СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 9 часть.»

"Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 9 часть."

- Превосходно, дон Браво! На этот раз ни ее, ни герцога не минует топор палача!

- И совершенно справедливо, - прибавил Марфори.

- Я всех уничтожу, и даже графа Теба, который осмелился сделаться рыцарем этой сеньоры! Они дорого заплатят за унижение, которое мне сегодня доставили!

- Чрезвычайно прискорбно, - прошептал Гонсалес Браво, - если я тому причиной.

- О нет, дорогой министр, вы оказали королеве важную услугу. Спешите довести ее до конца, схватив и передав этих предателей в надежные руки. Только тогда я успокоюсь.

- Эти слова дают мне крылья, ваше величество. Позвольте уверить, что как только беглецы ступят на испанскую землю, они окажутся в наших руках.

Желтое домино скрылось за деревьями парка, наполненного благоуханием и светом. Королева под руку с генерал-интендантом пошла по глухой аллее к той части парка, где находились скрытые беседки.

Заглянем в те из них, где у входа стоят лакеи и извещают приближающиеся пары, что беседки уже заняты. (Дон Марфори - внимательный интендант, он предусмотрел все).

- Как прекрасен ваш наряд Елены, - вполголоса прошептал герцог Риансарес, обращаясь к супруге посланника, - вы совсем очаровали меня.

- Вы умеете льстить, герцог, - отвечала Елена, усаживаясь рядом с супругом королевы-матери, - и как ловко вы разлучили меня с моим кавалером! Я не думала, что герцог Риансарес способен на это.

- В ваших словах я слышу намек, обожаемая Елена.

- Какой же? - спросила прекрасная женщина с кокетливой улыбкой.

- Вы считаете меня слишком старым.

- О, нет, нисколько!

- Вы говорите неискренне, но при этом так очаровательно улыбаетесь, что на вас невозможно сердиться. Должен сознаться вам, что я еще так полон жизни, как будто мне двадцать пять лет.

- Это видно, господин герцог. Ваши глаза горят таким огнем, - проговорила кокетка, - что заставляют верить вашим словам. К тому же, кажется, я успела доказать вам в Аранхуесе, что заслуживаю доверия.

- Для вас не должен существовать другой наряд, кроме этого. Вы та самая Елена, за которую сражались древние герои. О, разрешите мне не называть вас другим именем! Позвольте припасть к вашим ногам! Я готов сам рисковать жизнью, чтобы получить блаженство назвать вас своей! - прошептал герцог Риансарес и упал на колени перед очаровательной маской, страстно прижимая ее руки к груди.

- Я почти поверила вашим словам, так умело вы льстите, - улыбнулась маска, будто невзначай распахивая свой прозрачный наряд.

- О, к чему сомнения? К чему эта холодная шутка? Я горю нетерпением с тех пор как увидел вас в этом очаровательном платье.

- Мой супруг может явиться...

- Он согласится со мной, что вы божественная из женщин, и будет еще больше гордиться вами. О, если бы блаженство, которым он, достойный зависти, наслаждается всегда, досталось мне на один час...

- Встаньте, господин герцог, мое платье в беспорядке...

- К чему скрывать такие дивные формы?

- Королева-мать, ваша высокая супруга, может подойти к беседке.

- Беседку стерегут лакеи, которые не знают и потому не могут выдать того, кто в ней находится. О, не сопротивляйтесь, божественная Елена, не ищите причин, которые могли бы заставить меня отказаться от этого прекрасного часа.

Придворная дама милостиво улыбнулась, она любила слушать такие слова, какие нашептывал ей герцог Риансарес, и самолюбие ее было сильно польщено при виде влиятельного и избалованного супруга Марии-Христины, стоящего перед ней на коленях.

По окончании одной из живых картин Франциско де Ассизи встретил грациозных баядерок, которые с недавних пор совершенно завладели сердцами всех пожилых грандов, каждый вечер посещавших балет.

Это были те танцовщицы, которых мы видели на одном из роскошных придворных банкетов. Нина и Виола превосходили друг друга в красоте и грации, невозможно было понять, какой из них отдать предпочтение.

Как обворожительные сильфиды, порхали они по парку. Их короткие прозрачные юбки, отделанные зелеными лентами, развевались при малейшем дуновении ветерка, длинные черные косы ниспадали почти до колен.

Маленький король в костюме Фауста схватил их за талии.

- О прекрасная Нина и очаровательная Виола, давно уже я ищу случая поймать вас, бабочек. Ни с места! Теперь вы от меня не уйдете!

- А, король! - прошептала Нина, улыбаясь под маской.

- Мы пленницы! - вздохнула Виола, сопротивляясь, чтобы дать королю время рассмотреть свою фигуру.

- Нина и Виола, рядом с вами я настоящий король. Кто не позавидует мне?

- Куда ведешь ты нас, Фауст?

- Куда угодно, прекрасная сильфида.

- О, только не в толпу масок.

- Понимаю, бабочки, вы не хотите утруждать своих милых ножек.

- Как ты любезен, маска! - смеясь, отвечала Виола, которую очень забавляло говорить королю ты.

- Не пойдешь ли ты с нами вон в те палатки?

- О, нет, палатки мы предоставим другим маскам, а для себя выберем прохладную беседку.

Франциско де Ассизи тотчас же нашел среди беседок одну незанятую. Она находилась рядом с беседкой герцога Риансареса и отделялась от нее густым кустарником и поросшими мхом камнями. Король, приказав лакею принести шампанского, нырнул со своими танцовщицами внутрь полутемной круглой беседки. Ее стены составляли покрытые большими виноградными листьями камни, крышу - густо сплетенные толстые лозы, к которым была подвешена лампа с красным абажуром, вход закрывали кусты и ветвистые деревья.

Посредине беседки стоял круглый стол, окруженный изящными садовыми стульями, в глубине висело зеркало - необходимая принадлежность мадридского двора.

Вскоре заискрилось шампанское, зазвенели бокалы и маски были сняты. Франциско де Ассизи все смелее и смелее обвивал руками стан веселых баядерок. Красноватый свет лампы был бледен и как нельзя лучше подходил к пиру этой летней ночи.

Счастливо улыбаясь, вошла и королева со своим матадором в одну из таких беседок, украшенную большой золотой короной, и опустилась рядом с ним.

- У меня теперь только еще одно желание, - проговорила Изабелла, - уничтожить Энрику. О, одна мысль, что моя рука настигнет ее, доставляет мне несказанное блаженство.

- Уничтожить ее и зазнавшихся гвардейцев, - прибавил Марфори, всегда питавший зависть к Серано и Приму.

- Они все узнают мою власть! Я забуду прошлое, в сердце моем не шевельнется ни малейшее чувство жалости. Когда их, наконец, арестуют по моему приказу, они не выйдут живыми! - продолжала она, и по ее мрачному лицу было видно, что это не простые угрозы. - Но не станем терять ни минуты, которые отпущены нам для удовольствий. Мы одни, дон Марфори, наливайте вина.

Беседка, где сидела Изабелла со своим фаворитом, была наполнена чудным запахом роз. На ветвях каштановых деревьев, окружавших ее, висела арфа, ее струнами играл ночной ветерок; таинственные, словно из другого мира, звуки возбуждающе действовали на королеву, и вскоре их беседка ни в чем не уступала тем, где герцог Риансарес стоял на коленях перед Еленой, а Франциско де Ассизи держал в объятиях обеих баядерок.

Было около полуночи, когда Изабелла быстро вскочила, услышав чьи-то шаги.

В беседку вбежал запыхавшийся адъютант.

Королева с изумлением посмотрела на вошедшего.

- Что случилось? - спросила она.

- Ваше величество, я приехал на взмыленной лошади, - еле вымолвил взволнованный адъютант, - чтобы сообщить вам известие...

- Опять известие! Арестовали ли, наконец, сеньору Энрику и ее спутника? - спросила королева, подходя к побледневшему офицеру.

- Я имею несчастье сообщить весть, которая приведет ваше величество в негодование.

- Говорите!

- В Кадисе начинается восстание...

- Ну, это не первое, за которое нам приходится наказывать.

- Гарнизоны отказываются повиноваться и поднимают оружие против войск вашего величества!

В эту минуту в беседку вбежал другой адъютант.

- Ваше величество, извините, - вскрикнул он, упав на колени. - Я не могу говорить, моя лошадь пала в тысяче шагов от парка. Выстрелы раздаются с валов Кадиса, вся провинция участвует в восстании. Войска вашего величества вышли из повиновения.

- Так надо их расстрелять! - проговорила Изабелла, гордо выпрямившись. - Мы имеем власть на это!

- Войска и города переходят к восставшим, Кабинет министров не знает, на что решиться, он послал меня к вашему величеству. Гренада и Севилья приветствуют мятежников.

- И кто же предводители, - спросила королева с лихорадочным блеском в глазах, - которые осмеливаются поднимать против нас оружие?

- Ваше величество, это маршалы Прим и Серано!

- Вы лжете, повторите еще раз - я, вероятно, вас не поняла.

- Маршалы Прим и Серано вернулись в Испанию, войска переходят к ним.

Королева пошатнулась.

- Выройте из могилы Зантильо, - вдруг вскрикнула она страшным голосом, - он предсказал мне правду, а я велела убить его! Маршалы Прим и Серано, которых я увидела в зеркале! - Изабелла закрыла руками побелевшее лицо. - Выройте из могилы Зантильо! - простонала она и, лишившись чувств, упала на оттоманку.

НАЧАЛО ВОССТАНИЯ

В то время как двор в августе и начале сентября 1868 года предавался в Эскуриале самым необузданным наслаждениям, в мадридском дворце из приближенных королевы оставался еще один человек. Это была мучимая страшной болезнью монахиня Патрочинио.

Она велела перенести свою кровать в молельню, которая теперь казалась ей последним прибежищем.

Эта порочная Ая, посвятившая жизнь наслаждению и греху, сумевшая, находясь в публичном доме во Флоренции, завлечь в свои сети итальянского дворянина, который представил ее неаполитанскому двору; эта Юлия с роскошным телом и прекрасным мраморным лицом, заключившая с патером Маттео и братьями неаполитанского святого ордена союз и развратившая по их наущению совсем молодого юношу, принца Франциско де Ассизи; эта Медуза, пожалованная титулом графини Генуэзской и присоединившая к нему состояние одного из князей, пронзив однажды на улице свою соперницу кинжалом, была приговорена к ссылке на галеры или смерти на эшафоте и предана в руки палача.

Но могущественной и влиятельной союзнице иезуитов удалось избежать карающей руки справедливости, и наказание, заслуженное ею, ограничилось тем, что палач выжег ей клеймо на левой руке. Она бежала, достигла Испании и, взяв себе имя Ая, прибилась к цыганскому табору.

Графиня Генуэзская, не побоявшаяся надеть благочестивую одежду монахини, изведенная болезнью, лежала теперь на полу своей молельни и насилу, так как при малейшем движении кровь опять начинала течь из ее ран, дотащилась до стоявшего на аналое распятия.

Покинутая всеми, над кем прежде властвовала, брошенная королем, чувствовавшим отвращение при виде ее открытых ран, забытая королевой, оставленная патерами, после того как те убедились, что ее "чудеса" уже не действуют на народ, монахиня, наконец, решилась покончить с прошлым.

В ней еще сохранилось желание властвовать, повелевать и наслаждаться, но тело отказывалось служить ей.

Монахиня без сил упала на свои подушки, и только в глазах ее сохранился отблеск прежней силы и могущества. Одержимая мучительной болезнью, она впервые задумалась о загробной жизни, и страх овладел ею.

Люди, проведшие всю свою жизнь в грехе и преступлениях, под старость часто делаются крайне набожными и пытаются усердными молитвами заслужить себе прощение.

Такая перемена произошла и в сестре Патрочинио, когда с наступлением вечера она, собрав все силы, сошла с постели, чтобы добраться до аналоя. Впервые в жизни хотела она искренне молиться, и, сложив руки, со смирением в душе просила отпущения грехов.

Ее когда-то цветущее здоровьем розовое лицо было бледным, щеки запали, гордый стан согнулся. Кающаяся преступница лежала на полу перед аналоем и, протягивая к нему руки, шептала:

- Смилуйся, о Боже! Сжалься надо мной, Спаситель, и не прокляни навеки! Я обещаю тебе обратиться и каюсь в своих грехах! Не отталкивай меня от себя, Сын Божий.

Внезапно в комнате раздался ужасный смех.

Монахиня почувствовала, как холодная дрожь пробежала по ее телу, глаза расширились, руки бессильно повисли.

- Нет тебе пощады, ядовитая змея! - прозвучало за ее спиной. Она обернулась и громко вскрикнула.

- В ад тебя, проклятье человечества! Твой последний час, фурия, настал!

- Аццо! - простонала монахиня.

- Да, это Аццо, для которого, наконец, настала минута отомстить тебе. Да, это Аццо, который, наконец, нашел тебя. Как ты дрожишь, жалкая женщина! Точно так же дрожали и умоляли тебя твои жертвы.

Аццо, выпрямившись, как грозный судья, стоял перед графиней Генуэзской. Она, привыкшая торжествовать и улыбаться при виде своих жертв, с ледяным спокойствием взиравшая на их страдания, находилась теперь во власти цыгана, наслаждавшегося ее страхом.

- Сжалься, ужасный человек, - прошептала она слабым голосом, - не убивай, прежде, чем я раскаюсь.

- Твое раскаяние пришло слишком поздно, змея! Молись, твой последний час настал!

Монахиня дотащилась до цыгана и протянула к нему руки, накидка спустилась с ее плеч. Аццо отшатнулся, увидя ее руки и шею, сплошь покрытые кровоточащими язвами.

Рука потрясенного Аццо, державшего блестящий кинжал, мгновенно опустилась, чувство жалости одержало верх.

- Продолжай жить в этих мучениях, забытая Богом! Больная и покинутая всеми, ты теперь не опасна. Пусть воспоминания о твоих грехах вечно мучают тебя. Я удовлетворен, моя жажда мести утолена!

Аццо отвернулся, спрятал нож и хотел удалиться.

Это торжество цыгана, этот позор были слишком непереносимы для преступной души графини, унижение, острее кинжала, поразило ее сердце. Забыв о своей немощи, монахиня поднялась - сатанинское выражение исказило ее бледное лицо, глаза метали молнии вслед уходившему Аццо.

Сестра Патрочинио стала лелеять план мести. Ненависть вдохнула в нее свежие силы. Ужасное проклятие сорвалось с уст. От волнения кровь с еще большей силой стала течь из ран на пол комнаты.

"Горе тебе, чудовище, - прошептала она, - унижение графини Генуэзской не пройдет для тебя безнаказанно. Теперь вечер, улицы темны, не мешкай, он не должен уйти из твоих рук!"

Монахиня бросилась к двери, быстро отворила ее и, как фурия, предстала перед испуганными сестрами и послушницами. Окинув взглядом восьмерых крепких монахов, неотлучно находившихся при ней, она довольно усмехнулась.

- Вас удивляет, что сестра Рафаэла дель Патрочинио, час тому назад лежавшая в ужасных мучениях, вдруг твердым шагом подошла к вам? Дело в том, что в руки благочестивых братьев Санта Мадре надо предать врага. Он только что вышел из моей молельни, пригрозив тем же кинжалом, которым убил патера Жозе.

- Это цыган? - вскрикнули монахи.

- Да, это он. Бегите за ним, он еще не вышел из дворца. Схватите его и, зажав рот, потащите по темным улицам в монастырь! Вознаграждение вам обеспечено.

- Цыган Аццо! Да поможет нам святой Мерино схватить забытого Богом язычника, проклятого Аццо! - вскрикнули монахи и бежали из комнаты, чтобы исполнить приказание сестры; по их расчетам цыган не мог еще выйти за ворота дворца.

После ухода монахов, графиня Генуэзская, только что утолившая свою ненависть, приложив такие нечеловеческие усилия, опять почувствовала сильную боль, послушницы и сестры подняли ее на руки и уложили в постель.

Аццо, убедившись, что монахиня наказана больше, чем могла бы сделать простая смерть от его руки, дошел до перекрестка дворца. Он чувствовал глубокое удовлетворение: графиня Генуэзская утратила, наконец, свою пагубную власть.

Аццо спешил в Кадис, чтобы узнать, вернулась ли Энрика и не нужна ли ей его помощь. Он еще ничего не знал о том, что в Кадисе идет пушечная пальба и что изгнанные генералы во главе с Серано готовятся высадиться на берег, а адъютанты королевы мчатся в Эскуриал, чтобы сообщить ей это неприятное известие.

Генерал Эскаланте, товарищ бывших гвардейцев королевы и сосланных генералов, заканчивал последние секретные приготовления: он велел раздать в казармах оружие и назначил командиров отдельных отрядов. Всеобщее недовольство народа охватило и большую часть армии, поэтому генералу Эскаланте было нетрудно склонить на свою сторону офицеров многих гарнизонов, хотя день, назначенный для восстания, и имена руководителей составляли тайну.

Вся подготовка велась так умело и скрытно, что солдаты, даже получив новое оружие, ничего не подозревали о грядущих событиях.

Эскаланте был уверен во всех генералах, находившихся в дружеских отношениях с Серано и Примом, исключая шестерых, в числе которых был генерал Новаличес - преданный сторонник королевы, подарившей ему большое имение. Возможно, Новаличес чувствовал благодарность к королеве или рассчитывал на новые милости в награду за свою верность.

Аццо, торопившийся выбраться из дворца, чтобы тотчас же отправиться в Кадис, ничего не ведал об этих событиях.

Кругом все было тихо, окна дворца заперты, караул уменьшен - обстоятельства, благоприятствовавшие его предприятию.

Крадучись и постоянно оглядываясь, побрел цыган вдоль домов, но не успел повернуть на площадь де Палачио, как услышал за собой быстрые шаги. Он приостановился, чтобы решить, в какую сторону лучше повернуть.

Площадь де Палачио была безлюдна и темна, одинокий фонарь почти не освещал ее. В ту минуту, когда Аццо хотел обернуться, кто-то сильно ударил его по голове каким-то тупым, тяжелым предметом.

Аццо схватился за голову, ноги его подкосились - удар поленом, нанесенный одним из монахов, лишил его чувств и мог быть смертельным, если бы попал в висок.

- Хватайте его, братья, скорее! Как нам унести этого негодяя, чтобы никто не заметил нас на улице? - прошептал один из монахов.

- Завернем его в плащ и понесем или потащим за собой.

- Он не так скоро придет в себя.

- Этот проклятый цыган уж никогда больше не увидит света Божьего!

- Тише, братья, я придумал: накинем на него мою сутану и поставим на ноги, двое из вас подхватят его под руки и поведут, как будто он пьян. Если он станет кричать, никто не обратит внимания на монаха и не поможет ему, разве что отпустит пару шуточек, и мы легко доберемся до монастыря.

- Ты прав, переоденем его. Если глупая толпа взбунтуется против нас, мы бросим им нашего якобы пьяного брата, пусть испробует на нем свои кулаки. Если же не встретим никаких препятствий, то через час достигнем монастыря.

- Скорее за дело! Вы оба внимательно следите за площадью, мы же окажем язычнику великую честь, надев на него наше благочестивое платье.

Монахи стали накидывать на почти безжизненного цыгана свое облачение и надвинули на его раненую голову капюшон. Двое самых сильных, приподняв его, подхватили под руки и пустились в путь, обходя стороной людные места.

Монахи думали, что несут мертвого, так как Аццо не приходил в себя, но вдруг он тяжело вздохнул, как будто проснулся после глубокого сна. Его веки, на которых запеклась кровь, стали медленно приподниматься, глаза открылись и он пытался сообразить, что с ним, и где он находится.

Монахи многозначительно переглянулись и остановились, колеблясь, идти ли им к площади Педро, где толпился народ, или свернуть в сторону.

- Двигай ногами, проклятый язычник, - сказал один из монахов вполголоса, - неужели ты думаешь, что мы понесем тебя?

- Кто вы такие? Что делаете со мной? - спросил Аццо, еле шевеля губами.

- Молчи, собака, а не то бросим тебя на произвол судьбы!

- Куда вы меня ведете? Что случилось со мной?

- Молчать!

- Монашеская сутана! - ахнул Аццо, разглядев своих провожатых. - Вы же все монахи - пустите меня!

- Подвигайся скорее, мы сейчас дойдем до угла.

- Отпустите меня! Что вы хотите со мной сделать? - вскрикнул Аццо и попробовал, насколько позволяли силы, вырваться из рук монахов, зорко наблюдавших за прохожими.

- Отпустите меня! Я истекаю кровью!

Эти крики долетели до площади, и через несколько секунд вокруг них собралась толпа любопытных. В то время как тащившие Аццо старались протиснуться дальше, один из монахов подошел к толпе.

- Не дайте себя обмануть, дорогие, - проговорил он смиренным голосом, - бедный брат, который зовет вас на помощь, выпил слишком много вина.

- Но он истекает кровью, - послышалось из толпы, - не трогаться с места! Эти негодяи опять затевают что-то недоброе, посмотрите, как они волокут раненого.

- Вы ошибаетесь, дорогие, брат наш упал на камни, выпив больше, чем может переварить его слабый желудок.

Язвительный хохот был ответом на слова монаха.

- Лжец! Лицемер! - раздались голоса. - Как будто мы не знаем, кто больше всех нас пьет!

- Не смейтесь, дорогие. Бедный брат, который кричит о помощи, при падении разбился о камни и лишился чувств.

- Спасите меня, я не монах! - выкрикнул в это время Аццо и попробовал вырваться из рук провожатого.

- Не выпускайте их! Убейте их! - Люди так враждебно относились к иезуитам, что этих слов оказалось достаточно, чтобы внезапно более ста рук потянулось к монахам.

- Они ударили меня по голове, чтобы потащить в Санта Мадре, - объяснил Аццо.

- Негодяи! Убийцы! Убейте их! Держите их! Чтобы никто из них не ушел отсюда! - бушевала толпа. Аццо освободили, а за бежавшими монахами послали погоню.

Народ стекался на площадь Педро с криками:

- Долой монахов! Долой Санта Мадре! Смерть патерам, иезуитам! Подошел отряд солдат. Вся сцена походила на бунт, как будто

народ уже предчувствовал, что должно совершиться через несколько дней.

- Долой негодяев с улицы Фобурго! Долой всех приверженцев Санта Мадре, даже с короной на голове!

Монахи, чуть не убившие цыгана, были разорваны разъяренной толпой, цыгану же немедленно оказали помощь.

Солдаты попробовали расчистить площадь, но делали это нехотя, признаваясь, что и сами ненавидят монахов и патеров.

Около полуночи толпа рассеялась.

Утром на месте, где накануне происходила эта сцена, нашли трех монахов, окровавленных и обезображенных до неузнаваемости, остальные спаслись бегством.

Цыган Аццо в течение всей ночи был предметом всеобщей заботы, в нем видели одну из жертв монастыря Санта Мадре.

Некоторое время спустя, Аццо отправился в Кадис, в дом коменданта.

ГРАФ ДЖИРДЖЕНТИ

В ту ночь, когда королеве доставили в Эскуриал известие о предстоявшем или уже вспыхнувшем восстании, - известие сильно встревожившее ее, так как во главе восставших стояли Серано и Прим, она получила письмо от императрицы Франции, из которого стало ясно, что Наполеон и его супруга намереваются нанести королеве Испании визит в Сан-Себастьян.

Прочитав письмо, Изабелла облегченно вздохнула, морщины исчезли с ее лба, на губах заиграла надменная улыбка.

Императрица называла ее в письме своей государыней. Это придало королеве уверенность в себе. Чего ей теперь бояться, имея такую сильную опору?

Попросив дона Марфори явиться через час в ее покои с одним из членов Кабинета, она быстро вышла из палатки и в сопровождении своих придворных дам отправилась во дворец. Она не обращала больше внимания на веселье масок, начавшее уже постепенно затухать.

- Мы должны сознаться, - говорила она, - что давно уже не имели такой тревожной ночи. Одно известие приходит за другим, один адъютант перегоняет другого, и мы должны благодарить всех святых за то, что последнее известие делает все остальные ничего не значащими.

Королева быстрыми решительными шагами приближалась к дворцу - доказательство, что она готовилась предпринять что-то очень важное. Войдя в свои покои, она сбросила маскарадный костюм и надела палевое шелковое платье и кружевную мантилью.

Затем Изабелла приказала позвать в свою так называемую рабочую комнату генерал-инденданта и члена Кабинета.

- Дон Браво несколько часов тому назад вернулся в столицу, чтобы выполнить наши приказания, но с тех пор мы получили такие важные известия, что немедленно должны просить вас о приведении в исполнение наших решений, - сказала Изабелла, - вы, дон Марфори, читали любезное письмо, которое мы получили из Парижа. Инфанта Мария, графиня Джирдженти, в настоящее время часто посещающая Тюильрийский дворец, не безразлична нам. Поэтому мы хотим исполнить желание графа, которое он недавно выразил нам...

- Ваше величество, вы имеет в виду дона Олоцагу, - прервал ее Марфори.

- Совершенно верно, мы думаем, что господин Мон способен заменить дона Олоцагу.

- Он в состоянии не только заменить, но и заставить вас забыть его, - отвечал Марфори: - я давно уже хотел обратить внимание вашего величества на то, что дон Салюстиан Олоцага находится в союзе с теми господами, в которых ваше величество узнало теперь опасных изменников. Поэтому пора отозвать дона Олоцагу и назначить на его место господина Мона.

- Мы намерены приготовить Кабинету соответствующее распоряжение, - отвечала Изабелла, скользя пером по бумаге, - телеграф тотчас же передаст его в Париж, и господин Мон отправится туда без промедления, чтобы ему, а не дону Олоцаге встретить нас в Сан-Себастьяне. Нам было бы неприятно в нынешних обстоятельствах видеть около себя друга того мятежника, которому, как заставляют нас предполагать некоторые сведения из тайной корреспонденции, следует приписать подготовку военного мятежа. Распоряжение о нем еще последует! Генерал Новаличес, которого мы возвели в маркизы, чтобы заставить принимать ближе к сердцу наше дело, должен немедленно отправиться к нему с отборными войсками нашей гвардии и там немилосердно наказать бунтовщиков. Взятых в плен генералов следует немедленно расстрелять по приговору военного суда. Маркиз Дуеро должен взять под свое начало центр вокруг Мадрида, графу Честе поручаю командование войсками Каталонии, Арагонии и Валенсии. Никакого снисхождения мятежным генералам, никакого помилования! При малейшем неповиновении суд и смерть! Итак, мы надеемся получить через несколько дней в Сан-Себастьяне сообщение, что восставшие генералы и их сторонники уничтожены навсегда. Вы, господин генерал-интендант, будете лично сопровождать нас и нашего супруга.

- Когда, ваше величество, прикажете отправляться?

- Завтра, дон Марфори. Восемнадцатого числа императрица Франции надеется посетить меня в Сан-Себастьяне со своим супругом, императором Наполеоном. Здесь, господин министр, приказания, которые вы должны немедленно отправить в Мадрид, чтобы министр-президент сделал по ним необходимые распоряжения и никакой пощады, никакого помилования безумным мечтателям Кадиса!

Изабелла все еще считала грядущий страшный переворот незначительным бунтом, какие происходили во все времена в Испании, а для таких инцидентов приказы, написанные ею собственноручно (что для нее, не любившей никаких государственных дел, считалось большой жертвой), являлись вполне достаточными.

Олоцага, которому она не доверяла, был отозван и заменен Моном, Новаличес, пожалованный в маркизы, отправился в Андалузию, чтобы наказать взбунтовавшиеся полки и тайно, как предатель, убить возвращавшихся генералов.

"Генералы Серано, Дульче, Милан, Прим, - так говорилось в приказе генералу Новаличесу, - должны быть преданы военному суду и по произнесении приговора расстреляны без отлагательства".

О Энрике и ее спутнике Изабелла уже сообщила свое желание Гонсалесу Браво и надеялась через несколько дней иметь их в своей власти, в случае же, если возмущение грозило принять большие размеры, она рассчитывала найти в императоре Наполеоне союзника, готового пожертвовать всем, чтобы подавить восстание, которое могло стать дурным примером для Франции.

Так рассуждала Изабелла, собираясь в Сан-Себастьян, лежавший на границе с Францией. Она не хотела заворачивать в Мадрид и решила ехать туда прямиком. Король, как всегда, не имел собственной воли, патер Кларет не позабыл уложить свой молитвенник, Марфори позаботился о черной помаде для бороды, и на следующий день двор уже спешил к северу.

Прежде чем возвратиться в Мадрид, чтобы проследить события в столице, мы должны рассказать вкратце о чете Джирдженти и отметить, что граф и его прекрасная супруга не наслаждались тем супружеским счастьем, которого желали при заключении этого брака.

Между этой и королевской четой существовало удивительное сходство, не только в том, что касалось личностей, но и в отношениях между супругами.

Граф Джирдженти, родственник Франциско де Ассизи, был, как и он, невзрачен и ничтожен, инфанта Мария, подобно королеве, - прекрасна.

Хотя Изабелла, как помнит читатель, и сказала во время обручения в Филипповом зале в Мадриде, что этот союз совершается по желанию инфанты, а не с политической целью, но под этим заявлением скрывалась надежда, что граф Джирдженти получит неаполитанский трон после отречения экс-короля Франца. Это и побудило гордую и честолюбивую инфанту отдать руку графу Джирдженти, когда инфант Альфонс стал ее соперником на испанский престол, и отвергнуть Рамиро, хотя она была слишком похожа на свою мать, чтобы забыть навсегда графа Теба.

Молодые супруги провели медовый месяц в приятных развлечениях, путешествуя по югу Испании, и затем решили посетить Париж и Тюильри.

У графа Джирдженти был случай убедиться, что Мария любила графа Теба, может быть, еще сильнее, чем прежде, и что она поехала в Париж в надежде встретить его там. Долгие разговоры о Рамиро, в которые она пускалась с доном Олоцагой, только укрепили подозрения ревнивого мужа. Он не очень удачно пытался скрыть свою ревность, приветливо улыбаясь в парижском дворе, где их принимали чрезвычайно любезно.

Граф Джирдженти скоро заметил, что не только дон Олоцага, но и его сын пользуются влиянием в Тюильри. Он также узнал, что Рамиро должен был сопровождать герцогиню де ла Торре на Канарские острова, и тогда, мучимый ревностью, стал лелеять надежду погубить соперника при первом удобном случае. Граф послал доверенных слуг, которые должны были сообщить ему о времени возвращения и местопребывании графа Теба, чтобы ему, хорошо знавшему, какой гнев обрушит королева не только на герцогиню, но и на ее провожатого, успеть принять необходимые меры.

Один из этих слуг в тот самый день, когда королева покинула Эскуриал, а Новаличес оставил пост коменданта Мадрида, чтобы отправиться с войском к югу, прислал графу Джирдженти по телеграфу такое важное известие, что тот, горя желанием любой ценой погубить соперника, решил тотчас же отправиться в Испанию. Кроме всего прочего, его влекло на родину жены надежда обрести там сторонников, чтобы ему или инфанте Марии удалось овладеть короной вместо маленького принца Астурийского. Общая черта всех Бурбонов - расчет на слабость своих братьев и сестер и стремление при первой возможности занять их места. Они вытесняли друг друга без угрызений совести, теша себя мыслью, что каждый из них приберег для черного дня достаточное состояние.

Разлука с супругой, которую он оставил в Париже, была для графа тем легче, что он намеревался принять под свое командование полк, как это делали многочисленные родственники королевы.

Граф Джирдженти отправился в Испанию вскоре после того, как с удовлетворением убедился, что Олоцага отозван со своего поста и заменен Моном, который без промедления выехал из Парижа с королевским двором в Биарриц, а оттуда в Сан-Себастьян.

Прощание инфанты не было особенно трогательным, так как она не испытывала никаких чувств к своему супругу; она любила одного графа Теба, которого так легкомысленно оттолкнула от себя. Хотя признание в этой мучительной любви, ставшей справедливым наказанием для нее, ни разу не сорвалось с ее уст, муж все-таки знал о ней.

Пока блестящий придворный штат следовал за королевой в Сан-Себастьян и в мрачной столице распространялись слухи о восстании, Новаличес, оставив пост коменданта, готовился взять главное командование армии. Как бы предчувствуя размах восстания и силу мятежников, он собрал десятитысячный корпус и приказал ему растянуться вправо и влево от Аранхуеса, надеясь таким образом располагать силой, достаточной для усмирения мятежа.

В Мадриде внимательно следили за полками в казармах, не подозревая, что генерал Эскаланте втайне готовил войска, чтобы выступить по сигналу из Кадиса.

Никто не знал ничего определенного, потому что хитрый Гонсалес Браво, чувствуя, что истекают последние часы его власти, запретил частные депеши и все известия попадали в руки Кабинета, который сообщал только то, что считал для себя выгодным.

Гонсалес Браво, подобно своим друзьям, уже заблаговременно обратил все свое имущество в звонкую монету, и так хорошо позаботился о себе, что не только передал значительное состояние в руки почтенных отцов святого Викентия, но и отправил еще большую часть за границу. Он с азартом, достойным лучшей цели, запасался необходимыми деньгами и через маркиза Саламанку перевез их во Францию.

Теперь он мог спокойно предоставить дела их естественному течению, тем более, что после первых известий о возвращении изгнанных генералов наступило молчание, и министр уже думал, что дело заглохло в самом зачатке.

Однако маркиза Новаличеса не обмануло это странное спокойствие. Он собирался до наступления ночи прибыть в Аранхуес, чтобы, соединив там войска, пройти дальше к югу.

В комендантском доме в Мадриде чувствовалось большое оживление. В окнах верхнего этажа было светло, как днем. Маркиз Новаличес, высокий сильный мужчина, с мужественной осанкой, густой черной бородой и темными проницательными глазами, только что получил последние донесения из полков и приступил к обсуждению с начальником главного штаба положения дел на юге.

Рядом, перелистывая маленький атлас, который Новаличес хотел взять с собой, стоял Гонсалес Браво, только что передавший все комендантские дела преемнику маркиза.

Из приемной, где собрались офицеры всех войск для сопровождения генерала Новаличеса, вышел адъютант.

Снаружи слышен был шум, доносившийся и в комнаты. Происходила суматоха, неизбежная при всяком отъезде, и тем более понятная в такое смутное время.

- Что там еще такое? - вскричал Новаличес, увидев адъютанта.

- Какой-то иностранец желает во что бы то ни стало немедленно переговорить с вами, господин маркиз.

- Иностранец? Я не люблю подобных таинственностей, особенно сегодня. Отошлите его прочь.

Адъютант удалился, но через несколько минут возвратился назад.

- Иностранец не уходит и клянется, что ему нужно сообщить маркизу важное известие, он почти в отчаянии.

- Пусть войдет!

Гонсалес Браво собрался уйти, но Новаличес удержал его, попросив быть свидетелем разговора и удалив остальных офицеров.

Иностранец вошел. Судя по его нетерпеливым движениям, вошедший очень торопился - он откинул длинный черный плащ и немного приподнял низко надвинутую на лоб шляпу.

Гонсалес Браво, стоя в стороне, бросил на вошедшего любопытный подозрительный взгляд, но вдруг на бледном лице министра выразился испуг, как будто его поразило в незнакомце какое-то сходство.

- Этого не может быть, - пробормотал он, в то время как незнакомец, убедившись, что находился один с Новаличесом и Гонсалесом Браво, подошел ближе и сбросил свой плащ.

- Граф Джирдженти! - вскричал удивленный маркиз, а министр-президент бросил атлас.

- Он самый, господа, - отвечал с дружеским поклоном граф, стоявший теперь перед ними в генеральском мундире. - Вы удивляетесь моему костюму и таинственному появлению, но иначе нельзя. Выслушайте меня! Я приехал сюда из Парижа, потому что доверенные лица сообщили мне известия, важные для ее величества королевы и заставившие меня, не теряя ни минуты, поспешить сюда.

- Их величество не ожидали вашего приезда, и при отправлении в Сан-Себастьян об этом не было ничего известно, - вмешался в разговор Гонсалес Браво.

- Мое прибытие так же тайно, как и мой план, господа! Никто не догадывается, что я только что возвратился из Кордовы и Севильи.

- Из Кордовы? Так вы, без сомнения, должны знать больше того, что сообщают депеши.

- Я знаю все. Послушайте! Часть опальных генералов высадилась в Кадисе, город принадлежит мятежникам. Серано собирает войска, чтобы укрепиться в Кордове. Южные города очень склонны пристать к нему, и я думаю, что через восемь дней он соберет такую силу, которая...

- Итак, Кадис уже в руках восставших? - прервал Новаличес графа.

- Несомненно. Мятеж разрастается с каждым днем!

- А маршал Прим?

- О нем я не мог узнать ничего. Серано кажется великим полководцем, и я не могу скрыть от вас, что его принимают и приветствуют, как героя!

Лицо Гонсалеса Браво омрачилось при этом известии.

- Он будет повержен и наказан! - вскричал Новаличес.

- Если только удастся его победить, господин маркиз, - заметил граф Джирдженти, - а это не так легко, как думали до сих пор в Эскуриале. Скрываясь под одеждой, которую я только что сбросил, мне удалось узнать более трудную сторону этого дела. Есть только одно средство, один путь, чтобы подавить мятеж.

- И это?.. - вскричали Гонсалес Браво и Новаличес.

- Схватить маршала Серано!

- Без сомнения, он сильный враг ее величества, - сказал министр-президент, - и я не знаю, каким другим путем можно овладеть им, кроме поля сражения.

- Я сгораю от нетерпения померяться с ним силами, - вскричал Новаличес, - для меня будет истинная честь драться с таким отважным героем!

- Извините меня, господин маркиз, если откровенно признаюсь, что в этом случае я уверен в вашем поражении.

Новаличес смерил гневным взглядом маленького графа Джирдженти, оскорбившего его своим недоверием.

- Вы, кажется, сердитесь на мои слова, господин маркиз, однако я должен повторить их. Если дойдет до открытой битвы, Серано одолеет ваши войска, не забудьте, что я всего час как возвратился из Кордовы.

- Тогда мы сумеем умереть за свое дело, господин граф, - отвечал Новаличес.

- Прекрасно! Жаль, что это принесет мало пользы ее величеству и всем нам, потому что по вашему трупу бунтовщики пройдут дальше. Нет, нет, господин маркиз, есть другое средство захватить маршала Серано и подавить революцию!

- Так не заставляйте же нас сомневаться в нем, господин граф, - сказал нетерпеливо Новаличес.

- Средство, которое мы можем получить в ближайшую ночь, надежное и вполне достижимое! Вы знаете, что герцогиня де ла Торре в сопровождении одного новоиспеченного графа, как его зовут...

- Вы подразумеваете графа Теба? - подхватил Гонсалес Браво с любопытством.

- Именно! В сопровождении новоиспеченного графа Теба герцогиня де ла Торре вместе с освобожденными опальными генералами счастливо достигли твердой земли...

- Мы знаем это, - перебил Гонсалес, подойдя ближе.

- Теперь герцогиня и ее провожатый намерены оставить Кадис. Герцогиня направляется в свой замок, чтобы там находиться в безопасности. В эту ночь она проезжает равнину Вегу, а в следующую / должна проследовать городок Батисту.

- Шесть миль южнее Аранхуеса..,

- Да. Было бы очень легко перехватить кавалькаду, взять в плен герцогиню и ее спутника и держать как заложников.

- Отличное предложение! - вскричал Гонсалес Браво, вспомнив приказ королевы во что бы то ни стало поймать ненавистную Энрику.

- И очень важное для престола, - заметил граф Джирдженти, - схватив герцогиню де ла Торре, мы будем держать в руках опасного предводителя мятежников, который согласится на все требования, чтобы спасти свою жену!

Маркиз Новаличес стоял в раздумье, наморщив лоб.

- Вы не торопитесь согласиться со мной! - вскричал граф, - потому что дело касается женщины, но вы забываете, господин маркиз, что таким образом мы избежим кровопролития, которое может плохо кончиться для королевского дома.

- Не медлите ни минуты, дорогой генерал, - обратился Гонсалес к маркизу, - королева хочет во что бы то ни стало иметь в своих руках супругу маршала Серано, отважившуюся освободить мужа и склонить его к мятежу.

- Поедем, господин граф! Я надеюсь, что вы примете под свое начало отряд кирасирского полка, чтобы занять завтра равнину и лес около Батисты.

- Отлично! Нам удастся таким образом одержать победу без кровопролития. Господин министр будет так добр известить их величество о моем отбытии в полк.

- Без сомнения, господин граф. Я расскажу о той услуге, которую вы оказали. Любой ценой мы должны взять в плен герцогиню де ла Торре!

- Вместе с изменником Теба! Живые или мертвые, они должны попасть в наши руки!

Гонсалес Браво простился с графом Джирдженти, веселый и полный надежд на усмирение мятежа. Даже в случае неудачи он все-таки оказывал королеве услугу, которую она не забудет.

Граф Джирдженти и маркиз Новаличес поскакали верхом в сопровождении своих адъютантов и штаба к станции железной дороги, откуда с экстренным поездом должны были отбыть в Аранхуес и сделать там необходимые распоряжения.

План маленького честолюбивого графа был действительно недурен, как мы увидим впоследствии, и он не напрасно подвергался опасности попасть в плен, когда переодетым уходил из Кордовы.

Передовые посты повстанцев выдвинулись так далеко, что овладели всем треугольником между Кадисом, Севильей и Кордовой. Этот успех, а также мысль о том, что их ведет славный маршал Серано, воодушевляли и вдохновляли их. Взятие гавани и крепости Кадиса оставалось делом нескольких дней.

В то время как Серано с некоторыми генералами высаживался на берег, шумно приветствуемый жителями Кадиса, Прим повел несколько линейных кораблей в Каталонию, чтобы поднять там народ и таким образом начать восстание одновременно в нескольких местах.

Коменданту Кадиса предложили сдать крепость во избежание напрасного кровопролития, и после короткого раздумья он отказался от сопротивления, ввиду его явной бесполезности.

Серано и Топете уже на следующий день овладели Кадисом и всем берегом.

Энрика и Долорес приветствовали друг друга со слезами радости, перемешанной со страхом ожидания, потому что наступали дни, когда решались вопросы жизни и смерти.

Серано получил много тревожных сигналов о предстоявшем бомбардировании Кадиса кораблями, оставшимися верными королеве, и потому решил отправить герцогиню из области военных действий в сопровождении Рамиро и небольшого отряда.

К этому решению его особенно побудило известие, что Изабелла, мести которой он опасался, уехала в Сан-Себастьян, а также то, что многие богатые дворяне юга высылают свои семейства из театра предстоявшей войны.

Франциско посоветовал Энрике, с трудом разлучавшейся с ним, ехать под чужим именем, чтобы избежать возможных опасностей.

- Рамиро едет с тобой, и я спокоен, - говорил Серано, пожимая руку молодому офицеру, - ведь он нашел возможность возвратить нас на родную землю и, конечно, сумеет доставить тебя невредимой в замок Дельмонте, который так далеко от фронта военных действий.

- Как только супруга ваша будет в безопасности, я поспешу назад, чтобы сражаться рядом с вами.

- Конечно, мой молодой друг. Через несколько недель я надеюсь снова обнять тебя. Пресвятая Дева с нами и доставит нам победу!

- Мне так страшно, Франциско, - говорила Энрика, прощаясь с мужем, - я могу только молиться за тебя.

- Молись, прекрасная, благородная душа. Твоя молитва будет услышана. Мужайся, то, что ты уже пережила, труднее и опаснее того, что еще остается.

Энрика и Рамиро отправились в дорожной карете, запряженной четырьмя сильными андалузскими лошадьми и охраняемой шестью уланами. Последним было строго приказано во всем подчиняться графу Теба и стараться избегать больших дорог. Рельсовые пути и телеграфные столбы на юге были повсюду испорчены в последнюю ночь.

Серано, проводив жену и простившись с ней в последний раз, возвратился в Кадис, чтобы соединиться с войсками, находившимися на пути в Кордову, и собрать там военную силу.

Франциско Серано не предполагал, что в Мадриде уже известно об отъезде его жены.

ВЗЯТИЕ В ПЛЕН

Войска генерала Новаличеса на следующий день после его прибытия в главный лагерь у Аранхуеса заняли линию обороны, протянувшуюся на несколько миль. Резервы должны были присоединиться к ним в скором времени.

Авангард, к которому принадлежал кирасирский полк графа Джирдженти, выдвинулся вперед настолько, что аванпосты его находились уже около передовых высот.

Графу Джирдженти поступило донесение от Новаличеса, что экипаж герцога де ла Торре должен достигнуть Батисты, поэтому в следующую ночь были заняты все ее окрестности. На дорогах расставили посты и часовых, обязанных при появлении путешественников тотчас доложить в палатку командира. Ревнивый граф Джирдженти не сомневался, что Рамиро и Энрика попадут в его руки.

Была темная ночь. Хотя луна взошла рано, но вскоре скрылась за тучами. До полуночи вдоль всей линии основных сил армии горели бивачные огни. Дрова уже превратились в угольки, кое-где еще с треском вспыхивавшие. Солдаты, погруженные в глубокий сон, лежали, укутавшись в плащи и положив руки под голову. Часовые с заряженными ружьями стояли или ходили взад и вперед, а позади спящих, в котловине, раскинулись палатки главного штаба.

Солдаты могли беспечно предаваться мирному сну, потому что на расстоянии мили от них находился авангард под командованием графа Джирдженти.

Здесь не было ни огней, ни каких-либо других признаков присутствия отряда. Передовые посты стояли полукругом до самых высот. Кирасиры, расположившиеся у опушки леса, прилегавшего к Батисте, привязали своих лошадей к деревьям, и те улеглись в траве. Солдаты спали, прислонясь к своим коням, чтобы в случае внезапного сигнала за несколько секунд оказаться в седле.

Полковник Себальос, племянник графа Честе, лично проверил часовых и убедился, что большинство находилось на своих местах, а прочих наказал по военному уставу.

Дорога, лежавшая вдоль леса, вела к городку Батисте, которого в ночной темноте не было видно из лагеря. Недалеко. отсюда под деревьями, растущими вдоль дороги, спрятался передовой пикет из трех солдат. Они привязали лошадей и, куря трубки, растянулись около самой дороги, посматривая в сторону города. Из высокой травы высовывались три солдатские головы: суровые, почти мрачные смуглые лица, темные спокойные глаза и густые черные бороды.

- Мне не дает покоя, что маршал Серано стоит в Кордове, - пробормотал первый.

- Мне тоже не годится идти против своих прежних начальников, - сказал второй.

- Одно из двух: или с ним, или против него, - заметил третий.

- А жалованье? Получили вы хотя бы песету за четыре недели?

- Там иначе, я вам говорю! Терпел ли ты нужду, когда служил у Серано, Диас? Получал ли ты неисправно жалованье, Фернандо?

- Нет, нет, Кристино, я согласен с тобой. Не напрасно говорили, что герцог де ла Торре часто платил из своего кошелька, чтобы не заставлять нас ждать!

- И маршал Прим тоже против нас, - произнес Диас, - черт побери!

- Весь полк с офицерами перешел к повстанцам, хотя это и скрывают, ни один человек не колебался. Если такое продолжится еще недели две, то генерал Новаличес не увидит около себя ни одного пикета. Он извлекает выгоду, а мы должны голодать!

- Горожане и крестьяне тоже ничего не имеют, поэтому что можно от них требовать?

- Так идти долго не может, говорю я вам, подожду еще три дня, а там больше не увидите меня, - сказал Кристино.

- Возможно, мы и сами последуем за тобой.

Если бы этот разговор солдат был услышан, им грозила бы смерть, но недовольство людей росло с каждым днем, и три кирасира полка графа Джирдженти безбоязненно выражали свое мнение.

Вдали виднелись очертания маленького городка Батисты, черные купола и колокольни которого обрисовывались на затянутом тучами небе.

Было уже за полночь, когда Кристино вдруг вскочил, подняв высоко голову и прислушавшись - ему почудился отдаленный шум. Диас и Фернандо заметили его движение и тоже насторожились.

- Пусть меня повесят, если это не удары кнута, - прошептал Кристино, вставая и выходя из укрытия на дорогу. Он лег на землю и приложил к ней ухо.

- Можно не сомневаться! Диас, скачи к полковнику, покуда мы еще здесь, то должны исполнять его приказания, это приближается экипаж. Вы слышите стук?

- Совершенно ясно. Он идет со стороны города, экипаж катится по мостовой городских улиц.

- Скорее, Диас! Ты еще успеешь доехать к полковнику Себальосу.

- Задержите экипаж! - вскрикнул Диас, вскакивая на лошадь. Через несколько минут он исчез в темноте.

Кристино и Фернандо приготовились загородить дорогу подъезжавшему экипажу, и так как, по всей вероятности, это не могло обойтись без насильственных мер, достали пистолеты из седел и расположились по обеим сторонам шоссе.

- Будем стрелять только в крайнем случае, - сказал Кристино своему товарищу, понижая голос, - мы еще не знаем, для чего хотят захватить этих людей в плен.

- Если дело идет об изгнанном генерале, который едет в Мадрид переодетым и под чужим именем?

- Ну, так мы ему не враги!

- Слышишь стук копыт? Карету сопровождают верховые, еще нельзя различить, сколько их.

Действительно, со стороны дороги, кроме шума приближающегося экипажа, долетал равномерный стук копыт, и, наконец, они увидали большую почтовую карету, охраняемую несколькими всадниками, число которых еще нельзя было определить.

Кристино и Фернандо подождали, пока лошади, бежавшие крупною рысью, оказались от них шагах в двадцати, и с обеих сторон бросились к карете с криком:

- Именем королевы! Остановитесь!

Кучер, решив, что перед ним разбойники, стеганул лошадей и с угрозой поднял кнут.

- Стой, или мы застрелим твоих кляч! Кучер увидел пистолеты.

В это время проводники кареты (их было двое) подскакали к солдатам, держа в руках пистолеты - казалось, они тоже считали, что имеют дело с разбойниками.

Кристино с первого взгляда увидел, что карету сопровождают обычные слуги.

- Именем королевы приказываем остановиться! Вы подъехали к передовым постам королевского войска, а мы получили приказ задерживать каждый экипаж.

- Если только это не бандиты, - промолвил один из слуг, когда кучер, наконец, остановил экипаж.

- Сеньор, - вскричал с угрозой Кристино, - не оскорбляйте старого испанского солдата, посмотрите на этот знак отличия! Мы не разбойники!

- Тогда пропустите нас! В карете депутат Валлин с супругой. Дверца отворилась, и недовольный голос спросил:

- Что там такое? Отчего ты остановился, Иоаким?

- Мы вынуждены, сеньор. Эти люди, одетые солдатами, утверждают, что должны задержать нас, потому что мы приблизились к королевскому войску.

- Черт возьми! Что это значит? - вскричал мужчина. Внутри . кареты послышался еще женский шепот: - Поезжай, прогони этих людей. Не хватало еще, чтобы всякие ночные птицы, купившие себе солдатский мундир, останавливали путешественников на большой дороге!

Кучер взмахнул кнутом, двое слуг бросились на Кристино, лошади рванулись с такой силой, что загородивший им путь Фернандо едва не очутился под копытами, в последнюю минуту успев схватить за уздцы и с силой остановить.

В это время раздался стук лошадиных копыт. Сидевшие в карете, похоже, были в нерешительности и советовались.

- Ни с места, говорю я вам! - крикнул рассерженный Кристино, - вам не сойдет с рук ругать нас ночными птицами и разбойниками! Только троньтесь, услышите, как просвистит пара пуль, которая лишит вас слуха и зрения!

- Да образумьтесь же, ведь это...

- Не хотим ничего слышать. Пусть в вашем черном ящике сидит кто угодно. Это уж командир объяснит вам, в чем дело.

Около восьми всадников прискакали сюда во главе с полковником Себальосом, которого Диас нашел в лагере.

Себальос увидел, что двое слуг угрожали кирасиру Кристино, и закричал им:

- Прочь, негодяи, или я велю стрелять в вас! Кто тут в карете? Немедленно отвечайте! Вы смущены? Ого, без сомнения, мы поймали славного зверя!

Дверцы кареты распахнулись. Себальос подошел к ней вплотную.

- Выпрягайте лошадей! Диас держи за поводья!

- Что же это такое? Разве мы на военном положении, что испанский гражданин с супругой не могут свободно путешествовать? Находимся мы среди врагов или вы офицер испанской армии? - спросил сидевший в экипаже.

- Прикусите свой язычок, господин граф, - ответил Себальос, бесцеремонно заглядывая внутрь кареты, и, удостоверясь, что там сидели мужчина и дама, продолжал: - Вы забываете, что вы военнопленные и что в моей власти уложить вас на месте.

- Пресвятая Дева! - простонала дама. - Мы погибли.

- После таких удачных дел, которые мы называем государственной изменой, герцогиня! Да, да, вы не предполагали, что о вашем путешествии уже известно здесь, и что мы не дремлем.

- Господин граф, герцогиня? - повторил удивленный господин в экипаже. - Я не понимаю вас, полковник!

- Как естественно вы разыгрываете удивление и как отлично умеете притворяться, господин граф Теба, но ваше запирательство не поможет вам. Какое имя вы и графиня взяли себе?

- Я не знаю, о чем вы говорите и чего хотите от меня, сеньор. Я депутат Валлин и еду в Мадрид со своей женой.

- Депутат Валлин? Ага, так-так, - иронически проговорил полковник Себальос, - я припоминаю, что действительно слышал это имя, вы сделали неплохой выбор! Но оставим комедию, граф. Вы вместе с герцогиней, которую имеете удовольствие сопровождать уже несколько недель, мои пленники! Вам недолго осталось сомневаться насчет своей участи, граф Джирдженти уже спешит объявить ее.

- Но ведь это самоуправство...

Слова господина в карете были прерваны - Себальос захлопнул дверцы.

- Вы останетесь на своих местах, - приказал он кирасирам Кристино и Фернандо, - Диас пусть правит лошадьми, слуги отправятся с нами и будут застрелены при малейшей попытке к бегству. А вы, господа, - обратился он к сопровождавшим его, - следуйте с двух сторон экипажа и следите за пленными. Я могу заранее обещать, что ее величество королева не оставит вас без награды.

Все было сделано так, как приказал Себальос: карета окружена конвоем, Диас на козлах возле перепуганного кучера, сам Себальос ехал то впереди, то позади экипажа. Поезд направился к полковому отряду, где в ту же ночь граф Джирдженти, присвоивший себе верховную власть по праву королевского зятя, должен был вынести пленным приговор.

Себальос, убежденный, что оказал громадную услугу испанской королевской власти, взяв в плен графа Теба и герцогиню де ла Торре, с язвительной усмешкой слушал долетавший по временам до него, разговор двух пленников, и радовался мысли о щедрой награде за это удачное дело.

Подъехав к караулу лагеря, экипаж обогнул спящих солдат и направился к палаткам. Адъютанты доложили полковнику Себальосу, что граф Джирдженти, получив какое-то известие, час назад оставил лагерь.

- Ну так мы освободим господина графа от работы, - вскричал Себальос, соскакивая с лошади, - принесите сюда огня, бейте тревогу, весь полк должен быть на ногах и видеть, что ожидает всех изменников ее величества -королевы!

Через несколько минут раздались сигнальный рожок и глухие звуки барабана, сзывавшие кирасиров.

В палатке командира горел свет - готовилось что-то чрезвычайное.

Себальос приветствовал полковых офицеров и приказал вывести пленников.

Даме постоянно делалось дурно. Ее спутник был бледен, он увидел, что все просьбы тщетны.

- Я спрашиваю вас, граф Теба, - обратился к нему Себальос, - станете дальше упорствовать и приписывать себе чужое имя?

- Сжальтесь, чего вы хотите от меня? Клянусь вам, что я депутат Валлин!

- А эта дама?

- Жена моя, клянусь вечным спасением!

- Не расточайте ложных клятв, господин граф! Вы едете из Кордовы.

- Именно, чтобы отправиться с женой в Мадрид! Я не предполагал, что меня примут за графа, а жену за герцогиню!

- Надеюсь, господа, - обратился Себальос к окружавшим его офицерам, - что вы, как и я, слабо верите словам графа Теба, и согласитесь с моим решением. Попросите сюда полкового священника.

Несколько человек высказалось за то, чтобы подождать графа Джирдженти, знавшего в лицо графа Теба, но Себальос был так тороплив и настойчив, что остальные не отважились противоречить ему.

- Мы избавим от этого труда господина графа. Когда он вернется, все будет кончено. Я считаю, что незачем соблюдать всякие формальности с опасными изменниками, им нет снисхождения. Разве с нами поступили бы лучше, господа, попадись мы в руки мятежникам? Никогда! Поэтому совершим все по правилам военного суда! Господин капеллан, - обратился Себальос к священнику, - окажите последнее утешение, графу Теба и герцогине де ла Торре.

Пленные с ужасом услышали свой смертный приговор.

- Это убийство, неслыханное убийство! - вскричал бледный, страшно взволнованный незнакомец. - Это противно праву и закону! Я депутат Валлин. Я хочу предстать перед военным судом! Я не признаю приговора самовластного офицера!

- Господин капеллан, исполняйте свои обязанности! - приказал Себальос. - "Герцогиня де ла Торре" с отчаянным криком упала в обморок.

Некоторые офицеры отвернулись: сцена была непереносимой.

Тщетно священник старался вынудить незнакомца признаться, что он граф Теба, тщетно напоминал ему о небе, тот горячился и сопротивлялся страже.

Когда забрезжил рассвет, Себальос приказал отвести пленных на сто шагов от палатки и там расстрелять, сначала слуг, а потом несчастную чету.

- Не надо лишнего сострадания, господа, - обратился он к офицерам, видимо, не согласных с ним, - нечего щадить таких врагов ее величества, как эти двое. Нас засмеют в неприятельском лагере, если мы отпустим их целыми и невредимыми. Никогда!

- Но сеньора герцогиня! - осмелился напомнить один офицер.

- Вы думаете, что сеньоре надо оказать снисхождение? Мой друг, вы забываете, что она возмутила народ на мятеж! Если герцогиня действовала подобно мужчине, ее следует и судить так же. Я беру все на себя. Действуйте по моему приказу.

Женщина была почти без сознания, когда солдаты подняли ее с земли. Мужчину, который не переставал называть себя депутатом Валлином, наконец, связали. Несчастных потащили к опушке леса, чтобы привести в исполнение приговор.

Отряд пехоты выстроился в шеренгу. Себальос сам приготовился командовать расстрелом.

Слуг привязали к деревьям, и подвели солдат, чтобы они видели, как наказывают государственных преступников и их союзников.

Себальос хладнокровно скомандовал "Пли!", и бедные жертвы с простреленной грудью повисли на стволах деревьев.

Тела их отвязали, и к тем же забрызганным кровью деревьям привязали депутата Валлина и его жену, которые уже только молились и стонали. Солдаты, снова зарядив ружья и прицелившись, ждали команды полковника Себальоса, который, казалось, наслаждался страданиями своих пленников.

В то мгновение, когда прозвучал приказ открыть огонь, со стороны палаток послышался глухой шум.

Раздались выстрелы. Тела мужчины и женщины обмякли.

- Отменить казнь! - услышали солдаты крик, и полковник Себальос, только что окончивший свое ужасное дело, увидел вдали несколько всадников и экипаж.

- Отменить казнь! Граф Джирдженти взял в плен графа Теба и герцогиню де ла Торре, они находятся там, в дорожной карете! - объявил адъютант графа Джирдженти.

Было уже поздно: депутат Валлин и его супруга сделались жертвами слепой жестокости Себальоса. Их мертвые тела, привязанные веревками, висели на стволах деревьев.

Все рассказанное здесь - правда. Несчастный Валлин с женой пали первыми невинными жертвами корыстолюбивых слуг трона. Этот поступок полковника Себальоса не только остался безнаказанным, но его еще и постарались скрыть.

Тела расстрелянных быстро зарыли.

Себальос поспешил к палаткам, куда только что прибыли под усиленным конвоем Энрика и Рамиро.

В то время, когда около Батисты остановили карету депутата Валлина, другие передовые посты заметили экипаж герцогини де ла Торре, сопровождаемый уланами, и вступили с ними в рукопашный бой. Вскоре по сигналу сюда подоспел ближайший отряд, а затем и граф Джирдженти, горевший желанием самому арестовать соперника.

Тогда, когда Себальос убивал невинных, превосходящие силы графа Джирдженти легко справились с охраной герцогини де ла Торре и графа Теба. Рамиро, убедившись в бесполезности сопротивления, объявил себя и герцогиню военнопленными. Адъютант графа Джирдженти уверил его, что им с герцогиней ничего не грозит, но всякая попытка к бегству может ухудшить их положение.

Энрика чувствовала, что это пустые слова и ей отомстят за все, происшедшее в последнее время. Она понимала, что королева только и ждала того, чтобы уничтожить ее, и содрогнулась. Рамиро старался ободрить ее.

Зная, что вся равнина занята королевскими войсками, он ехал по проселочным дорогам, но вдруг попал в руки человека, отнявшего у него инфанту Марию. Хотя он и не чувствовал уже любви к ней, но впечатление, произведенное неожиданным обручением ее с Джирдженти, еще не изгладилось из его памяти. Он не мог даже вызвать на дуэль своего соперника, потому что был пленным. Энрику и Рамиро отвели в палатки и расставили вокруг охрану. Довольный Джирдженти поскакал в штаб сообщить генералу Новаличесу об удавшемся деле.

Гонсалес Браво, будто предчувствуя удачу, тоже приехал в лагерь из города и сердечно поздравил графа Джирдженти.

- Это больше, чем выигранное сражение, граф, - воскликнул он, - позвольте мне тотчас же доложить ее величеству в Сан-Себастьян.

- Мы поступим разумно, если переправим пленников в безопасное место, - сказал граф Джирдженти, - как заложников. - Маркиз, - обратился он к Новаличесу, - я думаю, нам недолго уже получать дурные вести о переходе наших полков на сторону мятежников. Уверен, что мы победим без кровопролития и усмирим бунтовщиков. Мы должны немедленно послать офицера в Кордову к маршалу Серано и предложить выбор: продвигаться вперед и найти труп своей жены или покориться и снова увидеться с ней.

- Насколько я знаю герцога де ла Торре, - сказал серьезно Новаличес, - он убьет офицера, который принесет ему подобную весть.

- Подобные посланцы неприкосновенны.

- Возможно. Однако не поручусь даже за себя, что такой гонец вышел бы целым из моей палатки!

- Я не так горяч, как вы, маркиз, - колко заметил Гонсалес Браво, знавший лучше Новаличеса, что ярость восставших росла с каждым днем.

- Ее величество никогда не простит вам того, что вы упустили случай победить без кровопролития. Могу поклясться, что вы будете по-королевски награждены, если удастся избавить Испанию от народной войны, исхода которой нельзя предугадать.

- Я согласен с господином министром, - сказал граф Джирдженти, - надо предложить командиру повстанцев выбрать одно из двух. Насколько я слышал, герцог де ла Торре так любит свою жену, что непременно покорится.

- Я имею причины не доверять этого важного дела ни одному из своих офицеров, - произнес Новаличес. - Только один из нас, господа, может взять на себя такое поручение. Господин министр, напишите тотчас же герцогу де ла Торре письмо, что я, маркиз Новаличес, посещу его через три дня как парламентер для тайных переговоров. Должен вам сознаться, что для меня это трудное решение, но я выполню его. Пусть ее величество убедится в моей безграничной преданности.

- Отлично, маркиз! Написав письмо Серано, я отправлюсь в Сан-Себастьян, чтобы рассказать королеве о вашем мужестве и решительности. Заверяю вас, что это новое доказательство беззаветной преданности будет вашими лучшими лаврами, потому что величие духа украшает героя! Не одним только мечом, маркиз, можно одержать верх. Ваша победа особенно ценна, потому что она бескровная.

В САН-СЕБАСТЬЯНЕ

Мы видели, какое впечатление произвело письмо императрицы Евгении на "ее государыню", как любила она называть испанскую королеву.

Изабелла без промедления прибыла в Сан-Себастьян - город, лежащий вблизи французской границы, у самого моря. Восемнадцатого сентября она ожидала посещения императора Наполеона с супругой, а девятнадцатого сама хотела отдать им визит в Биаррице.

Изабелла надеялась, что это свидание, уже само по себе поможет усмирить восстание. Впротивном случае она хотела просить королевскую чету о помощи, в которой, вероятно, ей не откажут, потому что императору Наполеону не мог нравиться такой пример для его легко увлекающихся подданных, да еще на самой границе его владений.

Олоцага, которого Изабелла считала союзником опальных генералов, был отозван из Парижа и находился на пути в Мадрид. Его преемник Мон готовился сопровождать императорскую чету из Парижа в Биарриц, чтобы присутствовать при свидании двух монархов. Точно так же и французский посол в Мадриде, Мерсье де Лостанд, отправился с королевой в Сан-Себастьян, куда она привезла, кроме дона Марфори и многочисленной свиты, еще патера Кларета и своего мужа.

Сестра Патрочинио после неудавшегося плана погубить Аццо уехала в свой монастырь в Аранхуес, несмотря на то, что каждое движение причиняло ей боль.

Королева-мать с супругом и многочисленными детьми заблаговременно уехала в Сан-Адрес, около Гавра, так как воздух Мадрида показался ей душен. Она понимала, что династия Бурбонов, уже низложенная в Неаполе, доживала свои последние дни в Испании, хотя и опасалась говорить это вслух. Чувствуя свою вину, она сознавала, что у испанцев есть много причин для горького недовольства своим правительством. Поэтому, незаметно собрав золото и драгоценности, она позаботилась о безопасности своего семейства и своей собственной, уехав в Сан-Адрес. Теперь она могла спокойно наблюдать издали за ходом разрушительного процесса в Испании.

Еще безмятежнее, как будто все еще отдыхал в Аранхуесе, проводил время король. Сидя в гондоле в маленькой бухте гавани Сан-Себастьяна, он с неутомимым усердием ловил рыбу, в то время как жена его томилась страхом и ожиданием. Целыми днями сидел он с удочкой в руках, словно весь мир вокруг был раем, а сам он Адамом до изгнания из рая. Что ему было за дело до смут - ведь он оставался только мужем своей жены и не желал зря омрачать даже часа своей жизни.

Если для Изабеллы и находились какие-то оправдания, то они состояли прежде всего в том, что испанскую королеву соединили с Франциско де Ассизи раньше, чем она была в состоянии сама что-то решать.

Во дворце Сан-Себастьяна, из окон которого открывался вид на бескрайнее голубое море, Изабелла с нетерпением ожидала восемнадцатого сентября. Она надеялась, что свидание с императором Наполеоном исправит положение.

Из Мадрида поступали депеши от Гонсалеса Браво, старавшегося на первых порах смягчить истинное положение дел. Однако сообщения становились все тревожнее и, наконец, стало известно, что после перехода флота на сторону повстанцев восстание могло легко распространиться на весь полуостров.

Когда министр известил королеву, что граф Джирдженти приехал в Мадрид вопреки ее повелению, Изабелла крайне разгневалась. Во всех родственниках она видела соперников престола и боялась их. Это явилось причиной, побудившей ее изгнать герцога Монпансье и свою сестру Луизу, живших теперь в Лиссабоне. Это же заставило ее отослать в Париж графа Джирдженти и дочь Марию: она опасалась, что кто-нибудь из них воспользуется теперешним волнением, чтобы вытеснить ее.

По приказанию королевы некоторые комнаты во дворце Сан-Себастьяна, предназначенные для императорской четы, были отделаны заново. Стены обили гербами императорской фамилии, галереи - шитыми золотом коврами. В капелле большой оркестр разучивал гимн. Блестящая иллюминация и фейерверк ожидали своего часа. Придворные дамы целыми днями сидели над придумыванием туалетов для королевы, все казалось недостаточно роскошным, истинно королевским для высокомерной Изабеллы. Она хотела принять императора и его супругу с невиданным дотоле блеском.

Заботами о выборе платьев и драгоценностей она пыталась заглушить свою тревогу. Наслаждаясь лакомыми блюдами в обществе дона Марфори, Изабелла полнела с каждым днем. Через двадцать четыре часа после взятия в плен Энрики и Рами-ро Гонсалес Браво прибыл в Сан-Себастьян и доложил о себе королеве.

Изабелла с нетерпением и большим интересом приняла услужливого министра, имевшего, без сомнения, важные известия.

- Вы победили без кровопролития, дон Браво, я читаю это на вашем лице! - сказала королева низко раскланивавшемуся ей придворному льстецу.

- Ваше величество, я очень счастлив, что могу сообщить вам известие о победе.

- Говорите же, я нуждаюсь в подобных известиях, после того, как мне донесли о возвращении графа Джирдженти в армию против нашего желания.

- Супруг инфанты Марии помог оказать большую услугу вашему величеству. Общими усилиями и без риска нам удалось взять в плен герцогиню де ла Торре и ее спутника графа Теба!

- Герцогиня в плену! - вскричала Изабелла, и лицо ее' преобразилось. - Это лучшая весть, какую вы могли принести, господин министр! Герцогиня в плену! О, несравненное торжество! Предчувствует ли Серано это?

- В то время, как я спешил сюда, маркиз Новаличес отправился в лагерь повстанцев, расположенный около Кордовы.

- Маркиз чересчур смел!

- Для такого случая можно и рискнуть, ваше величество.

- Вы правы, господин министр. В наших руках такое оружие, которым грех не воспользоваться.

- Маркиз предложит маршалу Серано, и мы уверены, что действуем по желанию вашего величества, выбор: продолжать восстание и пожертвовать своей женой либо покориться.

- Отлично, маршал не будет долго раздумывать! Приказываю вам заключить герцогиню де ла Торре в самую надежную темницу Мадрида. О, я как можно скорее вернусь в свою резиденцию! Искательница приключений и ее спутник в плену! Сообщите военному министру о моем желании дать графу Джирдженти еще один гусарский полк. Это отличие будет приятно супругу моей дочери. Вас же и маркиза Новаличеса я сумею наградить после возвращения в Мадрид. Мое главное желание исполнилось, сеньора Энрика, наконец, попалась в наши руки. Никакой пощады, никакого снисхождения, господин министр. Я приказываю заковать пленницу в цепи, хотя ее герб и украшен герцогской короной. В цепи, слышите, в цепи! Розовые цепи любви примут теперь другую форму.

Изабелла упивалась сознанием своей силы, не предчувствуя, что гроза уже разразилась и через несколько дней ее торжество уступит место отчаянию.

- Объявите Мадрид и все большие города на военном положении. Я хочу напомнить герцогу де ла Торре и всем мятежникам, восторженно приветствующим его, что я еще не лишена власти. Итак, в глубочайшую темницу эту сеньору Энрику и ее провожатого, в цепи их!

Услужливый Гонсалес Браво поспешил в Мадрид.

Королева торжествовала.

"Наконец, наконец! - восклицала она. - Горе тебе, осмелившейся противиться мне, вырвавшей у меня Франциско Серано! Твой час пробил. Ты погибла, Энрика. На этот раз я утолю свою ненависть. Уже десять лет моя месть преследует тебя. Тебе постоянно удавалось ускользать из моих рук, на этот раз мой долго копившийся гнев раздавит тебя. Ты уже не будешь позорить меня своим смехом. Да, Франциско Серано, ты должен знать, что я не могла потерпеть другой женщины. Я согласна простить и забыть все, только не час, пережитый мной в Дельмонте. "Человеческое сердце может любить только раз, - произнес ты когда-то слова, получившие такое страшное значение, - все, что потом нам кажется любовью, только обман чувств..." Я тоже любила только один раз. Этой Энрике принадлежала твоя первая любовь, ей, а не мне, суждено было назвать тебя своим супругом. Проклинай меня, осуждай - даже твоя ненависть лучше равнодушия и презрения. Ты ненавидишь меня за то, что я разлучаю тебя с Энрикой, но ты узнаешь еще большие мучения, которые я уже испытала. Итак, не медля, не раздумывая, я должна купить себе покой и раз и навсегда уничтожить Энрику. Граф Теба, как государственный преступник, подлежит расстрелу своими же солдатами, и это станет для них испытанием. Супруга мятежника Серано должна сложить свою голову под топором палача Вермудеса. Клянусь перед распятием, Рамиро де Олоцага, граф Теба падет под пулями своих солдат, Энрика под секирой мадридского палача. И если даже Серано для спасения своей жены покорится мне... если станет умолять о помиловании, я не внемлю его просьбам. Старый Вермудес должен внести в свой список герцогиню!"

Так думала Изабелла, лежа без сна на шелковых подушках.

Образ Серано преследовал ее. Чтобы избавиться от него, она приблизила к себе Арану, Примульто и Марфори, но это помогло ненадолго. Изабелла любила Франциско Серано и только его одного, все остальное было только заблуждением души, которой не доставало божественного дыхания, очищающего и возвышающего любовь. Она пробовала отогнать от себя мучительные картины минулого, отдаваясь бледному пустому призраку первой любви, тому, что Франциско Серано назвал обманом чувств.

Перед рассветом Изабелла заснула, но беспокойные грезы не оставляли ее: она увидела себя в Мадриде. Как будто она спешила к Энрике, заключила ее в свои объятия, как сестру, и ощущала блаженство от этого свидания. Ей послышались слова жены Франциско: "Я твоя сестра, я тоже рождена для трона..." Вдруг туловище Энрики отделилось, и только одна голова осталась в руках у Изабеллы. Не смея взглянуть на эту голову, она выпустила ее из рук, и та с шумом покатилась по полу. На том месте, куда упала голова, из тумана стала выступать картина, которую королева видела прежде в доме алхимика Зантильо. Появилась толпа солдат и всадников. В стороне она увидела мужественную, хорошо знакомую фигуру Франциско Серано, а на коне... "Прим!.." - прошептала она.

Руки этих людей держались за пурпурную мантию, которую они вырывали у какой-то женщины - в ней Изабелла узнала себя. Серано с торжеством держал в своих руках ее корону, а она сама покатилась в необозримую пропасть...

Страшный крик вырвался у Изабеллы, и она проснулась.

Придворные дамы в испуге спешили к королеве.

- Ничего, - прошептала королева, - это сон.

На ее лбу выступили капли холодного пота, голос дрожал.

Против обыкновения королева приказала одеть себя раньше, чем солнце поднялось из-за моря.

Что принесет новый день после такой ночи? Ей предстояло недолго томиться неизвестностью!

На взмыленных лошадях приехали в Сан-Себастьян гонцы от коменданта Сантандеры, портового города в десяти милях от Себастьяна. Они привезли бледной королеве известие, что этой ночью четыре фрегата мятежников выиграли сражение с королевским флотом и что последний после короткого сопротивления и больших потерь сдался со всем гарнизоном Сантандеры.

Изабелла, пылая гневом, приказала послать войска из Бургоса и близлежащих городов в осажденную гавань, чтобы оттеснить бунтовщиков и не пропустить их внутрь страны. Но уже через несколько часов маркиз Саламанка привез из Мадрида тайное известие, которое так поразило королеву, что она казалась уничтоженной.

- Военный министр Конха, - заключил Саламанка свою речь, - посылает меня с просьбой к вашему величеству спешить в Мадрид, пока еще не все потеряно. Каждый час промедления увеличивает опасность.

- Я ожидаю завтра французских императорских особ, - отвечала королева, - поэтому немедленное возвращение в Мадрид невозможно.

- Тогда министр Конха ни за что не ручается.

- А наш верный Гонсалес Браво?

- Он, как и министры Маяльде и Бельда, просили передать вашему величеству просьбу об отставке.

- Гонсалес Браво, еще вчера бывший здесь с радостным известием?

- Уже повернул с мадридской дороги, чтобы достичь французской границы. Он купил себе виллу во Франции, и его супруга постаралась переправить туда все имущество.

- Мы оставлены всеми?

- Только министр Конха находится еще в Мадриде.

- Я ставлю его во главе совета министров и жалую титул маркиза Гаваны. Я рассчитываю на его верность и даю все полномочия, - произнесла королева.

- Он будет благодарен вашему величеству за эту милость, но не может обещать ничего, если ваше величество не возвратится в Мадрид.

- Скажите маркизу, что он может рассчитывать на герцогскую корону, если в течение трех дней удержит власть.

- Все это не может...

- Так и этого еще мало?

- Простите, ваше величество. Милость велика, но и опасность не меньше. Министр Конха...

- Ну, что еще требует маркиз?

- Конха думает, что может посоветовать вашему величеству отречься в пользу его королевского высочества принца Астурийского, - сказал маркиз Саламанка, самый богатый гранд Испании.

- Как, - вскричала Изабелла, горя негодованием, - отречься? Господин маркиз, возвратитесь в Мадрид и скажите пославшему вас, что через три дня я буду в замке и твердой рукой накажу виновных. Я вижу теперь, что не должна ни на кого рассчитывать!

- Через три дня ваше величество уже не сможет приехать в Мадрид.

Королева пошатнулась - она не думала, что опасность так велика.

Но еще не все потеряно, оставалась надежда на императора Наполеона и его помощь.

- Чего же от меня требуют? - воскликнула бледная, как смерть, Изабелла, - что могу я еще обещать, кроме нового министерства с Конхой во главе?

- Ваше возвращение, государыня - без свиты.

- Что это значит?

- Возвращение с королем, супругом, но без дона Марфори, - отвечал маркиз холодно.

Это уже было слишком для королевы. Такое унижение переходило границы ее терпения. Она готова была поднять руку на говорившего с ней.

- Никогда, никогда! - произнесла она дрожащим голосом. - Будь, что будет. Никогда я не возвращусь в Мадрид без дона Марфори.

- При такой угрозе ваше величество должны предпочесть удаление нелюбимого всеми придворного и не подвергать себя тяжелым испытаниям.

- Я женщина, я люблю этого человека, - вскричала королева, забыв всякую осторожность, - я люблю этого человека и не пожертвую им.

- Тогда я удаляюсь, государыня.

- Идите, идите, я уже привыкла к мысли, что покинута теми, кому доверяла и кого осыпала милостями. Возвращайтесь в Мадрид и объявите там мои слова. Еще увидим, до чего это дойдет! Но клянусь всеми святыми, что наказание будет кровавым!

- Ваше величество, не пренебрегайте моими последними советами, которые лишь отражают мнение других грандов, оставшихся верными вам. Через три дня уже будет поздно.

Маркиз Саламанса поклонился и вышел.

Изабелле казалось, будто все вокруг нее превратилось в руины, трон рушился, и земля под ногами колебалась.

- Через три дня уже будет поздно, - повторила она беззвучно. - Браво убежал, Конха, моя последняя опора, советует отречься в пользу инфанта Альфонса. Горе мне! Все покидают меня, я остаюсь без опоры...

Воображению потрясенной королевы представилась картина революции 1854 года. Она и тогда была так же беспомощна и оставлена всеми, и тогда трон ее пошатнулся, но в минуту наивысшей опасности несколько офицеров гвардии оказали ей помощь и спасли трон. Это были Се рано, Прим, Топете и Олоцага.

Королева забыла предостережения тех роковых дней. Эти четверо стали ее противниками и зажгли пламя мятежа, опустошительное, страшное пламя, грозившее поглотить ее.

- Помогите, - простонала королева и с ужасом закрыла лицо руками, - спасите... все погибло!

Портьера колыхнулась. Но был ли то спаситель, явившийся к отчаявшейся королеве? Не нашлось ли героя, подобного тем офицерам гвардии?

Изабелла взглянула: в дверях стоял дежурный адъютант.

- Что такое? - спросила она тоном, испугавшим вошедшего.

- Простите, ваше величество, - проговорил он тихо, - господин Мерсье, посол императорского парижского двора, приехал с важными известиями.

- А! Императорский посланник. - Изабелла вздохнула свободнее. - Хвала Пресвятой Деве! Он, вероятно, объявит нам час приезда государя. Введите сюда господина Мерсье де Лостанда.

К королеве вернулось присутствие духа - от Наполеона и его супруги она ожидала последней помощи, на них возлагала все надежды на спасение.

Французский посол вошел. Это был бледный придворный с непроницаемым неулыбчивым лицом. Он почтительно поклонился.

- Приветствую вас, - сказала королева со всей любезностью, на какую была способна, - вы принесли известие, которого я ожидаю с большим нетерпением.

- Известие неблагоприятное, ваше величество, - ответил француз с бесстрастным выражением, - мой всемилостивейший государь сожалеет, что вынужден отказаться от такого приятного плана, как поездка в Сан-Себастьян.

- Император... вынужден отказаться...- повторила Изабелла, - это невозможно, по крайней мере, императрица не замедлит... говорите же.

- Их величества очень сожалеют, - повторил, посол, - что должны отложить предполагавшееся посещение до другого времени. Неприятные вести с юга побудили его величество не беспокоить вас исполнением форм вежливости в такую минуту, которая может иметь важные последствия для благосостояния вашего величества.

Изабелла с уничтожающей ясностью почувствовала, что и эта последняя надежда рухнула, что Наполеон в решительную минуту отказался помочь ей.

Боялся ли французский император превосходящих сил мятежников, о действиях которых имел весьма точные сведения, или Евгения, до сих пор так много действовавшая в пользу королевы своего дорогого отечества, внезапно отступила назад? О взятии в плен герцогини де ла Торре и графа Теба вместе с другими сведениями сообщил их величествам дон Олоцага, одновременно известив их о своем скором возвращении в Париж.

После ухода посла дон Марфори ободрил королеву в своей обычной манере:

- Не будем медлить с возвращением в Мадрид. Попробуйте силой добиться того, что кажется невозможным правителям Мадрида. Стреляйте, убивайте и прежде всего не забывайте, что у вас в руках герцогиня де ла Торре.

- Хорошо, - произнесла королева, в которой гнев и ненависть росли вместе с опасностью, - прикажите приготовить для нас экстренный поезд, через два часа мы отправляемся в Мадрид. Горе взявшим Кадис, горе герцогине де ла Торре! Я жажду возмездия! Вы сопровождаете нас, дон Марфори.

МЯТЕЖНИКИ ПРОДВИГАЮТСЯ ВПЕРЕД

Маркиз Новаличес собрался в Кордову после того, как Рамиро и Энрику под надежным конвоем перевезли в Мадрид и заключили там в тюрьму.

Восставшие, предводительствуемые Серано, образовали большой укрепленный лагерь на Гвадалквивире, вблизи Кордовы. Организация повстанческой армии произошла с удивительной быстротой не только потому, что ее командиры были опытными военными, но и потому, что маршалы Серано и Прим пользовались большим авторитетом в войсках, а Топете - на флоте.

Кадис, этот неприступный порт, вместе со всем югом скоро перешел к восставшим генералам. Прим отправился в Каталонию для высадки, Топете остался в Кадисе, Франциско Серано принял командование армией вместе со своими друзьями, толковыми офицерами де Родасом,

Искиердо и Реем. Воззвание, выпущенное в Кадисе заговорщиками Альгамбры, производило сильное впечатление.

"Мы отвергаем название "мятежники", данное нам нашими врагами, - говорилось в нем. - Мятежники - те, кто нарушают законы, верные же слуги отечества - те, которые наперекор всем препятствиям возвращают ему потерянное уважение. Испанцы! Спешите к оружию! Это единственное средство избежать кровопролития. Помните, что только тот народ, который берет власть в свои руки, остается навсегда в памяти истории и заслуживает свободу. Будьте храбры и великодушны! Единственная надежда врагов - это принудить нас к крайностям. Не дадим же этой надежде сбыться и докажем, что мы всегда будем достойны свободы, которая так позорно украдена у нас. Спешите к оружию с достоинством и верой! Да здравствует Испания!

Герцог де ла Торре, Жуан Прим, Доминго Дульче, Рамон Нувилас, Примо Ривера, Антонио Кабаллеро де Родас, Жуан Топете".

Целые полки, гарнизоны городов, даже провинции переходили на сторону повстанцев. Почти ежедневно к войскам Серано, укрепившимся около Кордовы, приставали отряды в основном старых опытных солдат королевского войска, уже сражавшихся против карлистов под началом этих людей и желавших теперь идти не против них, а за них. Было решено по возможности без стычек и кровопролития дойти до Мадрида, овладеть им и изгнать из страны королеву с ее ненавистным, льстивым и развратным двором. Военный министр Жозе Конха, поставленный королевой в минуту отчаяния во главе Кабинета министров, втайне поддерживал связь с Серано и Примом, все еще надеясь сохранить трон принцу Астурийскому - невинному ребенку виновной матери. Конха видел, как таяло королевское войско, переходя к восставшим, и ни минуты не сомневался в победе своих друзей.

Очень может быть, что повстанцы, еще не обагрившие оружие кровью своих братьев, и согласились бы на избрание инфанта Альфонса под регентством Эспартеро или кого-то другого, но судьба распорядилась иначе.

Новаличес отправился в неприятельский лагерь верхом в сопровождении доверенного адъютанта. Так как Гонсалес Браво сообщил о нем маршалу Серано как о парламентере, он надеялся беспрепятственно добраться до передовых постов мятежников.

Он знал Серано уже много лет и был уверен, что, обладая благородным характером, тот не способен на убийство, подобно известному полковнику его войска.

Оба всадника проехали равнины и спустились с крутых, почти совершенно голых склонов, изрытых бесчисленными потоками; из лощин кое-где поднимались низкорослые пальмы и одинокие пинии.

Вдали, в горах, виднелись развалины древних построек времен владычества арабов, с башнями и зубчатыми стенами.

Наконец, Новаличес и его спутник достигли Гвадалквивира и увидали вдали блестящие купола Кордовы.

На передовом посту повстанцев их задержали, но, узнав имена, обошлись очень вежливо: дав в провожатые двух офицеров и, завязав глаза, провели в главный лагерь.

В палатке Серано с них сняли повязки.

Новаличес стоял перед герцогом де ла Торре, мужественная фигура которого произвела на него глубокое впечатление. Его лицо выражало достоинство и холодную решимость. Благородный Серано дружески приветствовал генерала королевы, готовившегося выступить против него.

Он протянул ему руку и поклонился.

- Мы не враги, господин маркиз, - сказал Серано приятным голосом, - часто сражались рядом, обнимали друг друга после выигранного сражения и, думаю, ни один из нас не скажет другому, что тот был плохим солдатом.

- Это было славное время, господин герцог. Помните, у моста де ла Торре, то-то выдался денек!

- Мы оба были молодыми увлекающимися людьми.

- А помните, когда вы велели расстрелять полковника Валеро... О, я должен сознаться, что вы всегда казались мне образцом мужества и справедливости, - говорил Новаличес, увлеченный воспоминаниями.

- Благодарю за эти слова, чувствую, что они исходят из сердца. Неужели человек, столько раз ходивший вместе с нами под неприятельскими пулями, может стать нашим врагом? Мой дорогой маркиз, вы не на той стороне. Присоединяйтесь к нам, чтобы без кровопролития достичь цели.

Новаличес попросил своего адъютанта оставить их наедине и, подойдя к Серано, сказал:

- Я далек от мысли спорить о цели, к которой вы стремитесь. Но я, герцог, ни за что, не нарушу клятвы, связывающей меня с троном Испании. Я умру в битве за него, если победа невозможна, и уверен, что вы уважаете это признание. Я также стремлюсь избежать крови, доказательством тому - мое прибытие в ваш лагерь.

- Значит, вы твердо решили идти против нас, твердо намерены служить делу, приведшему Испанию на край гибели? Маркиз, спросите вашу совесть, прежде чем ответить.

- Я уже принял решение, герцог де ла Торре, и буду бесчестным, если оставлю свой пост и свои обязанности. Не пробуйте поколебать меня, мои убеждения непоколебимы - я остаюсь на стороне королевы.

- Тогда позвольте узнать, что привело вас сюда? - сказал Серано уже холоднее и спокойнее.

- Мы одни, герцог. Никто не услышит того, что я сообщу вам. Через несколько дней войска наши станут друг против друга, если мне не удастся этим известием заставить вас отказаться.

- Отказаться, маркиз? Франциско Серано никогда не перестанет стоять за правду, никогда, слышите, никогда!

- Еще вопрос: подтвердите ли вы свое троекратное отречение, когда я сообщу вам...

- Вы можете сообщить, что угодно, - прервал его герцог, - я не возьму назад своих слов. Даже если бы Изабелла Бурбонская лежала здесь у моих ног и каждый шаг вперед делал меня самым несчастным, маркиз, я бы не остановился, потому что принадлежу не себе, а Испании и ее правому делу.

- Прекрасные высокие мысли, герцог, но я уверен, что через несколько минут вы скажете другое.

- Это будет очень любопытная перемена.

- Итак, к делу. Заранее оговорюсь, что не имею отношения к происшедшему, потому что моя рука не поднимется на женщину.

- На женщину? Говорите!

- Ваша жена, герцог, в руках королевы!

- Моя жена... в руках королевы, - вскричал, объятый ужасом Серано, отступая назад, - это невозможно! Вы обмануты ложным известием. Моя жена несколько дней тому назад оставила Кордову вместе с графом Теба.

- Граф также взят в плен.

- А мои шестеро храбрых улан?

- Они столкнулись с превосходящими силами.

- Это ложь! Меня, видимо, хотят обмануть!

- Я сам по высочайшему повелению должен был отправить в Мадрид герцогиню де ла Торре и графа Теба, взятых в плен супругом инфанты Марии.

- Моя жена в плену! - вскричал Серано. - Чтобы оградить от опасностей, я отправил ее из театра военных действий и отдал в руки палача, во власть Изабеллы Бурбонской, которая погубит ее. Горе мне, она погибла!

- Нет еще, герцог. С головы вашей жены не упадет ни один волос, если вы откажетесь от своего намерения и покоритесь королеве. Будьте уверены в ее прощении.

Серано поднялся.

Он дико взглянул на маркиза, его сжатые кулаки поднялись, видно было, что он едва сдерживает гнев.

- Вы ли, маркиз Новаличес, - вскричал он дрожащим голосом, - вы ли говорите мне с таким дьявольским спокойствием, что ни один волос не упадет с головы моей жены, если я сделаюсь бесчестным изменником? Вы ли говорите мне о милости и прощении? О, дайте мне прежде забыть, что мы когда-то...

- Вы в сильном волнении, и я уважаю причину его. Однако считаю своей обязанностью повторить вам, что вы еще можете поправить все и спасти свою жену.

- А в противном случае? Я хотел бы...

- Если вы предпочтете сражение, герцог, тогда...

Маркиз Новаличес медлил выговорить то, что было уже решено и, без сомнения, утверждено королевой.

- Что - тогда?

- Тогда ваша дорога в Мадрид пройдет по трупу жены! Серано вскрикнул - он был глубоко потрясен.

- Это невозможно, - прошептал он с горечью, - так бесчеловечно не могут поступить даже мои враги.

- Не сомневайтесь ни минуты в истине моих слов, герцог. Если вы пойдете вперед, то убьете жену. Дайте мне письмо, что покоряетесь королеве, и я обещаю, что герцогиня возвратится невредимой в ваши объятия. Уступите, герцог!

- Я найду дорогу только по ее трупу, - повторил Серано как во сне.

Вдруг в его уме блеснула мысль, вызванная угрозой Новаличеса. Если бы он сделал то же самое и отомстил за себя? Правда, он поступил бы против правил, которые считают парламентера неприкосновенным, но ведь взятие в плен его жены тоже было вопиющим делом...

Маркиз Новаличес, последняя опора королевы, находился в его руках. Он заставил его выбирать между изменой и убийством жены! При таком выборе всякое великодушие умолкает.

Лицо Серано закрылось смертельною бледностью, взгляд остановился - он походил на человека, намеревающегося поставить жизнь на карту. Его рука медленно потянулась к колокольчику на столе. Он хотел уничтожить всех, кто похитил у него Энрику, его любимую дорогую жену, которая должна умереть за него! Но рука, уже взявшаяся за колокольчик, мгновенно опустилась: Франциско Серано превозмог себя в эту минуту страшного отчаяния, он не хотел запятнать кровью благородное дело...

Он сделал Новаличесу быстрый знак выйти, как будто хотел сказать: спешите, спасайтесь!

Герцог де ла Торре отвернулся, в глазах у него помутилось.

- Какой же ответ вы даете, герцог?

- Уходите... скорее, только скорее! Мой ответ... Герцогиня в Мадриде, говорите вы?

- С графом Теба.

- Если через три дня вы не получите моего ответа, знайте, что я иду на Мадрид.

- Подумайте о моих словах. Не заглушайте голоса своего сердца. Королева исполнит свою угрозу!

Маркиз Новаличес медлил уходить.

Он видел, как маршал Серано, этот гордый великодушный человек, отвернулся: горе пересилило его.

- Герцог де ла Торре, не я виновник той душевной борьбы, которую вы испытываете. Не я придумал условие, которое предложил вам. Я считаю честью драться с вами и постараюсь быть достойным противником, но не дайте мне удалиться с мыслью, что вы презрительно отворачиваетесь от меня! Смотрите, я протягиваю вам руки. Герцог, может быть, мы никогда не увидимся, возможно, я в последний раз стою перед вами. Простимся же навсегда.

Серано обернулся - он увидел слезы, навернувшиеся на глаза его прежнего товарища по оружию, и как предостережение свыше прозвучали для него эти слова:

- Простимся, возможно, мы никогда не увидимся.

- Через несколько дней мы можем стать злейшими врагами, маркиз, - сказал Серано, - сейчас же мы только товарищи! Теперь,будь что будет! Через три дня все решится!

Новаличес еще раз пожал ему руку и ушел.

Когда Серано остался один, лицо его омрачилось. Вопрос, кого он должен спасти - жену или отечество, снова возмутил его душу.

- Они отлично рассчитали, - говорил он, - они знали, что этот выбор доведет меня до отчаяния. Энрика спасена, если я покорюсь. О, какой позор предлагать мне это! Энрика умрет, если я останусь верным отечеству и сдержу свою клятву. Ужасная борьба! Моя жена, моя Энрика в руках королевы, которая только и ждет минуты, чтобы одним знаком палачу уничтожить ненавистную ей женщину. Если я не остановлюсь, Энрика наверняка погибнет. Энрика, моя дорогая Энрика, которая не побоялась смерти, чтобы спасти меня, которая перенесла все лишения, все муки, чтобы принадлежать мне, которая только и жила для меня, молилась за меня! И я стану ее убийцей, каждый мой шаг вперед приблизит ее к смерти!

Франциско отвернулся. То, что он испытывал, разрывало его сердце.

- Я вижу, как она томится и с ангельским терпением переносит все. Я вижу, как она, не колеблясь, верит в меня. И вдруг ей объявляют, что я решил оставить ее на произвол палачей. Они осмеивают ее любовь к Франциско Серано, который с мечом идет вперед... она покоряется судьбе, она может перенести все. Твердыми шагами поднимается она на эшафот... королева смеется, она делает знак... секира, сверкнув в воздухе, опускается на белую шею моей жены, раздается крик... голова катится с кровавых подмостков... горе мне! Сжалься, сжалься, Дева Мария! Моя жена... моя жена!..

Франциско упал на кровать, раздавленный мыслью, что может стать убийцей своей Энрики.

Спутанные волосы падали ему на лоб, глаза были влажны и неподвижны, побелевшее лицо выражало ужас.

- Этого не будет. Я должен спасти свою жену, отбросив меч. Прочь мечты и надежды! Я человек, и никто не вправе требовать от меня того, что выше человеческих сил. Другие пусть действуют, продолжая сражаться, я покидаю лагерь. Чего вы хотите от меня? Я должен спасти свою жену, которая погибнет, если я останусь с вами. "Испания погибнет, - кричите вы, - Испания погибнет, если Изабелла Бурбонская со своими продажными приверженцами станет и дальше управлять"... но моя жена, Энрика, без размышления сделавшая для меня все, подвергавшая свою жизнь опасности? Прочь сомнения! Я обязан спасти ее, и будь, что будет!

Ночь уже спустилась над лагерем, но Серано не замечал этого. Никто не беспокоил полководца, на которого вся Испания смотрела с доверием и надеждой. Он был блестящей звездой, появившейся на мрачном небосклоне Испании для избавления ее от тирании.

Но герцог де ла Торре имел любимую жену, чья жизнь зависела от того, отбросит ли он свой меч и покорится ли королеве. Если он вдруг оставит поле боя и сдастся, тогда дело освобождения погибло, тогда Прим, Топете и Олоцага бессильны!

Это знала королева, на это рассчитывали ее хитрые советники, когда предложили ему выбор между женой и отечеством!

Всю ночь маршал Серано не смыкал глаз. Он видел, как погибает его отечество, и ему казалось, что он отвернулся от него. Он представил опустошенные поля и крестьян, у которых королевские слуги отнимают последний скот, увидел, как наемники ведут своих жертв на кровавые подмостки эшафота, как лучшие граждане просят милостыню, а работники домогаются куска черствого хлеба для детей. Он услышал крики о помощи и был потрясен расстилавшейся перед ним страшной пустыней, по которой проходила смерть, махая косой, и эта пустыня звалась его отечеством! Вдруг ему послышался голос, подобный раскатам грома: "Ты мог отвратить несчастье. Ты мог спасти отечество, а предпочел этот всемирный потоп! Ты надеялся спасти свою жену Эноику, но и она погибнет в этой пустыне".

Серано поднялся. Холодный пот катился по его лицу.

- Пусть будет так, - сказал он тихим голосом, - мы принесем себя в жертву для спасения Испании! Мы не увидимся более, Энрика, мы умрем оба. Прости мне то, что я делаю. Я слышу твое последнее "прости", слышу, как твой дрожащий голос еще раз напоминает мне о святой любви, которая все превозмогла. О, возьми меня с собой, Энрика, к престолу Бога! Но ты делаешь мне знак остаться, твой милый, ласковый взгляд говорит мне, что я должен исполнить на земле еще одно дело. Прощай, Энрика, прощай, моя дорогая жена. Час близится, но наша разлука будет недолгой. К тебе поспешу я, как только окончу свое последнее дело.

Франциско Серано, закрыв лицо руками, рыдая, упал на свое изголовье. Маршал Испании одержал свою самую большую победу.

Он не заметил, как с наступлением утра полог его палатки откинулся, и на пороге появился плотный широкоплечий человек. Это был Жуан Топете, верный друг и брат герцога. Он удивился, что Серано, который привык вставать на рассвете, еще спит. Карты и бумаги лежали на столе, походные стулья стояли в беспорядке.

- Что произошло?

Топете подошел к кровати. Серано лежал, уткнув лицо в подушки.

- Так не спят, - прошептал контр-адмирал, начиная беспокоиться, - что произошло? Франциско!

Герцог де ла Торре не слышал.

- Франциско, - вскричал Топете еще громче, - ради Бога, что случилось?

Серано встрепенулся.

- Ты плохо выглядишь, Франциско. На лице твоем следы сильного волнения, расскажи, в чем дело?

- Ничего, кроме того, что моя жена должна стать первой жертвой нашего восстания...

- Донна Энрика, твоя жена?

- В руках королевы!

- Черт возьми! - вскричал Топете, скрипя зубами. - Этого, конечно, нельзя перенести спокойно, но ведь они ничего не сделают женщине!

- Ты говоришь, как простодушный романтик. Я думаю, друг мой, мы лучше знаем королеву и ее советников. Я могу въехать в Мадрид, только через труп своей жены - таково условие, поставленное королевой и сообщенное Новаличесем.

Топете замолчал. Он не знал, что сказать на эти слова.

- Я уже решился, - продолжал Серано после тяжелого молчания, - я принесу Энрику и себя в жертву нашему делу!

- Эти благородные слова достойны тебя, Франциско. Дело, на алтарь которого положено столь много, должно стать великим и заслужить хвалу всего народа.

- Лишь бы только мы достигли своей цели! Когда подумаю, что жертва может оказаться напрасной, я прихожу в отчаяние.

- Королева в Сан-Себастьяне. Конха назначен министр-президентом, а плут Гонсалес, убежал, прихватив свои богатства. Не отчаивайся! Конха не допустит, чтобы герцогине де ла Торре причинили малейший вред, - сказал Топете, кладя руку на плечо Серано.

- Ты знаешь, что Изабелла Бурбонская ненавидит Энрику. Она никогда не пропустит такого удобного случая уничтожить ее. Вероятно, приказ уже отдан, если Новаличес предоставил мне выбор между ее смертью и покорностью!

- И что же ты ответил?

- Если Новаличес не получит через три дня моего отказа, он поймет, что я иду на Мадрид. Победа будет дорого стоить, друг мой, но не мы вызвали это насилие. Пусть виновные оправдываются перед Богом и людьми. Я приготовился к борьбе и чувствую себя сильным. Прощай!

В палатку вошли генералы и адъютанты. Они остановились в почтительном отдалении от двух прощавшихся друзей.

Топете чувствовал, что, если прольется кровь Энрики, Серано тоже будет искать смерти, и понимал, что поступил бы так же.

- Велите трубить к выступлению, - сказал Серано твердым голосом, обращаясь к начальникам, - авангард выступает против неприятеля. Через восемь дней я надеюсь вступить с вами в Мадрид!

СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР

Не предчувствуя постигшего Энрику несчастья, Аццо, убежав от монахов Санта Мадре, бродил по Бедойскому лесу. Оставляя Мадрид, он слышал, что опальные генералы с Серано во главе высадились в Кадисе и что сестра Патрочинио, несмотря на свои раны, возвратилась в Аранхуес в закрытом экипаже и в сопровождении врача.

Он очень обрадовался, узнав, что Энрика соединилась с Франциско, и ноги мимо воли понесли его к замку Дельмонте, как будто он хотел доставить себе удовольствие быть свидетелем этого свидания. Цыган Аццо нес с собой скрипку, чтобы ее звуками отгонять мрачные мысли, до сих пор мучившие его. Сидя под деревом и наигрывая на скрипке, он думал об Энрике и переносился в прошлое, когда был рядом с ней и мог защищать ее от врагов.

Он ничего не требовал от нее, кроме добрых слов и теплого пожатия руки. Влияние Энрики на цыгана оказалось столь велико, что он, подавив свои необузданные страсти, готов был упасть перед, ней на колени и целовать край ее платья. Было в этой женщине что-то такое, что делало ее недосягаемой.

Когда цыган Аццо увидел вдали старый замок Дельмонте, казавшийся почтенным старцем среди зелени парка, он прислонился к дереву, стоявшему рядом, и, посмотрев в ту сторону, провел смычком по струнам. Полились чудные звуки - то дикие и пламенные, как порывы страсти, то нежные и мягкие, как жалобы. Ветер колыхал верхушки деревьев, словно аккомпанируя песне цыгана. Энрики уже не было в замке.

Поздно вечером Аццо встретил пастуха, гнавшего домой стадо. От него он узнал, что хозяйка Дельмонте уехала, очевидно, в Кадис. - В Кадис, - повторил Аццо, - да, вы правы, она должна была уехать туда, - и прошептал: - В Кадис! Она спешит увидеть своего Франциско. Это будет трогательное свидание! Я тоже иду в Кадис. Город, в котором находились Энрика и Франциско, манил его теперь к себе, и в ту же ночь он отправился пешком в дальний путь, надеясь встретить их по дороге.

Но Энрика уже находилась за решеткой, под сильной стражей во внутренних покоях мадридского замка. Графа Теба поместили в другой флигель, так что нечего было и думать о какой-либо связи между ними. Рамиро тщетно пытался склонить на свою сторону приставленного к нему офицера, а потом подкупить тюремщика.

Энрика стойко переносила плен, как и многие другие выпавшие ей испытания. Она так твердо уверовала в скорую победу восстания и свое освобождение, что с радостью приносила эту незначительную жертву делу свободы. Счастливо избежав опасностей на Тенерифе и во время морского перехода, она была воодушевлена надеждой, что Серано с друзьями преодолеют все с Божьей помощью.

Могущественный враг - королева находилась далеко от Мадрида, и раньше чем она возвратится, Серано уже будет вблизи ее - так думала Энрика, сидя в большой высокой комнате с зарешеченными окнами, похожей на конторскую, просто, почти бедно, меблированной. Старые стулья с высокими спинками, длинный стол, покрытый зеленой скатертью, несколько пустых шкафов для бумаг, портреты умерших государей составляли все ее убранство. Лежавший всюду толстый слой пыли, стоявший столбом, когда солнечные лучи проникали в комнату, свидетельствовал о том, что здесь давно никто не жил. Вторая комната, служившая спальней герцогине де ла Торре, сообщалась с первой стеклянной дверью. В ней не было окон, и, по-видимому, она предназначалась для хранения ценных вещей.

Горничная, приставленная к герцогине де ла Торре, вероятно, была осведомлена, что супруге мятежника следует оказывать как можно меньше услуг, и Энрике пришлось терпеть много неудобств: она получала раз в день хлеб, воду и какую-нибудь горячую еду.

Но герцогиня де ла Торре не была так изнежена, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Все ее помыслы и надежды обращались к тому времени, когда дело, которому она приносила жертву, даст богатые плоды, когда Франциско и его друзья явятся провозвестниками новой зари для своего отечества.

Двое караульных стояли под окнами, а в передней день и ночь дежурил офицер, чтобы никто не мог проникнуть к герцогине.

Ее содержали, как самую опасную преступницу.

То же самое было и с графом Теба, который тщетно искал средство к спасению. Он считал своей священной обязанностью спасти Энрику, так как хорошо понимал, какое наказание грозит ей. Он знал, что королевские судьи в этих случаях очень усердны и услужливы.

Но несмотря на все старания, Рамиро не находил никакого выхода.

Письма, которые он посылал Олоцаге, не доходили: их приносили коменданту, который, в свою очередь, отсылал королеве.

Первый вопрос Изабеллы был о герцогине де ла Торре.

Она с видимым удовлетворением узнала, что та находилась в надежном заключении.

- Я не замедлю произнести приговор над ней, - сказала королева с леденящей холодностью, - я сдержу слова, сказанные герцогу, что его дорога в Мадрид лежит через труп его жены! Да, я действительно исполню это, чтобы доказать мятежникам свою силу. Труп герцогини положат на большую дорогу, по которой пройдет дон Серано, если он действительно захочет идти далее! Это моя воля.

- Я все еще питаю надежду, ваше величество, - отвечал Жозе Конха, назначенный министр-президентом, - что герцог де ла Торре пощадит свою супругу и откажется от сражения. Насколько мне известно, и генералы изменят свои планы, если ваше величество решится передать трон инфанту Альфонсу и даровать амнистию.

- Прочь эти позорные предложения, мы еще не побеждены, господин маркиз! Я полностью полагаюсь на свои верные войска. Никакой амнистии! Я накажу мятежников!

- Известия из лагеря, полученные сегодня, не дают больших надежд на успех битвы, ваше величество, - сказал Конха, желая во что бы то ни стало избежать кровопролития и достичь согласия.

Изабелла гневно посмотрела на министр-президента, занявшего теперь место Гонсалеса Браво.

- Не дают больших надежд? - повторила она. - Тогда почему же не пришлют еще войск генералу Новаличесу?

- Потому что они умрут с голода в равнинах. Окрестные деревни и города совершенно опустошены, а подвоз труден и идет медленно, так что двадцать тысяч солдат генерала Новаличеса уже три дня получают только половину рациона. Это возбуждает недовольство.

- Ну, так время ожидания должно быть сокращено!

- Оно окончится через три дня, как сказал маршал Серано.

- Двадцать тысяч солдат, - сказала королева, - а как велики силы мятежников?

- Их вдвое меньше.

- Тогда нам не о чем беспокоиться, маркиз. Меня удивляет, что все окружающие, исключая дона Марфори, находятся в таком страхе. Право, это очень неутешительное сознание.

- Маршал Серано с тысячью человек когда-то обратил в бегство четырехтысячное войско карлистов, ваше величество!

- Это было когда-то. Новаличес храбр и опытен не меньше герцога де ла Торре!

- Тогда против герцога воевал Кабрера, целый год наводивший ужас на страну.

- Перечисляя все заслуги герцога, господин маркиз, вы заставляете меня считать вас его тайным союзником.

Конха побледнел: он являлся им на самом деле, хотя и с добрым намерением избежать народной войны.

- Я по-королевски наградила его, господин маркиз, - продолжала Изабелла с холодной гордостью, - теперь же хочу наказать, как подобает королеве. Не пробуйте защищать мятежников, ваши слова будут бесполезны! Я хочу укрепиться на троне строгостью, и первый, кто почувствует это, - пленная герцогиня! Я приказываю обвинить ее в государственной измене. Не медлите исполнить мою волю. Я еще королева Испании и надеюсь остаться ею на всю жизнь.

Конха поклонился и вышел, чтобы наскоро созвать военный суд и представить ему обвинение на пленную герцогиню. Он ежеминутно ожидал из лагеря повстанцев, в котором находился его собственный брат, известия о принятии предложенных условий.

Разгневанная королева не допускала к себе никого, кроме дона Марфори. Военный суд собрался уже на следующий день. Энрика и Рамиро не предстали перед этим судилищем. Правда, им назначили адвоката, но официальные защитники не бывают особенно усердны.

Как будто назло королеве, из Каталонии пришло известие, что Жуан Прим высадился там и все города со своими гарнизонами, один за другим, сдаются ему. В самом Мадриде волнение ежечасно увеличивалось, так что королева объявила все государство на военном положении. Она еще думала сдержать мятеж чрезвычайными мерами и во всем полагалась на Новаличеса.

Двадцать восьмого сентября военный суд в ла Гранье вынес приговор по делу герцогини де ла Торре и графа Теба - смерть под секирой палача. Но оба они были отданы на милость королевы, от которой зависело окончательное решение их участи.

В тот же день Конха получил депешу из лагеря, заставившую его содрогнуться; в ней заключалось несколько весьма многозначительных слов: "Мятежники приближаются".

Конха немедленно должен был доставить эту депешу королеве в ла Гранью. Он уже не мог помешать предстоявшей битве и, торопясь к Изабелле, говорил себе с ужасом, что пушки, вероятно, уже гремят на Bee.

Революция действительно вспыхнула.

Приняв роковую депешу, королева в изнеможении опустилась на стул. Она не ожидала такого решения от Серано, надеясь, что он все-таки откажется от своих планов ради Энрики.

Ее расчет оказался неверен - Серано приближался.

- Клянусь вечным спасением, - вскричала она дрожащим голосом, - он раскается в этом, он узнает нас! Мы сдержим слово - завтра же голова герцогини де ла Торре падет под топором палача. Вот приговор, прочитайте его пленникам и позаботьтесь, чтобы они не остались без покаяния.

- Ваше величество, - сказал взволнованный Конха, - милость - лучшее достоинство короны. Еще остается надежда, что помилование удержит восставших от крайностей.

- Ни слова более, господин маркиз! Мятежники пренебрегли моими предостережениями, они идут вперед, делайте же, что вам приказано. Тело герцогини - вы нам отвечаете за это жизнью - необходимо бросить на большую дорогу, по которой пойдет предводитель мятежников Серано, - он должен почувствовать нашу руку, он должен увидеть, что мы держим свои обещания!

Конха, видя, что слова сейчас бесполезны, промолчал.

- Казнь совершится завтра вечером, на открытом месте. Мы надеемся прибыть в Мадрид к тому времени и лично удостовериться, что палач точно исполняет наши приказания. Так испанская королева наказывает изменников. Спешите, господин маркиз, ни слова более! Мы уже устали миловать.

Конха ушел с тяжелым сердцем, он должен был стать вестником смерти для Энрики и графа Теба.

Поздно вечером он прибыл в Мадрид. По улицам ходили только военные патрули, и лишь на Пуэрте дель Соль кое-где стояли граждане и вели тихие разговоры. Солдаты разгоняли их. Только монахи Санта Мадре смело разгуливали, по-видимому, ничего не опасаясь.

Великие инквизиторы уже приготовили список тех, кто сразу после победы королевских войск подлежит аресту. Это были ненавистные им свободомыслящие люди, которых они надеялись уничтожить, а найти к тому повод для отцов святого Викентия, как мы знаем, не составляло труда.

Слухи о том, что Прим и Серано успешно продвигаются вперед, быстро распространились в Мадриде, где было много сочувствующих повстанцам. Недовольство солдат росло, в казармах часто слышались возгласы: "Да здравствует Серано, да здравствует Прим!"

Офицеры, слыша эти разговоры, окончательно склонялись на сторону мятежников и тайно вооружались на случай открытого выступления. Все с крайним напряжением ожидали первого известия с юга, которое должно было стать сигналом к восстанию. В кофейнях часто видели граждан за одним столом с военными за жаркими спорами.

Известие о смертном приговоре герцогине де ла Торре также не способствовало успокоению возбужденных умов. Рассказ о том, как Энрика и граф Теба освободили изгнанных генералов, передавался из уст в уста, и вскоре имя герцогини де ла Торре стало известно всему народу и произносилось с благоговением и любовью.

Об Изабелле при этом никто не говорил. Всюду проклинали ее приближенных иезуитов, и громкие угрозы против Санта Мадре свидетельствовали о том, как верно народ умеет угадывать своих злейших врагов. Откровенно высказывались и против дона Марфори. Портреты любимца королевы рисовали на стенах, подписывали под ними его имя и каждый проходящий мимо давал волю своим чувствам. Одновременно упоминалась королева, имя которой произносилось не иначе, как с презрением, с тех пор как стало известно, что на предложение возвратиться без дона Марфори она ответила: "Я женщина, я люблю этого человека!"

Эти слова повторяли громко, изливая свои чувства, хотя и остерегались шпионов коменданта, полицейских и монахов.

Все с уверенностью победителей ждали решительного дня. Спокойствие и порядок в Мадриде были удивительные, казалось, что мадридцы готовились к большому торжеству.

Эта невозмутимость перед грозящей разразиться бурей, этот порядок, который мог служить примером для других народов в подобные минуты, и обманывали королеву с ее слугами, заставляя думать, что все совсем не так плохо.

Только двое людей в окружении королевы видели сущность вещей, предчувствовали вероятный исход дела и бежали, забрав свои капиталы. Это были королева-мать и Гонсалес Браво. Вместе со своими приверженцами они воспользовались обстоятельствами, чтобы ловить рыбу в мутной воде, и, позаботившись не только о себе, но и о своих будущих потомках, переправились за границу.

Мария-Христина уже готовила во Франции покои для своей дочери, а Гонсалес Браво, купивший заблаговременно виллу в По, недалеко от французской границы, надеялся вскоре принять в ней свою бывшую повелительницу. Он легко утешился потерей портфеля, туго набив золотом свои карманы, и испытывал благодарность к иезуитам, сделавшим для него так много. Обращая взоры к испанской границе, он саркастически улыбался и говорил: "Сегодня еще не видно моей высокой повелительницы, но что не случилось сегодня, может произойти завтра".

Чтобы донна Изабелла не сердилась на него, Гонсалес Браво делал необходимые приготовления для ее приема.

Изабелла еще была далека от мысли оставить свою страну. Хотя в решительный час император Наполеон, видимо, решил не вмешиваться во внутренние распри соседнего государства, лишив королеву Испании надежды на помощь, она все еще не теряла веры в своих сторонников, армию и Новаличеса. Если маркиз победит, она намеревалась наказать всех мятежников, причинивших ей столько страха, клялась сделать эшафот кровавым источником и, подстрекаемая доном Марфори, была в состоянии исполнить угрозу. Герцогине и графу предстояло открыть этот ряд жертв.

Несмотря на весь свой гнев, испанская властительница не смела показаться в Мадриде, как будто какой-то внутренний голос удерживал ее. Она оставалась в ла Гранье с доном Марфори, своим мужем, патером Кларетом и двором; все вещи были уложены, поезд стоял наготове, чтобы увезти ее с двором к северу.

Беспокойство королевы отражалось на всех придворных, исключая дона Марфори, и обнаруживалось в строгих приказах и вспышках гнева. Однако сразу же после этого благочестивая женщина отправлялась на богослужение и усердно молилась с патером Кларетом или Фульдженчио, воспитателем ее единственного сына.

Следует упомянуть, что оба почтенных патера пользовались при этом случаем побудить королеву к насильственным мерам. Со своих кафедр служители Санта Мадре, братья святого Викентия, не стыдились позорить, как преступников, людей, стоявших за свободу, и угрожать проклятием тем, кто подаст им хоть каплю воды.

Фанатизм, не стесняющийся в выборе средств для достижения однажды намеченной цели, бессилен, однако, увлечь толпу. Так было и теперь: народ оставался глух к исступленным воплям патеров, и лишь весьма немногие верили в силу и справедливость проклятий, раздававшихся по адресу якобы врагов церкви. Люди знали, чего можно ожидать от Санта Мадре, и отсылали проклятия обратно на головы лицемеров.

В Санта Мадре обрадовались известию о том, что королева приказала казнить Энрику и Рамиро. Святой трибунал знал о связи Аццо с Энрикой и не собирался прощать цыгану тот вечер, когда на площади Педро произошла расправа с монахами. Приказ сестры Рафаэлы дель Патрочинио сохранялся в силе. Великие инквизиторы приказали осторожно наблюдать за Аццо, при первой возможности схватить его где-нибудь за городом и, не приводя в Санта Мадре, навсегда обезвредить.

Из предосторожности тело его следовало доставить на улицу Фобурго и бросить в яму осужденных, вблизи камеры пыток, где в прежние годы жертвы сжигали живыми, где страдал Фрацко и вынес мучения Аццо. Об этом месте, называвшемся Квемадеро де ла Крус, несколько месяцев спустя народный депутат говорил в мадридской палате: "Верите ли вы еще, что власть духовенства не преследовала людей? Выйдите на Квемадеро де ла Крус и посмотрите туда, где еще сохранились остатки костров, покрытых пеплом, и обгоревшие кости и черепа, присыпанные песком. Несколько дней тому назад игравшие дети раскопали там три предмета: обломок ржавого железа, человеческое ребро и прядь волос. Хотите знать, преследовала ли людей власть духовенства - спросите у этих волос, каким холодным потом они были смочены, когда их владелец увидел костер; спросите у ребра, как стучалось под ним сердце дрожащего человека; если тот кусок железа был заклепкой, то спросите, как ржавел он во рту истекавшей кровью жертвы, и посмотрите, не было ли больше сострадания у железа, чем у палачей, закреплявших его!" Эти слова вызвали шумное одобрение зала - лучшее свидетельство того, что Испания с нетерпением ожидала избавления от господствовавшего мрака.

Министр-президент Конха, вернувшись вечером двадцать восьмого сентября в Мадрид, тотчас же отправился в свои покои.

Приказ королевы о лишении жизни герцогини де ла Торре и графа Теба вечером следующего дня находился в его руках, и он не мог ничего изменить в нем! Он разослал приказания судьям быть свидетелями казни, назначенной в восемь часов вечера на площади Педро, и отправил Вермудесу приказание быть готовым к этому часу.

После этого министр-президент направился к графу Теба.

- Я уважаю ваши чувства, граф, - сказал Конха, - я даже разделяю их. Если у вас есть какое-либо желание или тайное поручение, прошу с полным доверием сообщить мне его, я сумею уважить вашу последнюю волю!

- Только одну просьбу имею я к вам, маркиз, - ответил Рамиро после короткого раздумья, - прикажите мадридскому палачу действовать быстро и уверенно. Острый топор, верный удар - вот последние желания графини и мое!

- Они будут исполнены, граф Теба. А эти письма?

- Будьте добры отправить их завтра в час казни, одно адресовано французской императрице, другое дону Салюстиану Олоцаге. Оба доставит в Париж брат последнего, дон Целестино Олоцага, находящийся в Мадриде. Передайте ему мой сердечный привет. Прощайте, маркиз, да спасет и благословит Бог Испанию!

- Я боюсь, что много благородной крови прольется в нашем отечестве. Все мои старания предотвратить несчастье оказались тщетны. Святая Дева да будет к вам милосердна!

Конха ушел взволнованный, а ему предстояло еще более тяжелое свидание. В комнату Рамиро вошел священник. Конха твердыми шагами прошел по коридору и велел доложить о себе герцогине.

Он молча почтительно поклонился ей, хотя сердце его сжималось при мысли, какой приговор должен сообщить он этой женщине.

- Будьте желанным гостем в моем заключении, маркиз, - произнесла Энрика своим мягким голосом, - вы принесли мне известие от герцога де ла Торре?

- Без сомнения, герцогиня.

- Вы медлите, ваше лицо мрачно... о, говорите, говорите все, маркиз! Мой муж побежден?

- Нет, герцогиня.

- Значит, он взят в плен?

Конха отрицательно покачал головой.

- Я должен передать вам другое, худшее известие. Несмотря на попытки помирить враждебные стороны, несмотря на то, что в случае его наступления я не спасу вас от королевского гнева, маршал Серано отдал войскам приказ выступить.

- Я узнаю в этом моего Франциско, - воскликнула Энрика, - он не мог поступить иначе, другого приказа он не отдал бы!

- Этот приказ явился смертным приговором для графа Теба и для вас, герцогиня.

- Смертным приговором, - отозвалась эхом Энрика, побледнев. Конха дрожащей рукой протянул супруге Серано королевский приговор - он дал ей самой взглянуть на него.

- Герцог де ла Торре знает об этом?

- Ему сообщили все, чтобы удержать его и заставить повернуть назад. Герцогу известно, что его дорога в Мадрид ляжет через ваш труп, - быстро проговорил Конха тихим голосом, как будто хотел поскорее избавиться от этого известия.

Энрика покачнулась и прижала к лицу руки - неожиданное жестокое известие подавило ее.

- От руки палача! - прошептала она с ужасом. - Не тяжелый ли сон мучит меня? Франциско знает об этом приговоре... я его никогда не увижу...

- Мужайтесь, герцогиня. Маршал Серано разделит с вами смерть, смерть за свое отечество, я предчувствую это.

Энрика провела рукой по лбу, как будто прогоняя наваждение.

- Да, маркиз, вы правы. Мой Франциско говорит мне: умрем вместе за наше отечество, мой Франциско не видит другого спасения, он знает свою жену. Супруга маршала Серано без колебания умирает за высокое дело. Только неожиданность и естественный для любого человека страх смерти поразили меня в первую минуту. Но не страх наполняет меня теперь, маркиз, - жена борца за свободу Франциско Серано воодушевлена одинаковым с ним чувством и без содрогания совершит свой последний путь.

- Вы истинная супруга герцога де ла Торре, - сказал Конха, потрясенный словами Энрики, - позвольте мне поцеловать вашу руку.

Старый маркиз опустился на колено, как перед королевой, и прижался губами к ее руке.

- Только одно смущает меня, - сказала Энрика, - я не увижу перед смертью своего супруга и не умру вместе с ним. Вам не понять этого желания, маркиз, вы не были женаты,

- Слушая вас, я впервые в жизни жалею об этом, - ответил растроганный Конха.

- Та истинная, посланная Богом любовь, которая не прекращается и со смертью, которая продолжается и за гробом, была дарована мне. Я испытала ее. То, чем мы наслаждались - слишком хорошо для земной жизни. Встретить смерть в объятиях Франциско было бы продолжением этого блаженства. Оно не суждено мне.

- Я сомневаюсь, что увижу герцога де ла Торре, - сказал Конха, - но если это случится, я скажу ему, что он обладал прекраснейшим, благороднейшим из сердец и я, никогда не испытавший зависти, завидовал ему.

- Прощайте, маркиз. Помолитесь за меня и моего дорогого мужа. "Какой контраст, - промелькнуло у Конха в уме, - между этой смиренной святой душой, безропотно принимающей позорную казнь, и надменной злой женщиной, твердой рукой подписавшей смертный приговор ни в чем не повинным жертвам ее недостойной мести".

Конха поторопился уйти, чтобы скрыть свое волнение.

Энрика, оставшись одна, упала перед распятием, которое патер Роза принес ей в последнюю ночь. Он хотел напутствовать ее своими советами, но Энрика отказалась.

Ночью слуги Вермудеса сооружали свои черные подмостки на площади Педро. Толпа боязливо жалась в сторону, проходя мимо этой ужасной постройки. Раздавались громкие проклятия, но не слышалось любопытных вопросов о том, кто будет казнен.

Народ в Мадриде знал, для кого делались эти жуткие приготовления, он опускал глаза, как будто не желал видеть позора и стыдился невиданного злодеяния.

Сочувствие людей было на стороне герцогини де ла Торре.

Наступил вечер рокового 29 сентября 1868 года. Королевские алебардисты прошли с барабанным боем по необычно тихим улицам города к площади Педро и там стали рядами по обеим сторонам эшафота, вероятно, для оттеснения народа. Эта мера предосторожности оказалась ненужной - площадь была пуста. Только после повторного барабанного боя мужчины и женщины начали постепенно подходить к месту казни.

Отряд, вероятно, самых надежных алебардистов открывал шествие, направлявшееся от замка к площади Педро.

Позади шли трое судей, потом следовала герцогиня де ла Торре в длинном черном платье, опять трое судей и граф Теба, сменивший свой испанский мундир на черный камзол и плащ. Далее шествовали два лысых патера, несколько монахов и за ними - седой Вермудес.

Алебардисты замыкали процессию.

На всех улицах теснился народ: девушки бросались на колени, женщины поднимали своих детей, показывая им сеньору в чёрном, ступавшую твердым шагом. Мужчины бросали лавровые ветви, чтобы она и Рамиро прошли по ним, старики обнажали головы и складывали руки. Шествие, направлявшееся к площади Педро, было, скорее, триумфальным, чем дорогой на эшафот.

В окнах окрестных домов развевались траурные знамена, люди, тесными толпами стоявшие на балконах и крышах, были в черных платьях и шляпах; везде колыхались черные платки.

Солнце уже закатывалось, когда процессия достигла эшафота. Помощники Вермудеса стояли на нижних ступенях, находившийся наверху сдернул с плахи черное сукно.

Алебардисты в блестящих мундирах выстроились у подножия эшафота. Первыми поднялись судьи.

В народе пронесся сначала глухой ропот, потом все громче и громче раздались крики:

- Королева! Где Изабелла Бурбонская? Она должна быть свидетельницей!

На казни не присутствовало ни одного члена королевского двора. Страх ли помешал королеве явиться в Мадрид на казнь? Не прибавилась ли к ее жестокости еще и трусость?

Когда герцогиня де ла Торре, в черном бархатном платье, взошла на эшафот, раздались громкие рыдания женщин и крики мужчин:

- Смотрите, она умирает за герцога и за нас! Она не дрожит и не робеет! Слава мученице! Слава герцогине де ла Торре!

Энрика выглядела бледной и осунувшейся, а черное платье делало ее еще бледнее, но прямая гордая осанка не выдавала в ней страха.

Ее благородное лицо было прекрасно, и мысль, что эта полная жизни женщина должна принять смерть от руки палача за своего мужа и отечество, тронула бы самое черствое сердце.

Граф Теба так же без робости взошел по ступеням, священники и монахи разместились вокруг плахи.

Вермудес последним занял свое хорошо знакомое место. Один из судей выступил вперед и прочел смертный приговор графу Теба и герцогине де ла Торре.

Это были те же давно известные слова, слышанные нами при казни генералов Леона и Борзо.

Гробовое молчание последовало за этим чтением. Все глаза обратились на Энрику. Даже после смерти по воле ненасытной Изабеллы ее ожидала ужасная участь: тело несчастной должны были выбросить на дорогу, по которой пойдет Серано.

- Палач, - сказал чтец королевского приказа, обратясь к Верму-десу, уже взявшему свой красный футляр, - палач, исполняйте свою обязанность!

Вермудес забрал бумагу, начинавшуюся словами "От имени королевы", с подписью и печатью внизу, потом открыл красный футляр - показалась блестящая секира. Старый палач с невозмутимым лицом попробовал лезвие и опустил топор на пол.

Раздались громкие рыдания, достигшие слуха Энрики; она повернулась к толпе и сделала знак рукой, как будто, прощаясь, просит не увеличивать тяжести ее последнего часа.

- Донна Энрика Серано, герцогиня де ла Торре, - сказал Вермудес громким голосом, - молитесь!

Рамиро стоял около ступеней и старался сдержать дрожь.

Что если он призовет на помощь этот народ, который, видимо, ожидал только минуты, чтобы избавиться от нечестивого сонма людей, подавлявших его? Что если он вдруг подаст знак к освобождению герцогини? Руки его тряслись, дыхание замерло...

Энрика стала на колени, она не допустила подходившего священника, прошептав, что хочет молиться одна. Несчастная женщина подняла руки к освещенному вечерней зарей небу и обратила туда свое прекрасное лицо.

Энрика долго стояла коленопреклоненной, народ тоже молился.

Потом она спокойно поднялась.

- Снимите платок с головы и шеи и положите на плаху, - сказал Вермудес, не желая, чтобы слуги прикасались к живой. Им принадлежала мертвая - слуги уже получили приказ вытащить изувеченный труп на большую дорогу. Рамиро отвернулся... женщины и дети закрывали лица с громкими воплями. Еще несколько минут, и герцогиня де ла Торре станет жертвой палача!

Патеры Сайта Мадре выслушали с удовлетворением последние слова Вермудеса - теперь проклятая супруга Серано и он сам будут уничтожены.

В ту минуту, когда Энрика, все еще стоявшая прямо и гордо, подобно королеве, снимала черный платок, послышались звуки труб и рожков... Народ умолк, некоторые бросились туда, откуда доносился шум.

- Станьте на колени, - сказал Вермудес, заметивший знак судьи, - не медлите более.

- Стой, стой! - раздались вдруг голоса. - Остановите казнь! Прочь секиру!

Энрика, уже почти опустившаяся на колени перед палачом, обернулась... Трубные звуки приближались, толпа ежеминутно прибывала...

- Победа, победа! - кричали тысячи голосов. - Маршал Серано! Долой судей! Долой Изабеллу!..

В следующую минуту на том месте площади Педро, где к ней примыкают главные улицы, показались всадники на взмыленных лошадях.

Радостные крики ликования, угрозы судьям и монахам - все смешалось в единый, сотрясающий площадь вопль.

- Прочь эшафот! Долой Изабеллу! Слава герцогине де ла Торре! Однако остановимся на этой трогательной сцене, вернемся назад и посмотрим, что произошло в это время на юге страны.

ПОБЕДА ПРИ АЛЬКОЛЕЕ

После поданного Серано сигнала к восстанию маркиз Новаличес, находившийся во главе андалузских королевских войск, должен был снова собрать сведения о расположении главных сил противника. Двадцать восьмого сентября, дойдя до Сьерры Морены, он получил донесение, что они расположились близ Альколеи. Маркиз считал, что Серано не готов к отражению удара и не догадывается о приближении королевских войск. Потому он приказал своим полкам двигаться к Альколее. Армия герцога де ла Торре действительно стояла недалеко от Альколеи, когда маршалу донесли с форпостов о появлении нескольких неприятельских всадников по ту сторону моста.

Он тотчас же велел генералу Кабаллеро де Родасу с егерями занять этот мост и подвезти туда три артиллерийские батареи.

Новаличес же приказал своему авангарду во главе с генералом Ласи напасть на передовой отряд мятежников и двигаться к Кордове.

Когда известие о передвижении противника достигло лагеря Серано, дивизия генерала Искиердо оставила Кордову, за ним последовал генерал Рей и, наконец, герцог де ла Торре со штабом.

В таком положении находились оба войска, когда в три часа пополудни прозвучали первые выстрелы.

Сигнал к бою был подан - главные войска с обеих сторон шли форсированным маршем за своими авангардами.

Вскоре раздался гром орудий Новаличеса, расположенных против моста Альколеи. Повстанцы, по-видимому, не ожидали такого быстрого нападения артиллерии, и Новаличес не сомневался, что возьмет мост.

Орудия Кабаллеро отвечали еле слышно и после трехчасовой стрельбы прекратили огонь - это заставило королевских генералов предположить, что у противника мало зарядов.

Новаличес, не обладавший хладнокровием и предпочитавший решительный смертельный бой медленным маневрам, бросился со своим штабом и несколькими полками на мост, чтобы расчистить путь. В этот момент войска Серано открыли такой бешеный огонь по наступающим, скученным на небольшом участке, что королевские войска понесли очень большие потери. Герцог де ла Торре находился с адъютантами на близлежащем холме и руководил оттуда сражением.

Офицеры Кабаллеро принесли известие, что полки королевы редеют и не продержатся долго. Серано хотел уже приказать бригаде Салацаро, вступить в бой, как вдруг впереди, на холме, показался человек, бежавший в сторону Серано и махавший ему руками.

Серано ждал, пока запыхавшийся человек, которого он принял за сочувствующего им крестьянина, подойдет ближе.

Битва на мосту продолжалась, земля стонала от грома орудий, пороховой дым застилал всю окрестность.

- Да это цыган, - вскричал, наконец, один из адъютантов, бросившись навстречу бегущему, - не надо доверять подобному молодцу!

- Где маршал... я должен... говорить с маршалом Серано, - едва мог произнести цыган.

- Сообщите мне свое известие.

- Только маршалу... клянусь вам... скорее!..

- Пустите его ко мне! - крикнул герцог, подходя ближе. - Что это? Я, кажется, видел тебя, цыган!

- Я Аццо, вы, конечно, знаете меня. Генерал Ласи... идет там через долину... чтобы напасть на ваш фланг...

- Клянусь Мадонной, это сообщение как нельзя кстати, Аццо! Бригада Салацаро должна тотчас же идти навстречу войскам генерала Ласи, - приказал Серано, - но как ты пришел сюда, Аццо?

- Я находился на пути в Кадис, когда вон с тех скал стал наблюдать за вами и неприятелем. Один крестьянин рассказал мне вчера, что предстоит бой, и я решил стать вашим лазутчиком.

- Моя жена говорила правду, называя вас верным другом в беде. Благодарю, Аццо! Дайте этому цыгану оружие, возможно, он еще не раз окажется нам полезным.

Получив оружие, Аццо смешался с солдатами, охотно принявшими нового товарища, после того' как услышали, какую услугу он оказал маршалу.

Так как бой перекинулся и на холмы, Серано послал бригаду Аламиноса и полк Контабрика против левого крыла главного отряда Новаличеса, храбро державшегося до сих пор. Огонь был убийственным. Наконец, королевские войска дрогнули и оставили уже взятый плацдарм. Батареи Серано рассеяли кавалерийские полки Джирдженти и четыре неприятельских батальона.

Постепенно огонь распространялся по всей линии, густой пороховой дым не позволял различить ни людей, ни лошадей. С обеих сторон сражались с геройской храбростью, и победа долго переходила из рук в руки.

Наконец, королевская армия поколебалась - шесть егерских рот с офицерами и знаменами были взяты. Одновременно бригаде повстанцев во главе с Салацаро удалось отрезать неприятельский отряд Ласи, намеревавшийся напасть на фланг маршала Серано. Кабаллеро де Родас направил свою батарею против Ласи и пленил его.

Серано уже видел победу! С великодушием, свойственным его благородному характеру, он позвал к себе генерала Ласи, обнял и предоставил свободный выбор - присоединиться к его армии или остаться пленником.

Ласи объявил, что верен знамени, и потому остается вместе со своими солдатами. Тогда Серано, твердо уверенный, что его армия победит, с рыцарским великодушием объявил Ласи свободным. Прискакавшие адъютанты объявили маршалу, что вблизи моста произошла кровопролитная свалка.

- Господа, - обратился он к свите, - настало время и нам помогать! Следуйте за мной!

Громкими одобрениями встретили генералы и адъютанты слова полководца и поскакали рядом с ним с холма под градом ядер.

- Вперед! - крикнул Серано своим утомленным воинам. - Победа или смерть!

Слова маршала воодушевили солдат. Почувствовав новый прилив сил, они бросились на теснившие их полки Новаличеса.

Серано и генерал Искиердо стояли под градом пуль, лошади под обоими пали. Вид стоящего впереди маршала ободрял солдат больше, чем слова. Он был рядом с солдатами и дрался, как герой.

Генерал Новаличес заметил, что от этого участка зависел исход битвы, поэтому тоже стал во главе полков, подоспевших на помощь его войскам. Таким образом, прежние боевые товарищи оказались друг против друга. Ни один не желал отступать, оба хотели умереть или победить, как клялись раньше. Новаличес сорвал с головы шляпу и помахал ею герцогу Серано, тот ответил на приветствие своего врага. Странно было видеть этот обмен дружескими приветствиями двух неприятельских полководцев среди града ядер и пуль!

Отряд кирасиров Джирдженти яростно бросился на егерей, сражавшихся с отчаянной храбростью около Серано - винтовки их заряжались с удивительной скоростью, и огонь шел непрерывно.

Дорога между противоборствующими сторонами была устлана умирающими, по которым безжалостно проходили стоявшие сзади. Звуки орудий и грохот артиллерии Кабаллеро слились в ужасную какофонию. Егеря видели маршала Серано, сражавшегося в первом ряду - испанский герой оправдывал свою славу, являя собой образец мужества. Казалось, маршал ищет смерти. Никто не знал ужасной тайны, бросавшей его под самый град пуль и в самую гущу сабельных ударов.

Но известно, что тот, кто ищет смерти, никогда не находит ее. Егеря падали вокруг него, сраженные пулями и саблями, а маршал стоял, невредим, ободряя своих людей.

- Мужайтесь, воины Альколеи! Победа или смерть!

Вдруг осколок бомбы попал в маркиза Новаличеса. Серано, находившийся шагах в двадцати, видел, как раздробило ему шею и подбородок, как он упал и умер. Маршал позавидовал этой геройской смерти, сказав: "Прощай, товарищ! Ты сдержал свое слово. Твой старый товарищ последует за тобой".

Страшная резня произошла на месте, где только что пал маркиз Новаличес. Его солдаты хотели отомстить за смерть вождя, а повстанцы рвались вперед, уверенные в скорой победе.

На обоих флангах королёвских войск уже раздавался сигнал к отступлению, и только центр отчаянно бился на мосту.

Оба генерала, заменившие Новаличеса, погибли один за другим. Генерал Сарториус, раненный в ногу осколком, упал с лошади, а генерал Гарсиа де Варедес был контужен.

Войска королевы начали отступать. Серано был вовлечен в жаркую схватку с двумя неприятельскими офицерами, сильно теснившими его. Он не хотел дешево продавать свою жизнь, хотя теперь, когда судьба сражения и восстания была решена и победа упрочена, он мог умереть спокойно. После этой победы ворота Мадрида открылись восставшим. Такая успокоительная мысль облегчала герцогу де ла Торре смерть.

Опытной рукой вонзил он шпагу в грудь одному из наступавших офицеров, но в эту минуту к ним приблизился кирасир с высоко поднятой саблей. Смерть висела над Франциско Серано - убийственное оружие уже рассекало воздух над его головой.

Это было в тот самый час, когда в Мадриде Энрика узнала свой смертный приговор! Еще минута - и герцог де ла Торре, победитель при Альколее, упал бы замертво.

Кругом отступали королевские войска, егеря Серано были так заняты противниками, что никто не заметил опасности, грозившей полководцу.

Вдруг между ним и кирасиром, замахнувшимся саблей, появился странный воин. Он не носил мундира, как мятежники, но сражался в их рядах.

Голова его была непокрыта, спутанные черные волосы падали на лоб, блестящие глаза обратились на врага Серано. Судорожно сжимая левую руку, он ухватил правой ствол ружья и, с удивительным проворством и ловкостью взмахнув прикладом, ударил им поперек опускавшейся на Серано сабли. Удар этот дал сабле другое направление, но, отклонившись, она все-таки скользнула по голове, герцога, и он упал. С диким криком Аццо еще раз взмахнул ружьем и одновременно схватил свободной левой рукой узду лошади - ни один егерь не пришел на помощь сражавшемуся цыгану.

Кирасир, правая рука которого опустилась от удара Аццо, выдернул из седла пистолет и прицелился в него. Раздался выстрел и вслед за ним крик. Рука Аццо выронила ружье - он схватился за грудь, откуда струей хлынула кровь. Раненый зашатался и упал возле Серано, которого хотел спасти, жертвуя собой, спасти для Энрики, этой светлой звезды его жизни!

Предсмертный крик Аццо достиг слуха некоторых из его товарищей: они увидели неприятельского кирасира, и три винтовки разом прицелились в него. Выстрелы слились в один, и кирасир упал с лошади, пронзенный тремя пулями.

Рога затрубили победу, королевские войска в беспорядке отступали. Коса смерти хорошо поработала на поле сражения, представлявшем жуткое зрелище, когда адъютанты нашли безжизненного герцога де ла Торре. Быстро созванные врачи объявили испуганным офицерам, что герцог только оглушен и рана в голове не опасна.

Через некоторое время Серано открыл глаза и быстро пришел в себя, когда доктор перевязал рану.

- Где Аццо, где мой спаситель, цыган, - были его первые слова.

Никто не знал этого, Серано нашел его в нескольких шагах от себя среди мертвых.

- Аццо, мой избавитель, Аццо, ты не хочешь принять моей благодарности! - вскричал взволнованный Серано.

Смертельно раненный цыган открыл глаза, в которых уже стояла смерть; было заметно, что минуты его сочтены.

Герцог де ла Торре подошел и стал перед умирающим на колени, из глаз герцога катились слезы. Этот цыган, язычник, обладал таким благородным сердцем, какое редко можно найти. Аццо сделал знак Серано, чтобы тот нагнулся к нему: он хотел что-то сказать.

- Благородная душа! Горе мне, что я убиваю тебя, - сказал Серано и близко наклонился к губам цыгана.

- Прощайте, - прошептал он, - прощайте и скажите вашей супруге, что я с радостью умираю за ваше счастье. Жизнь бедного цыгана прожита не зря.

Он должен был остановиться - кровь хлынула изо рта.

- Будьте счастливы, - с трудом продолжал он после паузы, - вам нечего больше страшиться... вам брат Жозе умер...

- Умер! - вскрикнул Серано, до сих пор мучившийся мыслью об этом ужасном человеке.

- Умер от моей руки... молитесь за меня, я не мог иначе спасти Энрику.

Герцог поднял глаза к небу, вознося молитву.

- Еще одно, - выдавил Аццо умирающим голосом, - скорее, а то будет поздно. Наклонитесь. Недалеко от Мадрида, под скалой Орой найдете золото и драгоценные камни... они принадлежат мне... выройте их и возьмите как мое приношение Испании... я завещаю все вашему великому делу... прощайте, поклонитесь Энрике...

Струя крови, брызнувшая изо рта цыгана, прервала его речь, из груди вырвался последний вздох.

Серано почтил горячей слезой тело верного друга и велел отнести его в свою палатку. Тем временем генералы Искиердо и Кабаллеро де Родас отправились на рекогносцировку поля битвы, имевшего более мили в окружности. Королевская армия была так блистательно обращена в бегство, что они только изредка наталкивались на солдат Новаличеса, подбиравших тела убитых. Повстанцы предложили им помочь отправить раненых в Кордову.

Победа при Альколее была блестящая и полная, остатки королевских войск рассеяны, и дорога в Мадрид открыта. Когда Серано возвратился в палатку, чтобы отдать приказание двигаться к столице, страшная угроза снова обрушилась своей тяжестью на его сердце. Он избежал смерти, чтобы пережить самую трудную минуту своей жизни. Он спасся, чтобы найти тело Энрики. Несмотря на это маршал приказал пикету улан отправиться скорее в Мадрид, объявить там победу и ждать дальнейших приказаний. Сам он со штабом и частью войска хотел следовать за ними.

Эти-то уланы и прискакали на взмыленных лошадях в Мадрид вечером двадцать девятого сентября, в ту минуту, когда герцогиня де ла Торре и граф Теба должны были стать последними жертвами недостойного правительства. С эшафота офицеры объявили конец тирании и победу Серано.

Этого было достаточно, чтобы окончательно взволновать людей, кипевших ненавистью и яростью. Герцогиню де ла Торре и графа Теба торжественно проводили от эшафота во дворец Серано на Пуэрте дель Соль.

Неумолкаемое "Виват!" раздавалось перед балконом, где стояла герцогиня, кланяясь во все стороны. Весь этот мгновенный переворот обошелся без кровопролития. Всю ночь солдаты братались с гражданами Мадрида. Министр-президент предоставил свободу войскам, и судьба Испании была решена.

Ночью Энрика вместе с Рамиро поспешила навстречу победителям при Альколее - она хотела первой увенчать их лаврами.

Вблизи Аранхуеса, на дороге, оглашаемой народными приветствиями, Серано встретил Энрику, свою прекрасную жену, цветущую жизнью и счастьем, и только тогда почувствовал сладость победы.

Он крепко обнял графа Теба и, чтобы сделать всех участниками своей радости, велел раздать войскам золотые монеты из собственной шкатулки.

Энрика узнала от Франциско, что Аццо умер, спасая его, и глаза ее наполнились слезами.

- Добрая душа, - сказала она Серано, - он должен хотя бы после смерти обрести покой у нас в Дельмонте.

Серано исполнил желание Энрики.

Из Аранхуеса герцог де ла Торре послал Приму известие, что идет с победой в Мадрид и что двадцать восьмого сентября при Альколее судьба Испании была решена.

История увековечит этот день торжества свободы, записав его золотыми буквами на своих страницах.

БЕГСТВО КОРОЛЕВЫ

На следующий день после освобождения Энрики некоторые из разбитых генералов с остатками королевской армии вернулись в Мадрид. Гнев народа, еще ночью выражавшийся только в криках "Долой Бурбонов!", "Да здравствует власть народа!", "Да здравствует свобода веры!", "Долой иезуитов!", вылился в неприкрытое ожесточение. Гербы Бурбонов срывали с домов и разбивали, бюсты королевы валялись на улицах; было объявлено о падении династии и провозглашено всеобщее избирательное право. При всем этом в Мадриде царствовал величайший порядок, как будто ничего не случилось; народ радостно братался с войсками и ни одна капля крови не пролилась.

Пришло известие, что королевские войска других провинций с радостью переходят к Приму и что он без боя тоже приближается к столице. Раздались тысячи голосов: "Виват, победители при Альколее!", "Виват, Серано", "Виват, Прим!"

Все замки были объявлены народной собственностью и скоро над ними стали развеваться красные и черные знамена с надписью: "Национальное достояние".

Ни один монах не показывался на улицах. Они хотели переждать опасные дни, чтобы потом, все равно при каком правительстве, восстановить свое прежнее могущество.

Но народ Мадрида решил иначе. Служители инквизиции слишком много зла принесли людям, и час расплаты наступил.

Не существовало испанской семьи, не пострадавшей от Санта Мадре. Был ли это дед, принявший смерть на костре в Квемадеро де ла Крус, или мать, которую подкупленные монахи в угоду королю Фердинанду заманили в монастырский сад, или брат, томившийся под сводами подземелий Санта Мадре, - все это пробудилось теперь, требуя отомщения. Народ знал, где искать своих злейших врагов: этот ненавистный дворец, свидетель стольких кровавых драм, должен был стерт с лица земли.

С наступлением вечера толпы народа устремились к улице Фобурго. Одна мысль вдохновляла всех - погибель Санта Мадре! Народ, объявивший дворцы королевы и ее убежавших родственников своей собственностью, желал поступить совершенно иначе с дворцом Санта Мадре. Он видел в нем змеиное гнездо, которое должно быть разрушено.

Вскоре красные языки пламени, показавшиеся на деревьях проклятого монастырского сада, охватили весь дворец, возвестив, что ненавистная сила, господствовавшая целые столетия, наконец, уничтожена!

Народ ликовал, ему приятно было видеть, как рушатся эти стены. Толпа стояла до тех пор, пока не убедилась, что Санта Мадре с монастырем сгорели дотла.

Великие инквизиторы, патеры и монахи - все обитатели этого ужасного места, вероятно, предчувствуя нечто подобное, убежали еще до наступления ночи, предоставив огню пожирать пустые стены.

На следующий день только дымящиеся груды развалин указывали место, которое целые столетия служило предметом народных проклятий, но даже и эти руины были разнесены толпой.

Оставив ненадежный монастырь на улице Фобурго, великие инквизиторы и патеры поспешили в церковь святого Антиоха, чтобы оттуда бежать дальше, подобно королеве и Гонсалесу Браво. Однако выбранная и утвержденная народом хунта, предвидя это, задержала почтенных отцов с награбленными сокровищами и, отобрав их, отпустила на все четыре стороны. Но бриллианты испанской короны, представлявшие огромную ценность, исчезли.

Изабелла или ее придворные предусмотрительно упаковали все это в ящики и отправили в Сан-Себастьян, откуда их уже легко было переправить за границу. Бывшего министр-президента ее величества, Гонсалеса Браво, обвинили в похищении дорогих картин, тайно увезенных за пределы Испании.

Когда королеве принесли известие в ла Гранью, что Новаличес побежден при Альколее и авангард Серано прибыл в Мадрид, она, трепеща от страха, поспешила со своим двором к экстренному поезду, уже несколько дней стоявшему наготове. Сопровождаемая Марфори, Кларетом и супругом, Изабелла отправилась к французской границе. В Сан-Себастьяне она несколько успокоилась.

Первого октября королевский поезд, миновав границу, достиг маленького французского городка ла Негресса, где испанская королева надеялась встретить императора Наполеона.

Изабелла была в сильном волнении: когда поезд подошел к станции, она едва могла сдержать слезы - это были не слезы раскаяния, а доказательство бессилия, ярости и унижения. Горечь этой минуты увеличилась еще более, когда мимо королевского поезда промчался пассажирский, из вагонов которого неслись насмешки и восклицания: "Да здравствует Испания!", "Долой королеву!"

В вагоне, где сидела Изабелла с принцем де Ассизи, доном Марфори и принцем Астурийским, виднелась фиолетовая сутана патера Кларета. Сестра Патрочинио сопровождала королеву в следующем вагоне.

Изабеллу встретили император, императрица и наследный принц.

Испанская властительница залилась слезами, обнимая Евгению, старавшуюся ободрить свергнутую "государыню". Сцена, разыгравшаяся на станции железной дороги, была очень тяжелой.

Император казался в очень дурном расположении духа, он даже не протянул руки супругу королевы. С деланным поклоном он обратился к Изабелле.

- Мой дорогой друг, - произнес он, вынужденный что-то сказать, - дайте этому процессу окончиться естественным образом: наши народы еще недостаточно зрелы, чтобы управлять страной.

Потом он поклонился принцу Астурийскому и не удостоил даже взглядом Марфори.

Наполеон с императрицей и король с королевой прошли через галерею в зал станции, а сановники обеих держав остались у дверей.

Это свидание, которого Наполеон не мог избежать, длилось двадцать минут. Расставание было коротким и безрадостным.

Император оставался холоден и спокоен. Императрица с трудом сдерживала слезы, вызванные воспоминаниями о лучших минутах ее молодости, проведенных при дворе Изабеллы. Королева пробовала смеяться, так как это свидание все же вселяло надежду. Маленький болезненный принц бегал взад и вперед, пока, наконец патер Фульдженчио не остановил его, строго прошептав выговор.

Королева снова отправилась в вагон, за ней последовали король и принц Астурийский, которого император решился поцеловать: не обязывая ни к чему, это все-таки говорило о сочувствии.

Когда Изабелла, уже стоявшая с графом Честе в вагоне, увидела эту сцену, она воскликнула:

- Я не поцеловала императрицу! - и сделала движение, чтобы выйти.

Но императрица сама поспешила навстречу и подставила королеве щеку для поцелуя. Таким же быстрым движением она отступила назад, так что королева, желавшая запечатлеть поцелуй на губах Евгении, встретила пустоту.

Император стоял на платформе станции с обнаженной головой, императрица по правую сторону, а принц, удивленный и взволнованный увиденным зрелищем, рядом. В королевском вагоне на переднем плане находилась королева, около нее дон Марфори и удрученный горем граф Честе.

Королевские вагоны заперли. Несколько минут прошло в глубоком молчании. Все казались печальными и смущенными, как будто при погребении - да это и были похороны двухсотлетней монархии, испускавшей последний вздох у ног французской империи в Биаррице.

Наполеон, всегда владевший собой настолько, чтобы не дать заметить происходившего в нем, был в глубине души потрясен и испуган этой погребальной процессией Бурбонов. Он отдавал себе отчет, что удачный пример мог легко заразить его народ.

Но Евгения, его супруга, до сих пор с любовью высказывавшаяся в пользу испанского трона, Евгения, на которую Изабелла так твердо рассчитывала, почему она не уговорила своего супруга спасти испанскую королеву и сохранить ей трон? Почему довольствовалась слезами и поцелуями, вместо того, чтобы побудить императора к активному вмешательству?

Только ли потому, что Евгения, как ее супруг, боялась, защищая Изабеллу, восстановить всю Испанию против французских войск?

Нет, тут была другая причина.

Император через Мерсье де Лостанда предложил Изабелле для жительства замок По, эту колыбель Бурбонов. Стараясь по возможности облегчить королеве, лишенной престола, первые тяжелые дни и доставить какое-нибудь утешение, он велел приготовить для нее прекрасный замок и окружить всевозможной роскошью.

Гонсалес Браво встретил ее с большими почестями; по его распоряжению жители городка Рея украсили свои дома гирляндами. Несмотря на все это, встреча, скорее, походила на насмешку, хотя, по официальным известиям, в Биаррице и Париже королеву принимали восторженными приветствиями.

Замок По находился в таком живописном месте, что его неприветливый серый цвет и угрюмая архитектура не портили общего жизнерадостного вида. Из окон замка открывался прекрасный вид на зеленеющие поля и цветники. Комнаты его были хотя невелики, но роскошно отделаны. Вообще внутреннее убранство замка производило приятное впечатление, хотя все скульптурные украшения лестницы тоже были выкрашены в какой-то странный серый цвет, нарушающий общую гармонию этого прелестного жилища. Считают, что замок основан в XIV столетии, по крайней мере, доказано, что пять башен его построены в 1363 году графом Фуа.

В 1553 году в замке По родился Генрих IV, висячая колыбель которого в форме раковины еще и теперь хранилась в одной из комнат. Здесь Людовик XIII объявил о ликвидации независимости маленького княжества Беарна, а в новейшие времена, в 1848 году, в нем жил эмир Абд эль-Кадер.

Хотя Изабелле не очень нравился замок По, она решила, следуя указаниям из Рима, пробыть здесь первое время. Так как часть ее свиты не поместилась в замке, Изабелла наняла квартиры в городке.

Двор зажил прежней жизнью, хотя роскошные праздники не давали уже на такую широкую ногу, как прежде. Изабелла выезжала на прогулки, Франциско де Ассизи гулял с детьми пешком, а Марфори старался придумывать развлечения для своей повелительницы. Корыстолюбивые обедневшие гранды являлись все чаще, принося клятвы верности своей изгнанной королеве, чтобы приобрести ее милость и снова зажить на ее счет, как бывало в Мадриде.

Королева иногда на целые часы запиралась в свои комнаты или гуляла по уединенным крытым аллеям парка с маркизой де Бевиль. В такие часы Марфори не смел беспокоить королеву, а Кларет, внимательно посматривая на эти аллеи, искал глазами колясочку сестры Патрочинио, которую всегда катали по парку слуги.

Графиня Генуэзская уже не могла самостоятельно передвигаться и превратилась в высохшую и страдающую от незаживающих ран женщину. Она подолгу и охотно разговаривала с Кларетом о различных местах из Библии и духовных песнях, как будто действительно хотела замолить прошлые грехи.

Маркиза де Бевиль часто замечала в эти часы слезы на глазах королевы. Она покинула Изабеллу уже несколько лет тому назад и хотела навсегда остаться во Франции, но королева неотступными просьбами заставила ее возвратиться, и теперь Паула не могла решиться оставить ее, хотя и считала, что Изабелла сама во всем виновата.

В один чудный осенний день, после обедни, ежедневно совершавшейся патером Кларетом в часовне замка, королева в сопровождении маркизы сошла в парк. Она казалась взволнованной. Схватив за руку свою поверенную, Изабелла дала волю долго сдерживаемым чувствам.

- Паула, - прошептала она, - до чего я дошла! Тебе известно все... ты одна знаешь былое. Помнишь ли дни, когда мое юношеское сердце стремилось к тому молодому прекрасному офицеру, который сражался за меня, жертвуя своей жизнью? О Паула, все было бы иначе, стань я женой Франциско Серано! Но я оттолкнула свое счастье, отдав руку моему теперешнему супругу. Я отвернулась от этих гвардейцев, спасших мне жизнь в церкви святого Антиоха, спасших мне трон, когда все, все меня оставили. Они клялись в вечной верности и преданности, если я не оттолкну их, не отвернусь от них... Паула, я оттолкнула их от себя. Сначала из гордости, затем желая доказать, что не нуждаюсь в них более, а потом из страха перед ними... окружив себя другими людьми, желая доказать, что нашла им замену. Это была ложная гордость, Паула, я теперь понимаю, хотя до сих пор старалась подавить в себе эту мысль.

- Эти гвардейцы были храбрые и смелые защитники.

- Они достаточно доказали мне это. Но, чтобы они подняли на меня оружие, чтобы решились сражаться против меня, клянусь всеми святыми, я не считала такое возможным, и это потрясло меня глубже всех последних событий. На твоем лице я вижу, что ты хочешь сказать мне, но молчи, я все знаю сама!

- Часто я навлекала на себя ваш гнев, осмеливаясь обращать ваше внимание на лиц, занявших место тех гвардейцев. О, государыня, - сказала Паула и опустилась на колени, - теперь есть еще время, если не воротить, то хотя бы исправить прошедшее. Исполните требования этих людей, откажитесь в пользу инфанта.

- Какие же условия предлагают мне?

- Удаление Марфори и патера Кларета.

- И ты тоже, Паула? Но это требование неисполнимо. Если бы я и решилась отпустить почтенного Кларета, то Марфори - никогда!

- Ваше величество...

- Разве ты не понимаешь, что я обвиню этим сама себя и признаю справедливыми все упреки, удалив этого человека. Ни слова! Это невозможно. Я лучше перенесу изгнание, чем сделаю ложный шаг. Я еще не отказалась от надежды вернуть трон.

Маркиза поднялась, она с горечью чувствовала, что эта последняя попытка поправить дело оказалась напрасной.

Изабелла принадлежала к числу тех слабых характеров, которые всегда находят оправдание своим слабостям и причину не отказываться от них; она скорее решилась потерять трон и уважение целого света, чем разлучиться с этим недостойным любимцем; такие характеры не созданы для трона; они способны на все пороки, в их слабостях коренится все зло.

ВЪЕЗД В МАДРИД

Утро 7 октября 1868 года приветливо осветило солнечными лучами испанскую столицу, походившую на цветущий сад. На этот раз без всяких приглашений со стороны полицейской власти, как бывало во времена Изабеллы в торжественных случаях, жители города всю ночь украшали его. Окрестные леса были опустошены - везде красовались гирлянды из свежих листьев, лавровые ветви свозились целыми возами, из них знатные богатые дамыплели венки. Весь Мадрид готовился встретить спасителей страны: Прим и победитель при Альколее должны были въехать в него.

На станции железной дороги воздвигли триумфальную арку с двумя высокими подмостками по сторонам. Все улицы и самые маленькие переулки, были увиты цветами, на Плацце Майора, на Пуэрте дель Соль с балконов свешивались дорогие ковры и вышитые флаги, а бедные жители протягивали гирлянды от дома к дому и развешивали венки на окнах и дверях.

С наступлением дня улицы наполнились празднично одетыми мужчинами и женщинами. Все хотели видеть победителей при Альколее, все стремились занять хоть какое-нибудь место на пути следования процессии, будь это даже вершина каштанового дерева.

Веселая толпа увеличивалась с каждым часом. Повсюду встречались улыбающиеся, просветленные надеждой лица.

С нетерпением ожидали сигнала, возвещавшего о вступлении в город Прима и Серано с войсками.

Наконец, желанный час настал - раздались звуки труб и выстрелы. Победители возвращались в празднично украшенную столицу, радостно приветствовавшую их.

Открывали шествие Прим и Серано, величественно восседавшие на своих конях. За ними следовали солдаты, мужественно помогавшие великому делу. Их буквально завалили цветами с балконов; каждый старался доказать свой патриотизм. В эту торжественную минуту люди составляли как бы одно сердце и одну душу, со всех словно сняли вдруг мрачный покров.

Студенты, работники, купцы, разносчики газет вышли со знаменами, музыкой, пением гимна; со своими национальными знаменами выступали французы, англичане, итальянцы и немцы.

Колокольный звон сливался с радостными криками толпы.

Когда Серано и Прим достигли триумфальной арки на улице Алькальда, сотни голубей, украшенных лентами национальных цветов, взвились в воздух, лавровые венки, букеты цветов, приветственные стихотворения посыпались с балконов на освободителей.

На Пуэрте дель Соль обоих героев ожидали на балконе Энрика, Марианна, поспешившая сюда из Парижа, и члены хунты.

Под звуки музыки, песен и приветственных возгласов, доносившихся с улицы в течение всего дня, освободители и их друзья праздновали во дворце Серано радостную встречу. После горькой, долгой разлуки Прим и Серано снова соединились со своими женами и увидели себя среди друзей.

- Мы у цели, - сказал Серано, сидя за столом с Примом и друзьями, - дай Бог, чтобы наше общее дело завершилось удачно.

Бокалы поднялись для тостов, Прим и Серано, старые верные товарищи, увлеченные торжественностью минуты, обнялись. Вино заискрилось в бокалах, послышались оживленные речи, под звуки музыки, игравшей в течение всего обеда, пили не только за здоровье присутствующих героев, но и за тех, кого не было сегодня здесь, но кто помогал делу свободы с неменьшим рвением и самопожертвованием - Топете и Олоцагу.

Когда наступил вечер, весь город, от простой хижины бедняка до дворца, осветился огнями. Огненные фонтаны били на площадях. На Прадо народу раздавали вино. Вечернее освещение увеличило восторг: фейерверк с пушечными выстрелами и военной музыкой напомнил об Альколее, и народ с громкими криками повалил ко дворцу Серано, который, стоя на балконе рядом с Примем, поднял тост за благоденствие народа и поблагодарил его за прием.

- Да здравствует Прим! Да здравствует Серано! - раздавались неумолчные крики.

Дворцы знатных граждан соперничали между собой в роскоши украшений и освещения. Праздник продолжался три дня, все это время улица Алькальда, где стоял дом Прима, и Пуэрта дель Соль с дворцом Серано были заполнены народом.

На следующий день на Прадо маршалы Серано, Прим и генералы произвели смотр войск. Под звуки музыки полки прошли по украшенным улицам и заняли назначенные позиции.

Герцогиня де ла Торре и графиня Рейс присутствовали на этом военном параде, наблюдая из палатки. Число зрителей было так велико, что просторная площадь едва могла вместить желающих.

Серано и Прим верхом, в красивых Генеральских мундирах, окруженные блестящей свитой, осматривали проходившие мимо ряды войск: для каждого из них они нашли слова приветствия и похвалы. Гренадерский полк, в старинной форме, с треугольными шляпами, красными, во всю грудь отворотами, особенно привлекал внимание; он состоял из старых испытанных воинов, чьи суровые, изборожденные шрамами лица невольно напоминали о худших временах страны. С ними контрастировали егеря - легкие и ловкие, со старинными ружьями, с шомполами и курками. За егерями в образцовом порядке выступала артиллерия; в пушки были впряжены мулы.

Парад продолжался несколько часов и окончился под громкие крики одобрения. Высшие офицеры собрались обедать в специально устроенной большой палатке. Вечером Мадрид снова осветился огнями - казалось, празднику не будет конца. На третий день большой бой быков в Колизео заключил празднество. Настало время перейти к более серьезным делам.

Серано, Прим, Топете и Олоцага были признаны вождями нации, им же было поручено избрать людей, которые могут управлять страной, привести ее к процветанию.

Итак, четверо гвардейцев, судьбу которых мы проследили в нашем рассказе, стали во главе нации. Эти четверо, некогда спасшие трон ныне изгнанной королевы, одинаково любимые народом и армией и щедро одаренные талантами, не предполагали, что судьба Испании окажется в их руках, что из пылких молодых людей они сделаются признанными лидерами.

Олоцага все еще находился при дворе Наполеона в Биаррице, и мы увидим, как необходимо было там его присутствие. Топете же через несколько дней прибыл из Кадиса в Мадрид.

Контр-адмирал просил не устраивать ему никакого торжественного въезда, однако несмотря на это был встречен на станции Железной дороги не только всеми моряками, находившимися в Мадриде, но и несколькими ротами во главе с Эскаланте.

Серано и Прим обняли своего старого верного друга.

Когда контр-адмирал с супругой прибыли в свой дворец, Прим показался на балконе и возгласил, обращаясь к собравшейся толпе:

- Да здравствует флот! Да здравствует Топете! Да здравствует народ! Да здравствуют Серано, свобода и армия!

На Что Топете, обнимая Серано и Прима, отвечал:

- Да здравствует мадридский народ!

Серано был поставлен во главе всего правительства. Это назначение явилось выражением народной любви к нему.

Прим получил управление военными делами - мечта его юности осуществилась. В ведение Топете был отдан флот, а Олоцаги и Лоренсаны - иностранные дела. Министром просвещения и торговли предусмотрительный Серано назначил дона Руиса Сорилью, человека благородного, проницательного и умного.

Сагаста, друг Олоцаги, стал министром внутренних дел, Рамиро Ортес - министром юстиции, а Фигерола - министром финансов.

Первый порядок был восстановлен. С благородными помыслами, твердой рукой повел Серано государственный корабль, так долго гибельно направляемый, к безопасной гавани.

Правда, это не обошлось без препятствий, бесчисленные волны еще грозили вырвать руль у него и его друзей... Но эти люди так привыкли к трудным переездам и тяжелым битвам, что не отступили перед этой бурей.

НАПОЛЕОН И ОЛОЦАГА

Мы помним, что дипломат дон Салюстиан незадолго до вспышки восстания по настоянию Джирдженти был заменен Моном. Несмотря на это Олоцага остался в близких отношениях с двором в Биаррице, и старания Мона войти в милость к Наполеону остались безуспешными, хотя император и был внимателен к новому испанскому послу. Кроме того, Олоцага поддерживал связь не только с Мадридом, где находился его брат Целестино, но и с Примом и Серано, так что подозрения Изабеллы, узнавшей в тайной корреспонденции руку Олоцаги, были справедливы: дипломат находился в союзе с мятежниками.

В то время, как Мон прилагал все усилия, чтобы побудить императорскую чету отправиться в Сан-Себастьян, Олоцага, в свою очередь, старался помешать этой встрече, и мы видели, чье влияние превозмогло. Немногих слов оказалось достаточно, чтобы двор, уже находившийся в пути, возвратился назад, и эти слова не заключали в себе известия, что заговор приобретает большой размах или что в Сандандере произошла битва, - депеша гласила:

"Граф Теба взят в плен. Королевские чиновники в Мадриде угрожают ему смертью".

Когда Олоцага отослал эту депешу, только что полученную им от брата, в Биарриц, он был в сильном волнении, боясь, что королева не замедлит казнить герцогиню де ла Торре и графа. Но что мог и должен был сделать он, чтобы спасти сына? У него оставалась только одна надежда на императорскую чету.

Север Испании находился еще в руках королевы, и Олоцага не мог даже тайно отправиться в Мадрид, не подвергаясь опасности. Дон Салюстиан рассудил, что Франциско Серано, в руках которого находится весь юг, примет верное решение.

В тот самый день, когда Целестино прислал ему известие, что восставшие генералы идут вперед, графиня Рейс прибыла в Париж. Олоцага отправился к ней и узнал, что Прим уже высадился и овладел берегом, и дела повстанцев с каждым часом идут лучше. Марианна старалась утешить друга своего мужа, который уже отказался от надежды когда-нибудь увидеть Рамиро, потому что продвижение мятежников вперед грозило пленникам казнью.

Тем сильнее была его радость, когда он узнал через несколько дней о победе при Альколее и спасении герцогини и Рамиро. Обычно непроницаемое лицо Олоцаги выражало счастье. Он готов был сопровождать графиню Рейс за границу и потом вернуться в Биарриц. Скоро пришла весть о бегстве Браво, а потом и королевы. Олоцага радовался, предвидя скорое освобождение Испании.

Марианна поспешила к границе, а Изабелла выехала на то печальное свидание, которое напоминало похороны Бурбонов, а когда королева достигла Рея, графиня Рейс въехала в Мадрид, чтобы присутствовать при торжественном приеме победителей.

Сам генерал Конха предпочел оставить Испанию, где народ мог выразить ему свое недоверие и недовольство. Но он был слишком честен, чтобы, подобно Гонсалесу Браво, бежать, захватив свое и чужое золото. Этот друг освободителей Испании не увез с собой полных мешков и потому мог возвратиться со спокойной совестью, когда Серано позвал его обратно. Если его попытки к соглашению, казавшиеся ему высшей целью, и не удались, он все-таки оставался честным слугой государства, и народ оценил это.

Как только Наполеон и Евгения возвратились в Биарриц, Олоцага явился туда прежним улыбающимся придворным: его работа теперь только начиналась. Надо было нейтрализовать влияние других придворных, которые приняли сторону изгнанной королевы и старались принудить Наполеона к вооруженному вмешательству в дела Испании. Олоцага сознавал, что если это действительно случится, если император поддастся увещаниям этих господ и пошлет свою армию на испанскую границу, то разгорится ужасная война, гибельная для его отечества. Он знал, что войска победивших генералов скорее лягут до последнего человека, чем сдадутся, а это непременно случится в битве с превосходящими силами Наполеона.

Итак, Олоцаге предстояло разрешить очень трудное дело, чтобы спасти Испанию и своих друзей.

Обстоятельства не благоприятствовали ему: Наполеон был сильно расстроен не только из-за испанской катастрофы, но и по другим причинам. Конечно, его тревожило свержение с трона испанской королевы, но дела с Пруссией беспокоили гораздо больше и оставались на первом плане. К этому прибавились личные горести.

Граф Валевский, сын Наполеона I и прекрасной польки, путешествуя с семейством, внезапно скончался. Наполеон, очень любивший своего двоюродного брата, был глубоко потрясен его смертью. Он заперся в своем кабинете в Биаррице, никого не принимал и почти ни с кем не разговаривал. Императрица после нескольких дней, проведенных в слезах, наконец, утешилась, хотя и была сильно озабочена судьбой дорогого отечества.

Однако Олоцага чувствовал такую уверенность в себе, что несмотря на неблагоприятную обстановку при дворе решил не откладывать больше своих планов.

В день получения известия о блестящем приеме Серано и Прима, он отправился в императорский летний замок.

Когда его изящный экипаж остановился перед входом, караульные стали под ружье и приветствовали его, как прежде, когда он был еще послом. Олоцага невольно улыбнулся, отметив эти знаки почести.

Лакеи, знавшие испанского посла как щедрого человека, встретили его низкими поклонами, построясь в ряд до самой лестницы, устланной коврами.

Олоцага доложил о себе камергерам и адъютантам императора и изъявил желание получить аудиенцию. Войдя в приемную, он заметил смущение на лицах этих господ, казалось, они Не знали, как держать себя с ним. Для Олоцаги это было признаком того, что воля императора еще не известна. Впрочем, все рассыпались в придворных любезностях, и, наконец, лакеи вежливо объявили, что, к несчастью, император не принимает, так как работает и не желает, чтобы его беспокоили под каким бы то ни было предлогом. Салюстиан сделал вид, что этот ответ его нисколько не тронул. Поболтав некоторое время с придворными, он простился, но не для того, чтобы ни с чем вернуться назад, а чтобы доложить о себе императрице. Здесь он оказался счастливее. Супруга Наполеона приняла испанского посла в своем салоне.

Евгения встретила его в сером шелковом платье со шлейфом, поверх него была кружевная мантилья, которую она предпочитала всем другим накидкам как воспоминание о родине. Прекрасные рыжевато-белокурые волосы императрицы были красиво причесаны, на тонком нежном лице читалась затаенная грусть. Глаза ее обратились на Олоцагу, одетого в простой черный фрак.

- Я осмеливаюсь просить. вас выслушать меня, - сказал Олоцага на безупречном французском языке, - после того, как удостоился милости, на которую не мог надеяться без вашего вмешательства.

- Вы знаете, дон Олоцага, - ответила Евгения снисходительным тоном, - что я всегда готова протянуть вам руку помощи.

- Ваша милость дает мне надежду в этот трудный час. События в Испании, совершившиеся почти в одну ночь, делают настоятельно необходимым, чтобы его величество император дал мне аудиенцию.

- О, зачем произошли эти несчастные события? - сказала Евгения, дав знак придворной даме выйти в другую комнату. - К чему эти печальные и тяжелые перемены? Салюстиан, судьба нашего отечества заставила меня пережить тяжелые часы.

- Того, что произошло, уже нельзя изменить, теперь надо во что бы то ни стало сохранить то, что восставшие генералы завоевали для Испании, жертвую своей жизнью. Эти события вызваны королевой Изабеллой, и они должны были случиться.

- Я очень сострадаю королеве.

- Мне неприятно напоминать вам, что только две дороги ведут к нашей цели: с королевой против освободителей, в числе которых я имею честь считать и себя, или с ними против королевы.

- Никогда, никогда я не смогу отречься от чувств, которые питаю к своей несчастной сестре!

- Мы часто должны отрекаться от голоса нашего сердца. Мы вынуждены делать то, что противоречит нашим влечениям. Но ведь можно сохранять самые глубокие чувства к тем, от кого приходится отказываться.

- Правда, дон Олоцага. Я попробую действовать так же в этом случае. Вы должны получить аудиенцию у моего супруга завтра, в этот же час. Проходите прямо через мои покои.

- И можно надеяться, что ваше влияние будет благоприятствовать цели, которую я и мои друзья преследуем?

- Я попробую...

- Если не ради меня и Рамиро, ожидать этого слишком смело с моей стороны, то ради наших устремлений на благо Испании! Только этого мы хотим достичь, только это и побуждает нас к таким тяжелым переменам, на которые вы жалуетесь. Избавьте меня от объяснений, я думаю, что вы знаете причины этих перемен лучше.

- Граф Теба считается также в числе противников королевы, как я слышала?

- Как и всякий испанец, желающий блага своему прекрасному угнетенному отечеству.

- Вы хотите обязать меня этими словами, Салюстиан, но борьба не так легка. Но как могу я не согласиться с вами, мой благородный друг, когда вы говорите, что цель ваша и ваших союзников - благо Испании. Может быть, мне удастся еще найти способ примирить враждующие стороны.

- Да поможет вам Пресвятая Дева!

- Возможно, - продолжала Евгения, протягивая на прощание руку, - настанет время, когда мы взглянем другими глазами на то, что происходит сейчас, может быть, мне удастся тогда доказать вам, что я не напрасно достигла той высоты, на которой стою. Да, Салюстиан, возможно мне удастся еще испытать благотворное чувство удовлетворения за жертву, принесенную мной.

- Сознание, что помогаешь высокому делу, всегда приносит удовлетворение. Я склоняю перед вами колени и этим поцелуем, который запечатлеваю на вашей руке от имени всей Испании, приношу вам свою благодарность.

- Мы оба чувствуем, что не были посторонними в этом деле, Салюстиан. Такое чувство не умирает, оно прочнее всех остальных!

- Итак, я надеюсь на завтрашнюю аудиенцию.

- Я вам ее обещаю, ведь мы оба содействуем одной цели. Прощайте, я надеюсь еще увидеть вас завтра.

Олоцага простился со своей высокой покровительницей и на следующий день, не заходя в приемную, направился прямо к покоям Наполеона.

Старый камердинер императора, хотя и предупрежденный о предстоящем посещении, был очень угрюм. Олоцага ласково попросил его доложить императору о себе. Этот старый человек, уже десятки лет находившийся при Наполеоне, был лучшим барометром настроения императора, так что по его лицу заключали, на что можно рассчитывать в этот день у Наполеона. Камердинер знал все, и поэтому, видя большое влияние Олоцаги, старался поддерживать с ним дружбу. Но на этот раз его ответы были очень сдержанны.

- Будьте так добры, дон Олоцага, подождать четверть часа в моей комнате, - сказал он, делая вид, что хочет зайти в смежный кабинет императора, - я посмотрю, благоприятный ли момент для посещения.

Старик удалился и уже через несколько минут, отворив высокую дверь, приветливо попросил его зайти в кабинет.

Император, подобно Салюстиану, одетый в черный фрак, сидел за большим рабочим столом, заваленным бумагами, картами и таблицами, - он усердно занимался вопросом о разоружении, который, очевидно, был для него сложен и неприятен. Резкие черты его лица выдавали не только умственное напряжение, но и дурное расположение духа.

Олоцага с низким поклоном вступил на ковер, покрывавший весь кабинет, между тем как слуга тихо затворил за собой дверь.

Император Франции, властелин, на которого вся Европа смотрела с ожиданием, никогда не обнаруживал своих истинных чувств. Он положил левую руку на только что раскрытую страницу и поднял глаза. Складки на его лбу не разгладились - видимо, минута, выбранная Салюстианом, была не самая удачная.

- Вы приносите нам известия из Испании, дон Олоцага, - сказал Наполеон, отвечая только жестом правой руки на поклон вошедшего, - лучше бы мы их не знали.

- Мне было бы очень грустно, ваше величество, если бы дело, ради которого я осмеливаюсь явиться сюда, не являлось столь высоким и благородным.

- Высоким и благородным! - повторил Наполеон с легкой усмешкой. - Расскажите же мне о ваших намерениях.

- Ваше величество, генералы Серано и Прим вступили в Мадрид, весь народ приветствует их!

- Так, - коротко ответил Наполеон, давно уже получивший подробные сведения об этом событии.

- Эти испанские маршалы некогда имели честь не только быть опорой трона, но и заслужить ваше одобрение.

- Мы помним... чего же хотят теперь?

- Всего, только не возвращения королевы, ее советников и иезуитов!

- Значит, испанцы собираются жить в состоянии анархии.

- Форма правления еще не решена, теперь же на людях, стоящих во главе движения, лежит обязанность осветить мрак, царствовавший до сих пор над Испанией. Эти люди, повторяю я, служили опорой трона, пока королева, побуждаемая гнусными советниками, не оттолкнула их от себя.

- Эти господа честолюбивы! Они могли выбрать другие средства и пути.

- Ваше величество, они пробовали, но все было тщетно!

- Мы не согласны с этим, дон Олоцага, и крайне недовольны, что дело решилось с помощью оружия. Королева имеет право на трон, который не может быть низвержен так скоро.

- Итак, ваше величество решились оказать помощь бежавшей королеве?

- А если бы мы это сделали?

- Нельзя представить всего вреда, который повлечет за собой такое действие.

- Вы говорите откровенно и, кажется, заранее подготовили ответ.

- Можно отвечать, не задумываясь, что Испания соберет последние силы, чтобы встретить вооруженное вмешательство!

Глаза Наполеона вдруг загорелись, он пристально посмотрел на человека, осмелившегося, очевидно, от имени бунтовщиков, так прямо излагать положение вещей.

- Мы имеем достаточно силы, чтобы преодолеть сопротивление, дон Олоцага!

- Это известно мне, ваше величество, и все-таки, не успеют императорские войска перейти границу, как поднимется вся Испания. Опасность сплачивает людей. Найдутся народы, которые не останутся безучастными к ее судьбе, потому что они сочувственно встретили освобождение моего отечества от невыносимого ига!

Наполеон с удивлением смотрел на испанского дипломата, которого до сих пор не имел случая хорошо изучить. Олоцага продолжал свою речь.

- Италия, и особенно Германия, не останутся равнодушными при виде опустошения и гибели страны, на которую теперь обращено всеобщее внимание. Вся Европа восстанет, ваше величество, и все это ради королевы, которую осудила не только Испания, но и весь мир! Будьте милостивы, ваше величество, позвольте мне отвезти в Мадрид, куда я намерен отправиться, известие, радостное для моего отечества.

Наполеон стал бледен - по его нахмуренному лицу видно было, что с языка императора готов сорваться ответ, уничтожавший не только этого испанца, но и его страну. В эту решающую минуту на пороге соседней комнаты показалась императрица.

Слышала ли она смелую речь своего друга, или ее побудило к тому благородное сердце, бившееся для Испании, но она явилась, как ангел-хранитель отечества, чтобы своим присутствием не допустить роковых слов императора.

Наполеон взглянул на нее: прекрасные глаза Евгении, наполненные слезами, с мольбою взирали на него.

- Я пришла, ваше величество, постараться вызвать в вас сострадание к моей прекрасной родине, - сказала императрица.

Олоцага с поклоном посторонился. Наступила тяжелая минута ожидания - Наполеон, видимо, колебался.

- Вам предстоит разрешить вопрос об испанском престоле, - прервал Олоцага молчание, - обещаю вам от имени моих друзей, что вы не раскаетесь в своем великодушии!

- Через три дня вы узнаете мой ответ, дон Олоцага, - ответил император коротко и хмуро, и эти слова означали, что аудиенция, важная по своим последствиям не только для Испании, но и для всей Европы, окончена.

Через три дня Олоцагу посетил один из приближенных императора, объявивший ему в дружеской беседе, что французское правительство, побуждаемое, кроме того, английским и американским послами, высказавшимися в пользу временного правления Серано, Прима, Топете и Олоцаги, решило не вмешиваться в дела Испании, и желало бы для улучшения дальнейших отношений видеть снова дона Олоцагу послом Испании.

На такое решение Салюстиан даже не рассчитывал. Он чувствовал, кому обязан всем. Он горячо обнял генерала Гутиереса де Кастро, приехавшего с известиями из Мадрида и отправлявшегося губернатором в Бургос.

- Испания спасена, - сказал он ему после ухода приближенного Наполеона, - теперь будем надеяться на лучшее!

- Всем известно, дон Олоцага, что Испания многим обязана вам, - отвечал Гутиерес де Кастро.

Салюстиан поспешил в Мадрид вместе с губернатором Бургоса, который расстался с ним по дороге, чтобы отправиться к месту назначения.

Олоцага радостно въехал в столицу Испании, где ему устроили блестящий прием.

В скором времени начались выборы в кортесы, депутатам которого предстояло решить судьбу испанского престола. Салюстиан поспешил в Париж, чтобы в качестве испанского посла лично влиять на ход дипломатии. Это было тем более необходимо, что не только королева и ее приверженцы всячески старались сеять смуту и вредить временному правительству, в чем им охотно помогали иезуиты, но и сын дона Карлоса, против которого некогда сражались теперешние правители, заявил свои права на престол. Испанцы же наслаждались благами свободы - они могли свободно дышать, свободно молиться, свободно выбирать и оставались глухими ко всем заманчивым обещаниям искателей трона.

Однако тайные сторонники изгнанной королевы все еще находились в Мадриде и пользовались любой возможностью вредить новой власти.

Доказательством служил поджог больших казарм в начале 1869 года, а также следующий случай.

Олоцага, желая получать известия о ходе дел в столице из первых рук, определил своего брата секретарем кортесов.

В это время Топете должен был отправиться в Кадис. Его враги использовали это обстоятельство для своих целей.

Некий граф Фара, вероятно, подкупленный Гонсалесом Браво, воспользовался отсутствием Топете, чтобы на одном заседании палаты, когда зашла речь о флоте, выступил против него с обвинениями и клеветой. Целестино Олоцага готов был обрушиться на этого ничтожного человека с гневной речью, но, подумав, решил не горячиться и после окончания заседания послал к графу Фаре Кабаллеро де Родаса с требованием публично отказаться от своих слов и признать их ложью.

"Благородный" приверженец и друг бежавшего министра в ответ лишь рассмеялся и ответил, что охотно готов закончить за дона Браво тот поединок с Топете, если только Олоцага примет вызов вместо отсутствующего адмирала.

Целестино разгорячился до такой степени, что, не медля ни минуты, принял вызов графа Фары.

Серано пробовал удержать брата своего друга от дуэли с такими непорядочными людьми, как Браво и его сообщник, но Целестино был так возмущен наглым обвинением Топете, что принял дуэль на пистолетах.

Был ли граф Фара искусным стрелком, или Олоцага слишком горяч - но пуля сразила брата Салюстиана, и смерть его последовала так скоро, что поспешивший приехать брат уже не застал его в живых. Граф Фара отправился к Гонсалесу Браво сообщить о своем торжестве. Таковы были действия приверженцев Изабеллы.

УБИЙСТВО В БУРГОСЕ

Мы уже говорили, что патеры и монахи Санта Мадре заблаговременно бежали от гнева народа, так что произошло формальное выселение иезуитов и монахов, уже не чувствовавших себя так вольготно, как прежде. Большая часть их последовала с королевой за границу, с тяжелым сердцем и не менее увесистым кошельком, другая искала новых мест, где по-прежнему могла держать народ в невежестве.

По крайней мере, на первое время Мадрид избавился от этих тайных грешников и безбожных лицемеров.

Они убежали при первом луче свободы, чувствуя, что время их миновало. Санта Мадре был разрушен. Старое проклятие, тяготевшее над ним и повторяемое сотнями умирающих, наконец, обрушилось на его стены. Крепость старых предрассудков и фанатизма была уничтожена, и испанцы ликовали, празднуя победу.

Изабелла Бурбонская предпочла выбрать более удобное место и оставила уединенный замок По, разумеется, не без Марфори, сопровождаемая, кроме того, своими детьми, супругом и придворными.

По ее поручению были осмотрены лучшие виллы в окрестностях Парижа, и о покупке некоторых из них, стоивших огромных денег, уже велись переговоры - еще . одно доказательство, что финансы экс-королевы позволяли ей исполнять свои прихоти. Если припомнить и сосчитать суммы, отправленные в банки Англии и Франции, и те ежегодные почти сорок шесть миллионов реалов, которые она получала, будучи королевой, то можно представить, насколько истощена была страна, и как выиграла она, изгнав Бурбонское семейство.

Изабелла совершала с Марфори и супругом увеселительные поездки и вообще наслаждалась плодами захваченного с собой богатства.

Наполеон и Евгения, отказавшись от всякого вмешательства, однако, считали необходимым оказывать изгнанной королеве, имевшей право на их гостеприимство, должное внимание.

Император держал себя с Изабеллой так, словно она еще была на испанском престоле. При посещении королевского семейства он надевал ленточку ордена Изабеллы. Во время приема Изабеллы в Тюильри ей отдавались почести как царствующей особе.

Королева, не теряя надежды на свое возвращение, стала обдумывать предложение о передаче принцу Астурийскому испанского престола. Она надеялась таким образом снова обрести власть с помощью своего сына, и послала письмо старику Эспартеро, предложив ему регентство.

Старый герцог предпочел не отвечать на письмо, да и что мог он написать изгнанной королеве? Утешать ее? И вправе ли он пробуждать в ней надежды, которые сам осуждал? Он молчал, и это молчание тоже было ответом.

Благочестивый Кларет поддерживал связь с оставшимися в Испании братьями, страстно желавшими возвращения Изабеллы.

Всем было известно, что в Санта Мадре хранились огромные ценности, которые бесследно исчезли в ночь перед пожаром. Братья святого Викентия вместо того, чтобы положить их на алтарь отечества, прихватили с собой как свою собственность. Это незаконное похищение вызвало справедливое распоряжение временного правительства о переписи всего церковного имущества, чтобы его не могли присвоить частные лица. Губернаторы провинций получили приказ составить описи церковных имений и прислать их правительству.

Серано и Приму стало известно от некоторых преданных им монахов, что часть сокровищ Санта Мадре отправлена за границу, а другую присвоили бежавшие инквизиторы, один из них, Анастазио, находился в Бургосе.

Гутиерес де Кастро, как и другие губернаторы, получил приказание ревизовать сокровища Бургосского собора, - одной из богатейших готических церквей Испании, и прислать соответствующий документ. Гутиерес де Кастро не предполагал, что это поручение станет его смертным приговором, он еще не знал всей страшной силы иезуитов и приготовился исполнить распоряжение, касающееся переписи церковных имений.

Но молва гласила другое, и в то утро, когда губернатор со своими секретарями отправился в собор, среди монахов и собравшегося народа распространился слух, что Гутиерес де Кастро хочет ограбить церковь, а правительство присвоить награбленные сокровища.

На площади перед собором собралась толпа фамильяров и недовольных губернатором работников, перешептывавшихся с монахами. Недалеко от входа стояло несколько человек с неприятными лицами, среди них особенно выделялся юноша лет восемнадцати в бедной истертой одежде, провожавший губернатора ненавистным взглядом. Он был худ и невелик ростом. Когда-то черная, теперь порыжевшая грязная шляпа, низко надвинутая на лоб, бросала тень на бледное лицо с начинающейся пробиваться рыжей бородой.

- Он идет в ловушку, - прошептал стоявший около него фамильяр, - говорят, что ты служил у него писцом, Жозе?

- Не у него, а у его предшественника, - отвечал рыжебородый юноша, - когда он явился, меня прогнали.

- А, так ты пришел сюда с голодным желудком, плут! Не выпускай же его! Я помогу тебе.

- Мне приказано наблюдать, действительно ли этот Гутиерес де Кастро отважится ограбить церковь.

- Вероятно, по приказанию твоей матери? - спросил фамильяр.

- Разве тебе известно, кто моя мать? Я и сам не знаю этого.

- Мне как-то говорили здесь, в монастыре, что мать пиеца Жозе монахиня.

- Монахиня... я вырос среди чужих людей, и ни один не мог сказать мне правды.

- Ничего, надо самому стать кем-нибудь! Кто поручил тебе караулить здесь?

- Очень высокая особа, мой друг, монахиня королевы.

- Черт возьми! Патрочинио? Откуда она тебя знает?

- Она должна меня знать, - небрежно отвечал молодой человек, писец Жозе, - потому, что в награду обещала открыть очень важную для меня тайну.

- Вот какие связи могут иметь писцы! Послушай, если ты, в чем я не сомневаюсь, получишь доходное место в Париже, вспомни обо мне, тоже нуждающемся в деньгах. Слышишь, Жозе, не позабудь же!

- Нет, нет, - угрюмо отвечал юноша, - только я сам не имею еще ничего.

Во время этого разговора губернатор вошел в церковь, он велел затворить двери и поставить караул. В то же мгновение раздались грозные крики из монастыря и толпы на улице.

Чтобы водворить спокойствие и защитить губернатора во время исполнения им своих обязанностей, отряд волонтеров, пробившись сквозь толпу, прочистил себе дорогу к собору, однако не нашел там губернатора, ушедшего с каноником в ризницу.

Тем временем толпа вломилась в дверь и разбежалась по церкви и монастырю. Вдруг Анастазио Джусто, встав на ступени собора и подняв к небу руки, вскричал, обращаясь к монахам и фамильярам:

- Нас грабят... помогите, помогите!

Страшный вопль ярости, последовавший за этим позорным обвинением, потряс церковные своды... один фамильяр и писец Жозе бросились вперед.

- Долой губернатора и его приверженцев! Смерть грабителям! Гутиерес де Кастро и его секретари, удивленные криками, хотели пройти из собора в монастырь, чтобы спросить монахов, в чем дело. Едва губернатор вошел в церковь, как стоявшие впереди бросились на беззащитного и, не слушая его слов, пронзили кинжалами. Жозе и фамильяр обвили ему шарфом шею и поволокли на крыльцо.

Убитого таскали по улицам, пока волонтеры, усиленные конным полком, не схватили злодеев, очистили улицы и отнесли тело губернатора в ратушу. Секретари его спаслись бегством, хотя один из них и был ранен. Последовали многочисленные аресты, но главным убийцам удалось убежать. Убийца-фамильяр скрылся в Бургосе, а писец Жозе немедленно отправился в Париж, чтобы объявить монахине Рафаэле Патрочинио, что выполнил ее поручение.

Благочестивая сестра оставила замок По с королевой, желавшей, чтобы она проконсультировалась с известными врачами Парижа. Изабелла отвела ей несколько комнат и призвала к ней самых опытных врачей. Но и эти известные медики только пожимали плечами. Правда, один из врачей уверял, что болезнь вызвана ядом, но ничего положительного все-таки решить не мог.

Через несколько дней после бургосского убийства прислужница объявила монахине, не покидавшей постели, что какой-то молодой испанец, очень плохо одетый, настойчиво требует свидания с ней. Рафаэла Патрочинио тотчас 'же догадалась, кто был незнакомец. Она приказала привести к себе этого человека и оставить их одних.

Графиня не ошиблась - это был писец Жозе, которого она, хотя и видела впервые, но тотчас же узнала по сходству с отцом.

Писец Жозе, никогда не видавший своих родителей, с любопытством приблизился к постели больной.

- Какое известие вы принесли мне, молодой человек? - спросила она с сатанинской усмешкой.

- Доброе и желанное, благочестивая сеньора: сокровища бургосской церкви не достались губернатору, он умер, желая исполнить свое намерение.

- Бедняжка! Он был только орудием людей, овладевших Испанией. Он невольно вызывает у меня слезы, потому что стал жертвой своего усердия.

- Так вы желали бы, чтобы он привел в исполнение свой замысел? - сказал писец.

- Он умер как орудие тех проклятых, место которым в аду! Он - жертва мятежников Прима и Серано. Смерть, постигшая губернатора, должна поразить их, - говорила монахиня в сильном волнении, глядя на стоявшего перед ней бедного писца.

- Я исполнил ваше желание, теперь ваша очередь сдержать свое обещание, - сказал молодой человек тоном, живо воскресившим в памяти монахини прошлое.

- Помните ли вы какие-нибудь события из вашей юности, сеньор Жозе? - спросила больная.

- Только очень немногое.

- Расскажите это немногое, чтобы мне удобнее было открыть вам тайну вашего рождения!

Писец Жозе внимательно слушал: монахиня, очевидно, знала о нем больше, чем он сам.

- Как в тумане, я припоминаю, что к работнице, которую я называл своей теткой, приходила прекрасная бледная сеньора, она часто целовала меня. Однажды нашу хижину посетил монах с рыжей бородой.

- Говорил он с вами, Жозе?

- Нет, он только посмотрел на меня каким-то особенным взглядом, которого я никогда не забуду. Я никогда не видал его больше.

- Этот монах был вашим отцом, Жозе!

- Почему вы говорите в такой уверенностью, сеньора?

- Потому что он поручил мне взять вас на свое попечение в случае его смерти.

- Так он умер? - мрачно сказал писец.

- Он убит!

- Да, он хорошо позаботился о своем наследнике, - заметил Жозе с язвительной усмешкой, - у него даже в глазах написан голод.

- Не отец ваш виноват в этом, вы не можете сердиться на него.

- Он не оставил своему сыну хотя бы имени!

- У вашего отца похитили наследство, замок, даже имя, - продолжала монахиня с лихорадочным блеском в глазах, - но расплата наступит, вам предстоит отомстить за отца и себя.

- Я готов на это... говорите.

- Ваш отец был братом маршала Серано!

- Маршала Серано, который стоит во главе мятежников?

- Да, маршала Серано, который на этих днях будет провозглашен регентом Испании - он-то и похитил у вашего отца замок Дельмонте и наследство дона Мигуэля Серано, он-то и виновник вашего голода и бедности.

- Вы говорите правду?

- Клянусь всеми святыми, моим спасением, вы зоветесь Жозе Серано и лишены имени и наследства!

Писец слушал с возрастающим изумлением: этот бедный юноша, выросший в нищете, не знавший до сих пор ни отца, ни матери, не испытавший родительских ласк, проведший жизнь в борьбе с нищетой и бедностью, вдруг узнал, что может сделаться богатым человеком, что он племянник герцога де ла Торре, знатнейшего из испанских грандов! Глаза его заблестели, кровь бросилась в голову.

- Дон Жозе Серано Дельмонте был вашим отцом, вы его единственный наследник, вам принадлежит все, что отнял у брата Франциско Серано! Вы голодны, бедны и несчастны, не гневайтесь напрасно, а пишите в Мадрид и требуйте отчета от герцога де ла Торре, утопающего в роскоши. В бургосской церкви вы получите сведения. Ваш отец, Жозе Серано, признал вас своим кровным сыном.

Писец дико и неприятно засмеялся.

- О, какое у меня чертовски знатное родство, - язвительно сказал он, - а я, дурак, нуждался!

- Тогда как другие пользовались вашим богатством! Не пробуйте, однако, мирно добиваться того, чего должны требовать. Возьмите эти деньги. Отомстите за вашего отца, которого убили.

- Благодарю вас, сеньора, за эти сведения. Благодарю вас за все, я не Останусь бездеятельным. Если не добьюсь большего, то, по крайней мере, отомщу. Терять тут нечего. Жозе Серано - это все-таки имя, которое даст знать о себе. Назовите мне и мою мать, чтобы я мог доказать свое происхождение.

Рафаэла Патрочинио, помедлив, сказала:

- Имя вашей матери не имеет существенного значения, но, чтобы вы не думали, будто я хочу скрыть его от вас, ее зовут Франциска.

- Еще раз благодарю. Я отправляюсь в Мадрид.

- Вы явитесь вовремя, дон Жозе Серано!

- И вы услышите обо мне!

- Не пытайтесь мирным путем получить то, что должны требовать, повторяю еще раз. Ваш враг стоит во главе правительства, изгнавшего королеву!

Когда сын Жозе Серано ушел, монахиня с облегчением откинулась на подушки - она достигла своей цели. К тому же она чувствовала себя очень слабой и ожидала смерти, которая, впрочем, не пугала ее, потому что страдания были невыносимее смерти. Но она не подозревала, какими долгими они будут - сестра Патрочинио проживет до глубокой старости.

Писец Жозе немедленно отправился в Мадрид. План действия созрел в его уме еще по дороге: он купил хороший револьвер и знал теперь, против кого следует его направить - сын Жозе слыл отважным парнем.

Пока он спешит в столицу, напомним читателю, прежде чем завершить наш рассказ, еще о некоторых лицах и обстоятельствах, вероятно, интересующих его.

Старая Жуана испытала радость свидания с Энрикой и ее мужем в Дельмонте. Обе женщины плакали от радости, найдя друг друга невредимыми и счастливыми. Энрика и Франциско привезли в Дельмонте тело Аццо и поместили его в фамильный склеп.

Рамиро, граф Теба, дружески простившись с обитателями Дельмонте, отправился путешествовать по Германии, так как эта страна вызывала в нем большой интерес.

Завещание Аццо было выполнено. Сокровища цыганского князя очень пригодились пустой казне временного правительства.

Прим и Серано, в свою очередь, сделали неменьшие пожертвования. Но судьба Испании все еще не была решена: кто будет правителем? Кто получит в свое управление эту благословенную страну? Исполнится ли пророчество, сообщенное в начале нашего рассказа о том, что корона украсит голову Франциско Серано?

Кортесы решили судьбу Испании.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Франциско Серано - регент Испании

Звуки тысячи колоколов раздавались в Мадриде - правитель избран! Смутное время безвластия прошло. С быстротой молнии телеграф сообщил во все концы света известие: "Франциско Серано, герцог де ла Торре - правитель Испании".

К довершению счастья этого дома Энрика незадолго перед этим родила сына, получившего при крещении имя Аццо Серано, в честь человека, спасшего Франциско.

15 июня 1869 года Франциско Серано был торжественно провозглашен правителем - большой праздник для Мадрида, ставший лучшим днем жизни Серано и его супруги.

Возвратившись из Дворца кортесов в свой дом на Пуэрту дель Соль, он с жаром прижал к груди Энрику.

Франциско Серано был выбран волей всего народа, и мог честно сказать, что сам достиг той высоты, на которой стоял.

Просторная площадь заполнилась ликующей толпой. Каждый хотел выразить свою радость любимому герцогу да ла Торре, пожертвовавшему всем для спасения отечества.

Взоры всех были обращены на дворец и балкон регента, так что никто и не заметил пробиравшегося сквозь толпу юношу в запыленной одежде. Стоявшие вблизи граждане Бургоса, которые прибыли посмотреть на правителя, узнали в этом человеке писца Жозе. Он стоял, прислонившись к столбу, и равнодушно взирал на дворец правителя.

Жозе тщетно старался добраться до своего дяди. Его не пропускали, и тогда в уме его созрело отважное решение. Правая рука его находилась под плащом и как будто сжимала что-то...

Но кому было время и охота наблюдать за каким-то писцом, прислонившимся к столбу! Все взоры устремились на балкон, где только что герцог вышел благодарить народ.

Мужественная фигура Франциско Серано была прекрасна. Украшавший его маршальский мундир блестел на солнце. Он вышел с непокрытой головой. По правую руку от него находилась жена, левой он держал своего новорожденного сына.

Раздался взрыв восторга, тысячи шляп взлетели в воздух, изо всех уст вырвался приветственный крик.

Франциско Серано подошел к перилам балкона, в коротких, но теплых выражениях поблагодарил народ за доверие и любовь и, подняв правую руку, поклялся до конца дней заботиться о своих согражданах.

Тишина этой торжественной минуты была внезапно нарушена.

С площади раздался выстрел - за ним последовал отчаянный крик толпы.

Но Франциско Серано остался невредим. Предательская пуля, пролетев над головой, ударила в стену дворца. Правитель Испании даже не вздрогнул.

Несколько человек бросилось вслед за бежавшим с криками: "Изменник Жозе!", на Франциско Серано велел прекратить преследование.

Когда народ убедился, что герцог стоит цел и невредим на балконе рядом с Энрикой и держит на руках своего сына, раздался громкий одобрительный крик. Неудавшееся покушение только возвысило Франциско Серано в глазах людей, сделав его кумиром всей Испании.

Колокольный звон приветствовал спасенного герцога, на Прадо звучал салют.

Франциско Серано и Энрика принимали в праздничном зале своих друзей, чтобы в их кругу закончить этот радостный день. С наступлением вечера улицы и площади осветились огнями. Сам император не мог бы желать лучшего приема. С балконов свешивались персидские ковры, турецкие шали, гирлянды душистых цветов. Всюду горели щиты с именами герцога и его друзей. Целые огненные пирамиды пылали на площадях в честь регента.

Четверо гвардейцев - старые верные друзья, преодолевшие столько препятствий и одержавшие столько побед, достигли, наконец, желанной цели.

Имена Серано, Прима, Топете и Олоцаги горели не только огненными буквами на стенах празднично иллюминированного города, но и в сердцах ликующего народа.

Георг Ф. Борн - Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 9 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) по теме :

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 8 часть.
- Разве герцогини нет в замке? - удивился Рамиро. - Нет, но когда верн...

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 7 часть.
Вэтот вечер Рамиро отправился в развалины замка Теба. С тех пор, как в...