается широких трещин?

- Случается. Но, во всяком случае, дорога по льду озера находится под надзором администрации, и об опасных трещинах всегда заранее дают знать. Их огораживают, чтобы около этого места не ездили. Будьте покойны, я велю ехать ямщику как можно осторожнее... Ну, что там еще случилось?

- Ваше благородие, извольте взглянуть.

- Что такое?

- Вон коренник-то наш бежит... Из-под копыт у него брызжет вода... Лед, стало быть, не крепок... Господи помилуй! Полынья!.. Проваливается коренник-то... Провалился!..

- Нет худа без добра,- заметил Добровольский.- Вместо него могли провалиться мы, не заметив полыньи, а теперь мы обнаружили ее и постараемся миновать. Я знаю это место. Тут неподалеку исток Ангары, которая и препятствует замерзанию озера. Больше уже не будет опасных мест. Однако мы едем быстро: вот уж и Шаманский утес. Через десять минут доберемся до берега. Выйдемте, господа, из саней и осмотрим полынью, в которую упал коренник.

- Что это за Шаманский утес? - спросил Жюльен, идя рядом с Добровольским.

- Это, видите ли, у шаманистов (вы, вероятно, знаете, что здешние инородцы - язычники и называются шаманистами по имени своих жрецов, шаманов) существует поверье, что на эту скалу шайтан или гений зла уносит души умерших людей. Если душа удержится на такой головокружительной высоте и не упадет в озеро, то верховное существо милует ее и берет к себе в рай; души же, упавшие в озеро, достаются шайтану.

Между тем путники дошли до того места, где исчез подо льдом коренник. Полыньи уже не было. Она успела опять затянуться льдом.

Французы бесконечно удивились.

- Вам это странно, господа,- сказал им Добровольский,- но это случается здесь сплошь да рядом. Полынья при таком морозе может замерзнуть в несколько минут.

Путники снова сели в сани. Пара лошадей понеслась по льду, который затрещал под санями; через десять минут путешественники выехали на берег, а еще через четверть часа уже были в Иркутске:

Два друга решили пробыть в столице Восточной Сибири ровно столько времени, сколько им надобно для приготовлений к дальнейшему путешествию.

Генерал-губернатор, уже уведомленный по телеграфу о случившемся, принял их чрезвычайно благосклонно и буквально обворожил своею любезностью.

О пребывании их в Иркутске читатель лучше всего узнает из дневника Жака; мы приведем оттуда некоторые выдержки.

"9 декабря. Иркутск. Город стоит на реке Ангаре. Населения 35 тысяч. Маловато для столицы края, размерами равного десяти Франциям. Местные жители мне порядком надоели своим гостеприимством. Все зовут нас к себе, буквально наперебой. В довершение беды, все так называемые "люди из общества" говорят по-французски так, что нельзя даже ссылаться на незнание русского языка. Я устал и замечаю сам, что слог моего дневника становится очень язвителен.

Город еще богаче Красноярска. Много представительных домов, отделанных с безвкусною роскошью. Особенно надоедают купцы-миллионеры. Они гостеприимны, это правда, но их гостеприимство какое-то хвастливое, показное; видно желание пустить пыль в глаза, удивить, поразить своим богатством: "у нас-де счета нет деньгам, у нас-де их куры не клюют... Нам-де все доступно, хоть молоко птичье..." И при этом постоянно повторяют: "Мы - что ж? Мы люди простые, не заграничные, мы дикари..." Очевидно, что последняя фраза говорится с прямым расчетом услыхать опровержение, комплимент. И поневоле опровергаешь, хотя в душе страх как хочется сказать: ну да, конечно, это совершенно верно, вы разбогатевшие дикари; порешим так и не будем больше поднимать этого вопроса...

Завтра вечером мы выезжаем в Якутск, до которого отсюда шестьсот миль. Кончатся эти бесконечные обеды и беспрерывное полоскание желудка чаем. С нами едет новый попутчик, московский уроженец, торговец мехами. Он пробирается на ярмарку в Нижне-Колымск, в страну чукчей. Оттуда до Берингова пролива рукой подать. Генерал-губернатор, желая нас вознаградить, подарил нам новые дорожные сани, превосходные, покойные, и множество дорожных принадлежностей для путешествия по Сибири. Сердечное ему спасибо.

Мы с Жюльеном просили у него за Михайлова. Обещал сделать все, что может. Дай-то Бог. Я сильно надеюсь, потому что ходатайство генерал-губернатора должно непременно много значить..."

Глава IX

Отъезд в Якутск.- Долина Лены.- Восторг.- Северные пейзажи.- Замечательно образованный торговец.- Мамонт мистера Адамса.- Дорога в Якутск.- Сибирские холода.- Флора.- Фауна.- Минералы.

В полдень, 12 декабря, сани с французскими путешественниками и новым попутчиком выезжали из столицы Восточной Сибири по дороге в Якутск.

Генерал-губернатор, вознаграждая французов за безвинное заточение, проявил большую щедрость.

В этом случае он выказал себя большим барином и - что еще важнее - большим русским барином.

Провизии, чемоданов, матрацев, оружия, шуб - всего им было дано вдоволь и даже более чем вдоволь.

За санями, еще более просторными, чем прежние сани Жюльена, ехали другие, принадлежавшие купцу-попутчику и нагруженные предметами для меновой торговли с чукчами на берегах Колымы.

- Наконец-то! - воскликнул Жак, испуская вздох облегчения.- Вот мы и выехали. Честное слово, я начинал терять голову. Не приведи Бог, как меня замучили эти обеды, балы и вечеринки!

- Ну, а сознайся, что город все-таки веселый.

- Очень веселый, только я все-таки слишком устал от него...

Случайный попутчик наших французов был высокий, здоровый москвич, лет тридцати от роду, белокурый, с окладистой пушистой бородою, добродушным, симпатичным лицом и умными, живыми голубыми глазами.

И что еще замечательнее - он совершенно правильно говорил по-французски.

Вы не верите, читатель? Сибиряк, торговец мехами, и вдруг - французский язык?!

Дело в том, что Федор Иванович Лопатин - так звали молодого купца - во-первых, родом был не из Сибири, а из Москвы, во-вторых, кончил курс в Коммерческой академии; и в-третьих, живя в Париже в качестве представителя одной московской фирмы, усовершенствовал свой французский и даже посещал известные коммерческие курсы Тюрго. Таким образом, из него вышел замечательно образованный человек - для купца, конечно.

Самым важным затруднением для наших друзей во время их путешествия было незнание ими русского языка. Правда, Жюльен мог связать несколько фраз и умел называть знакомых русских, как это принято в России, по имени и отчеству, но этого было все-таки очень мало. Что касается Жака, то он даже и этого не знал, остановившись на двух-трех заученных коротеньких фразах вроде "пашоль" и "на водку".

Вследствие этого у них часто выходили комические недоразумения с ямщиками, смотрителями станций и пр.

Теперь, благодаря новому попутчику, это затруднение было устранено. Он отлично знал местные порядки, как человек бывалый, и успешно ругался на станциях при перемене лошадей, так что путешественников перестали задерживать, как прежде, и они быстро продвигались вперед.

А надо сказать, что остановки на станциях были для наших французов как нож в сердце. Сибиряк любит тепло в доме, и в станционных избах Жюльен и Жак просто не знали, куда деваться от жары. Пот всякий раз лил с них градом, они изнемогали от духоты, с трудом переводя дыхание.

Теперь они быстро и благополучно проехали двести верст, отделяющих Иркутск от того места, где большая якутская дорога достигает берега Лены и зимою проходит по льду этой реки.

В тридцати пяти верстах от города Верхоленска Лопатин указал своим спутникам направо на ряд холмов, покрытых снегом.

- Долина Лены, господа,- объяснил он.

- Лена! - с волнением в голосе отозвался Жюльен.- Как! Эта гигантская река, соперница другого гиганта - Енисея! Неужели так скоро?.. Я слышал: перед ней самые большие европейские реки - просто ручейки. Как жаль, что теперь зима и мы не увидим Лену во всей ее многоводной красе.

- Я слыхал,- вставил от себя Жак Арно,- что она, подобно Ангаре, тоже вытекает из Байкальского озера. Может быть, я ошибаюсь?

- Так действительно многие думают,- возразил Лопатин,- но только это мнение ошибочно. Лена берет начало вовсе не в Байкале, а невдалеке от него. Истоки ее отделяются от озера лишь небольшой грядой утесов. Это и дало повод сибирякам утверждать, что их великая река вытекает из пресноводного озера-моря.

- Да, река великая, это вы правду сказали,- согласился Жак.

- Длина ее равняется пяти тысячам верст; она впадает огромною дельтой в Ледовитый океан.

- И в эту дельту до сих пор никто, кажется, ни разу не мог проникнуть,- сказал Жюльен.

- Вы ошибаетесь,- возразил Лопатин.- Несколько лет назад, как-то в июне, во время половодья, в дельту входил пароход "Лена" под командой норвежца Иогансена и прошел вверх по реке до самого Якутска.

- Но ведь это замечательное путешествие.

- Да, действительно... Вы сейчас пожалели, что теперь не лето. Вы совершенно правы. Тогда вы увидали бы чудную картину. Лена в этом месте имеет уже пятьсот метров ширины и двадцать два - глубины. Она величественно течет, омывая зубчатые утесы наподобие громадных башен; крутые берега поросли вечнозелеными соснами и елями.. Дальше с нею сливается многоводный приток Олекма, увеличивая ее мощность...

Лопатин вдруг замолчал, как бы смутившись своей велеречивости. Он, действительно, пришел в восторженное состояние. Щеки у него раскраснелись, глаза горели. Жюльен и Жак подумали про себя: "Какой замечательно образованный господин, это так не характерно для купца, да вдобавок еще для торговца мехами".

Чтобы дать поскорее пройти смущению своего попутчика, Жюльен поспешил поддержать разговор, призвав на помощь весь запас своих географических сведений.

- И странная вместе с тем река,- сказал он.- Течет по руслу вечного льда; не омывает почвы, а скорее скользит по промерзлой на сто метров в глубину земле; острова ее дельты служат, если не ошибаюсь, кладбищем громадных животных, ныне совершенно исчезнувших с лица земли. Ведь здесь, кажется, какой-то казак открыл в семидесятых годах прошлого столетия остров, весь усеянный костями и слоновыми клыками?

- Да, правда ли, что здесь находят мамонтов? - заинтересовался разговором Жак.

- Правда,- отвечал Жюльен.- Кстати, ты мне напомнил одну вещь. Кажется, в 1734 году некто Гмелин, исследуя Сибирь по поручению русского правительства, первым открыл здесь ископаемые останки. В 1768 и 1777 годах их исследовал натуралист Паллас и признал, что они принадлежат слонам, гиппопотамам и носорогам. В своем донесении он упоминает о почти невероятном факте нахождения сохранившегося носорога, у которого были целы и кожа, и мясо, и сухожилия. А знаешь ли ты историю мамонта нашего знаменитого Кювье?

- Не припомню что-то. Ты мне сделаешь большое одолжение, если расскажешь ее. Ведь это в самом деле замечательно, что мы ступаем по земле, усеянной подобными реликвиями.

- Это было в 1799 году. Один рыболов-тунгус заметил на берегу Ледовитого моря, возле устья Лены, среди льда, какую-то громадную глыбу неизвестного происхождения. На следующий год эта глыба оттаяла, но не настолько, чтобы можно было понять - что это. На третье лето из массы льда выделился наконец целый бок животного и огромный бивень. И лишь на пятый год неведомая туша окончательно была выброшена ледоходом на песчаную отмель. В марте 1804 года рыбак отпилил бивни и продал их за пятьдесят рублей. Спустя два года член Петербургской Академии наук, господин Адамс, отправился в эти места и нашел животное уже сильно изуродованным. Окрестные якуты изрубили мясо на корм собакам. Внесли свою лепту и дикие звери. Скелет, впрочем, был весь цел за исключением одной передней конечности. Сохранились также следы кожи и левое ухо с клочками волос на нем. Мозг в черепе не сгнил, а ссохся. Остаток кожи был настолько тяжел, что его насилу могли поднять десять человек. Это был мамонт, самец, с бивнями более трех метров длины. Академик Адамс тщательно собрал останки допотопного зверя, выкупил бивни и отвез все это в Петербургскую Академию.

- Да, все это удивительно. И знаешь, теперь я до такой степени всем заинтересовался, что ни за что не соглашусь прервать путешествие, даже если встретятся непреодолимейшие препятствия.

Следующие затем дни потянулись однообразно. Путешественники по-прежнему летели вперед без задержек, благодаря особенной подорожной, выданной генерал-губернатором, и опытности Лопатина, который всегда умел вовремя настоять на быстрой перемене лошадей.

Сани мчались по льду спящей красавицы Лены, просыпающейся только один раз в году, в июне месяце.

14 декабря путешественники проехали Шигалово и Усть-Ольгинск, остановившись для завтрака в Шамановске. 16 декабря утром они достигли Киренска, где Лена принимает приток Киренгу, и в четыре часа прибыли в Петропавловск, который не следует смешивать с главным городом Камчатки.

Лопатин заметил своим попутчикам, что возле Киренска Лена сближается с Нижней Тунгуской, одним из главнейших притоков Енисея, отделяясь от него лишь небольшою грядою холмов.

Через сутки они были уже в Витимске, стоящем при впадении в Лену Витима, одного из важнейших ее правых притоков. Из других притоков правой стороны замечательны еще Олекма и Алдан.

19 числа путники проехали через Нохтуйск, стоящий на 60-й северной параллели, и 20-го прибыли в Олекминск, расположенный при впадении Олекмы в Лену.

По мере движения на северо-восток холод становился все нестерпимее. Оставалось два дня пути до Якутска, лежащего в самом холодном на свете крае.

Кругом стояла какая-то гнетущая, томительная тишина, нарушаемая лишь изредка треском лопнувшего льда.

Вся природа казалась погруженной в летаргический сон: спали мхи и травы, одетые плотным покровом льда и снега, спали звери в берлогах, спали реки, скованные льдом, спала, наконец, земля, покрытая белым пушистым ковром.

Резкий контраст этой мертвой тишине - лишь яркие звезды в ночном небе. Голубой, прозрачный воздух днем позволял видеть встающее и садящееся солнце во всей чистоте контуров блестящего диска, без того розоватого ореола, к которому привыкли жители других стран.

Дни становились все короче. Солнце всходило как-то разом, без зорь и без тумана.

Холод был такой, что нельзя ни на секунду выставить нос на воздух без риска отморозить его. Температура была ниже той, при которой замерзает ртуть.

Можно подумать, что при таком ужасном климате эта часть Сибири совершенно лишена растительности. Но это не так. Растительность здесь есть и даже весьма замечательная.

Во-первых, здесь встречаются все же хвойные породы деревьев, что и в Европе, за исключением красивой пихты, прекрасного гладкоствольного дерева, достигающего иногда тридцати метров высоты. Это дерево уж чисто сибирское. Затем отметим еще голубовато-зеленую благородную ель, из которой остяки строят лодки, лиственницу, ель лесную, ель ползучую, сибирский кедр pinus cembra. В долинах растут липа, клен, ольха, тополь, береза, осина и черемуха.

Береза - это едва ли не самое любимое дерево русских. Много народных песен посвящено "кудрявой березоньке".

Это дерево замечательно в одном отношении: оно нередко вырастает на месте хвойных лесов, срубленных или сожженных. Китайцы видят в этом предзнаменование того, что со временем над всей Азией распространится власть Белого Царя. Существует легенда; что березы прежде не было в этой части Сибири и что белое дерево, как здесь ее зовут инородцы, появилось лишь перед приходом русских.

Если это верно, то совпадение действительно замечательное.

Сибирская флора богата разнообразными видами ягод, служащих пищею людям и животным: шиповник, дикая вишня, красная смородина, черника, ежевика, поляника, морошка, клюква, дикая малина. Ядовитых растений удивительно мало, и кроме того, они на севере теряют эти свойства: так, например, растения, ядовитые у верховьев Енисея, в полярной стране употребляются туземцами в пищу без малейшего вреда для здоровья.

Фауна тоже весьма разнообразна. Вот ее главнейшие представители: медведь, волк, рысь, черно-бурая и рыжая лисица, дикий баран, или аргали, соболь, заяц, выдра, лось, дикий олень, косуля, лань, кабан, белка, летучая мышь, крыса, сурок и другие. Из птиц чаще других встречаются белый аист, лебедь, утка, нырок, гусь, журавль, тетерев, белая куропатка, бекас, кулик.

А минеральные богатства этой, как считается, Богом обездоленной страны! Они громадны. В Сибири добывают восьмую долю всего золота мира, там огромная масса платины, серебра, свинца, олова, меди, железа, ртути, цинка.

Всего невозможно перечислить, иначе сухой перечень слишком утомит читателя, но я все-таки, хоть и наскоро, упомяну о топазах, аметистах, сапфирах, изумрудах, опалах, бирюзе, гранатах, аквамаринах, не говоря уже о малахитах, агатах, порфирах, корналинах, лапис-лазури, яшме и многих других камнях, имевших такой успех на парижской всемирной выставке.

Не забудем также громадные залежи каменного угля.

Вообще Сибирь - это непочатый край всевозможных богатств, ожидающих только правильной разработки...

Глава X

Якутск.- Две дороги на Нижне-Колымск.- Географический закон, открытый современными учеными.- Берег высокий и берег низкий.- Якут-проводник.- "Железные люди".- В бездну.- После катастрофы.- Замерзли, утонули! - Героизм Лопатина.- Оттирание пострадавших.- Сибирское погребение.- Что теперь делать? - Бескорыстие.

Два дня пути до Якутска прошли для путников незаметно и без всяких приключений. Та же белая, ровная дорога, те же душные станционные избы, та же перебранка ямщиков во время остановок для перемены лошадей, те же жалкие уездные города из нескольких десятков деревянных домов... Но вот и Якутск.

Подъезжая к главному городу округа, по пространству равному пяти Франциям, Жак отказался верить своим глазам.

Это был тот же Олекминск или Нохтуйск, только немного больших размеров, те же неприглядные дома с тесовыми крышами, те же бревенчатые стены, те же деревянные заборы, занесенные снегом.

- Неужели это город?..- вскричал Жак.

- Да, голубчик, город,- отвечал Жюльен,- и, по-моему, так даже очень значительный по здешним местам. Ты только вообрази, какой здесь климат, какая почва и как здесь трудно человеку бороться за свое существование.

- А между тем географическое его положение отличное,- вмешался Лопатин.- Он стоит при слиянии двух рек и представляет собою важный центр торговли мехами.

- Но зато уж и холод какой!.. Сколько там жителей?

- Постоянных жителей около шести тысяч.

- Шесть тысяч! Не может быть.

- Уверяю вас. И это не считая охотников, лодочников и купцов, которые бывают наездами. Впрочем, зато я считаю чиновников, солдат и ссыльных. Без них цифра постоянных жителей была бы гораздо ниже.

- О, я вполне понимаю, что только крайность может заставить жить здесь долго. Ведь только подумать: на вершине Монблана средняя температура такая же, как здесь. Солнце только взойдет - и сейчас же готово закатиться... Надеюсь, мы в городе не долго пробудем.

- Нет,- успокоил друга Жюльен,- только запишем подорожные и представимся областному начальнику, к которому у нас есть рекомендательное письмо от иркутского генерал-губернатора.

Областной начальник принял путешественников очень любезно, оставил их обедать и одобрил их намерение ехать из Якутска на северо-восток.

При этом он высказал мысль, показавшуюся дикой неопытным французам, что дальше к северу будет не так холодно.

Лишь полсуток прошло, как путешественники приехали в город, а они уже снова в станционном доме со слюдяными стеклами и с грязными просиженными диванами вместо мебели обдумывали маршрут.

- Отсюда на Нижне-Колымск есть две дороги,- говорил Лопатин.- Одна дорога - сейчас на восток, через Верхоянские горы и прямо к Колыме, вдоль которой путь идет вплоть до самого устья. Вторая дорога отсюда на север, пересекает реку Алдан, потом Верхоянские горы и доходит до города Верхоянска. От него она слегка поворачивает на юго-восток к Зашиверску на реке Индигирке и уже оттуда прямо - на восток в Верхне-Колымску, где обе названные дороги сходятся и ведут вместе к устью Колымы. Как вы думаете, господа, какой маршрут выбрать?

- Мне, по правде сказать, совершенно все равно,- отвечал Жак. - А тебе, Жюльен?

- Я вполне полагаюсь на господина Лопатина. Пускай выбирает он.

- Помните, господа, что выбор дороги - событие очень важное.

- Будут ли у нас перемены лошадей, по какой бы дороге мы ни поехали?

- Надеюсь. Наконец, в крайнем случае, можно будет нанять нарту, запряженную собаками или оленями.

- Кстати, по какой дороге водят каторжников?

- По северной.

- Ну, так мы поедем по восточной. Так будет лучше.

- По восточной - так по восточной. Едемте, значит.

Переправа через Лену совершилась возле самого Якутска по твердому льду, покрытому санными следами.

При свете белой северной ночи, во время которой бывает обыкновенно светло, как днем, Жюльен проверил феномен, признаваемый всеми современными географами.

Этот феномен заключается в стремлении текущей воды перемещаться направо и обусловливается вращением земли. Он особенно нагляден в Сибири, неподалеку от полюса.

У огромных сибирских рек, текущих с юга на север, восточные берега, подвергающиеся постоянному напору воды, беспрерывно подтачиваются волнами, тогда как западные этому действию не подвержены.

Отсюда и различие внешнего вида берегов. Левый берег сибирской реки всегда низок и едва-едва возвышается над уровнем воды, тогда как правый обыкновенно крут и обрывист.

Это явление до того распространено, что сибиряки никогда не говорят "правый" или "левый" берег, а всегда - "высокий" и "низкий".

В Сибири, как и в России, жители при постройке городов прежде всего старались обезопасить себя от разлива во время весеннего половодья. Поэтому все города их построены преимущественно на правом, нагорном берегу, как недоступном наводнению. Но за это преимущество жителям приходится иногда дорого расплачиваться. Высокий берег хотя и не заливается никогда, но зато постоянно подмывается водой, вследствие чего происходят нередко большие обвалы, разрушающие строения.

Таким образом, приходится чуть не ежегодно производить частичные перестройки даже в таких сравнительно новых городах, как Семипалатинск и Тобольск.

Точно такова была конфигурация берегов Лены возле Якутска, на чем и остановил свое внимание географ-любитель Жюльен.

Благополучно прибыв на первую станцию за Якутском, путники напились чаю с ромом, так как успели иззябнуть до смерти, и, переменив лошадей, отправились дальше.

Станционный смотритель позаботился дать им проводника-якута, в обязанности которого входило ехать впереди и осматривать дорогу.

Эта мера предосторожности была необходима особенно ввиду переправы через Алдан, на льду которого сплошь да рядом образуются неожиданные полыньи.

Якут был плечистый, здоровый парень, истинный представитель племени, прозванного за свою необыкновенную выносливость "железными людьми".

Благодаря опытности и зоркости проводника, переправа через Алдан по льду совершилась благополучно. Проскакав сутки верхом на лошади, якут нисколько не казался утомленным. Холод тоже совершенно на него не действовал. Такова сила привычки от рождения.

Проводив путешественников до другого берега Алдана, якут собрался было возвратиться назад, но Жюльен, которому тот очень понравился, предложил ему проехать с ними до Верхоянских гор. Якут согласился, чуя хорошее вознаграждение на водку.

Дорога пошла по льду небольшого правого притока Алдана, речки Шандуги, берущей начало в Верхоянских горах. Уже якут объявил, что видит вдали эти самые горы.

Как ни напрягал Жюльен зрение, он ничего не мог рассмотреть и заключил, что якут фантазирует, о чем и сообщил Лопатину.

- Напрасно вы так думаете,- возразил ему Лопатин.- Очень возможно, что мы с вами еще не видим гор, а он видит. У этого племени замечательно развито зрение. Существует анекдот об одном путешественнике, которому якут поведал великую тайну: "Я видел,- сказал якут,- как большая голубая звезда проглотила несколько маленьких и потом сейчас же выплюнула их"... Как бы вы думали, что же такое видел якут? Ни более ни менее как затмение спутников Юпитера... И это невооруженным глазом, не забудьте. Так вот и извольте судить об остроте зрения у этого народа.

- Ладно, ладно,- сказал ворчливо Жюльен.- Пусть же вот он теперь смотрит хорошенько.

И точно Жюльен напророчил: под санями вдруг что-то треснуло, и твердая почва словно куда-то уплыла... Лошади вскочили на дыбы и жалобно заржали...

Слой льда, на котором находились сани, опустился вниз, и весь поезд, с лошадьми и пассажирами вместе, исчез в разверзшейся бездне.

Льдина опустилась быстро, точно трап; сани полетели вниз по совершенно вертикальной линии.

Проводник-якут провалился вместе с лошадью.

Ямщику передних саней, нагруженных товарами Лопатина, рассекло голову осколком льда.

Французы и Лопатин, как были в шубах, погрузились в ледяную воду.

Спасти их могло только чудо.

Прошло несколько секунд.

Вдруг вода в провалившемся месте всплеснула, и из нее вынырнула чья-то голова. Кто-то быстро плыл, сильно работая руками. Это был Федор Лопатин. Не обращая внимания на волны, произведенные барахтающимися утопающими лошадьми, он ухватился одной рукой за плывшую по воде дугу, а другой торопливо стащил с себя обледеневшую шубу.

Глубоко переводя дух, он снова погрузился в воду, нырнув на этот раз уже нарочно.

Булькнула вода... Храбрый, самоотверженный спаситель появился на поверхности, таща за собой Жюльена, уже не подававшего признаков жизни.

Отыскав местечко на твердом льду, чтобы положить выловленное тело француза, Лопатин, недолго думая, снова нырнул в полынью.

Но он не нашел тела Жака и вынырнул ни с чем.

Отдышавшись, перекрестился и в третий раз бросился в воду.

На этот раз он нащупал Жака, но уже не имел силы вытащить его...

- Помогите! Помогите!..- крикнул он в отчаянии.

- Сейчас, батюшка, сейчас! - ответил ему сверху голос ямщика.

Лопатин поднял голову. Ямщик, которому тоже посчастливилось спастись, стоял на краю полыньи. Развязав и сняв с себя длинный шерстяной кушак, он опустил его в полынью. Держа на плечах Жака, Лопатин ухватился за кушак и крикнул ямщику:

- Тащи!

Силач-сибиряк без малейшего труда вытащил обоих - и спасенного, и спасителя - и только крякнул, когда эти два обледеленых кокона очутились на твердом льду.

Лопатин еще раз заглянул в пропасть. Боже мой, что там было!

Сани, лошади, багаж - все перепуталось и смешалось в бесформенную массу; ямщик с лопатинских саней был мертв; тело его лежало на плывшем изломанном кузове саней, все избитое и окровавленное... Из глубины доносился голос якута, молившего о помощи. Он еще не утонул, держался за что-то, но уже выбивался из сил.

Якуту тоже бросили кушак и вытащили из полыни.

Жака и Жюльена раздели и стали оттирать. Долго возились с ними, но все старания были безуспешны. Наконец ямщик вырубил топором ступени у ледяного обрыва, спустился вместе с проводником вниз, и они вдвоем общими усилиями вытащили обломки саней на твердую землю. Разведя из этих обломков костер, они выловили затем из воды несколько ящиков и чемоданов, достали из них запасные шубы и между прочим несколько бутылок водки; этой водкой они принялись натирать Жака и Жюльена. Здоровяк якут выказал при этом такое усердие, что у Жюльена спина оказалась вся в ссадинах.

Наконец французы открыли глаза.

- Где я? - спросил Жюльен.

И, не дожидаясь ответа, так как ему самому сразу вспомнилось происшедшее, прибавил тревожно:

- А Жак?

Но Жак тоже успел уже прийти в чувство, согретый растираниями и пламенем ярко горевшего костра.

- А где другие? - продолжал Жюльен.

- Все живы, кроме моего ямщика,- отвечал Лопатин.

- Так это мы вам обязаны жизнью!..- сказал Жюльен, слабым движением протягивая руку своему самоотверженному попутчику.- Вы нас спасли. Благодарю вас. Я никогда этого не забуду.

- И я тоже! - заявил Жак, тоже протягивая руку Лопатину.- Спасибо, добрый, великодушный друг!

Ямщик и якут снова спустились в полынью и выловили тело умершего товарища. Вырыв топором яму в снегу, они серьезно и торжественно опустили в нее убитого, засыпали ее, заровняли и набожно перекрестились, шепча:

- Царство ему небесное!..

Между тем в одном из выловленных ящиков оказался дорожный самовар со всеми принадлежностями для чая. Ямщик вскипятил воду, и прозябшие путники уселись вокруг костра подкрепить свои силы тем, что нашлось под руками. Нашлось, конечно, немного, потому что большая часть поклажи утонула в воде, но в теперешнем своем положении бедные путники и этому были рады.

- Что же теперь мы будем делать, господа? - спросил Лопатин, первый нарушая тягостное молчание.

Жак молчал. Жюльен подумал немного и ответил:

- Я скажу вам, как давеча, в Якутске: на ваше усмотрение. Мы вполне полагаемся на вас.

- По-моему, нужно сделать вот что: отправить якута и ямщика с нашими подорожными на следующую станцию, сообщить о катастрофе и потребовать, чтобы нам сюда прислали лошадей. Если лошадей не окажется, что очень возможно ввиду того, что станции здесь глухие, то наш якут может нанять в каком-нибудь поселке две-три упряжки оленей или собак с нартами и явиться с ними к нам сюда. Мы его здесь как-нибудь дождемся, авось не замерзнем до его возвращения. В окрестностях лесов много, топоры у нас есть, поэтому о топливе для костра беспокоиться нечего. Кое-что из провизии нам удалось спасти, на некоторое время хватит... Ну, а уж насчет саней нечего и говорить: они, конечно, погибли и останутся на дне полыньи. Во всяком случае роптать на судьбу мы не имеем права: все могло кончиться во сто раз хуже.

- А шкатулка с бумагами и деньгами? - вспомнил Жюльен.- Цела ли она-то, по крайней мере?

- Цела,- отвечал Лопатин,- вот она: ямщик ее вытащил.

- Федор Иванович, как же ваши-то вещи? - спросил Жак.- Ведь ваши сани погибли со всем, что в них было?

- Да.

- Для вас это, конечно, большой убыток.

- Большой. Почти все, что я имел...

- Послушайте,- вмешался Жюльен,- ведь это случилось из-за нас. Позвольте нам вознаградить вас...

- Оставьте, пожалуйста... Какое там из-за вас! Со мной, как и с вами, случилось несчастье, мы все одинаково пострадали.

- Но ведь у вас ничего теперь не осталось. Вам теперь отпала надобность ехать туда, куда вы хотели: у вас нет товаров для обмена.

- Не бойтесь, я не совсем еще нищий. А до Колымска я могу доехать с вами; ведь вы меня, конечно, довезете?

- О, с удовольствием...

- Ну вот и отлично. А там я, может быть, с вами и дальше поеду... в Бразилию вас провожу...

- Вы? Нас? В Бразилию?

- Да. Что же тут удивительного? На то я русский купец. Взбредет на ум - уеду ни с того ни с сего хоть на край света.

- Нам это будет очень приятно. Но только вы все шутите. Зачем вам в Бразилию?

- Да ни зачем, так. Путешествовать.

- Какой же вы купец после этого?

- Право же, купец, уверяю вас, только русский...

- Значит - решено? Вы едете с нами?

- Почти решено, если вдруг не передумаю.

Глава XI

Десять дней в снеговой пустыне.- Метель.- Якутская колдунья.- Возвращение проводника.- Нарты с сибирскими собаками.- По снежной равнине.- Переезд через Верхоянские горы.- На высоте оказывается не так холодно, как в долине.

Десять дней прошло со времени катастрофы. Наши путешественники жили все это время среди снеговой пустыни, питаясь остатками спасенной провизии, согреваясь дровами, за которыми сами ходили в соседний лес, и укрываясь от непогоды в углублении, вроде пещеры, устроенном самой природой в крутом обрывистом берегу реки, неподалеку от того места, где произошло крушение.

Проводник все не возвращался, точно в воду канул. Друзья начинали уже не на шутку беспокоиться. Что с ним? Неужели случилось несчастье или что-нибудь серьезное его задержало? А вдруг - страшно подумать - он изменил, оказался предателем?

Жюльен и Жак склонны были поверить в последнее, но Лопатин предполагал скорее первое. У французов не было никаких данных для подтверждения своих опасений, тогда как у Лопатина, напротив, имелись очень веские доводы в пользу первого предположения.

Действительно, в ту ночь, когда ямщик и якут отправились за лошадьми в ближайший поселок, погода вдруг резко переменилась. В несколько минут все небо почернело от туч, и на землю обрушился снежный ураган.

В течение следующих полусуток свирепствовала страшнейшая метель. Все это время по снежной равнине носились вихревые потоки снега и совершенно занесли природный ледяной дом наших друзей. Ветер уныло завывал, нагоняя на них вместе с холодом невыносимую душевную тоску.

Когда метель улеглась, друзья с трудом проложили себе выход из пещеры среди нанесенных сугробов и поспешили возобновить на всякий случай запас дров для костра, который они постоянно поддерживали в своем жилище.

Тянулись томительные, нескончаемые дни и ночи, в течение которых путешественники наши находились в постоянном напряжении от ожидания, скоро ли кончится их бедственное житье среди снега и льда в обледенелой береговой впадине замерзшей реки.

К счастью, у них все-таки оказалось достаточно съестных припасов и, сверх того, эти припасы были довольно разнообразны. Так, у них был чай, сахар, белый хлеб - правда, мерзлый, разные консервы, водка, ром, коньяк и даже несколько свечей, которые пришлись весьма кстати в продолжительные зимние ночи.

При бережном расходовании этих запасов можно было втроем просуществовать безбедно в течение довольно значительного периода времени.

Лопатин вполне терпеливо переносил это вынужденное сидение в ледяной пустыне, но для французов оно было невыносимо, и они просто не знали, куда деваться от скуки.

- Но ведь это просто невозможно! - восклицал то и дело Жюльен.- Этак с ума можно сойти!..

- Потерпите, потерпите, - уговаривал его хладнокровный Лопатин.- Все устроится.

Жак ничего не говорил; он только сопел, вздыхал и угрюмо посматривал на друга, завезшего его в такую снежную даль.

От нечего делать путешественники занялись вылавливанием из полыньи кое-каких вещей; впрочем, занятие это не увенчалось большим успехом: удалось добыть лишь небольшой чемодан с платьем.

Лопатин взялся высушить платье, и тут французам представился случай подивиться способу, которым это было совершено.

Он не развесил мокрые вещи перед огнем, а, напротив, удалил их подальше от костра, вырыл яму в снегу, положил туда вещи и засыпал снегом.

- Что вы делаете? - воскликнул Жюльен.

- А вот увидите,- спокойно отвечал торговец.- В снегу вымерзнет вся влага из платья; если бы я развесил мокрые вещи перед костром, то они не просохли бы целую неделю; несколько дней с них капала бы вода. Теперь же я вам ручаюсь, что через несколько часов все будет совершенно сухо.

И действительно, на другой день все вещи оказались сухими, точно их выгладили утюгом; это развлекло французов, но ненадолго. Скоро к ним вернулась прежняя хандра.

- Так как же, господин Лопатин,- говорил Жак,- неужели вы и теперь станете утверждать, что якут нам не изменил? Неужели в вас до сих пор не поколебалась вера в якутскую честность?

- А ямщик, наконец? - поддерживал друга Жюльен.- Ведь тому нужно было только дойти до первой почтовой станции и заявить, чтобы нам выслали лошадей. Что же он-то не возвращается?

- То, что ямщик не возвращается, это объяснимо. Он человек подначальный. На станции могло не оказаться лошадей - что он станет делать? Наконец, ведь и между станционными смотрителями тоже попадается сплошь и рядом такая дрянь... Покажи им подорожную да прикрикни на них хорошенько - все сейчас сделают, а нет - ничего от них не добьешься.

- Но ведь ямщик должен был сказать смотрителю...

- Станет смотритель его слушать!.. "Пошел вон",- и весь разговор... Конечно, я не утверждаю, что в данном случае произошло непременно так, но, во всяком случае, это весьма вероятно, я сибирские-то порядки знаю. Да, наконец, он просто мог и не дойти до станции...

- Ну, а якут? Ведь уж и ему пора бы возвратиться?

- Я уверен, что он явится. Если он запоздал, то, значит, были серьезные причины.

- Не случилось ли с ним чего-нибудь во время последней метели?

- С якутом-то? Нет, я этого даже и не думаю. Что якуту метель. Он с ней сроднился и знает, как с нею обращаться.

- Ох, хотелось бы и мне разделять вашу уверенность, да не верится.

- Напрасно. Я знаю людей. Наш якут - честнейший малый. Да, наконец, якуты высоко ставят долг благодарности. Они соблюдают его свято. На этот счет у них даже своя легенда есть...

- Легенда?.. Расскажите, пожалуйста. Кстати, это поможет нам убить время...

- Извольте. Давным-давно, лет сто тому назад, а может быть, и больше, жила-была древняя старуха-якутка. Ее считали колдуньей; кого любила она, тех называли счастливцами, а кого ненавидела, на тех, рано или поздно, непременно обрушивались всякие беды. Слово ее было для соплеменников словом оракула. Когда она уж очень состарилась, то удалилась в отдельную лачужку. Мимо нее никто не проходил, не испросив себе благословения у колдуньи и не принеся ей какой-нибудь лепты по своему достатку. Кто забывал оказать ей почтение, тому она страшно мстила. Превратившись в черного ворона, она вздымала против оскорбителя вихри и метели, потопляла в реке лодку с его добром или отнимала у него разум. Теперь кольдунья уже умерла, но якуты до сих пор приносят разные дары на то место, где она жила. Предание добавляет, что колдунья жила на земле сто лет, что она была очень толста, рябовата и имела глаза блестящие, как звезды... Колдуньей же она сделалась вот почему. Однажды, будучи еще не старой женщиной, она дала у себя в хижине приют постучавшемуся ночью страннику, напоила его, накормила,- одним словом, пригрела. Проснувшись утром, она убедилась, что гость отплатил самой гнусной неблагодарностью: он ограбил ее хижину, зарезал ее единственного сына (она была вдова) и скрылся. Чтобы отомстить убийце, она вступила в союз с шайтаном, сделалась колдуньей и с тех пор преследует неблагодарных, кто бы они ни были и в чем бы их неблагодарность ни проявлялась. Нашего якута мы спасли от смерти, помогли ему выбраться из полыньи. Он никогда этого не забудет и непременно постарается выручить нас из беды в свою очередь... Да вот... чу!.. Слышите, кто-то кричит?

Действительно, в это время кто-то окликнул путешественников. Голос раздавался где-то поблизости.

- Эй! Якут!.. Это ты, что ли? - отозвался Лопатин.

- Я, барин,- ответил хорошо знакомый нашим путешественникам голос.

С этими словами якут появился у входа в ледяную пещеру, весь покрытый инеем.

Его приветствовали крепкими рукопожатиями, посадили к огню и угостили горячим чаем. Наскоро напившись любимого российского напитка, якут предложил путешественникам ехать как можно скорее.

- А у тебя есть на чем ехать? - спросил Лопатин.

- Есть.

- Что?

- Четыре нарты.

- С оленями?

- Нет, с собаками. Но только скорее, барин; надо торопиться.

- А что? Разве что-нибудь неладно?

- Неладно, барин.

- Шалят, а?.. Варнаки (Беглые каторжники.), что ли?

- Варнаки... Эх, барин, чем бы ехать скорее, а ты с разговорами...

- Да нет, брат, ты говори толком, я знать хочу.

- Ямщик - дурной человек... Мы встретили варнаков... С нас что взять?.. Нам они не страшны... Ямщик рассказал - вот, мол, господа богатые провалились в реку, сидят теперь, нас послали... "Так богатые господа-то?" - "Богатые. Деньжищ, добра всякого - целая уйма"...

- Ну, и что же? - спросил Лопатин.

- Ну вот и то же... Чай, сам теперь можешь понять, барин...

- Ямщик, значит, стакнулся с варнаками? Приведет их к нам?.. Ограбить хотят нас?.. Да?..

- Стало быть, что да!

Наскоро объяснив французам, в чем дело, Лопатин вместе с ними поспешно направился к нартам вслед за якутом. Кроме него, при нартах находилось еще два проводника, с помощью которых был живо нагружен уцелевший багаж.

Два слова о том, что такое нарты. Нарты - это узкие, длинные сани, очень легкие в ходу, но вместе с тем чрезвычайно устойчивые. На каждой нарте могут поместиться трое, включая и проводника. Последний садится обыкновенно на передке, в очень неудобной позе, к которой, впрочем, каждый якут абсолютно привык, и всегда бывает готов соскочить на землю в случае какого-нибудь приключения.

Под сиденьями делаются вместительные ящики для провизии пассажиров и для корма собак или оленей - для собак - мясо, для оленей - мох и лишаи.

Для трех человек в нарту нужно впрячь по крайней мере десять собак. Эти упряжные с виду неказисты и не сильны, но на деле очень выносливы, трудолюбивы и умны.

Привязывают их к саням ременными постромками, продеваемыми через ременные же ошейники. По первому окрику проводника они бросаются со всех ног и способны мчать нарту со скоростью двадцать верст в час в течение целого дня, не чувствуя ни малейшей усталости.

Вечером они довольствуются часто весьма малой пищей: дадут им по рыбе, да и то сплошь да рядом гнилой, и собаки ложатся спать, сбившись все в кучу, чтобы теплее было, а наутро просыпаются свежие и бодрые, готовые к новым трудам.

Якуты предпочитают собак оленям, во-первых, потому, что они дешевле, во-вторых, потому, что они гораздо выносливее и неприхотливее последних.

Якут сел с Лопатиным в переднюю нарту; на две следующие нагрузили багаж, а на четвертой поехали Жюльен и Жак.

На всякий случай французы положили около себя заряженные винтовки.

Караван двинулся. Собаки понеслись во всю мочь.

Якут-проводник бесстрашно пустил свою нарту не по дороге, а прямиком по снежной равнине, зорко вглядываясь в туманную даль, нет ли чего подозрительного.

К вечеру доехали до цепи Верхоянских гор и на вершине ее провели ночь. Ночлег был чисто сибирский: вырыли пещеру в снежном сугробе да в ней и спали.

Предсказание Лопатина сбылось: наверху оказалось гораздо теплее, чем внизу, в долине. В долине замерзала ртуть, а здесь градусник показывал только 17° холода по Реомюру. Это ниже средней зимней температуры Якутска.

На другой день собаки пробежали около ста тридцати верст.

Якут отыскал покинутую юрту и решил сделать в ней ночлег.

Друзья расположились там, развели огонь и за ужином принялись обсуждать свое положение.

Оно было не из приятных. Приходилось, бросив накатанную дорогу, ехать по целине, чтобы скрыть свои следы от шайки беглых каторжников, привлеченных предателем-ямщиком.

Как быть, если шайка окажется многочисленной?..

- Остается только положиться на наши добрые винтовки, вот и все,- заметил в заключение разговора Жюльен.- А теперь мне хочется лишь одного: спать.

- Надо по очереди караулить, а то на нас могут напасть врасплох,- возразил Лопатин.

- Спите спокойно,- сказал якут.- Я беру все на себя. Сон у меня чуткий - чуть что, сейчас услышу и разбужу вас.

Вскоре усталые путники заснули глубоким сном.

Глава XII

Нападение.- Два удачных выстрела.- Вперед.- Сибирские собаки.- Еще полторы тысячи верст.- Молодец на все руки.- Что может сделать якут.- Исследователи Сибири.- Сибирские леса и низкорослые деревья.- Предел растительности.- Тундра.- Дикая стая.

Среди глубокой ночной тишины спящих разбудил голос якута:

- Барин, барин!.. Вставай!

Лопатин и французы вскочили в мгновение ока и схватились за винтовки.

- Что такое? - спросил меховой торговец.

- Варнаки! - коротко и сухо ответил якут.

Лопатин выбежал из двери юрты, вглядываясь в темноту. Вдали слышался гулкий топот лошадей по снегу, как будто скакал конный отряд, но ничего не было видно.

- Да это, должно быть, настоящие разбойники! На лошадях!

- На лошадях или пешком,- возразил Жюльен,- но во всяком случае мы им дешево не дадимся.

Топот приближался. Вот уже в темноте стали вырисовываться неясные очертания скачущих всадников. Их было человек десять или двенадцать. Вдруг луна, все это время скрывавшаяся за тучами, выплыла на прояснившемся небе, и разбойников стало видно ясно, как днем.

Они были вооружены какими-то странными пиками, вроде казацких, и сидели на малорослых, но выносливых степных лошадках. Вероятно, у многих были еще и пистолеты, но, во всяком случае, все это уступало вооружению путешественников, давая последним большое преимущество, как и возможность использовать юрту в качестве своеобразной крепости.

Предводитель разбойников скакал впереди. Пики у него не было, а за плечами висело ружье. Кроме того, у пояса маячила казацкая шашка, а в кобурах седла зоркий Лопатин разглядел револьверы.

Скачущие всадники приблизились к юрте шагов на пятьдесят. Путешественники взвели курки и прицелились.

- Стой! Кто вы? - крикнул Лопатин.- Остановись или мы стреляем!

Вместо ответа всадники гикнули на лошадей и понеслись еще быстрее к юрте.

Три путешественника разом выстрелили.

Под одним из всадников упала лошадь. Другой с ругательствами выронил пику из раненой руки. Но тем не менее разбойники продолжали скакать к юрте. Лишенный лошади бежал за товарищами бегом.

- Кто вы? Что вам нужно? - опять окликнул их Лопатин.

- Мы-то? Мы вольные люди,- отвечал, осаживая лошадь, предводитель шайки, громадный рыжий мужик со зверским лицом.

- Что вам нужно?

- Об этом после поговорим... А теперь вот что: долой оружие.

- Сила солому ломит,- произнес Лопатин и, значительно переглянувшись с французами, направился к атаману, как бы с намерением отдать ему свою винтовку.

Тот выехал еще несколько вперед, нагнулся с лошади и протянул руку к подаваемому ружью. В эту минуту Лопатин с быстротой молнии вынул из кармана револьвер и в упор выстрелил в ухо лошади атамана.

Лошадь упала, увлекая и всадника. Лопатин кинулся на него, схватил его железною рукою за горло, приставил ко лбу револьвер и выстрелил...

Разбойник был убит наповал.

Жюльен и Жак снова выстрелили из своих винтовок. Еще двое повалились смертельно раненные. Остальные, совершенно деморализованные смертью предводителя, обратились в поспешное бегство.

- Снова мы спасены благодаря вашей решительности и присутствию духа! - обратился к Лопатину Жюльен, горячо сжимая его руку.

- Я и сам не ожидал, что мы так дешево отделаемся. Но, очевидно, это были еще не настоящие, не закоренелые варнаки, а новички; от старых, опытных варнаков мы не избавились бы так легко. Те никогда бы не совершили такого детски неумелого нападения.

Остаток ночи друзья благодаря понятному нервному возбуждению провели без сна. Якуты этим временем разрубили на части убитых лошадей и сложили куски мяса на нарты. Это было очень кстати: для собак таким образом пополнился запас обильного и питательного корма.

Рано утром все было уже готово, и путешественники, покинув юрту, двинулись дальше.

До Берингова пролива им оставалось еще около двух тысяч верст. Даже если усиленно кормить собак и при условии, что бежать они будут изо всех сил, преодолеть это расстояние можно по меньшей мере дней за шестнадцать или семнадцать.

Якут-проводник опять поехал впереди, погоняя собак по утомительно однообразной снежной равнине. Долго ехали путешественники вдоль Станового хребта, который от места, где он образует узел с Верхоянскими горами, тянется с запада на восток на протяжении пятисот верст и затем, повернув к северо-востоку, углубляется в землю чукчей.

Разговоров дорогой не было. Лопатин ехал в передних санях с якутом-проводником, а Жюльен с Жаком - в последних. Закутанные с головою в воротники своих шуб, французы изредка лишь перебрасывались между собой двумя-тремя словами. Сани однообразно скрипели полозьями по мерзлому снегу, усыпляя путников своим мерным и покойным скольжением.

Во время остановок делали по сибирскому обыкновению привал, зарываясь где-нибудь в сугроб, если только счастливый случай не наводил путников на какую-нибудь покинутую юрту или на бедный якутский поселок.

Здоровье путешественников было превосходным. Собаки благодаря сытному корму работали великолепно и обнаруживали необыкновенное проворство и неутомимость.

Для Жюльена и Жака эта езда на собаках представляла чрезвычайный интерес.

Французы не переставали дивиться уму и сообразительности сибирских псов с торчащими ушами и остроконечной мордой, быстро мчавших санки и по малейшему знаку поворачивавших направо или налево - словом, куда нужно.

Не обходилось, однако, и без приключений, нарушавших временами однообразие скучной езды. То вдруг дорогу перебегала черно-бурая лисица, потревоженная в своей норе, или дикий северный олень; упряжные собаки, поддаваясь инстинкту, с громким лаем пускались в погоню за бегущим зверем, и погонщику всякий раз стоило немалого труда остановить их и привести к порядку.

В подобных случаях погонщикам помогал вожак стаи. В каждой упряжке есть такой сильный, обученный пес, который задает тон всем остальным. Когда стая бросалась в случайную погоню за выбежавшим зверем, вожак вдруг живо поворачивался и начинал лаять в противоположную сторону, как будто заметил там еще одного зверя.

Стая немедленно прекращала прежнюю погоню и пускалась в новую - за тенью. После этого порядок восстанавливался сам собой.

Расстояние до Берингова пролива быстро уменьшалось. Благополучно переехали Колыму по льду и доехали до верховьев реки Коркодон, берущей начало на Становом хребте, не более как в ста двадцати километрах от Гижигинской бухты на Охотском море.

Таким образом путники за пять дней благополучно преодолели расстояние в 800 верст, то есть делая по 160 верст в день. Это было почти невероятно.

Но все-таки до Берингова пролива оставалось еще далеко - около тысячи двухсот верст.

Путники проехали узкую долину реки Коркодон, промерзшей насквозь до самого дна.

Не умея определить пройденное расстояние, они всегда обращались к своему якуту, который безошибочно измерял число оставленных за собою верст по скорости, с которою бежали собаки.

Они часто спрашивали себя, что бы стали делать одни, не будь с ними якута?

Он положительно был мастер на все руки: и повар, и кучер, и дворецкий,- одним словом, просто незаменим.

Руководимый единственно своим дикарским инстинктом, якут ни разу не сбился с принятого однажды направления, что с чрезвычайным удивлением засвидетельствовал Жюльен, справлявшийся время от времени с компасом.

Нужно ли было нарубить дров для костра, заварить ли чай, откупорить ли ящик с консервами или посадить на вертел кусок мяса,- якут поспевал всюду и все исполнял исключительно хорошо.

Холод на него не действовал; работая, он распахивал шубу и только беспечно посвистывал, словно был не из плоти и костей, а из железа и камня.

Он даже выучился одному французскому слову - manger (Есть, еда (фр.).) и произносил его с самым торжественным видом, когда, приготовив обед, обращался к французам с предложением приступить к трапезе.

Нужно ли было соорудить хижину из снега или временную юрту из ветвей, прикрытых оленьими шкурами,- якут и здесь не ударял лицом в грязь и делал свое дело основательно.

Во время привала Жюльен часто разворачивал карту и изучал ее с Жаком и Лопатиным. Безграмотный якут, присмотревшись к ней, скоро выучился понимать значение разных линий и черточек.

Вообще якуты - исключительно смышленое племя, по крайней мере, самое смышленое из всех племен Сибири. Они в высшей степени одарены способностью приспосабливаться к окружающим условиям,- как к климату, так и к людям.

Собственно первоначальная их родина - окрестности Байкальского озера; но три столетия тому назад, теснимые бурятами, они покинули родные места, подались на север и переменили свой образ жизни, адаптировавшись в новых климатических и почвенных условиях.

Во время короткого северного лета якут - неутомимый работник, будучи зато натурой весьма противоречивой, зимой впадает в беспробудную лень, словно северный зверь в спячку. Ведет ли он оседлую или кочевую жизнь, занимается ли скотоводством или охотой, якут всегда и во всем выказывает склонность к торговой и промышленной предприимчивости. Его недаром называют "жидом" Сибири. Что бы он ни делал, в нем всегда проявится юркий торгаш. Но вместе с тем нет такого дела, на которое он не был бы способен. В городе все ремесленники - плотники, столяры, маляры, кузнецы - по большей части из якутов. Они умеют недурно делать самовары и даже ружья, только, разумеется, весьма примитивного образца.

Якут-рабочий замечательно умеет подражать всему, чему хотите, но вместе с тем во всякое подражание он всегда вносит что-нибудь свое, самобытное.

Точно так же и в отношениях с людьми. С самоедом или тунгусом якут держит себя как самоед или тунгус, но в то же время он сохраняет по всей полноте свои личные качества, свою смышленость и всегда сумеет поставить себя на первое место среди инородцев, с которыми сведет его судьба.

Климат в Сибири суров и неблагоприятен для земледелия, поэтому якуты не везде могут возделывать свои тощие поля, но зато они прекрасные скотоводы и сумели развести скот даже в таких северных краях, где, казалось бы, для этого нет ни малейших климатических условий. Якутские лошади и коровы встречаются даже севернее Полярного круга...

Неутомимые в труде, нечувствительные к сибирской стуже, якуты (недаром их зовут "железными людьми") необыкновенно умеренны в пище и великие трезвенники. Пьяный якут - это что-то неслыханное, невиданное, необыкновенное. В этом их можно поставить в пример многим цивилизованным народам запада...

Все эти сведения о якутах сообщал французам их спутник Лопатин во время доверительных бесед на привалах.

После переправы через Коркодон якут повез наших путников на северо-восток, следуя изгибам Станового хребта и оставляя налево от себя реку Омолонь с притоками.

Таким образом была пройдена 64-я северная параллель. Французы находились теперь на два градуса ниже Полярного круга, в огромной, до сих пор мало исследованной низине.

Уже с некоторых пор они стали замечать, что характер растительности меняется. Деревья здесь росли как будто с натугой, словно им трудно было бороться с холодом. Стволы, толщиной в поперечнике более метра, которым так дивились ранее французы, уже больше не попадались. Теперь деревья были чахлые, точно больные.

Вскоре и они исчезли. Лишь изредка встречались какие-то приземистые, словно выродившиеся лиственницы.

Наконец еще через некоторое время перед путешественниками открылась необъятная, необозримая равнина, на которой кое-где виднелись миниатюрные заросли каких-то низкорослых деревьев, имевших не более трех метров в вышину.

Лопатин свернул свои сани с дороги, придержал собак и, пропустив мимо себя нарту Жюльена и Жака, поехал рядом с ними, чтобы немножко побеседовать.

- Какой странный каприз природы! - сказал Жюльен, дивясь на необыкновенную растительность.

- Точно питомник,- прибавил Жак.- Посмотрите, какие крошечные деревца.

- Это лиственницы, я полагаю. Есть такие приземистые лиственницы, особый вид... как еще они называются-то... вот забыл...

- Господа, вы ошибаетесь,- возразил французам Лопатин.- Это вовсе не особый вид лиственниц, а обыкновенные недоразвившиеся лиственницы, проросшие на почве, не способной их питать, и потому зачахшие, пораженные неизлечимым худосочием.

- Не может быть!

- Среди этих крошечных деревцев случаются такие, которым уже по двести или по триста лет. В другой стране, на другой почве из них вышли бы громадные лесные великаны, а здесь они тщетно отыскивают в земле соки для своего питания.

- Что вы говорите! Неужели между этими деревцами есть трехсотлетние?

- Может быть, даже и старше, чем трехсотлетние. Но что же делать, если тундра не кормит их, если она для них не мать, а суровая мачеха.

- Вы сказали: тундра. Объясните, пожалуйста, что это такое, я не совсем хорошо понимаю значение этого слова,- сказал Жюльен.

- С удовольствием. Вы знаете, что прибрежная полоса Ледовитого окена лишена всякой растительности, по крайней мере, там совершенно нет деревьев, а только мох и лишайники. Эта полоса известна у картографов под названием "границы лесов" и начинается она на юге с того места, где перестает расти лиственница. Эти бедные чахоточные кустики - последние представители лиственниц. Граница лесов не тянется, как бы следовало ожидать, по прямой с запада на восток и по одной и той же параллели; напротив, ее контуры имеют весьма причудливые изгибы. Так, например, она пересекает бассейн Оби у Полярного круга, а Енисей под 70° северной широты и затем поднимается еще севернее на триста километров, заходя на полуостров Таймыр. Дальше к востоку она снова опускается к Полярному кругу и оставляет на севере от себя оконечный полуостров Берингова пролива.

- Но тундра, господин Лопатин? Что же такое тундра?

- А тундра - это и есть та забытая Богом земля, которая начинается там, где перестает расти лиственница, и простирается до берега Ледовитого океана. Это - бесплодная пустыня, в которой растет только серый олений мох, но только здесь бесплодие происходит не от недостатка влаги, а от избытка холода. Вид ее не менее уныл и тосклив, чем даже вид лессовой пустыни. Вот что такое тундра. Почва тундры промерзает насквозь и лишь во время мимолетного лета оттаивает под солнцем не больше как на метр в глубину, превращаясь в топкое, вязкое болото. Зимой - лед, летом - трясина, тундра во всякое время года одинако негостеприимна, и даже туземцы, вообще весьма нетребовательные относительно комфорта, боятся ее, как огня.

- Благодарю вас,- сказал Жюльен.- Однако вы прекрасно знакомы с местными условиями, и мы можем только благодарить судьбу, что она послала нам такого полезного попутчика.

- Пользы от моей опытности покуда еще нет никакой. Все равно я ничего больше не могу для вас сделать: не могу достать дров для обогрева, не могу сыскать пищи. В сущности, наше положение просто ужасно: корма собакам осталось всего раза на два, не больше.

- Да, это действительно очень серьезно. Впрочем, что ж? Без дров мы еще можем обойтись: будем чаще ставить самовар и согреваться ромом, чаем, водкой,- этого у нас много.

- Хорошо, но собаки-то как же? Конечно, оленей еще можно прокормить, раскапывая снег и доставая из-под него мох. Но в тундре, я не думаю, чтобы можно было встретить какую-нибудь дичь. Из этого следует, что когда собаки переколеют от голода, то нам придется или замерзать в тундре, или идти пешком. И то, и другое одинаково ужасно.

- Ничего, все устроится. Не будем терять надежды.

Это главное. Действительно, никогда, ни при каких обстоятельствах, даже самых трудных, не следует терять надежды. Бывали случаи, когда упадок духа был губительнее самых тяжелых материальных лишений, и наоборот - люди, сильные духом, выходили победителями из самой жестокой борьбы с обстоятельствами.

Надежда путешественников не замедлила оправдаться.

Сани быстро летели по тундре среди деревьев-карликов, как вдруг якут-проводник так круто остановил передние, что Лопатин едва не вывалился из них от толчка.

- Что случилось? - спросил Лопатин у якута.

Тот, нахмурив брови, пытливо озирался кругом, разглядывая бесконечную равнину, освещенную красноватым светом полярного солнца.

- Волки, барин,- отвечал он.

Нарта Жака и Жюльена поравнялась с передними санями.

- Волки? - переспросил Лопатин.- Где же? Я не вижу.

- Я тоже не вижу, зато слышу,- отвечал якут.

- Что же они делают?

- Гонятся за зверем.

- За каким?

- Стало быть, за лосем или за оленем.

Лопатин перевел французам слова якута и прибавил от себя, поясняя невысказанную проводником мысль:

- Надо этого оленя или лося перехватить у волков.

Глава XIII

Охота на лося.- Война с волками.- Арктический город.- Северный рынок.- Чукчи.- Инкогнито.- Искуситель.- Бешеная вода.- Конец ярмарки.- Любитель бешеной воды.- Опять по тундре.- Поселок чукчей.- Северное сияние.- Новая беда.- Болезнь Лопатина.- У чукчей.- Внутренность жилища.- Жара, вонь и грязь.- Преследование.

На горизонте быстро перемещалась черная линия, как бы следуя за черной точкой, которая в свою очередь тоже двигалась с необыкновенной быстротой.

Вскоре зоркий глаз якута смог различить в сплошной линии отдельные точки, а чуткое ухо его уже давно улавливало волчий вой.

Путешественники приготовили ружья. Четыре нарты стали на расстоянии ста метров одна от другой, образовав таким образом засаду, на которую неминуемо должна была наткнуться дикая стая.

Черная точка между тем быстро увеличивалась, принимая определенные очертания. Вот уже стали видны громадные ветвистые рога крупного лося.

Преследуемый огромной стаей сибирских волков, он быстро мчался к опушке карликового леса, близ которой остановились сани путешественников.

Чуя приближение кровожадной стаи, собаки притихли и в испуге жались к саням, ощетинив шерсть и поджавши хвосты.

Лось, не видя опасности, ожидавшей его впереди, помнил только одно, что за ним гонятся хищники, и вихрем несся прямо на нарту, в которой сидели Жюльен и Жак.

Жюльен уже давно целился в лося из своего ружья.

Подпустив животное на пятьдесят метров, он вдруг скинул с правой руки теплую меховую перчатку и нажал курок.

Лось бежал, вытянув вперед голову, и пуля попала ему в самую середину лба, между глаз. Он сделал громадный прыжок и тяжело рухнул с простреленным черепом на землю, окрашивая теплой кровью ослепительно белый снег.

- Браво! - вскричал Жак, дивясь проворству и меткости своего товарища.- Вот теперь у нас есть большой запас корма для собак.

Но Жюльену было не до комплиментов. Он, не особенно цензурно ругаясь, отчаянно тряс правой рукой и дул на свои заледеневшие пальцы.

- Что с тобой? Что случилось? - удивился Жак.

- То, что мои пальцы примерзли к курку, вот что. Чертовский мороз!.. Это такая боль, такая боль... точно от ожога раскаленным железом.

- Обжегся морозом!.. Вот замечательная несообразность!..

- Да, тебе смешно, черт тебя побери, а каково мне-то? Но хуже всего то, что я не могу теперь стрелять, а между тем нам, наверное, придется повоевать с волками. Они добычу не уступят.

- Ничего, теперь стрелять буду я. Моя очередь.

- Берегись, чтоб и с тобой того же не случилось. Я глупо сделал, что забыл одну простую вещь: ведь если к замерзшему металлу прикоснуться теплой рукой, то рука непременно примерзнет и с тканями ее произойдет то же, что бывает от ожога.

- Как же теперь быть?

- Заверни руку во что-нибудь... в какой-нибудь лоскуток, в тряпку, в платок носовой, что ли... Но только поскорее. Волки проголодались.

- Да, правда. Эти волки не так добродушны, как в Западной Сибири. Черт возьми! Что за пасти у них! Что за клыки!

Действительно, волки не столько испугались, сколько удивились выстрелу и полукругом обступили мертвого лося на расстоянии сажен пятнадцати.

Преважно усевшись на задние лапы, они вытянули вперед морды и завыли.

Самые смелые из них, а быть может, самые голодные, начали понемногу подвигаться вперед, опустив хвост и припадая на задние лапы, как бы готовясь к прыжку. Полукруг около мертвого лося все больше и больше сужался.

Жак послушался совета Жюльена и, сняв перчатку, обернул руку оторванным лоскутом капюшона своей шубы.

Грянули два выстрела, и два волка покатились в судорогах по снегу.

Затем еще раздались два выстрела... и опять два волка упали мертвыми на снег... потом еще... и еще...

Выросла целая груда убитых хищников, но уцелевшие и не думали отступать.

Между тем Лопатин и якут, зная упорство волков, не без тревоги дожидались исхода поединка.

Прийти на помощь французам они не могли. Собаки до такой степени испугались волков, что остолбенели от страха и ни за что не хотели двинуться с места.

Идти же пешком было опасно: во-первых, собаки при санях остались бы на произвол судьбы, хотя бы и ненадолго, а во-вторых, встреча с волками один на один могла окончиться очень печально для Лопатина и якута.

Но, к счастью, скорострельные винтовки, подарок иркутского генерал-губернатора, отлично делали свое дело.

Жюльен и Жак стреляли без перерыва, окруженные облаками дыма, в котором то и дело вспыхивали молнии выстрелов. Вскоре от громадной, сотенной стаи осталось не больше сорока волков.

Тогда остальные начали наконец отступать, но медленно, шаг за шагом, как бы все еще не решаясь уступить противникам лакомую добычу.

Неутомимые стрелки сделали передышку, чтобы перезарядить свои винтовки.

Волки воспользовались этим перерывом. Они вновь приблизились, открыли свои кровожадные пасти...

Челюсти их заработали.

Над чем? Над лосем, конечно?

О, нет, читатель, отнюдь не так.

Волки стали пожирать... своих мертвых и раненых собратьев.

Друзья, зарядив ружья, не стали, однако, стрелять и с изумлением ждали, что будет дальше.

В несколько минут хищники утолили первый голод... Затем - очевидно, волки были опытные - они позаботились, чтобы у них и назавтра осталось корму. Одним словом, они удалились, таща за собой каждый по полусъеденному трупу товарища.

Путешественники опять спаслись.

Лось, по мнению Жюльена, весил килограммов сто. За вычетом костей и кожи получался, таким образом, значительный запас корма для сорока собак; этого должно было хватить дней на пять.

-

Нижне-Колымск - самый крайний русский город на севере Сибири и вместе с тем главный город округа, хотя и малонаселенного, но весьма значительного по своей территории.

Внешний вид городка непригляден: несколько жалких хижин и юрт, в которых ютится бедное местное население, на две трети состоящее из сосланных в "отдаленные" места казаков, которые в числе трех или четырех сотен составляют местный гарнизон.

Мы уже описывали читателям Якутск. Пусть же они вообразят себе городишко, который настолько же уступает Якутску, насколько последний Петербургу, и они поймут, что такое Нижне-Колымск, девять месяцев в году погребенный под снегом.

Жители занимаются рыбной ловлей во время короткого лета, на зиму рыбу вялят и сушат. Случается, что всего запаса не хватает до конца зимы, и тогда, разумеется, в край приходит голод и смерть. Но что же делать? Таковы уж суровые климатические условия.

Сурова, бедна, жалка жизнь обитателей этой "могилы природы", но тем не менее человек способен свыкнуться даже и с такой ужасной жизнью. Во всяком случае, бывают минуты, когда даже местное, удрученное всеми невзгодами, население забывает ее тяготы и предается бесшабашному веселью.

Случается это в феврале, во время ежегодной меховой ярмарки, в селении Островном, в двухстах верстах от Нижне-Колымска.

На эту ярмарку съезжаются купцы из разных мест Сибири и даже из бывших русских владений в Америке.

Селение Островное состоит из трех десятков юрт, бедной деревянной церкви и деревянного этапного дома, в котором и сосредоточивается во время ярмарки местное полицейское управление. Эта ярмарка называется нижнеколымской, по имени округа, а не по имени городка, где она происходит.

Русские купцы приезжают в Островное с запада, везя на запряженных оленями санях предметы для меновой торговли, а с востока и северо-востока съезжаются на запряженных собаками нартах чукчи, везущие добытые отчасти охотой, отчасти куплей ценные шкуры пушных зверей.

Чукчи - единственные посредники между русским торговым людом и туземцами крайнего севера Америки. Они не любят заниматься охотой, предпочитая этому трудному занятию торговлю. Весной, во время разлива, они собираются на мысе Восточном и оттуда переплывают Берингов пролив на своих байдарах - утлых челноках из оленьей или тюленьей шкуры. На американский берег они перевозят табак, железо, стеклянные вещи и прочие товары из России и в обмен на них вывозят из Америки всевозможные меха и моржовые клыки, вымениваемые у эскимосов.

Прибыв домой на азиатский берег, они со всем своим скарбом, с женами и детьми, с собаками и оленями и даже со своими кочевыми юртами направляются в Островное.

Это напоминает настоящее кочевье.

Чукчи держат много оленей, так как эти животные - их единственный ресурс пропитания. Вот почему у них всегда на первом месте забота о том, чтобы олени были сыты, чтобы их было чем кормить. Поэтому чукчи никогда не пускаются в путь, не нагрузив предварительно свои нарты кормом для оленей, достаточным на все время переезда через тундру.

Эта поездка всегда длится долго. Чукчи едут обыкновенно не прямой дорогой, а с многочисленными объездами, чтобы посетить на пути те места, где можно обновить запас оленьего корма. Для них эти заминки ничего не значат, а лишь вносят разнообразие в скучную дорогу. В Островное на ярмарку они все равно поспеют.

Делая на пути частые остановки, они развлекаются между делом охотой и, таким образом коротая время, незаметно приближаются к своей цели.

Жалких хижин Островного, разумеется, никогда не хватило бы для того, чтобы вместить всех прибывших. Но чукчи и не нуждаются в этом. Они устраивают свой лагерь за селом и по-своему комфортабельно располагаются в кибитках. По другую сторону села разбивают привезенные с собой палатки из оленьих шкур русские купцы, и таким образом по обеим его сторонам образуются два торговых лагеря.

Особенно впечатляюще выглядят эти два лагеря вечером.

Там и сям поднимаются к синему небу, на котором мигают многочисленные звезды, столбы дыма из походных хижин. Далеко кругом блестят костры, освещая своим заревом бесчисленные кабитки купцов, а на горизонте развертывается, точно громадное знамя, северное сияние, блистая то красными, то зелеными, то лиловыми огнями.

Это зрелище для взора. До слуха же доносится неумолчный, смутный гул, образуемый всевозможными звуками, покрываемыми по временам дробным гудением. То трещат барабаны шаманов, созывающих чукчей на молитву.

Или иногда вдруг из общего неопределенного шума выделится звонкий вой сотен собак и долго звучит господствующей нотой в морозном воздухе.

Так проходит ночь, и наступает короткий день, во время которого между обоими лагерями ведутся оживленные сношения. Ярмарка обыкновенно продолжается несколько дней.

В этом году ярмарка была необыкновенно оживленной: мехов навезли много, и русские купцы и чукчи заключили обилие выгодных для обеих сторон сделок.

Недалеко от Островного, в стороне от дороги на Нижне-Колымск, стояла заброшенная деревянная сторожка, в которой прежде, вероятно, останавливались казачьи разъезды; по крайней мере, при сторожке находился навес вроде сарая, приспособленный для размещения лошадей.

В последний день ярмарки, накануне ее закрытия, в забытую сторожку приехали какие-то всадники.

Лошади и вооружение у многих было вроде казацкого, но тем не менее сами всадники были явно не казаками. Заняв дом, неизвестные приняли меры, чтобы их присутствие обращало на себя как можно меньше внимания.

В ночь перед официальным закрытием ярмарки из покинутой сторожки вышел какой-то человек, закутанный в теплую шубу, под которой он тщательно прятал ружье. В руках у него была длинная пика, взятая им, вероятно, с собой по забывчивости, потому что вслед за ним из двери караулки выбежал человек и окликнул его. После чего незнакомец вернул пику и уже без оружия пошел по узкой тропинке к лагерю чукчей.

Уже стемнело, и в лагере горели огни, но оживление и толкотня еще продолжались; торгующие спешили до закрытия ярмарки закончить запоздалые сделки.

На пришельца смотрели с удивлением, но так как каждый был занят своим делом, то скоро переставали обращать на него внимание.

А он, небрежно и как будто равнодушно оглядывая толпу, спокойно шел между кибитками чукчей. Поравнявшись с одной из них, стоящей несколько поодаль от других, он приподнял фартук из звериной шкуры, служившей дверью, и заглянул в нее. Увидев незнакомца, пожилой чукча с удивлением поднялся навстречу ему.

- Хочешь получить бешеной воды? - задал вопрос незнакомец.

- А где она? - спросил чукча.

- Ты плохо торговал на нынешней ярмарке,- продолжал, не отвечая на вопрос, пришелец.- Мехов с тобой было мало, а купец, которому ты продал свой товар, надул тебя. Ты можешь поправить свои дела. Я дам тебе много хороших вещей и много бешеной воды. Пойдем в сторожку, которая стоит налево от дороги в Нижне-Колымск; от тебя потребуется услуга, которая для тебя почти ничего не будет стоить.

Соблазненный перспективой получить бешеную воду, чукча последовал за незнакомцем той же дорогой, по которой тот только что пришел сам.

За бешеную воду, то есть за водку, чукчи готовы сделать все что угодно. Власти запретили спаивать во время ярмарки местных жителей, чем в прежние времена пользовались купцы, приобретая от пьяных дикарей дорогие меховые товары за бесценок. Выпив первый стаканчик водки, чукча неудержимо тянется ко второму и пьет до тех пор, покуда не свалится с ног.

Чукча вошел с незнакомцем в сторожку.

Беседа продолжалась довольно долго. По окончании ее гость выбрался наружу, выписывая вензеля, и насилу добрел до своей кибитки.

На другой день после молебна ярмарка закрылась, и флаг, все это время развевавшийся над этапным домом, был спущен. Русские купцы и чукчи начали разъезжаться.

Среди суеты и толкотни все давно позабыли о таинственном посещении лагеря неизвестным человеком.

В тот же день рано утром из уединенной избушки вышло двенадцать человек, вооруженных с ног до головы, во главе со вчерашним незнакомцем; они вывели из-под навеса лошадей и поскакали по направлению к нижнеколымской дороге. Но не выехали на нее, а взяли чуть в сторону. Проехав версты три параллельно ей, всадники нагнали нарту, запряженную великолепными собаками.

В нарте сидел вчерашний любитель бешеной воды.

Увидав своего знакомца, чукча сейчас же потребовал:

- Дай водки, барин! Ты обещал.

- Как! Уже!.. Скоро же ты захотел опять водки. Давно ли я давал тебе?

- Дай водки, а то не поеду дальше, хоть зарежь.

- На, на, подавись. Только показывай дорогу скорее и смотри, непременно доведи туда, куда я просил. За это ты каждый день будешь получать свою порцию.

Неизвестный достал из мешка за седлом бутылку и протянул ее чукче. Тот так и прилип к ней губами.

Удовлетворив свою жадность, он гикнул на собак и погнал свою нарту.

Всадники поскакали следом.

Предстоял трудный путь по тундре. Судя по направлению, целью этого пути была Анадырская губа.

На третий день всадники, по-прежнему следуя за чукчей, достигли реки Чаун, делая дорогой лишь самые необходимые остановки для краткого отдыха.

Переправившись на другой берег, они поскакали дальше, и на четвертый день, вечером, чукча осадил свою нарту, указывая на видневшийся невдалеке жалкий поселок:

- Вот!

В эту минуту, точно специально, чтобы осветить всадникам путь, на небе вдруг засияли две полосы света: одна - на западе, другая - на востоке; они вертикально перерезали небо и, поднимаясь все выше и выше, наконец, слились, образовав над горизонтом дугу более чем в девяносто градусов.

Вслед за этим над землей, точно прикрепленная к выси, распростерлась длинная пурпуровая завеса и заколебалась, словно чье-то невидимое дыхание привело ее в волнение.

Эта внезапная вспышка света со стороны магнитного полюса озарила всю землю. И предметы на ней выделились с необыкновенной отчетливостью, а звезды на небе, делаясь все бледнее и бледнее, постепенно исчезли, как бы потонув в кровавом зареве.

Все ярче и ярче разгорались на блестящей завесе многочисленные, переливчатые огни, точно блестки фейерверочных ракет.

Лучи расходились все шире и шире, все дальше и дальше, охватывая все небо...

Но ни всадники, ни их проводник не любовались великолепным зрелищем.

Это явление было им слишком хорошо знакомо и потому не представляло для них ни малейшего интереса.

В настоящее время они видели в нем только полезную сторону: при таком ярком освещении хорошо можно было разглядеть окрестность.

Они увидали перед собой массивную, неуклюжую хижину, занесенную снегом. Над крышей ее вился удушливый дым, от которого отвратительно пахло пригоревшим маслом.

Узкий занавес из оленьей кожи, служивший дверью, был слегка откинут и в проеме были видны двое, с любопытством смотревшие на ярко освещенную равнину.

Увидав скачущих всадников, они разом скрылись. Занавеска задернулась, и в хижине послышался яростный возглас:

- Опять варнаки!

-

Почему же наши путешественники очутились в таком ужасном положении? Почему они едут не с прежним комфортом по почтовой дороге, а скитаются по тундре, терпя всевозможные опасности и невзгоды?

Читатель помнит, как после катастрофы на льду Шандуги они послали на следующую станцию ямщика со своей подорожной и требованием помощи и лошадей, и как ямщик оказался предателем и навел на них шайку разбойников.

От разбойников они отделались, но подорожная пропала. Как могли они ехать без подорожной? Выправлять другую? Но ведь это было бы сопряжено с длиннейшими проволочками, а между тем французам хотелось двигаться вперед как можно скорее. Прелести путешествия по ледяной стране слишком уж давали себя чувствовать.

И вот они избрали тот рискованный путь, который уже известен нашим читателям.

Путешественники без подорожной принуждены были избегать городов и станций и ехать по тундре на собаках. Однако все трудности искупались той необыкновенной скоростью, с которой они продвигались к цели. Вскоре после известного случая с лосем, когда у собак появился неожиданный корм, путники миновали Полярный круг и переехали через реку Чаун. Страшная тундра осталась позади.

До мыса Восточного было всего пятьсот верст.

Всего пятьсот! Как это мало в сравнении с пройденным расстоянием, и как много, если судить по тому, что им еще предстояло испытать.

Новая катастрофа, еще более ужасная, нежели все предыдущие, надолго задержала путешественников на шестьдесят седьмой параллели под 176° восточной долготы.

Дело в том, что Лопатин, уже за два дня перед тем слег, недомогал и отказывался от еды. Теперь же он вдруг впал в лихорадочное состояние. С ним делался то жар, то озноб. Целый день он перемогался, пробуя бороться с болезнью, лечился чаем с ромом, но все усилия его были тщетны.

Озноб усилился. Больного охватила такая слабость, что он не мог сидеть в санях и должен был ехать лежа. У него по всем признакам открылась какая-то тяжелая болезнь.

К страшной головной боли присоединилась еще боль в боку. Друзья его перепугались не на шутку. Путешествие следовало прервать. Но вопрос: где же остановиться? Где сделать привал?

По счастью, вскоре на дороге показался довольно значительный поселок чукчей.

Якут-проводник, знакомый со всеми сибирскими обычаями, недолго думая, решился попросить убежища в первом же попавшем чуме.

Каковы бы ни были чукчи, но долг гостеприимства они чтут свято, как все дети природы. Никогда не откажут они в ночлеге путнику, и как ни бедны сами, всегда позаботятся о том, чтобы его согреть и накормить чем могут.

Заслышав лай собак и скрип полозьев по снегу, многие жители поселка поспешили из своих изб поглядеть, кто едет. При виде незнакомцев они не выказали ни малейшего испуга или неприязни, а лишь весьма понятное любопытство. Как только якут объяснил на их языке, в чем дело, чукчи сейчас же столпились вокруг саней и принялись наперебой объяснять якуту, что больного нужно перенести в хижину.

Якут ни минуты не промедлил воспользоваться радушным приглашением и, смело отдернув рукой кожаный занавес ближайшего жилища, вошел в него, сопровождаемый Жюльеном и Жаком, несшими своего товарища.

Свои чумы чукчи строят довольно остроумно; несмотря на то, что на постройку употребляется весьма простой материал, в них можно спасаться от самого сильного арктического холода.

Эти первобытные постройки имеют коническую форму и состоят обыкновенно из двух отделений - одно внутри другого. Стены их выводят из барочного леса, а стропила делают из китовых ребер.

Снаружи их вместо теса обшивают оленьими шкурами, которые, в свою очередь, обкладывают дерном. Внутри этой первой постройки возводится второе, внутреннее отделение, которое служит семейной спальней, а вместе и столовой и гостиной.

С первым отделением внутреннее не имеет почти никакого сообщения и отделяется от него стенами, состоящими из оленьих и других шкур. Температура, благодаря горящим постоянно нескольким светильникам с тюленьим жиром, поддерживается там настолько высокая, что обитатели хижины могут сидеть в ней, раздевшись хоть донага.

Для придания большей прочности внутренней постройке к месту соединения китовых ребер подвешивается на ремне большой камень, который и свисает с потолка посредине жилища, подобно люстре.

Пол устлан охапками соломы и сена, и тюленьими шкурами поверх них. Постели устроены из оленьих шкур, и на них очень мягко и тепло спать.

В общей сложности жилище чукчей для зимнего времени представляло бы верх совершенства, если бы не адская, невыносимая жара, не скученность обитателей и не ужасная вонь от всевозможных отбросов, валяющихся по углам... Чтобы дать читателю полное представление об ароматах, наполняющих чум, упомянем о неопрятной привычке его обитателя совершать внутри жилого помещения все естественные отправления.

Сделав странное усилие над собой, превозмогая отвращение к этой вони и грязи, Жак и Жюльен осторожно положили больного на меховую постель, гостеприимно приготовленную обитателями хижины во внутреннем отделении.

Но - нет худа без добра. Эта мудрость подтвердилась еще раз.

Банная температура хижины, так неприятно действовавшая на здоровье Жюльена и Жака, оказалась благотворной для больного Лопатина.

Охваченный теплотой, он впал в приятную истому; кашель, мучивший все время его воспаленную грудь, унялся, и больной крепко заснул.

Французы никак не ожидали такого скорого и счастливого результата и теперь получили твердую надежду на благоприятный исход болезни.

Отдохнув немного от тревог, они решили, что не выдержат долгого пребывания в такой невыносимой духоте и, изучив внутреннее устройство хижины, попросили у гостеприимных хозяев позволение расположиться в теплом коридоре, который находился между отделениями.

Чукчи сочли, что эта просьба исходит от чрезмерной скромности и деликатности приезжих, и охотно дали просимое разрешение.

Якут, успевший тем временем убрать сани и накормить собак, вошел в чум, устроил постели, зажег лампы и принес провизию.

Между тем обитатели хижины, подстрекаемые любопытством, понемногу начали выходить из средней комнаты и разглядывать приезжих с наивным и радушным интересом.

Мужчины, поужинав тюленьим мясом, прислонились к перегородке, покуривая свои трубочки; за ними набежали совершенно голые ребятишки. Женщины, как более стыдливые и пугливые, остались в спальне и только порою выглядывали из дверей, не переставая заниматься каким-нибудь домашним делом.

Разговор между французами и чукчами по необходимости ограничивался одними знаками, потому что якут не мог служить переводчиком по незнанию французского языка, а Лопатин по-прежнему спал глубоким сном тяжело больного человека.

Тем не менее обе стороны остались довольны знакомством и, когда пришло время ложиться спать, от души пожали друг другу руки на прощанье.

Утром больной проснулся весь в поту, точно после паровой бани, но состояние его заметно улучшилось. Боль утихла, лихорадка прошла, но оставалась еще большая слабость.

- Мне лучше, друзья мои, много лучше,- сказал Лопатин французам,- но все-таки я боюсь еще долго пролежать, а между тем вам нужно ехать дальше. Я не хочу быть вам помехой. Оставьте меня здесь и поезжайте одни.

- Ни за что! - воскликнули в один голос Жюльен и Жак.- Если вы так будете говорить, то обидите нас.

- Умоляю вас, не ждите, поезжайте.

- Да что вы в самом деле? Или вы уж так долго думаете хворать?

- Во всяком случае, недели полторы, не меньше.

- Вот что я вам скажу,- решительным тоном произнес Жюльен,- хотя бы вы пролежали до лета, хотя бы нам из-за вас пришлось дожидаться следующей зимы, мы вас не оставим в таком положении. Это наше последнее слово. Ведь так, Жак?

- Конечно, так. Вы забываете, monsieur Лопатин, что вы нам дали слово ехать с нами в Америку.

- Да, но теперь... такой исключительный случай...

- Вы, значит, хотите изменить своему слову?

- Вовсе нет; но я не хочу обременять вас.

- Стыдитесь! После всего, что мы с вами вместе вынесли, после стольких опасностей и трудностей, которые вы с нами братски разделяли, вы вдруг решаетесь говорить подобные вещи!.. Да, наконец, с чем вы останетесь? Ваши товары потонули, вы и так понесли убытки.

- Но у меня еще несколько тысяч рублей... они со мной в бумажнике... Да и, наконец, на родине, дома, у меня остались средства.

- Пусть так, и все-таки бросить вас теперь было бы подло. Если вы и после выздоровления будете стоять на своем, тогда видно будет, а до тех пор предупреждаем: вы будете только даром тратить слова.

С тех пор подобный разговор уж больше не возобновлялся. Между тем выздоровление больного шло быстрыми темпами, и друзья уже поговаривали о продолжении путешествия.

Нижнеколымская ярмарка совпала как раз с болезнью Лопатина. Между прибывшими на ярмарку чукчами шел часто разговор о том, что в таком-то поселке остановились неизвестные люди, приехавшие на нартах, запряженных собаками.

Разбойники-варнаки, от которых так успешно защитили себя путешественники в покинутой юрте, проведали об этом. Шайка их, уменьшившаяся было после столкновения, снова пополнилась новыми негодяями; у них даже явился новый атаман из старых, опытных, прожженных беглецов с каторги. Этот атаман и был тот неизвестный, которого мы видели на ярмарке таинственно беседующим с чукчей.

Дело в том, что шайка решила повторить свое грабительское нападение; но для этого нужно было отыскать след путешественников, что можно было сделать лишь при посредстве кого-нибудь из местных жителей.

Подыскать проводника взялся сам атаман, и как мы уже видели, весьма удачно.

Но мыслимо ли напасть на путешественников в самом селении? Ведь нельзя же было надеяться, что чукчи позволят ограбить своих гостей и не окажут сопротивления разбойникам?

Как бы то ни было, а преступная шайка, разглядев поселок при свете северного сияния, пустилась прямо к хижине, в которой видели европейцев.

Очевидно, предводитель шайки знал, что делал, и у него был четкий план, сообразный со сложившимися обстоятельствами...

Глава XIV

В плену.- Несколько слов о чукчах.- Замысел якута.- Якут запутывается рукой в бороде спящего разбойника.- Последствия ошибки.- Вот так пьют! - Погоня.- Олени.- В пятистах километрах от мыса Восточного.- Кислая капуста и мороженое мясо тюленя.

Предводитель шайки задумал ни более ни менее как инсценировать приезд взвода казаков.

Конечно, у человека сведущего этот грубый маскарад вызвал бы только смех, но чукчи наивны как дети и обмануть их вовсе не трудно.

Вот почему негодяи и ворвались так нахально в поселок. Они знали, что инородцы никогда не посмеют оказать сопротивления отряду войск Белого Царя.

Но для этого, разумеется, необходимо сделать вид, что путешественники подвергаются аресту по закону - приходилось, таким образом, воздерживаться от самоуправства, прикрываясь маской законности. Расправиться с путниками по-разбойничьи злодеи предполагали впоследствии.

Повторяем, обман был грубый, рассчитанный только на чукчей.

Шайка примчалась в деревню как раз тогда, когда Лопатин был уже практически здоров, и наши друзья собирались через пару дней двинуться в дальнейший путь, распростившись с гостеприимными чукчами и поблагодарив их за радушие.

На Жюльена и Жака это новое нападение подействовало как электрический заряд. Они с обычной французской пылкостью, в первый момент решили обороняться с оружием в руках.

Но это было невозможно. Оружие, снаряды - все было уже уложено в сани, приготовленные в путь и стоявшие под навесом в нескольких саженях от чума.

У Жака и Жюльена при себе были только карманные револьверы, превосходные для стрельбы на близком расстоянии, но малоэффективные для защиты от разбойников, вооруженных ружьями.

В деревне поднялось невообразимое смятение. Лаяли собаки. Плакали ребятишки, женщины выли.

Пользуясь светом северного сияния, всадники сориентировались и высмотрели сараи, в которых чукчи обыкновенно хранят нарты, прячут упряжных собак и оленей. Негодяи знали, что чукчи ни за что не впустят их к себе ночью в чумы и, как люди благоразумные, избегая бесполезного кровопролития, решили дожидаться утра в одном из сараев, наблюдая за хижиной, в которой укрылись путники.

Три друга между тем метались в бешенстве, не зная, что предпринять. Из поселка выехать им не было никакой возможности. Стоило им показаться из хижины, как они были бы схвачены разбойниками. Всю ночь они не смыкали глаз, придумывая планы, один другого несообразнее, один другого несбыточнее.

Один якут хранил невозмутимое бесстрастие, пребывая в глубокой задумчивости.

Хитрого якута трудно провести. Он ни минуты не сомневался в том, что ворвавшиеся всадники никакие не казаки, а простые грабители, и раздумывал, как об этом дать знать жителям поселка.

Если это удастся, негодяям непоздоровится. Чукчи довольно миролюбивый народ, но в обиду всякому тоже не дадутся. Когда-то и они умели постоять за себя и далеко не без сопротивления подчинились русскому царю.

Первая встреча с русскими, о которой упоминает история, произошла у них в 1701 году. Чукчи были разбиты в стычке, и говорят, что многие из них, не желая пережить поражения, убили друг друга, чтобы не попасть в плен.

Но уже вторая экспедиция русских в 1711 году окончилась неудачей, а равным образом и поход полковника Шестакова в 1730 году. В следующем году полковник предпринял новую экспедицию для усмирения чукчей, но погиб в тундре со всем своим отрядом.

В 1732 году капитану Павловскому удалось наконец пройти с сильным отрядом войск через всю землю чукчей до Анадырской губы. Лишь после этого, и то нескоро, чукчи наконец покорились.

В Западной Европе существует легенда об их неукротимости и свирепости, и на географических картах конца прошлого столетия и даже начала нынешнего еще ставилась лаконичная, но многозначительная надпись возле полуострова, занятого поселениями чукчей: "Tjuktry, natioferocissima el bellicosa, Russorum inimica, qui capti, se invicem interficiunt" (Чукчи, племя свирепое и воинственное, враждебное русским; попадая в плен, они убивают друг друга (лат.).).

В настоящее время чукчи совершенно покорны России и исправно платят пушниной установленную подать.

Но из этого не следует, что они были способны выдать своих друзей на истребление разбойникам, нарядившимся казаками, да и то не особенно искусно.

Но как сообщить им об этом теперь, ночью?

Якут решил основательно разведать положение дел.

Осторожно выбрался он на улицу, стараясь как можно тише без скрипа ступать по снегу.

Тут ему пришло в голову посмотреть, действительно ли сани путешественников находятся во власти разбойников и не удастся ли как-нибудь достать оттуда оружие.

Он прокрался в сарай и начал в темноте ощупывать все предметы, попадавшиеся под руку.

Вот он дотронулся до чего-то волосатого... Сначала он подумал, что это мех, но вслед за тем послышалось сердитое ворчание. Якут запутался рукою в густой бороде одного из разбойников.

Разбуженный негодяй проснулся и вцепился в якута обеими руками.

Тот и не подумал вырываться и сказал на ухо разбойнику:

- Слушай, я нашел здесь целый бочонок водки.

- Ой ли! - радостно воскликнул разбойник, принимая хитрого якута за одного из своих.- Да ты кто же? В темноте не видать, а по голосу словно Сидоров... Это ты, Сидоров?

- Да,- отвечал якут, внутренне радуясь неожиданной удаче.

- Где же бочонок?

- Здесь... в сарае... на нарте...

Якут в темноте отыскал багажную нарту и, разобрав часть поклажи, добрался до объемистого бочонка с крепчайшим ромом.

- Ступай сюда,- сказал он разбойнику.

Тот подошел и, ощупав бочонок, сразу оценил по достоинству его емкость. Затем проворно отыскал втулку, отогнул гвоздь и жадно припал устами к отверстию.

Долго длилось это страстное объятие. Наконец негодяй оторвался от бочки, прищелкнув языком, и сказал:

- Славная водка! Спасибо, Сидоров. Пей теперь ты.

Якут сделал вид, что тоже тянет из втулки. Будто бы напившись, он приподнялся и сказал:

- Надо бы и других угостить, как думаешь?

- Конечно, надо.

С этими словами негодяй встал и разбудил двух товарищей, которые тоже находились в этом сарае с заданием бодрствовать в карауле. Но дисциплина в разбойничьих бандах почти никогда не бывает крепка. Караульные преспокойно спали.

Приглашенные также приложились к волшебной бочке. Придя от рома в дружелюбное настроение, они придумали позвать всех остальных товарищей, разместившихся по другим сараям, и поделиться с ними неожиданным лакомством.

Не прошло и четверти часа, как к гостеприимному сараю отовсюду заскользили тени. Около бочонка собралась вся шайка за исключением атамана. Его, конечно, не приглашали. Только узнай он, чем занимается его команда, он бы ей задал...

Атаман ничего не слыхал. Утомленный бешеною ездою по тундре, он крепко спал, завернувшись в меховую шубу, в сарае рядом.

Пьяницы не удовлетворились одной порцией: каждый из них приложился к бочке по нескольку раз. Ром исчез весь до капельки.

Такое обильное возлияние не прошло, конечно, без последствий. Разбойники так наугощались, что один за другим свалились на пол сарая без чувств.

Разговоры стихли. Их сменил громогласный храп двенадцати здоровенных мужиков. Точно дюжина контрабасов загудела разом...

Якут, терпеливо дождавшись неизбежного финала, поспешил вернуться в чум, где спали два его соплеменника, бывшие тоже проводниками при путешественниках; разбудив их, он велел запрячь в каждую нарту по три оленя, а собак оставить и подъехать с санями к задней стене чума, в котором остановились европейцы.

Он полагал, что опьянение, в которое впали разбойники, и крепкий сон усталого атамана позволят ему блистательно выполнить задуманное предприятие.

Он вернулся в чум, где три друга дожидались его с нетерпением.

Был первый час ночи.

- Готов ли ты, барин? - обратился якут к Лопатину.

- К чему?

- Ехать готов ли, спрашиваю?

- Когда?

- Сейчас.

- А как же сани?

- Запряжены сани.

- А... эти... как их?..

Якут тихо и загадочно усмехнулся.

- Умерли,- сказал он.

- Как умерли? Неужели ты их зарезал? Что ты наделал, несчастный!

- Нет, барин, я их не резал. Их водка зарезала. Завтра они воскреснут здоровехонькие, только башки у них малость потрещат... Едем,- докончил он круто, отдергивая кожаный фартук, заменявший дверь.

Якуты-помощники тем временем не дремали. Возле чума стояли три запряженные оленями нарты.

Молодые люди собрались садиться, как вдруг Лопатин с удивлением воскликнул:

- А где же мои сани?

Якут не успел ответить: в ночной тишине раздался яростный крик:

- Стой!.. Стой!.. Лови их!.. Держи!..

Якут прыгнул в первую попавшуюся нарту. Жак, Жюльен и Лопатин последовали его примеру, и трое саней быстро помчались, скрипя полозьями по мерзлому снегу.

Блеснул в темноте красноватый огонек, грянул выстрел, и над головами путников прожужжала пуля.

Атаман, как всякий бывалый авантюрист, имел привычку часто просыпаться. И на сей раз, желая посмотреть, что поделывает его шайка, он встал и пошел обходить сараи.

Каково же было его изумление и ярость, когда он увидал, что нет ни одного человека на своем посту! Более того, войдя в сарай, где происходила попойка, и наткнувшись на бесчувственные тела метвецки пьяных разбойников, он просто света не взвидел от ярости. Выхватив шашку, он принялся плашмя колотить ею храпевших пьянчуг и топтать их ногами. Разумеется, никто от этого не проснулся.

Тут у атамана мелькнуло подозрение: не скрыта ли в случившемся какая-то каверза.

- Их напоили!..- воскликнул он.- Это дело проклятых путешественников!.. Больше некому!..

В этот момент при свете луны он разглядел выходящих из чума людей и запряженные нарты. Бросившись вперед, он узнал путешественников и выстрелил, но, к счастью, промахнулся.

Услыхав выстрел, из чумов выбежало несколько напуганных, заспанных чукчей.

"Попался! - смекнул атаман.- Чего доброго, и эти еще на меня набросятся. Надо к ним хорошенько подъехать"...

Он задумался на минуту и затем крикнул, обращаясь к чукчам:

- Слушайте, что я вам скажу. У вас сейчас были злодеи... Мы казаки и посланы их ловить. Они удрали от нас. Помогите мне. Я вам дам за это много, много водки... и денег... Слышите? Только помогите их изловить, а уж я награжу вас так, что останетесь довольны.

Чукчи внимательнее вгляделись в незнакомца. Видят: по одежде как будто и вправду казак. Да и слова: награда... водка... деньги... ласкали слух. Толпа заволновалась, и по ней пробежал одобрительный ропот.

- А сколько дашь?..

Оставалось только поторговаться. Сделку живо заключили, к великой радости атамана.

Чукчи народ тяжелый на подъем, ленивый, флегматичный. Но раз решившись на что-нибудь, они напролом идут к цели и ничто их не может остановить - ни холод, ни голод, ни даль.

- Что же велишь делать?

Атаман спешил ковать железо, пока горячо. Он велел немедленно приготовить шесть нарт, запряженных каждая тройкой оленей, и подать их к сараю, где неподвижными тушами, лежали пьяные разбойники.

Атаман сделал знак. Чукчи подняли пьяных, завернули в меха, чтобы не перемерзли дорогой, и по двое, точно бревна, взвалили их на нарты.

- Добро,- похвалил атаман.- Молодцы!.. Злодеи опередили нас не больше как часа на два. Через сутки мы непременно их нагоним. Придется, конечно, драться с ними, но это ничего: пьяницы мои к тому времени проснутся... Ну, ребятушки, трогай!..

Сани помчались.

Луи Анри Буссенар - Из Парижа в Бразилию. 2 часть., читать текст

См. также Луи Анри Буссенар (Louis Boussenard) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Из Парижа в Бразилию. 3 часть.
Нарты наших путешественников уже три часа неслись с быстротою метеора....

Из Парижа в Бразилию. 4 часть.
Тот не удостоил пьяницу ответом и лишь презрительно смотрел на него св...