СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Евгения, или Тайны французского двора. 9 часть.»

"Евгения, или Тайны французского двора. 9 часть."

Хуан лежал в агонии.

- Маргарита, - прошептал он, - прощай!

Ниниас с дикой злобой вытащил из раны нож, всаженный по самую рукоять.

Еще три раза судорожно вздохнул Хуан, затем глаза его закрылись. Тогда убийца встал на колени возле мертвого.

Грек не поморщился. Довольный тем, что совершил убийство один, без Конона, он стал обыскивать карманы французского офицера, взял кошелек и бумажник, в котором находились банковские билеты, спрятал все это к себе и начал готовиться к тому, чтобы отрезать правую руку мертвого, которую следовало доставить тому, кто нанял его совершить это убийство.

Греки Каира и Порт-Саида узнаются по способу уродования своих жертв; они, так сказать, разделяются на секты, из которых одна отнимает руку у мертвого, другая известные пальцы, третья ухо или какую-нибудь . ю часть мертвого тела.

Египетское правительство знает это и тем не менее ничего не может сделать против этих злодейств и уродований. Греки как будто пользуются там привилегией совершать преступления, или правительство не имеет никакой возможности предупредить злодеяния, часто превосходящие своим зверством все, что только можно себе представить.

Впрочем, и в Берлине был несколько лет тому назад случай, напоминающий подобное зверство; мы говорим о страшном убийстве мальчика Корни, сопровождавшемся ужасными обстоятельствами, и вследствие которого внезапно и бесследно исчез один из attache при греческом посольстве.

Греки, кажется, сохранили со времен своего падения все те пороки, которые характеризовали именно то время и тот упадок и с которым стоит в известной связи преступление Застрова, томившегося в одиночном заключении в Берлине.

В основе всего этого лежит глубочайшее распутство; и выражение "заблуждение", которым стараются объяснить подобные действия приверженцы Спинозы, по нашему мнению, мало применимо в подобных случаях.

Злодейство грека Ниниаса было следствием не порочной чувственности, но алчного корыстолюбия и жажды убийства. Этот несчастный боязливо озирался, опасаясь не уличных сторожей, но своего товарища Конона; он боялся, чтобы тот не пришел и не потребовал половины добычи. Он не мог объяснить себе его отсутствия, хотя оно было до того желательно, что он, как свидетельствовали его сверкавшие злобой глаза, был в состоянии убить его самого.

Но Конон не приходил, он лежал в страшной ярости и страданиях в казарменной палатке, куда оттащил его Гассун.

Ниниас скоро покончил со своей страшной работой; он отыскал ножом сустав руки и отрезал ее от мертвого тела. Никто не потревожил его; замок был объят такой тишиной, как будто там все вымерли.

Гости хедива, жившие в замке, казалось, с таким удовольствием проводили время, что совершенно забыли о возвращении домой.

Грек спрятал мертвую руку в карман своего платья и потащил труп к мрачным водам близ замка.

Уже бесчисленное множество жертв поглотила эта мрачная глубина и скрыла их от взоров и розысков, так как ров этот был неизмеримо глубок и имел отвратительное иловатое дно, сокрывшее много жертв прежнего паши.

Ниниас столкнул франкского офицера, раздался плеск, затем мутная вода снова сомкнулась над мертвым, и ничто не выдавало места, где он был брошен в глубину. Хитрый и осторожный грек затер ногой кровавые следы.

Вдруг он услышал стук приближающихся экипажей. Жившие в замке иностранцы возвращались из дворца хедива.

Он спрятался в тени деревьев и оставил это место только тогда, когда все снова пришло в глубокое спокойствие.

На другой день был назначен отъезд императрицы Евгении и ее свиты. Эндемо с намерением выбрал этот день для свидания с греками у залива. Он увидел Ниниаса и подошел к нему с деньгами в руке.

Около того места, где они стояли, не было ни одного судна, так что они могли спокойно разговаривать.

Грек передал мертвую руку и получил условленную плату. Эндемо быстро спрятал кровавый залог совершенного злодейства.

Начались приготовления к отъезду императрицы.

Теперь только хватились Хуана. Он исчез бесследно.

Темные воды замкового рва не выдали того, что было сокрыто в их глубине.

Только Маргарита знала, что произошло, когда Мараньон с дьявольской улыбкой подал ей руку Хуана.

Она упала с криком ужаса. Когда она очнулась, Эндемо давно уже бросил в море немой знак совершенного преступления.

Бедная Маргарита скорбела и плакала день и ночь; теперь она чувствовала больший страх и ужас к злодею, с которым была соединена и от которого хотела избавиться во что бы то ни стало; его присутствие было для нее пыткой; она дрожала перед ним и не могла спать ночью, так как ей постоянно представлялись улыбающийся Эндемо и мертвая рука; вместе с Хуаном, которого сильно любила, она потеряла последнюю надежду; в нем она видела единственное, что еще привязывало ее к жизни, - теперь она была одинока, оставлена, без утешения и спасения.

XXII. ПРИНЦ ПЬЕР БОНАПАРТ

В парижском предместье Отейль находился один великолепный дом. Он принадлежал двоюродному брату императора, принцу Пьеру Бонапарту.

Наполеон имел много двоюродных братьев, которые все не отходили от него, чтобы разделить с ним его славу, величие, а главное - деньги.

Почти все эти принцы беспрестанно выпрашивали у императора подачки под разными предлогами, так как они не имели никакого состояния и были слишком ленивы, чтобы самим что-нибудь приобретать, но при этом они нисколько не хотели лишаться роскошной жизни принцев.

Парижане питали недружелюбные чувства к этим бесстыдным и негодным двоюродным братьям, за которых даже Людовику Наполеону приходилось часто краснеть!

Недавно еще один из них, принц Мюрат, избил и спустил с лестницы одного из своих кредиторов, требовавшего уплаты долгов. Чтобы замять это дело, император заплатил немедленно долг Мюрата и еще за побои.

Но принц Пьер Бонапарт подвергал опасности своим поведением не только свое собственное достоинство, как родственника императора, но и достоинство самого Людовика Наполеона.

Этот принц приходился двоюродным братом императору и был всегда грубым человеком, преданным низким страстям.

Будучи еще молодым, он убил в Риме молодую девушку. По закону следовало его расстрелять. Но папа, снисходя к его молодости и надеясь на его исправление, помиловал его, но выгнал из своих владений и послал в Америку.

Но Пьеру Бонапарту не особенно понравились условия американской жизни; в Америке смеялись над его титулом принца, которым он гордился.

Он возвратился в Европу, на родину Бонапарта - Корсику.

Здесь его вторично постигло несчастье убить своего ближнего. Но этим не кончилось: он совершил и третье убийство.

Познакомимся со вторым из этих подвигов достойного братца Людовика Наполеона. Это интересно в том отношении, что бросает последний, резкий свет на империю и ее сторонников.

Принц Пьер воротился на Корсику, и так как никогда не хотел трудиться, то тратил время на верховую езду и охоту, словом, прилежно отдавался всем так называемым благородным страстям. Он отправился однажды в не принадлежавший ему лес, где лесничий поймал его с убитым зверем.

Так как этот лес был собственностью частного человека, то лесничий счел своей обязанностью потребовать в суд принца как обыкновенного лесного вора.

Но это требование так рассердило Пьера Бонапарта, что он без дальних рассуждений прицелился из ружья и убил дерзкого лесничего.

Что же вышло?

Нашли несчастного лесничего мертвым в лесу, некоторые крестьяне слышали выстрел и потом видели принца, так что Бонапарт не мог увернуться!

Но подкупленные судьи Корсики нашли ему хорошую отговорку в виде необходимой обороны, и наш дважды убийца, от которого мир должен был освободиться еще при первом преступлении, снова остался безнаказанным, даже получил право напечатать оправдательный приговор за счет имущества убитого.

Ого, думал принц Пьер, это очень хорошо: чуть какой человек тебе в тягость или скажет что-нибудь поперек, то поступи с ним, как с лесничим.

Услышав, что Людовик Наполеон достиг императорского престола, он вспомнил, что приходится ему двоюродным братом! Это было как нельзя более кстати! Он имел много долгов и сделал столько девушек несчастными на Корсике, что подобно Бачиоки и всем другим достопочтенным братцам, уехал в Париж, выбрав ночку потемней.

Император заплатил долги и подарил ему дворец в Отейле, а несчастные девушки, которых он обесчестил, могли плакать и надеяться!

В Отейле стало покидать его счастье!

Принц Пьер Бонапарт познакомился с прелестной девушкой, дочерью рабочего, и скоро так далеко зашел, что родители узнали наконец, в чем дело.

Достопочтенный принц, разумеется, притворился, будто он ни в чем не виноват. Но отец девушки, решительный, сильный и высокого роста человек, не желавший, чтобы единственное его дитя было обесчещено Бонапартом, взглянул на это дело иначе и, вооружившись револьвером, отправился во дворец принца.

Произошла страшная сцена.

Отец девушки потребовал от Пьера Бонапарта удовлетворения, и когда тот по своему обыкновению хотел прибегнуть к оружию, чтобы отделаться от этого наглеца, то, к своему изумлению, заметил, что имеет дело с подобным себе мастером! Мощный плебей схватил маленького принца и, крепко держа его одной рукой, приставил ему к груди револьвер, требуя, чтобы принц в течение четырех недель женился на его дочери.

Принц Пьер, скрежеща зубами, должен был дать ему письменное обязательство, и через четыре недели, как назначил отец, состоялся брак!

Конечно, нельзя было завидовать судьбе этой несчастной, но по крайней мере честь ее была спасена!

Следовало полагать, что после этого урока принц Пьер Бонапарт опомнится, ибо увидел, что не всегда убийство сходит с рук; но урок, полученный принцем, имел для него совсем другие последствия!

Он купил себе карманный револьвер, который постоянно носил с собой, и так наловчился в обращении с ним, что нечего было и думать о вторичном нападении врасплох, подобно тому, какое он испытал от своего тестя.

Когда у него не хватало денег, он скучал, и чтобы достать денег, старался прислужить своему двоюродному братцу и с этой целью начинал восхвалять в газетах мудрость его правления.

Людовик Наполеон терпел в это время частые нападки; кровавые тайны его трона многократно обнаруживались. Говорили о декабрьских ночах с их бесчисленными жертвами, убийстве Камерата и других; французы возненавидели как Наполеона, так и окружающих его лиц.

В это время Рошфор стал смело говорить правду в своих газетах "Фонарь" и "Марсельеза", разумеется, это не понравилось императору и его двоюродным братьям!

Поэтому принц Пьер Бонапарт послал Рошфору вызов, так как не мог напасть на него ни на улице, ни в его доме.

Рошфор послал своих двух друзей и сотрудников Нуара и Фонвьеля в Отейль условиться с принцем о подробностях дуэли. Едва они произнесли несколько слов, не понравившихся Бонапарту, как последний выхватил из кармана маленький револьвер и выстрелил по обоим.

Нуар был смертельно ранен и упал; пуля пронзила его сердце. Фонвьель, к счастью, отскочил в сторону, так что предназначенная для него пуля задела только его платье.

Он вынес на улицу своего мертвого друга.

Это третье убийство, совершенное принцем, взволновало и привело в ярость весь Париж!

Принц Пьер хорошо видел, что жизнь его в опасности, что его готовы разорвать при первом удобном случае, и потому с хитростью лисицы решил, что лучше подвергнуться аресту, чем народной ярости.

Когда император и Евгения узнали об этом убийстве, ими овладел справедливый гнев, конечно, не по поводу самого злодейства, но потому только, что двоюродный брат не умел втихомолку обделать дело, не возбудив общественного мнения.

Следовало дать некоторое удовлетворение и тем успокоить общественное мнение, так как при погребении несчастного Нуара могло произойти возмущение. Правда, приняли на всякий случай меры предосторожности, расставили пушки и войска.

Что же сделали, дабы сохранить хотя бы видимость справедливости и удовлетворить раздражение народа?

Вместо того чтобы представить убийцу, Пьера Бонапарта, как и всякого другого, обыкновенному суду, составили особый суд из явных ставленников императора и поручили ему произнести приговор.

Действительно, это был сколько неловкий, столько дерзкий поступок. Предвидя, что заседания этого суда в Париже могут иметь самые дурные последствия, его отправили в Тур, где он должен был вынести приговор и где принц мог спокойно и безопасно появиться на скамье подсудимых!

Приговор, конечно, император определил раньше. Он не заключался, как следовало ожидать после стольких убийств, в наказании гильотиной, ссылкой в Кайену, куда ссылалось столько невинных, но в денежном штрафе в двадцать шесть тысяч франков, которые император же и уплатил, равно как и несколько тысяч франков для бедных города Тура, из благодарности к милостивому приговору.

Таков был исход злодеяния, возмутившего всех до глубины души.

Таково было наказание двоюродному брату Наполеона; принц и его семья не могли более чувствовать себя в безопасности в Париже, и Людовик Наполеон подарил принцу поместье, чтобы тот мог при первом удобном случае снова начать свое кровавое ремесло.

Число противников Людовика Наполеона возрастало; недовольные и озлобленные выступали на сцену; Франция походила на волнующееся море перед бурей; страна переворотов была издавна опасной ареной для всех властителей, хотя бы они были так же добродушны, как Луи-Филипп и несчастный Людовик XVI, или так же славны, как Наполеон I.

Евгения, пользовавшаяся в последние года сильным голосом в правлении, которая влияла на него и советам которой император всегда следовал, была угрюма и почти не выходила из своего будуара. Она придумывала средства не только удержать, но и укрепить трон; она хотела удовлетворить свое собственное честолюбие, льстя в то же время народному.

Устранением недовольных и величественным жестом, могущим занять внимание толпы, она надеялась осуществить свои планы.

Все ее мысли обратились к тому, чтобы придумать такой жест, на который само население могло бы громко и горячо отозваться, и план ее не замедлил осуществиться!

Но возвратимся к прерванной нити рассказа.

ХХШ. НОЧНАЯ КАЗНЬ

Несчастная Маргарита убежала к Долорес и Олимпио, которые с радостью приняли ее в своем отеле на Вандомской площади.

Содрогаясь, рыдая, она рассказала им о последнем злодеянии Эндемо! Долорес пришла в ужас, когда Маргарита упомянула о мертвой руке, не оставлявшей сомнения в том, что Хуан был убит по поручению Эндемо.

- Чаша терпения переполнена, - сказал Олимпио, и голос его звучал тем гневным и мрачным тоном, который всегда свидетельствовал, что Олимпио принял страшное решение. - Ряд его преступлений окончен - они известны Богу, который простит мне, если заступлю его место и положу им конец! Оставайтесь у нас, Маргарита, не бойтесь ничего. Вы под моей защитой!

- Благодарю, дон Олимпио, около вашей супруги утихают мои страдания и успокаивается сердце! Долорес понимает и знает все, чем я полна, ей я могу поверить все мои страдания!

- Бедная Маргарита, - ласково сказала Долорес и прижала глубоко взволнованную девушку к своему сердцу. - Я стану утешать и защищать вас, помогу вам все перенести!

- У Мараньона я погибла бы, - прошептала Маргарита. - О, это было ужасно!

- Верю вам, - отвечал Олимпио, - я удивлялся, как могли вы так долго терпеть.

- Сначала меня удерживало желание спасти несчастных, которых он хотел погубить.

- Вы сделали доброе дело, Маргарита, и Бог наградит вас за это!

- Потом жестокий страх, парализующий каждую мысль, каждое решение!

- Теперь вы останетесь у нас, - сказала Долорес голосом, полным глубокой любви. - О, какая радость отплатить вам за все добро, которое вы мне сделали!

Олимпио ушел в свой кабинет, оставив Маргариту на попечение своей Долорес; он не хотел медлить ни минуты. Приговор Эндемо был готов, и нужно было в следующую же ночь исполнить его, чтобы этот негодяй, считавший себя в безопасности в платье полицейского агента, не совершил новых злодейств.

Олимпио сел за свой письменный стол; лицо его было серьезно, лоб покрылся морщинами.

Он писал:

"Государыня! Нижеподписавшийся просит у вас приказания арестовать и казнить агента Мараньона, настоящее имя которого Эндемо, и который прежде выдавал себя за герцога Медина. Исполнение приказания и ответственность за него берет на себя Олимпио Агуадо".

Он сложил и запечатал письмо.

Затем написал приглашение духовнику императрицы и приказание агентам Шарлю Готту и Грилли явиться к нему около десяти часов вечера.

И эти письма он также запечатал. Потом позвонил.

Вошел преданный слуга Валентине Фигура его, прежде стройная и высокая, казалась теперь шире и внушала к себе почтение.

- Что угодно, дон Агуадо? - спросил он, остановившись около двери.

- Валентино, я дам тебе важное поручение, - начал Олимпио, - исполни точно и скоро мое приказание! Ступай в Тюильри и отдай это письмо дежурному камергеру, чтобы он его немедленно доставил императрице! Ты получишь приказ, разумеется, письменный, об аресте и казни Эндемо, называющегося Мараньоном!

- Слава Богу, - сказал Валентино, и можно было слышать, что слова эти были сказаны от всей души.

- Затем второе письмо отдай духовнику императрицы! Если он пожелает видеть приказ, то покажи ему его.

- Слушаю, дон Агуадо!

- Вот эти два письма доставь полицейским агентам - Грилли и Шарлю Готту!

При этих словах лицо Валентино, только что сиявшее радостью и удовольствием, приняло вдруг выражение недоумения.

- Значит, дон Агуадо, желаете поручить арест этим двум агентам? - спросил он.

- Нет, нет. Выслушай прежде все, что я тебе скажу. В обоих письмах ничего не говорится об аресте, так что Грилли и дядя д'Ор не знают, в чем дело. Повеления императрицы не показывай им. Я приглашаю их сюда в качестве свидетелей.

- Очень хорошо, дон Агуадо.

- Если они станут отказываться, ссылаясь на другие служебные обязанности, то скажи им три слова: "По велению императрицы"!

- Превосходно, дон Агуадо!

- Оттуда сходи на улицу Баньоле.

- Близ кладбища отца Лашез?

- Совершенно верно! В конце этой улицы стоит низенькое серое здание, отделенное от других домов длинным забором. В этом заборе ты найдешь дверь, которая приведет в обширный двор. Там спроси Гейдемана, парижского палача.

- Слушаю, дон Агуадо!

- Отдай ему приказ императрицы и скажи, что казнь совершится у него во дворе сегодня ночью. В полночь придут свидетели, духовник и преступник.

- А если Гейдеман пожелает переговорить с вами? - спросил Валентино.

- То может сюда прийти! В полночь я буду у него. С улицы Баньоле отправляйся в дом покойного маркиза Монтолона, там найдешь лакея Леона.

- Знаю его, дон Агуадо, знаю очень хорошо, - сказал Валентине исполненный радости, видя, что Олимпио доверяет ему важнейшее поручение.

- Леон решительный и сильный малый.

- И при том так же сильно ненавидит мнимого герцога, как и я, - добавил Валентино. - Стоит только сказать это имя, и он вспыхнет, как порох.

- Хорошо! Возьми Леона с собой на бульвар Bonne Nouvelle; ты знаешь дом, где живет так называемый полицейский агент Мараньон?

- Как не знать, дон Агуадо.

- Встаньте около дома и незаметно наблюдайте. Если Эндемо возвратится домой рано и уйдет с наступлением ночи, то следуйте за ним; если же он воротится домой поздно, то позаботьтесь о том, чтобы он не покидал больше дома. В одиннадцатом часу вы должны, во всяком случае, иметь его в руках, если нужно, употребите силу. Даю вам неограниченные полномочия. Если он станет сопротивляться, то свяжите его, посадите в фиакр и везите на улицу Баньоле. Три четверти двенадцатого он уже должен быть во дворе палача, где вы найдете меня. Ты все понял, Валентино?

- Все, дон Агуадо, только даст ли императрица повеление?

- Ты знаешь очень хорошо, в чем все дело, - сказал смеясь Олимпио, - будь спокоен! Ручаюсь тебе, что ты получишь приказ.

Эта уверенность окончательно успокоила Валентино; он взял все письма и немедленно приступил к исполнению возложенного на него поручения.

Олимпио потому мог так уверенно говорить о получении приказа, что знал. что Евгения не замедлит подписать его, если он, которого она слишком хорошо знала, возьмет на себя всю ответственность.

Евгения стала бояться Олимпио; она давно чувствовала, что находится в его руках, что его желания справедливы и скорее оправдаются перед Богом и людьми, чем ее прошлое. Много жертв принесла она ради своих эгоистических целей, между тем как Олимпио всегда служил своему убеждению и защите слабого, у которого отнимали его права.

Всегда! Даже тогда, когда он вместе с Клодом и Филиппо отдал свой меч дону Карлосу, он служил только обиженному в своих правах. Дон Карлос был братом короля Фердинанда, который самовольно издал закон, чтобы, ко злу Испании, престол перешел после него в руки женщины, прежний же закон Испании передавал трон дону Карлосу или Черной Звезде, за которого Олимпио точно также вступился бы, если бы был убежден в его правоте.

Не корысть и не честолюбие побуждали этого испанского вельможу, но убеждение, что он защищает правое дело. В этом убеждении он мог, после всего случившегося, рассчитывать на то, что Евгения, смиренно сознавшая его превосходство и свое поражение, не замедлит исполнить его требование.

Когда ушел Валентино, Олимпио отправился на улицу Орсей, No 25 рассказать дону Олоцага о смерти Хуана. В то же время он сообщил посланнику и другу Серрано, что он с супругой своей Долорес вскоре оставляет Париж и уезжает в Мадрид, чтобы там в мире и спокойствии провести остаток жизни.

- Я понимаю это, дон Агуадо, - с грустной улыбкой сказал Олоцага. - Это завидный жребий, Олимпио, ибо без борьбы нет истинного наслаждения! Мне не суждено такого счастья, я принадлежу к тем, которые вечно одиноки и живут воспоминаниями!

- Вы, дон Олоцага, нашли свое удовлетворение в дипломатии; вы, если можно так выразиться, сочетались с ней браком и думаете о том, чтобы этим союзом поддержать и поднять значение своего отечества. Это также прекрасная и высокая цель, дон Олоцага.

- Только одно обстоятельство упустили вы из вида, мой друг, - неблагодарность! Но и кроме того печально думать, что придется умереть в совершенном одиночестве, не имея никого, кто плакал бы у гроба! Вы, дон Агуадо, напротив, счастливы. Вы обладаете существом, которое делит с вами радость и горе! Поезжайте и найдите в моем прекрасном отечестве мир и спокойствие, которых я вам от души желаю.

Олоцага пожал руку Олимпио.

Когда Олимпио возвратился вечером домой на Вандомскую площадь, он поужинал вместе со своей женой и Маргаритой, а потом принял духовника императрицы, пунктуально явившегося по приглашению. Олимпио предложил ему подкрепиться стаканом темного испанского вина, так как ему предстояло сегодня долго не спать.

- Не знаю, достопочтенный отец, - начал Олимпио, - известно ли вам, для какой цели я осмелился пригласить вас.

- Ее величество милостиво сообщила мне, что дело идет о напутствовании одного приговоренного, - сказал духовник.

- Это напутствие будет очень непродолжительно, достопочтенный отец, и потому-то я пригласил именно вас, многоопытного, проницательного и мужественного отца. Это душа неисправимого грешника, которая должна предстать перед Богом, это страшный преступник, которого должна постигнуть земная кара!

- Все мы грешники, благородный дон!

- Но один больше другого, достопочтенный отец! Тот преступник больше, чем я, а я, может быть, еще больше, чем вы. Я это охотно допускаю! Но здесь дело идет не о раскрытии вины, которая тысячу раз доказана, а только о последнем духовном напутствии, в котором я не имею права отказать несчастному грешнику, - сказал Олимпио с решительностью, которая произвела впечатление на духовника. - Вам предстоит исполнить эту обязанность!

- Да поможет мне в этом Пресвятая Матерь Божия!

- Мне больше нечего разъяснять, достопочтенный отец! Вы, конечно, видели приказ императрицы, все остальное услышите от самого приговоренного! Не думайте, впрочем, что я принадлежу к тем, которые злоупотребляют своей властью для удаления ненавистных им людей; у меня есть такая власть, достопочтенный, благочестивый отец, я имею ее, но никогда не воспользуюсь.

Духовник Евгении, хитрый, старый иезуит с грушевидной головой, взглянул' с удивлением на Олимпио.

- Смотрите, - сказал он, - вы возводите на себя ложное подозрение!

- К этому я привык, достопочтенный отец, и нисколько не огорчаюсь! Главное для меня - внутренний голос и собственное убеждение! Внешний, ложный вид благочестия не трудно сохранить, но сознание, достопочтенный отец, остается у истины и знает все! Ну, мое сознание не смущает меня!

- Благо тому, кто может это сказать про себя, благородный дон!

- Да, благо тому! Я и вам желаю того же, - значительно заметил Олимпио, ибо знал, что этот иезуит раздавал беспрестанно отпущения, чтобы содействовать целям своего ордена и Антонелли. - Но я говорю не о том искусственном спокойствии совести, которое основывается на лживом изречении "цель оправдывает средства", нет, нет, достоуважаемый отец, такого подлога я не терплю! Только об истинном, внутреннем спокойствии говорю вам и его-то желаю вам!

Слуга доложил о прибытии полицейских агентов Грилли и Готта. Это обстоятельство было по душе духовнику, разговор с Олимпио тяготил его.

- Пригласи их сюда. Только одиннадцать часов, мы имеем еще четверть часа времени!

Духовник осушил свой стакан и встал, так как общество агентов оказалось для него неприличным, и он не хотел пить вино в их присутствии, как ни было оно прекрасно и соблазнительно.

Шарль Готт и Грилли вошли в комнату. Они были во фраках, белых жилетах и галстуках, как будто собирались на праздник. Валентино говорил с ними от имени императрицы, и они полагали, что во всяком случае будет кстати одеться в бальный костюм.

Олимпио взглянул на них со скрытой небрежностью и презрением.

- Подойдите ближе, господа, - сказал он, указывая на диван смущенным агентам, которые раскланивались с ним и с духовником императрицы. - Мы имеем четверть часа времени до начала дела, для которого я вас пригласил! Выпейте! Нам предстоит много работы, и потому будет полезно выпить немного вина.

Оба агента могли теперь еще менее, чем прежде, объяснить себе, о чем собственно идет речь. Вся сцена имела для них необыкновенный характер. Дон Агуадо был в генеральской форме, серьезен и как-то торжественен. К этому прибавьте его мужественную, представительную фигуру и присутствие духовника императрицы в полном облачении.

Грилли и Готт повиновались и заняли места.

- Представьте себе, какой удивительный вопрос пришел мне в голову прошлой ночью, - начал Олимпио, опершись о спинку кресла. - Вы будете смеяться, но когда не спится ночью, то часто представляются такие картины и вопросы, о которых обыкновенно не думаешь! Итак, я думал о том, кто из всех советников, чиновников и слуг, остался бы верен императрице, если бы по волшебству изменились обстоятельства и, как обыкновенно бывает в сказках, государыня сделалась бы скитающейся нищей.

Услыхав это, духовник всплеснул руками и вышел в другую комнату, между тем как агенты обменялись вопросительными взглядами.

- Я бы хотел знать, - продолжал Олимпио, - стали бы тогда министр Шевро, принц Мюрат и Бонапарт, графини Распони и madame Валентин, графиня Непполи, madame Тюр, генерал Морни и графиня Гажан, барон Давид и господин Себуэ - стали бы эти господа и тогда оказывать ей такое же расположение, как оказывают теперь! Вы, без сомнения, знаете, что все эти господа в настоящее время преданы Наполеоновской фамилии и часто являются свидетельствовать свое почтение! Это странная мысль, вижу я, так как вы не отвечаете мне, но в прошлую ночь она показалась мне очень естественной! Я задавал себе вопрос, останется хотя бы одна из этих личностей в Тюильри. О, число их бесконечно велико, и все они пользовались громадными милостями! Все эти баронессы Кассирон, мадам Виз, графиня Примоли и мадам Ратацци, князь Габриэли и графиня Авенти, сын Жерома Бонапарта, герцог Грамон, господа Руэр и Оливье, духовник императрицы и Гранье, откормленный газетный писака, останется ли хоть один из них при императрице, внезапно превратившейся в нищую? Об императоре я не говорю, у него есть маршалы Базен, Мак-Магон, Канробер, он имеет генерала Лебефа, Фальи, Винуа, но императрица? Вы молчите? Я желал бы знать, есть ли у нее один человек, который служил бы не из корыстных целей, а из любви? Вы никого не можете назвать? О, тогда императрица очень бедна, и нужно, чтобы она хоть раз увидела истинное лицо этих тунеядцев и прихлебателей и узнала бы их получше!.. Однако, господа, пора. Потрудитесь сесть со мной в экипаж.

Олимпио потешался смущением, в которое привел духовника и обоих слуг двора: но те почли Олимпио за странного человека, который говорит о вещах невозможных, значение которых им непонятно.

Они сошли вниз, где ожидал уже экипаж.

Олимпио принудил духовника занять в нем место; потом на задней скамейке сели Грилли и Готт; последним вошел Олимпио и сел возле достопочтенного отца.

Агенты надеялись теперь узнать о цели поездки, но ошиблись, так как кучеру заранее было сказано, куда ехать.

Четверка прекрасных жеребцов быстро помчала карету. Олимпио молчал и казался еще серьезнее, чем прежде. Экипаж повернул на улицу Баньоле.

Грилли и дядя д'Ор переглянулись: они начали понимать, в чем дело, когда экипаж остановился у дома Гейдемана и хозяин со свечой в руках вышел их встречать.

- Это обещает что-то торжественное, - шепнул Грилли, когда Олимпио и духовник вышли из экипажа.

- Покойник будет, - отвечал тихо дядя д'Ор, которому от всего этого становилось жутко.

Палач встретил поклоном генерала и духовника, затем также поклонился обоим полицейским агентам.

Фигура Гейдемана, освещенная пылавшей свечой, производила неприятное впечатление. Он походил в эту минуту на средневекового палача.

- Приговоренный на месте? - спросил Олимпио, входя с духовником в дом палача.

- Он доставлен мне четверть часа тому назад, - глухим голосом отвечал Гейдеман. В это время часы на церковной башне пробили двенадцать.

- Где агент Мараньон? - спросил Олимпио так громко, чтобы могли расслышать Грилли и Готт.

- В заднем строении, у слуг.

- А эшафот готов?

- Как приказано, благородный господин, смотрите!

Палач открыл заднюю дверь, которая вела на большой, обнесенный высокими стенами двор.

Олимпио со своими спутниками подошел к двери; они увидели посередине двора черный эшафот, наверху которого возвышалась гильотина.

Валентино и Леон стояли возле, с факелами в руках, между тем как служители Гейдемана оканчивали убирать помост.

Грилли со страхом смотрел на приготовления; дядя д'Ор угрюмо посматривал вверх на гильотину.

- Теперь, господа, позвольте представить вам приказ, вследствие которого казнь должна состояться в эту ночь, - сказал Олимпио таким твердым и серьезным тоном, что никто не осмелился возражать. - Вы получили приказ? - обратился он к Гейдеману.

- Он у меня, - ответил палач и отворил дверь в другую комнату, из которой его несчастная дочь, жертва Персиньи, утащила некогда ключ, чтобы спасти Камерата. - Войдите!

Четыре господина повиновались приглашению. На столе посредине комнаты горела лампа; Гейдеман достал бумагу и положил ее на стол.

- Достопочтенный отец, - обратился Олимпио, - вот бумага.

- Проводите меня к осужденному, - обратился духовник к палачу, который со свечой в руках пошел вперед.

Оба они оставили комнату.

- Вы, господа, будете свидетелями казни, которая совершится в эту ночь! Приглашаю вас взглянуть на повеление о казни. В нем говорится, что преступник - Эндемо, который, как полицейский агент, присвоил себе имя Мараньона. Число преступлений его бесконечно. Вы должны быть свидетелями его показаний.

Шарль Готт и Грилли посмотрели на документ и признали его подлинность.

- Духовник императрицы приготовляет осужденного к смерти, - проговорил Олимпио. - Последуйте за мной во двор, где приготовлен эшафот!

Оба полицейских агента повиновались; они со страхом и ужасом смотрели на могучую фигуру, которая умела повелевать; невольно следовали они за ним по деревянной лестнице во двор.

Между тем как Леон продолжал неподвижно стоять с факелом возле эшафота, Валентино приблизился к своему господину.

- В три четверти двенадцатого доставили мы мнимого герцога к палачу, - доносил он тихо.

- Где вы его нашли?

- В постели! Мы принудили его одеться, стащили в экипаж и привезли сюда!

- Знает он свою участь?

- Он узнал ее, как только увидел меня!

- Сопротивлялся он?

- Вначале. Но потом, как все трусливые грешники, совершенно пал духом! Он дрожал, зубы его судорожно стучали, холодный пот катился со лба, когда мы сдали его здесь палачу.

- Я думаю, негодяй притворяется.

- Это ему мало поможет, дон Агуадо, - заметил Валентино, - там наверху умолкнет притворство!

Он указал на гильотину.

Грилли и дядя д'Ор воспользовались этим временем, чтобы отойти несколько в сторону.

- Если бы не было здесь духовника императрицы, - сказал первый тихо, - то я принял бы все это за обман!

- Нет, - возразил дядя д'Ор, - разве вы не знаете этого Олимпио Агуадо?

- Я знаю только, что Бачиоки его ненавидит и что...

- Все это миновало, - перебил его тихо Шарль Готт. - Слово его сильно. Рассказывают удивительные вещи.

- Скажите, что же рассказывают?

- Что он всесилен и что императрица делает все, что он приказывает! Письменный документ в наилучшем порядке! Дон платит Мараньону за его дела его собственной кровью!

- Ого, надо, значит, чертовски беречься этого генерала Агуадо! Он теперь не узнает, что мы...

- Именно потому что он нас знает, он и взял нас свидетелями, дабы мы видели, какие последствия грозят тому, кто служит его врагам и вредит ему.

- Мараньон действительно поступал ужасно, - проговорил Грилли, бросив удивленный взгляд на Олимпио.

- Он исполнял только повеления Бачиоки, следовательно, и приказания императрицы.

- А теперь же по их приказанию будет сам казнен.

- Это всегда так, разве вы этого не знаете? Он наказывает Евгению, убивая ее оружие, но тише, дверь заскрипела...

Грилли и дядя д'Ор посмотрели на неприветливое строение позади двора.

Около двери виднелись две темные фигуры - это, без сомнения, вели приговоренного.

Олимпио взял с собой указ и держал его в одной руке, в другую он взял факел.

Он взошел на ступени эшафота; его высокая, мощная фигура производила при красноватом освещении ужасное впечатление; он походил на рыцаря тайного Вестфальского суда или северного богатыря, исполняющего Божий приговор; было что-то сверхъестественное в его неподвижно стоявшей геркулесовской фигуре, так что стоявшие подле него два помощника палача не могли скрыть своего удивления.

Темные фигуры обозначались теперь яснее, двое слуг несли впереди два больших фонаря, позади них двое других вели приговоренного, который неистово сопротивлялся.

Гейдеман следовал за ним.

Последним шел, опустив голову и сложив руки, духовник, напутствие и утешение которого преступник отверг с ругательством и оскорбительным презрением.

- Это убийство! - кричал он теперь. - Постыдное убийство! Все вы наемники моих врагов! Проклятие вам! Неужели здесь нет никого, кто согласился бы исполнить еще одно мое поручение? Предлагаю золото, много золота, только до завтра повремените казнью; вы все обмануты, я не должен умирать! Если я иду на эшафот, то со мной должны идти тысячи, которые были моими соучастниками.

Слуги, державшие Эндемо, повалили его на землю. Он заметил обоих агентов.

- Помогите мне, Грилли и Готт! Защитите меня! Спасите меня! Разве вы не видите, что со мной хотят сделать!

Эндемо смотрел на них, широко раскрыв глаза; лицо его было ужасно бледно, оно выражало предсмертный страх; волосы ниспадали на лоб, с которого струился пот; губы были бескровны.

- А, и вы не поможете мне, вы хотите видеть, как меня убьют, - кричал он, скрежеща зубами. - Тогда и вы должны идти со мной, вы не лучше меня!

Слуги доволокли Эндемо до самых ступеней эшафота, который тускло освещался факелами Олимпио и Леона.

Гейдеман взошел на ступени, Олимпио и духовник последовали за ним; двое слуг с большими фонарями встали по обе стороны гильотины.

Леон и Валентино, равно как и оба полицейских агента, остались внизу.

Когда Эндемо, которого подняли наверх сильные помощники палача, увидел Олимпио, стоявшего с факелом возле Гейдемана, его лицо исказилось еще ужаснее, и яростный вой вырвался из его уст.

- Смерть ничто, я сто раз пренебрегал ею, но мое падение и торжество вот этого приводят меня в бешенство, не дают мне умереть!

Эндемо хотел вырваться и броситься на Олимпио, который неподвижно стоял, но один из прислужников палача набросил ему на голову плотный черный платок и так сильно стянул, что негодяй захрипел.

Олимпио передал палачу бумагу.

- Вяжите его, - приказал Гейдеман.

Слуги связали ремнем руки и ноги Эндемо и сняли платок с его головы; он увидел теперь, что ярость его бессильна, а смерть неизбежна.

- "Именем императора, - читал палач громким голосом, держа в руках документ, на который падал свет факела, - мы признали справедливым и повелеваем, бывшего полицейского агента, Мараньона, называемого Эндемо, за повторение преступлений против жизни других, наказать смертной казнью через гильотину. Дано в Тюильри, за императорской подписью и печатью".

Эндемо захохотал с отчаянием и ужасом. Палач откинул свой длинный, черный плащ. Олимпио приблизился на один шаг.

- Ты стоишь на пороге смерти, - сказал он громким и торжественным голосом, - исчисли ряд своих преступлений! Только один раз ты можешь умереть, хотя заслужил это сто раз! Признайся же в своих злодеяниях, чтобы тебе легче было сложить свою голову!

- Да, - вскричал Эндемо, с отвратительно торжествующим выражением, - да, я перечислю их; это доставит мне наслаждение, и только одно оплакиваю я, только одно не дает мне умереть: что вы и Долорес остаетесь вместе жить!

- Признавайся, - сказал Олимпио.

- Сельский старшина из Медины был первый, кто пал от моей руки; потом последовал старый Кортино, которого я убил при помощи одного матроса, Долорес знает это! Я, Эндемо, был тот, который засыпал подземный ход в Севастополе в надежде, что вы погибнете там, как пойманные крысы! Я пытался умертвить вас при помощи камышинской красавицы, но и здесь вы увернулись! Тогда я принес, чтобы погубить вас, бомбы в ваш дом и отравленное вино в вашу камеру, - о, я знаю, кто выдал меня, я знаю все, и Маргарита была бы наказана смертью, если бы вы не помешали мне! Ее мать, Габриэль Беланже, пала от моей руки, равно как и принц Камерата! Это я в Фонтенбло нанес ему смертельный удар!

Эндемо с возрастающей яростью и злобой, от которой задыхался, перечислял свои злодеяния; он умолк на мгновение.

- А Хуан, мертвую руку которого ты показывал? - спросил Олимпио.

- Я нанял в Каире двух греков, потому что сам не мог исполнить этого! - вскричал с торжеством Эндемо. - Хуан любил Маргариту, поэтому я принес ей в подарок мертвую руку!

Духовник и свидетели ужаснулись от такого зверства; даже палач, который видел и слышал многих преступников, с удивлением посмотрел на Эндемо, которого он не мог не оценить.

- Вы все слышали признание приговоренного, - сказал Олимпио громким голосом. - Если только возможен справедливый смертный приговор, то топор палача исполнит его теперь!

- Только вы каким-то чудом избежали моих рук, - проговорил преступник и бросился бы в эту минуту на Олимпио, чтобы излить свою ярость и гнев, если бы не был связан по рукам и по ногам.

- Молись, - приказал Олимпио твердым голосом. Духовник подошел к Эндемо.

- Не подходите ко мне близко, - закричал тот, - утешайте лишь преступников двора! Если бы вы могли спасти меня от смерти, тогда бы я стал вам верить и молился бы сряду три дня и три ночи, после чего попросил бы у вас отпуск на столько, чтобы вот тому загасить светоч жизни! Можете вы это? Нет! Ну, так ступайте прочь от меня!

Духовник сложил руки, встал на колени и едва слышно произнес молитву.

- Становись на колени, - произнес Олимпио повелительно. Прислужники палача поставили Эндемо на колени.

- Молись и не истощай терпения своего судьи.

Осужденный посмотрел на гильотину и на стоявшего с засученными рукавами помощника палача, который только ждал приказания, чтобы схватить его, и задрожал; зубы его громко стучали.

- Исполните свой долг, - сказал Олимпио палачу.

Палач подошел к боковой балке гильотины, на которой находилась пружина. В то же мгновение прислужники бросились на Эндемо, чтобы привязать его к плахе.

Зверская ярость снова пробудилась в нем: он так сильно укусил за руку одного из прислужников, что тот с проклятием отдернул ее.

Помощники Гёйдемана грубо притащили его к гильотине, всадили голову в вырез и так туго затянули ремень, что Эндемо почти задохнулся.

Палач дотронулся до пружины.

Сверкающий топор послушно совершил свой путь; острое лезвие отделило одним ударом голову от туловища, которое глухо упало на черный помост; брызнула струя крови.

Эндемо был казнен.

Земля освободилась от дьявола, который в жизни своей ничего не делал, кроме зла.

По приказанию Олимпио голова и туловище были положены в цинковый ящик и отосланы в Медину для погребения.

Через несколько недель Маргарита ушла в монастырь, чтобы укрепиться там духом и найти мир и спокойствие, которых ей пожелала Долорес.

XXIV. ОЛИВЬЕ И ГЕРЦОГ ГРАМОН

Мы уже сказали, что при дворе совершились перемены, богатые последствиями, и что министры не оправдали чаяний, питаемых французским населением.

Морни, сводный брат и советник Наполеона, умер незадолго перед тем в одном из своих путешествий. Персиньи, пожалованный в герцоги Шамаранда, женился на богатой русской и удалился от общественной деятельности, потому ли что уже предвидел гибель империи, или по другим причинам. Невеста принесла ему в приданое семь миллионов; но бывшему вахмистру Фиалену, ныне господину Персиньи и герцогу Шамаранда, этого было недостаточно. У жены его был брат, шестнадцатилетний мальчик, обладавший также семью миллионами! И этого мальчика нашли в одно прекрасное утро мертвым в постели! Герцог наследовал громадную сумму, но общественное мнение называло его убийцей молодого русского, поэтому-то он и уехал.

Теперь он стал набожным, достопочтенным человеком.

Он основывает школы и больницы и оставляет дырявое государственное судно, чтобы возможно незаметным образом спасти свои миллионы и жизнь!

Но нашлись другие кандидатуры, которые заняли места прежних!

Гаусман, сенский паша, также бежал, и его место занял известный Шевро, скоро ставший министром императрицы.

Добрый барон Гаусман, как и все градоначальники в больших городах, неслыханным образом опустошал городской карман, что вело, конечно, постоянно к новым налогам! Наконец, он бежал, провожаемый проклятиями парижан, которые были так дерзки, что потребовали отчета в его финансовом хозяйстве и бесчисленных миллионах! Он уехал в Италию и с неслыханным бесстыдством объяснял оттуда, что он бедный человек и владеет только несколькими стами тысяч франков, которые сберег от своего жалования!

Наследовавший его место Шевро был прежде префектом Нанта и Лиона. Он обожал Наполеона, и потому его надо было наградить и возвысить, несмотря на то, что в Лионе он распорядился с общественным имуществом точно так же, как Гаусман в Париже!

Теперь этот несравненный Шевро сделался министром императрицы, и в одной из последних глав мы увидим, как он, подобно обыкновенному вору, насмеялся над этим доверием, хотя самые высшие ордена и почетные знаки украшали его грудь!

Это тайны Тюильри, которые до сих пор оставались нераскрытыми или недостаточно известными, хотя мы ручаемся за их правдивость во всех частях.

Кроме министров, к которым мы теперь вернемся, должно упомянуть еще об одном высшем государственном чиновнике. Мы говорим о старом Девьенне, президенте Парижского кассационного суда.

Он являлся, до поступления Маргариты в монастырь, в дом Олимпио, чтобы в качестве посредника Наполеона купить у прежней его любовницы вечное молчание о тайне! За это седовласый президент предлагал дарственную запись на замок Муши. Ему пришлось выслушать презрительный отказ. Маргарита объявила посреднику, что отреклась от мирских интересов и почла за лучшее для своего измученного женского сердца удалиться под мирную сень монастыря.

Олимпио, знавший насквозь первых государственных мужей, уже предвидел падение. Долорес страстно желала уехать в свое отечество, спокойно насладиться достигнутым, наконец, счастьем, и Олимпио обещал исполнить ее желание, лишь только сделает последнее, что считал своим долгом.

Мы видели в первой главе этого рассказа, что на балу в Тюильри в 1870 году война против Пруссии считалась уже решенным делом.

Олимпио посвятил в эту тайну Олоцага, и хотя ему говорили, что эта война необходима для успокоения возбужденных умов, однако он пророчил, что война приведет империю к гибели.

Он не хотел служить этому несправедливому, бесстыдно вынужденному кровопролитию, он хотел, напротив, воспрепятствовать ему.

Но министр Оливье, слабое орудие императора, кукла императрицы, подал голос за войну, потому что оба они желали того и считали необходимым, дабы занять население.

Евгения еще сильнее стала требовать войны, когда узнала, что принц Леопольд Гогенцоллерн, которого испанцы тогда хотели иметь королем, отказался от предложенной ему руки одной из ее племянниц.

Отказ немецкого принца от предложенной ему короны не мог заставить тюильрийское общество отказаться от задуманного плана, так как Евгения, исполненная гнева, желала отомстить немцам.

Кроме того, принц Наполеон и министр Грамон были слишком заинтересованы в делах биржи, чтобы желать войны как средства к своему обогащению.

Герцогу Грамону особенно хотелось поправить свои денежные обстоятельства, и потому он горячо представлял императрице, что отказ немецкого принца не может служить достаточным поводом к отказу от войны.

Этот благородный герцог принадлежал к тем низким натурам, которые готовы служить всякому патрону с одинаковой преданностью и верностью. В царствование Луи-Филиппа он был его горячим приверженцем, когда же вступил на престол Наполеон, он примкнул к нему, чтобы поправить свои денежные обстоятельства, в которых он вечно испытывал затруднения при его баснословно расточительной жизни.

Теперь он стал министром иностранных дел и думал воспользоваться этим местом для того, чтобы, подобно большей части наполеоновских ставленников, приобрести несчетное богатство.

Через несколько дней после большого праздника в Тюильри, на котором военный министр уверял, что войска готовы к бою, Евгения сидела в своем будуаре; она была полна веры и надежды! Она сейчас только говорила с Оливье и услышала от него, что он добился от палаты кредита на нужные миллионы и согласия на войну; она всегда смеялась над тупостью и нелепостью этого министра, но теперь должна была согласиться, что тот министр понял, однако, как провести то, что она желала; за это она его милостиво отпустила, посвятив предварительно в тайну своего плана, который особенно занимал ее в эти дни приготовлений!

Евгения хотела, чтобы император, для приобретения снова популярности и любви армии, принял командование, хотя он был так дряхл и слаб, что совершенно не мог выносить верховой езды, и поэтому должен будет объезжать поля битвы в экипаже. Но Евгения желала этого и знала, что устроит это! Люлю должен был сопровождать императора; сама же она хотела остаться регентшей; этого ей хотелось во что бы то ни стало, для чего она и склонила на свою сторону Оливье.

Воодушевленная высокомерными надеждами, Евгения писала своей матери, что наконец настало время отомстить немцам и что она возьмет бразды правления в свои руки.

Вдруг она услышала шум за портьерой, отделявшей будуар от комнаты, где была библиотека. Евгения была одна; откуда мог произойти этот шум...

Она оглянулась.

Портьера раздвинулась.

Евгения побледнела, перо выпало из ее рук.

В дверях показалась высокая, могучая фигура Олимпио, который всегда представал перед ней, подобно воплощенному голосу ее совести или всезнающему пророку.

Она боялась этого Олимпио Агуадо, дрожала перед ним; он являлся ей как невидимый дух; чего хотел он в этот час, когда она достигла высочайшей степени своего могущества, крайней цели своих желаний?

Олимпио вступил в будуар и задвинул за собой портьеру, потом приблизился к императрице, которая привстала и неподвижно смотрела на него, как будто окаменев от его взгляда.

Она опомнилась, думая, что Олимпио пришел к ней по делу Хуана, и у нее был готов ответ, которым она надеялась его удовлетворить.

Странно! Евгения боялась этого испанского дона, и однако в тихие часы питала к нему совершенно другое чувство - ей казалось тогда, что она должна привязать его к себе, что он ей необходим, что она в нем нуждается.

Олимпио молча поклонился.

- Я догадываюсь о причине вашего прихода, дон Агуадо, - обратилась к нему Евгения на испанском языке, чтобы никто из бывших в приемной не понял, о чем она говорит с этим таинственным гостем. - Я получила собственноручное письмо хедива.

Олимпио молчал, ни один мускул его серьезного, мрачного лица не дрогнул.

- Молодой офицер, которым вы интересуетесь, дон Агуадо, - продолжала Евгения, чтобы прервать молчание, производившее на нее тяжелое впечатление, - отомщен. Через одного из невольников хедива удалось поймать обоих преступников и казнить. Вице-король очень опечален этим происшествием и утешается только тем, что оба убийцы не его подданные, а греки.

- Казнь не может возвратить мне юного друга, которого я оплакиваю и который во цвете лет нашел смерть в далекой стране! Но я привык к потерям - из трех моих друзей не осталось в живых ни одного, вы это знаете! Благодарю вас за сообщение, - продолжал он после небольшой паузы. - Однако другая цель привела меня сюда - вы решили начать новый поход, новое кровопролитие.

- Император вынужден начать эту войну, дон Агуадо!

- Император в руках дурных советников. Откажитесь от этой войны, которая готовит вам гибель.

- Это невозможно, теперь все должно решиться военным успехом! Я надеюсь, что на этот раз пророчество ваше не сбудется! Мы превосходим противника войском и оружием; победа неминуема, дон Агуадо, Франция того желает!

- Франция желает и ей нужен мир. В последний раз являюсь к вам, чтобы убедить вас вернуться, в последний раз Олимпио пытается спасти вас.

- Спасти? - холодно и самоуверенно сказала Евгения. - Вы слишком мрачно смотрите!

- Вспомните о дяде императора, вспомните о проклятии несчастной Шарлотты!

- К чему... напоминания? - прошептала Евгения, опираясь на свой роскошный письменный стол.

- Слушайте меня, пока еще не поздно. Вы окружены неблагодарными, корыстными предателями, которые покинут вас, лишь только увидят первую неудачу вашего оружия, - сказал Олимпио твердым голосом.

- Я не ожидаю такой возможности, не верю в нее. Пруссия совершенно одна, остальные немецкие государства с радостью встанут за нас или, в самом неблагоприятном случае, будут нейтральны! Наши войска через четыре недели будут уже за Рейном, и дурные советники возвысятся до титула князей!

- Слепая, - прошептал Олимпио, сделав шаг назад, затем громко продолжал: - Вы вспомните мои слова, когда тщетно будете звать своих любимцев, которых одарили своим доверием! Тогда будет поздно, тогда все будет потеряно! У вас нет никого, кто был бы вам верен в несчастье.

- Ошибаетесь, - вскричала Евгения в лихорадочном возбуждении, - я полагаюсь на Оливье и Грамона!

- Они первые оставят вас!

- Затем Шевро, который верен мне, Руэр...

- Они будут заняты своим богатством, которым обязаны вам; для вас у них не будет времени!

Евгения припомнила другие имена, чтобы убедить Олимпио в невозможности его предположений.

- А герцогиня Боссано, княгиня Эслинген?

- Для несчастной императрицы их не будет! У вас нет никого, Евгения, кто был бы верен вам в беде. Для этого нужно раздавать любовь, а не золото и почетные места, для этого нужно делать добро, а не расточать ордена и знаки неблагодарным любимцам. Вы будете покинуты и несчастны!

- Наконец, - вскричала Евгения, как бы объятая сомнением, - вы будете при мне!

Императрица, полная ожидания, посмотрела блестевшими от возбуждения глазами на того, который имел над ней таинственную власть; она напряженно ждала его ответа.

Олимпио пожал плечами.

- Как! - сказала она. - Значит, вы только высказали то, чтс внутренне чувствуете?

- Я уезжаю с женой в Испанию, чтобы после долгого периода тяжелых ударов судьбы и борьбы насладиться спокойной жизнью.

Евгения чувствовала контраст, представленный ей Олимпио; она очнулась при этих словах, ледяная улыбка скользнула по ее лицу.

- Утешимся, дон Агуадо, ваш страх и ваши картины никогда не осуществятся, - сказала она гордо, - мы предаемся фантазиям и небылицам.

При этом она принужденно засмеялась.

- Мое последнее слово, для которого я сюда пришел: воротитесь, еще есть время! Не пренебрегайте моим советом, сжальтесь над собой! С вами падет вся Франция! Своим поступком вы сделаете страшный грех, и вина ваша погубит вас.

Евгения отвернулась; необъяснимая борьба волновала ее душу; она колебалась. Когда она оглянулась, Олимпио уже исчез.

Был ли он ее добрым или злым гением? Этого вопроса она не могла решить.

Ее судьба была определена! Олимпио ничего не мог в ней изменить!

Через несколько дней, (3) 15 июля 1870 года, последовало объявление войны Пруссии.

Толпы народа собрались около Тюильри, раздавались громкие крики одобрения. Наполеон и Евгения вышли на балкон благодарить народ.

Императрица сияла от счастья, она не сомневалась, что решение ее правильно и что надежды не обманут ее!

Когда же она снова вышла на балкон раскланяться с народом, она увидела нечто, от чего побледнела и что произвело на нее такое ужасное впечатление, что она была принуждена ухватиться за перила балкона.

Внизу стоял Олимпио, который, точно привидение, вышел из земли, чтобы в эту минуту еще раз напомнить ей ее долг и отравить ее счастье и надежды; висевший на его груди бриллиантовый крест был черен. Ни одного камня, ни одной звезды, ни единого луча не блистало из него... все они, все угасли, как некогда звезда первого Наполеона, когда он отправился в Россию.

Евгения вздрогнула.

Когда же она вернулась вместе с Наполеоном в зал, где ее ожидали льстивые сановники, навстречу к ней вышел герцог Грамон с только что полученными депешами.

Император распечатал и молча передал их бледной, томившейся ожиданием Евгении. Депеши говорили, что южная Германия на стороне Пруссии и что вся Германия поднимается как один человек! Перед глазами Евгении стоял образ Олимпио с черным крестом, на котором даже последняя звезда угасла.

Она слышала его слова: первое поражение, которое она считала невозможным, сделалось теперь фактом... Она гордо выпрямилась.

- Идите, - сказала она императору. - Быстрое и смелое продвижение удержит лавры в наших руках.

XXV. ВОЙНА НАЧИНАЕТСЯ

Людовик Наполеон, желая узнать, расположена ли Франция к нему и Евгении, вывел на сцену весной этого года народное голосование. При этом плебисците, в котором должна была участвовать и армия, обнаружилось, что некоторые части войска подали свои голоса против Наполеона. Эти полки, в числе которых было много африканских, должны были в наказание составлять форпосты и быть по возможности совершенно уничтожены.

Главная армия под начальством Базена, Канробера и других стянулась у Меца, а Рейнская армия под начальством Мак-Магона - в Эльзасе. Меньшие отряды под начальством Фальи и Фроссара держались вблизи основных сил.

Эти приготовления сопровождались блестящими празднествами и хвастливыми обещаниями. Уже отчеканили медали, которые предназначалось раздать при вступлении войск в Берлин, Мюнхен и в другие главные города Германии.

Людовик Наполеон передал регентство императрице и потом, вместе с дитятей Франции, отправился на театр войны. 28 июля он прибыл с четырнадцатилетним мальчиком в Мец; войска ликовали, и император имел в этот день наилучшие надежды на блестящий успех.

Особенно много ожидал он от одновременного наступления морских и сухопутных сил, так как со всех сторон его извещали, что все приготовления давно окончены!

Несмотря на все это, день проходил за днем, а французы и виду не показывали, что намерены наступать и оправдать свои хвастливые угрозы перейти 1 августа Рейн, а 15 августа, в день Наполеона, вступить в Берлин.

Император получил здесь известие об огромной силе немецкого войска и его единодушном настроении, что далеко не понравилось ему. Кроме того, депеши адмиралов сообщали ему, что нападение на берега Немецкого моря сопряжено с трудностями, ибо воды его совершенно неизвестны и высадка рискованна.

Евгения и парижане удивлялись, что так долго нет обещанных известий о победах и что еще не перешли Рейна.

Через Рейн не перешел ни один француз, напротив, немцы начали подвигать свои форпосты за границу, так как им наскучило долго ждать.

Уже около этого времени стали показываться то там, то сям немецкие ратники, которые с неслыханной дерзостью производили свои рекогносцировки на несколько миль внутрь неприятельской земли. Императору доложили об этих ратниках, разрушающих телеграфы и железные дороги. Это были уланы, которые все более и более приводили их в отчаяние, и, разведав все, что им нужно, снова бесследно исчезали.

Вдруг в начале августа в Париже была получена депеша, немедленно обнародованная императрицей и приведшая парижан в неописуемую радость. Она гласила:

"Победа при Саарбрюкене, 2 августа. Дивизия Фроссара разбила и отбросила три дивизии пруссаков. Саарбрюкен сожжен".

Людовик Наполеон писал Евгении следующее о своих и Люлю геройских подвигах:

"Мы находились в первой линии, но пули и ядра падали перед нами. Люлю поднял ядро. Солдаты проливали слезы, видя его столь спокойными".

Чело Евгении прояснялось при этих известиях; она была исполнена гордости и блаженства.

Что дело было не так, как сообщал Наполеон, парижане узнали только впоследствии из английских газет.

Сорок тысяч французов под начальством Фроссара одержали эту так называемую великую победу над семьюстами пятьдесятью человеками 40-го полка; следовательно, три прусских роты, из которых Наполеон не замедлил сделать три дивизии, держались несколько часов против силы в пятьдесят раз большей, чтобы отступить тогда только, когда получили приказ полководца.

Такова была победа, по поводу которой ликовал Париж.

Совершив такой подвиг, император и Люлю, громко приветствуемые войсками, уехали обратно в Мец, чтобы не лишать себя удобств и наслаждений изысканного стола.

Людовик Наполеон предчувствовал последствия обмана, который он учинил. Если кучка солдат могла противостоять в течение трех часов целому войску, если страшные митральезы ни на минуту не поколебали их хладнокровия, то не подлежало сомнению, что должно скоро обнаружиться превосходство немцев.

Наполеон хорошо знал, что в его войсках самолюбие и успех берут верх над всем; он знал, что после первого сколько-нибудь значительного поражения нельзя рассчитывать на армию, поэтому он не спешил наступать и вызвать решительную битву; он не думал, что немцы принудят его к такой битве еще при лучших для себя условиях!

В это время императору пришла мысль поступить здесь, как с австрийцами; Мак-Магон, герцог Маджента, должен был и на этот раз дать почетную для французского оружия битву, после которой можно и заключить мир! Таким образом он надеялся спасти свой трон!

Между тем как он обдумывал этот план вместе с Лебефом, около маленького городка Вейсенбурга случилось нечто такое, что совершенно расстроило его планы!

Мак-Магон или его авангард под предводительством Дуэ был так разбит немецкой армией под начальством прусского наследного принца, что французы обратились в бегство.

Этого Наполеон, конечно, не ожидал; это расстроило все его планы!

Он еще надеялся, что Мак-Магон, стянув все свои боевые силы, даст решительную битву, но и этот воздушный замок разрушился через несколько дней.

Шестого августа произошла битва при Верте, в которой Мак-Магон с восмьюдесятью тысячами солдат занимал превосходную позицию.

Но немцы отбросили назад посланные против них дивизии, они сражались как герои против тюркосов, укрывавшихся в виноградниках и хмельниках, и к вечеру одержали столь славную победу, что армия Мак-Магона обратилась в бегство, преследуемая и рассеиваемая немецкой конницей.

Потеря французов была ужасна: десять тысяч убитых и раненых покрывали поле битвы; такое же число было взято в плен; почти сорок пушек и митральез попали в руки победителей, а также весь лагерь герцога Маджента, который не хотел присутствовать при бегстве!

Это, без сомнения, была победа, о которой и не думали Наполеон и Евгения.

Императрица и ее советники получили депеши, которые изменяли и искажали значение действительных событий, и не будь других газет, кроме парижских, то ложь удалась бы вполне!

Однако Евгения стала сознавать, что дела ее очень плохи и что ей следовало послушаться Олимпио Агуадо, который и на этот раз говорил ей совсем не то, что друзья двора, и сказал правду!

12 августа, когда немцы преследовали по пятам бежавших французов, произошел случай, неслыханный во всемирной истории: четыре улана взяли главный город Лотарингии, Нанси.

Как смеялись эти четыре улана, видя, что пятьдесят тысяч жителей вверили им свою судьбу! Впрочем, это были уланы, пользовавшиеся у французов славой совершенно особенных людей!

Между тем, в самый день победы при Верте, храброго Фроссара прогнали с Шпихеровских высот и разбили при Форбахе, так что он бежал, оставив в руках победителей пушки, понтоны, кухни и палатки. Здесь обнаружилось, что французские офицеры, желая иметь под руками проституток, возили с собой страшное количество дам так называемого demi-monde, ибо в оставленных ими палатках нашли платья, женскую обувь, шиньоны и другие неудобоназываемые предметы.

Эти поражения вызвали страшные перемены. Не только военный министр Лебеф должен был оставить свое место, но, чтобы удовлетворить общественное мнение Парижа, должны были выйти в отставку господа Оливье и Грамон!

Советником сделан был обесславленный кузен Монтобана, граф Паликао! Это был акт сомнения, ибо этот Паликао был последним средством, за которое, будь то даже яд, хватается умирающий!

Кузен Монтобана добыл лавры в Китае, при взятии Пекина, то есть он составил себе имя грабежом, убийствами и самым грубым насилием.

Этот достопочтенный граф призван был в помощники императрицы в то время, когда палата решила организовать так называемую гвардию и отправить ее в Шалонский лагерь на помощь маршалу Мак-Магону.

Все более и более обнаруживались признаки близкой бури и грозы.

Часто по ночам Евгении стал являться образ Олимпио, и тогда уста ее шептали:

- О, если бы я его послушала! Он говорил правду!

Победоносно продвигавшиеся немцы отрезали Мак-Магона от Базена и все дальше отодвигали его назад; остальные же французские армии Канробера, Бурбаки с императорской гвардией и другие корпуса стянулись к Мецу, где находился император со своим сыном.

Около него собралось четыреста тысяч войска, и еще раз родилась в нем надежда, еще раз подкралась к нему мысль ударить всей этой массой по врагу и отбросить его назад. Ему сказали, что южная немецкая армия занята преследованием Мак-Магона и поэтому нечего опасаться этой армии, с другими же двумя он надеялся расправиться одним ударом, так как имел почти полмиллиона солдат.

Он назначил 15 августа для этого удара и приказал сделать все нужные приготовления.

Но вдруг 14 августа последовало столкновение немецкого авангарда со стоявшими под стенами Меца корпусами Базена и Фроссара, к которым потом присоединился также корпус д'Лдмиро, так что битва приняла широкие масштабы.

Это была битва при Курселле,

Первому армейскому корпусу, под начальством Мантейфеля, и седьмому принадлежит слава этого дня.

Французы были отбиты со страшным уроном и загнаны под самую крепость, которая защитила их.

XXVI. МАРШАЛ БАЗЕН И УЛАН

Людовик Наполеон и его сын расположились в Меце со своим дозором в здании комендатуры. Главные распоряжения делались императором; он еще был полным властелином и говорил себе, что все погибнет, как только он будет вынужден передать власть другому.

В день битвы при Курселле в Мец прибыл курьер, привезший императору важные депеши.

Императрица откровенно говорила ему в письме, что предвидит весьма печальные последствия, если будут продолжаться поражения дальше - и что же? Опять проиграна битва.

Кроме того, Людовик Наполеон получил письма от Руэра и Грамона, в которых те просили его во что бы то ни стало заключить мир.

- Глупцы, - шептал император, побледнев и опуская руки с депешами, - мир без территориальной уступки немыслим! Я погибну, если вздумаю заключить теперь мир, подобно Виллафранкскому! Что удалось тогда, то теперь невозможно!

Наполеон ходил взад и вперед по своему кабинету; лоб его покрылся морщинами, глаза бессмысленно блуждали по ковру; он искал исхода, придумывал план спасения и однако не знал всей опасности своего положения.

В кабинет вошел Базен, без доклада и не поклонившись, чего прежде он себе не позволял.

Лицо этого полководца было загадочно, вся фигура его была мрачной, печальной. Он был бледен, однако его холодное, серьезное лицо выражало непреклонную решимость и железную силу воли.

Базен - один из тех людей, который не имел друзей, который, судя по характеру, никогда не знал чувства любви! Он принадлежал к тем загадочным натурам, которые никому не дозволяют заглянуть в свою душу и даже в минуту душевного волнения не обнаруживают своих истинных чувств.

О характере Базена так много спорили его близкие знакомые и давали ему столько различных определений, что уже одно это обстоятельство доказывает, что его никто не знал. Одни называли его честнейшим человеком, другие ловким изменником, а третьи бессердечным кровожаднейшим тигром в человеческом образе.

Правда, его действия в Мексике подтверждают два последних названия. Доброжелатели старались оправдать его действия тем, что он был безусловным приверженцем и орудием Наполеона.

Император остановился, увидев Базена; испытующим взглядом смотрел он на холодное, точно из камня изваянное лицо полководца, которому он теперь больше всего доверял, на которого возлагал свои последние надежды.

Чувствовал ли Базен свое превосходство?

В эту минуту он был императором, а Людовик Наполеон побежденным генералом.

- Я принес дурную весть, государь, - сказал холодно маршал.

- Опять дурная; теперь за первую хорошую я отдал бы царство, - сказал император полушутливым-полугорьким тоном.

- Мец снабжен провиантом только для первоначальной армии в пятьдесят тысяч человек на три, в крайнем случае на шесть месяцев! Теперь в стенах Меца число войск вдесятеро большее.

- Это, господин маршал, задача, решение которой легко!

- Конечно, государь, запасов хватит едва на один месяц!

- Я говорю о другом решении. Слушайте. Победоносная вылазка ломожет нам соединиться с герцогом Маджента!

Из глаз Базена сверкнула молния на маленького императора, (Который в эту минуту хотел копировать своего дядю, и действительно это была только копия, слабый отблеск великого человека. Базен имел свой план, он пришел не за приказаниями, а для того, чтобы отдавать их.

Слова императора, которые ему не понравились, могли только на одно мгновение обнаружить его внутреннее состояние, затем он снова стал человеком с каменным лицом.

- Государь, - сказал он холодно, - герцог Маджента оттеснен до Шалона; наследный принц прусский следует за ним по пятам и отрезал нас от герцога!

- Когда получены эти известия?

- Только что, ваше величество; дороги к Парижу заняты немецкой конницей; так доносят мои возвратившиеся люди!

- Отрезаны от Парижа? - повторил Наполеон в страшном волнении. - И только несколькими конниками!

- Уланами, ваше величество.

- Опять эти таинственные, страшные уланы; мне кажется, господин маршал, что мы все потеряли и что доверием нашим неслыханно злоупотребляли, - сказал император дрожащим голосом; он говорил тихо, но слова его дышали внезапно овладевшим им гневом.

- Это было делом императора и его военного министра; вместо доверия следовало быть предусмотрительнее и чаще производить инспекции, тогда не пришлось бы каяться.

- Совершенная правда, господин маршал, но мы привлечем недостойных к ответственности, и они увидят, что значит злоупотреблять доверием!

- Слишком поздно, ваше величество, - возразил Базен, с ледяной холодностью выдерживая взгляд Наполеона.

- Что это значит? - коротко спросил император.

- Сегодня же вечером вы должны вместе с принцем оставить Мец.

Наполеон оцепенел при этих словах, сказанных с ужасающим спокойствием и твердостью.

- Оставить Мец? - повторил он, предполагая военный мятеж.

- Сегодня вечером и как можно тише, чтобы никто в неприятельском лагере не мог заметить этого! Завтра нельзя будет уже попасть ни в Шалон, ни в Париж; даже в эту ночь может представиться много опасностей!

- Что означают эти слова и этот тон, господин маршал? Разве вы не знаете, в чьих руках власть?

- Если вы откажетесь исполнить мои требования, то я раздроблю голову прежде вам, а потом себе, - сказал Базен, вынимая из кармана заряженный револьвер.

Наполеон был так поражен этой угрозой, и выражение лица маршала придало последней такой вес, что император отступил шаг назад и сильно побледнел; он знал, что безумно было сопротивляться Базену или велеть арестовать его. Наполеон чувствовал, что он во власти этого человека и что на его стороне все войско.

- Вы избрали странный способ спасти меня, - сказал император после некоторой паузы. - Если бы я не знал ваших добрых намерений и испытанной верности, я приказал бы расстрелять вас! Чего требуете и чего просите вы, господин маршал?

- Передать мне сейчас же главное командование, государь, - сказал Базен, снова пряча револьвер в карман, как будто ничего не случилось. - И немедленно приготовиться к отъезду! Принц и несколько слуг отправятся с вами. Я пошлю кавалеристов проверить дороги. Соблаговолите, государь, передать мне теперь же главное командование над всеми войсками! Это нужно ради безопасности Франции, вашей и принца.

Наполеон видел, что сопротивление бесполезно и что он должен следовать повелительному совету Базена. Он сел к письменному столу, заваленному разного рода бумагами.

Пока император писал полномочие для Базена, тот приказал слугам приготовить все к отъезду императора и принца, храня все в величайшей тайне.

В эту минуту вошедший в кабинет ординарец быстро подошел к маршалу.

- Что случилось? - спросил Базен со своей обыкновенной краткостью.

- Часовые у ворот Мазелль привели сейчас шпиона, который проник в самую крепость, - донес офицер вполголоса, так как император сидел еще за письменным столом и писал.

- Немедленно привести его сюда, - приказал Базен. Офицер удалился, и через несколько минут вошел в кабинет тот, кого называли шпионом.

Он был в форме французского подпоручика. Если бы его не сопровождали два человека с заряженными ружьями и если бы не было предварительного донесения, то маршал не признал бы в нем шпиона; поэтому маршал с удивлением посмотрел на пленника, который отдал ему честь.

Император также взглянул на сильного и рослого молодого офицера.

- Вы пойманы как шпион, - обратился к нему Базен. - Как удалось вам проникнуть в самую. крепость? Мундир этот вы сняли, вероятно, с убитого подпоручика...

- Нет, господин маршал, - отвечал пойманный на беглом французском языке, - это платье я украл полчаса тому назад из караульной у ворот Мазелль.

Базен и Наполеон обменялись взглядами.

- Из караульни! Как же удалось вам проникнуть к самым стенам крепости?

- Это моя тайна, господин маршал!

- Какой мундир вы оставили в караульне вместо этого? К какой части войска принадлежите вы?

- Я уланский офицер, - ответил пленник.

- Это неслыханная смелость, и только темнота могла благоприятствовать вашему дерзкому предприятию! Какую цель имели вы?

- Исследовать валы и окопы у ворот Мазелль.

- Вы откровенны, и я не могу не удивляться вам, - сказал Базен.

- Неслыханно, - прибавил Наполеон.

- Так вы улан! Расскажите нам, как вы делаете свои рекогносцировки, о которых рассказывают столько чудесного!

Пленник смеясь пожал плечами.

- В этом нет никакого секрета и никакого колдовства. Хороший конь, отвага и некоторая смышленость - вот все, что нужно для этого! Счастье смельчаку всегда благоприятствует.

- Знаете вы, что ожидает вас? - спросил Базен.

- Смерть, господин маршал.

- И однако вы не побоялись проникнуть в крепость?

- Солдат не должен бояться смерти! Столько же чести быть пронзенным пулями здесь, как и на поле битвы, где я каким-то чудом до сих пор избегал смерти!

- Я обещаю вам жизнь, если вы сделаете мне одно сообщение! Я знаю, что ваши дивизии намерены обложить Мец. Укажите мне самое слабое место этого кольца; скажите, какая дорога еще свободна, и я дарю вам жизнь!

- Я не думаю, господин маршал, чтобы вы могли ожидать, чтобы немец был изменником! Я приготовился к смерти. Не старайтесь узнать от меня что бы то ни было. Вы тщетно будете домогаться, и я очень сожалею, что вы такого мнения о солдате! Разве французы делаются изменниками, если могут спасти свою жизнь и приобрести богатство?

Слова пленника произвели на императора и на Базена весьма неприятное впечатление.

- Есть у вас невеста или жена?

- Нет, господин маршал, но есть старая мать, у которой я единственный сын!

- Подумайте о своей старой матери, которую убьет известие о вашей смерти!

- Я уже думал о своей матери и простился с ней! Она стала бы презирать меня, перестала бы считать своим сыном, если бы я постыдно и изменой купил себе жизнь! Быть может, моя мать не перенесет моей смерти; но в таком случае мы оба перейдем в вечность, и она, благословляя меня, закроет свои усталые глаза!

Базен пристально посмотрел на этого уланского офицера, который при этих воспоминаниях о своей матери был глубоко взволнован и однако ни на волос не уклонился от своей чести и долга.

- С такими солдатами я покорил бы весь мир, ваше величество, - сказал Базен вполголоса императору. Затем он подошел к пленнику и протянул ему руку.

- Вы останетесь мной довольны, - сказал он твердым голосом, - хотя я не имею власти и права даровать вам жизнь, ибо обычай войны предписывает смерть всякому шпиону, и стража ворот Мазелль потребует этого, но я ускорю ваше дело и облегчу вашу смерть!

- Благодарю вас за это, господин маршал, потрудитесь передать мое последнее прости моей доброй, старой матери! Вот моя записная книжка, из нее вы узнаете все!

Базен подал знак часовым. Они увели пленного из кабинета. Затем Базен позвал одного из своих адъютантов и приказал ему, чтобы военный суд сейчас же вынес приговор уланскому офицеру.

- Распорядитесь назначить для экзекуции двадцать верных стрелков, чтобы пленник умер при первом же залпе, - заключил он, и когда адъютант ушел, обратился к императору: - Желаю вам счастливого пути, государь, предоставьте мне спасти вас и возвратить вам трон!

Базен оставил кабинет.

Людовик Наполеон долго и неподвижно стоял в задумчивости. Он видел, что его трон пошатнулся!

Конечно, падение не было еще очевидно для всех, но он чувствовал его неизбежность.

В кабинет вошел императорский принц, слабый мальчик.

Людовик Наполеон заключил его в свои объятия.

- Мы должны оставить Мец! Осторожность требует того!

- Это ужасно! Мы попадем в руки врагов, - сказал принц.

Наполеон выразительно посмотрел на дитя Франции, своего преемника; он видел, что этот сын Евгении ничем не обладает, что делало бы его способным занять трон, что это робкий, женоподобный мальчик; и кому же лучше этого мужа 2 декабря знать, какие качества необходимы повелителю Франции.

Все рушилось вокруг него, рушились его надежды и ожидания; он должен бежать с принцем в туманную ночь из города, куда за несколько недель прибыл так торжественно; он вынужден искать проселочную дорогу, чтобы избежать немецких разъездов, которые почти уже готовы были отрезать ему путь в Париж! Да и мог ли он рисковать возвратиться в Париж с дитятею Франции?

Он уезжал из Парижа, провожаемый торжественными криками и всеобщим ликованием, теперь ему предстояло встретить одни насмешки и брань, а быть может, и покушение на жизнь!

Через час несколько экипажей потянулось из крепости по направлению к проселочным дорогам на Верден и Шалон. В первом экипаже находилось двенадцать офицеров, вооруженных с ног до головы, потом следовал другой, в котором сидел император с принцем; сзади в телегах ехала прислуга.

Когда этот поезд, походивший на ночное погребальное шествие, выезжал из крепостных ворот, раздалось двадцать выстрелов. Молодой улан пал мертвым, пронзенный пулями.

- Прощай, мать, - произнес он. Затем все умолкло.

XXVII. НАПОЛЕОН В ПЛЕНУ

Советники Евгении до сих пор умели представлять в таком свете известия с театра войны, что население Франции не имело понятия о поражениях своих войск, и эта способность обманывать и извращать была единственной, которой они обладали.

Что эта ложь и хвастовство должны были иметь печальный конец, это очень хорошо сознавали Трошю, Руэр, Шевро и другие явные и тайные советники императрицы.

Когда в Тюильри пришло известие, что Наполеон с принцем оставили Мец, что эта крепость совершенно заперта и Базен отрезан от Мак-Магона, тогда собрали чрезвычайный военный совет.

Императрица и ее советники знали, что все попытки армии пробиться через немецкие ряды кончились страшными потерями, потому только помощь извне могла спасти ее. Если бы маршалу Мак-Магону удалось со всеми своими дивизиями и с войсками Винуа незаметно приблизиться к крепости и ударить вместе с Базеном по немцам с двух сторон, то еще можно было бы спасти положение.

Евгения восторженно приняла этот план Паликао и надеялась удачным его исполнением спасти шаткий трон.

Император находился у Мак-Магона. Не подлежало сомнению, что он согласится на этот спасительный план парижских советников и императрицы.

Маршрут был нанесен на карту. Предприятие должно было совершиться вдоль бельгийской границы, опираясь на многочисленные тамошние крепости.

Кроме того, здесь представлялась возможность императору и принцу, равно как и армии Мак-Магона, в случае необходимости перейти границу.

Немедленно были отправлены депеши в замок Мурмелон, где находился император и Мак-Магон, а на другой день таинственные прокламации возвестили парижанам, что предстоит битва, которая одним разом покончит с врагом, далеко зашедшим внутрь страны.

Последний шахматный ход был готов, и даже потерявший голову император сказал при получении этой депеши, передавая ее Мак-Магону:

- Это опасный план!

Однако он принял его - и армия так поспешно оставила шалонский лагерь, что Немецкая южная армия нашла там массу оставленных предметов вооружения.

Но когда Евгения потребовала от Паликао послать на помощь Мак-Магону Винуа со ста тысячами войска, то советник объяснил ей, что нельзя увести столько войска из Парижа, ибо невозможно оставить столицу без надлежащей защиты на случай наступления немецких войск.

Но Паликао думал о другом враге, которого следовало опасаться, - о парижском населении; он опасался красного призрака республики! Если бы не удался поход Мак-Магона, то было бы невозможно удержать восстание.

Таким образом обещанная помощь осталась дома, и это была первая неудача, постигшая герцога Маджента. Верный полководец Наполеона, согласившийся после долгих сопротивлений осуществить этот план, предвидел, конечно, уже в то время свою гибель.

Однако удалось известить маршала Базена о задуманном предприятии, чтобы вместе с ним ударить с двух сторон по немцам в последних числах августа или в начале сентября, когда Мак-Магон рассчитывал приблизиться к крепости. Таким образом можно было выставить шестьсот тысяч войска, в то время как, если бы дали немцам подойти к Парижу и там только, как советовал Трошю, дать им битву, то главная армия под начальством Базена не могла бы участвовать.

Кроме того, Паликао ни при каких обстоятельствах не хотел, чтобы немцы подошли к Парижу и парижане узнали бы настоящее положение дел.

Совсем другое дело было бы, если бы удалась совместная операция обоих маршалов и Наполеон мог бы возвратиться в свою столицу победителем. Это так было очевидно для императрицы, что она совершенно доверилась Паликао и считала его уже спасителем своего трона.

Вскоре южная немецкая армия и армия наследного принца саксонского узнали о безумно смелом походе Мак-Магона; немецкие полководцы не могли верить в возможность этого и считали этот поход диверсией.

31 августа французские генералы хотели сделать одновременную попытку прорвать прусскую линию, но за день до этого случилось нечто такое, что расстроило все надежды и повергло в ужас императора и Мак-Магона.

Генерал Фальи, командовавший левым крылом армии, шедший к бельгийской границе, давно был признан Мак-Магоном неспособным, и маршал хотел заменить его генералом Вимпфеном, но Наполеон и Евгения восстали.

30 августа корпус Фальи был занят приготовлением завтрака, как вдруг в центр лагеря упало прусское ядро. Все бросились к оружию, но немцы расположились в лесу, и гранаты их сыпались дождем в ряды растерявшихся французов.

Через несколько часов левое крыло Мак-Магона было разбито и рассеяно. Тогда место Фальи занял Вимпфен, но уже было слишком поздно.

Герцог Маджента чувствовал, что он обойден и погиб, однако хотел попытаться силой оружия проложить себе путь.

Император в сопровождении генерала Рилля, Кастельно и Вобера остался при войске и принимал участие во всех совещаниях. С ним был также его секретарь, Пиетри, - Моккар давно умер, оставив громадное богатство.

Все советовали императору бежать с принцем в Бельгию, когда битва 30 и 31 августа кончилась неблагоприятно для французов; но Людовик Наполеон отослал только сына Франции в сопровождении небольшой свиты. Он нежно простился с Л юлю и приказал сопровождавшему его гофмейстеру увезти его через Бельгию в Англию, чтобы он мог там найти полную безопасность. Ему во что бы то ни стало нужно было спасти свою династию.

Затем 31 августа император издал следующую прокламацию к войску:

"Так как начало войны было несчастливо, то я не хотел брать на себя никакой личной ответственности и передал главное командование таким маршалам, на которых мне указывало общественное мнение. До сих пор усилия наши не увенчались успехом, между тем я узнал, что армия Мак-Магона понесла вчера в Бомоне лишь незначительные потери. Поэтому вы не должны падать духом/ До сих пор мы препятствовали врагу приближаться к столице, и вся Франция поднимается, чтобы прогнать вторгнувшегося врага. Так как при этих серьезных обстоятельствах императрица достойно занимает мое место в Париже, то я решился променять роль повелителя на роль солдата! Я ничего не пожалею, чтобы спасти отечество, которое, благодаря Богу, насчитывает еще много храбрых мужей, если же и найдутся трусы, то военный закон и общественное мнение не замедлят воздать им должное! Солдаты! Будьте достойны своей старой славы! Бог не оставит нашего отечества, если только каждый из нас исполнит свой долг!" Это воззвание доказывает, что Людовик Наполеон, преобразившийся вдруг в солдата, питал мало надежды на спасение. Он и здесь сложил с себя командование, чтобы снять с себя ответственность в страшном кровопролитии предстоящей решительной битвы. Он мог теперь, передав правление Евгении, сдаться в плен в качестве простого солдата и затем отречься от престола в пользу своего сына.

1 сентября рано утром завязалась знаменательная во всемирной истории битва около крепости Седан, в которую возвратился император, между тем как войска Мак-Магона заняли прочную позицию перед крепостью.

Но ночью немцы почти совершенно замкнули Седан, так что французы были практически в полном окружении.

Бой неистовствовал и кипел с раннего утра до поздней ночи. Почти все позиции французов были взяты немцами штурмом.

Около четырех часов пополудни битва прервалась на всех пунктах, кроме Балана, где вылазка французов из Седана была встречена огнем немецких батарей, нанесших им жестокий урон.

Армия Мак-Магона все более и более охватывалась непроницаемым поясом, из которого пятьсот орудий посылали в них ядра; французы совершенно пали духом и не верили более ни в своих предводителей, ни в свое военное счастье.

Усталые и разбитые, потянулись дивизии назад в крепость, потеряв всякую дисциплину.

В четыре часа наследный принц прусский телеграфировал на главную квартиру:

"Великая победа! Неприятель выбит из всех позиций и заперт в Седане!"

Получив это известие, король прусский, теперь германский император, велел прекратить огонь, чтобы положить конец страшному кровопролитию, и через несколько минут из уст в уста переходило известие о предстоящей капитуляции Седана и всей армии Мак-Магона, которое вызвало восторженную радость в рядах немецких войск.

Наполеон приказал вывесить белое знамя; приказ этот был исполнен генералом Лористоном в пять часов.

Седан просил пощады.

Император и Мак-Магон объявили себя побежденными.

Король Вильгельм отправил в Седан генерал-лейтенанта Бронсара требовать сдачи армии и крепости, и в семь часов вечера Бронсар вернулся к седому королю вместе с генералом Риллем, который привез собственноручное письмо императора.

Людовик Наполеон писал:

"Мой брат! Так как мне не удалось умереть во главе моих войск, то отдаю свой меч в руки вашего величества и предоставляю остальное на ваше благоусмотрение".

Король Вильгельм передал свите содержание этого письма и призвал наследного принца, Мольтке и Бисмарка, железного графа, пожалованного теперь в князья.

Он посоветовался с ними и затем на походном стуле, который держали два офицера, написал ответ пленному императору. Ответ был следующего содержания:

"Мой брат! Я принимаю ваш меч, сожалею о таковой нашей встрече и прошу вас назначить уполномоченного, с которым можно было бы условиться о капитуляции вашей армии".

Письмо это король передал генералу Риллю, затем уполномочил Мольтке и Бисмарка вести переговоры.

Император Наполеон, павший, пленный государь, обманутый в своих силах и теперь еще солгавший в письме королю, так как он ни минуты не подвергал своей жизни опасности, оставил Седан 2 сентября утром. Он ехал в коляске в сопровождении генералов Кастельно и Рилля.

Наполеон был готов сдаться в плен, так как пребывание его между своими генералами и солдатами становилось опасным.

Генерал Вимпфен завершил в это время переговоры о сдаче армии и крепости.

Император послал Рилля в Доншери к Бисмарку с просьбой назначить время для переговоров.

Железный граф быстро надел мундир и отправился навстречу императору. Он встретил его на половине дороги в деревне Френуа и здесь узнал, что император желает говорить с королем Вильгельмом, которого предполагал найти в Доншери.

Бисмарк сообщил царственному пленному, что главная квартира короля находится в трех милях, в местечке Вандресс, и что он, Бисмарк, ничего не может сообщить о будущем местопребывании императора.

Он предложил ему пока занимаемый им дом в Доншери.

Император принял предложение и шагом поехал в Доншери. Но за несколько шагов до города, близ Маасского моста, он велел остановиться у одиноко стоявшего домика. Он спросил, может ли он переговорить здесь с Бисмарком с глазу на глаз.

Бисмарк исполнил его желание, и оба мужа уселись на стульях возле домика. Свита находилась на некотором расстоянии от них.

Здесь надеялся Наполеон добиться более благоприятных условий капитуляции и представить дело в свою пользу, то есть свою невиновность в войне.

Но железный граф отвечал ему, что об условиях капитуляции переговоры будут вестись Мольтке и генералом Вимпфеном, затем спросил пленника, не желает ли он заключить мир.

Наполеон возразил, что он, как пленник, не может об этом говорить, что должен предоставить это существующему в Париже правительству. Однако он желал бы переговорить с королем Вильгельмом.

Бисмарк с твердостью заметил ему, что это свидание может состояться только по заключении капитуляции и что ему вообще не следует питать никаких надежд на смягчение условий. Канцлер в этот час был тем же железным человеком, который никогда не позволял себе уклониться от принятого раз решения. Наполеон, конечно, понял, что Бисмарк справедливо заслужил название "железного графа".

Между тем в Доншери прибыл барон Мольтке, чтобы представиться королю и предложить на его утверждение условия капитуляции.

Мольтке совершенно согласился со словами Бисмарка относительно переговоров и затем выразил готовность передать своему королю желание Наполеона.

Скоро выяснилось, что вблизи Френуа находится небольшой замок Бельвю, удобный для свидания короля с пленным императором. Наполеон изъявил на это свое согласие и вскоре отправился к указанному замку в сопровождении прусских конногвардейцев.

В полдень в замок Бельвю приехал король со свитой.

Наполеон, в полной парадной форме, с орденом Почетного Легиона, встретил своего победителя на плацу перед замком и отдал ему низкий поклон.

Король Вильгельм вошел с императором в расположенный позади стеклянный павильон, где они вступили в переговоры.

Благородный седой король был глубоко потрясен участью Людовика Наполеона и предложил ему для размещения замок Вильгельмсгее, возле Касселя.

Почти девяносто тысяч солдат, пятьсот орудий и бесчисленные военные запасы были отправлены вместе с пленным императором в Германию.

Людовик Наполеон сидел пленником в том самом замке, в котором некогда его добродушный дядя Жером, посаженный туда Наполеоном I, вел веселую и роскошную жизнь.

Тот самый замок Вильгельмсгее, который некогда служил Бонапарту дворцом, сделался в 1870 году местом заточения Бонапарта.

Людовик Наполеон утратил навсегда свой трон и блеск, одно только обстоятельство поддерживало в нем надежду и утешало его: он спас от плена императорского принца и вовремя переправил его на ту сторону пролива.

XXVIII. УКРАДЕННАЯ КАССА

До какой степени плоха была во Франции организация сухопутных и морских сил и какой во всем царствовал обман и бахвальство, показывают нам следующие данные, найденные впоследствии в Тюильри и бросающие яркий свет на неспособность начальников и жалкое состояние дел! Но виной тому была не пресса, как утверждали Раш и Венедей, и не поддержка буржуа и рабочих, но скорее корыстолюбие чиновников; также мало виновна эта жалкая литература и в позднейшем коммунистическом движении, терзавшем Францию; повод к последнему скорее был дан теми так называемыми республиканцами, которые в критическую минуту исчезли так же бесследно, как и ставленники Наполеона и его супруги! Этих гуманных господ называют "доброжелателями народа", однако мы не знаем ни одного случая, где бы они действительно создали что-нибудь на благо народа.

Но возвратимся к нашим доказательствам того, как гнусно была ограблена и оскорблена Франция чиновниками Наполеона.

В конце июля морской министр обратился к морскому префекту в Шербурге со следующей депешей:

"Имеются ли у вас в наличии сапоги, чулки, рукавицы, кафтаны, шапки и тому подобное для похода войск в Немецкое и Балтийское моря?"

Морской префект не постыдился отвечать на это следующее:

"Наличное, имеющееся в запасе платье для похода в Балтийское и Немецкое моря, состоит из 330 пар шерстяных чулок для матросов, столько же для юнг, 7 пар непромокаемых сапог для матросов, 337 для юнг, 45 курток, 58 рукавиц и нескольких камзолов!"

Это был весь запас самого значительного арсенала во Франции! Будут смеяться и считать невероятным такой факт, однако он верен и объясняет отчасти неспособность и бездейственность французского флота, который довольствовался только тем, что захватывал купеческие суда и, подобно пиратам, считал их добычей.

Такие же сообщения, как из Шербурга, были доставлены всеми гаванями, и только к счастью негодных чиновников было уже слишком поздно, чтобы привлечь их к суду. Они были совершенно спокойны и нашли отличный случай убежать с награбленным богатством.

В то время как император со своим войском был взят в плен при Седане, Евгения управляла со своими советниками Паликао, Шевро, Гранперре, Риго и Гренуйль, Брамом, Дювернуа и Жеромом Давидом, и притом так, что нельзя было сомневаться в близкой гибели; императрица сидела на вулкане, готовом ежеминутно поглотить ее со всеми придворными.

Издан был приказ изгнать из Франции всех немцев, и мера эта была приведена в исполнение самым грубым и постыдным образом!

Тысячи мирных граждан, много лет живших во Франции, были изгнаны; бесчисленное множество семей доведено до нищеты и подверглось такому преследованию, что едва спасло свою жизнь!

Этот жестокий приказ был изобретением достойного проклятия китайца Паликао, который хотел приобрести этим популярность. Как жалок и безнравственен должен быть народ, которому нужна такая угодливость и который с радостью исполнил подобный приказ!

Генерал-губернатором Парижа был назначен прежний орлеанист генерал Трошю, который первый перешел потом в лагерь врагов императора.

Когда в Париже было получено известие о поражении при Седане и плене императора, Евгения была так убита, что, потеряв силы, бледная, как тяжко больная, не могла выйти из комнаты.

Но Паликао предвидел, что это сообщение вырвет всякую власть из его рук. Общественное мнение принуждало его сказать правду, однако он рискнул, насколько возможно, прибегнуть к обману и лжи.

3 сентября вечером он заявил в палате, что часть армии Мак-Магона капитулировала, а другая отброшена к Седану. Мнение императора, как он объяснял, еще недостаточно обсуждено министрами.

Тогда встал Жюль Фавр, честнейший представитель народа, и объявил императора и его династию низложенными и лишенными всех прав!

Это было сигналом к смятению; неописуемая радость овладела народом, ибо он надеялся навсегда освободиться от тирании! Радостный восторг наполнил в несколько секунд все улицы громадного города, повсюду раздались крики "да здравствует республика", когда Гамбетта и другие депутаты объявили с лестницы Hotel de Ville низложение Наполеона и его династии.

Бесчисленная толпа собралась перед этим зданием; народ, национальная гвардия и находившиеся в Париже войска, держась за руки, ходили с республиканскими знаменами по улицам; не было пролито ни одной капли крови, не было борьбы, и одно желание, один голос, одна цель наполняла всех; никогда еще ни один переворот не совершался так быстро и мирно, как низвержение Людовика Наполеона и испанки Евгении Монтихо!

На бульваре волновалась необозримая толпа, ликовавшая и распевавшая "Марсельезу"; проходившия мимо национальная и подвижная гвардия встречались радостными криками; парижане обнимались в пылу восторга, в окнах развевались флаги, патриотические песни оглашали все улицы. Хозяева магазинов, имевшие на вывесках императорского орла, были принуждены сорвать его.

Солдаты смешались с народом и отправились в Консьержери и к S. Pelagie освободить политических преступников, между которыми находились Рошфор и Фонвьель. Возле Hotel de Ville толпились ликующие массы народа, тысячи проникли в залы; все окна, крыши и башни, даже громоотводы были унизаны людьми разных сословий, махавших шляпами и шапками.

Тогда вышли на крыльцо члены временного правительства: Гамбетта, Жюль Ферри, Араго, Инкар, Фавр, Маньен и Кремье; их встретили с огромной радостью, они возвестили республику ликовавшему народу.

Воодушевление возрастало теперь с каждой минутой.

Все императорские знаки были сорваны; бюсты Наполеона летели из окон в Сену, повсюду слышались смех и слезы радости, люди обнимались и пожимали друг другу руки! Брань и проклятия раздавались в адрес трона и его негодных советников - их позорили и поднимали на смех!

Все это случилось вдруг, 3 сентября вечером.

Как будто вернулось сознание после долгой летаргии, как будто стряхивали с себя рабство, которое так долго угнетало!

Нельзя описать внезапно овладевшую всеми радость, всякое описание ниже действительности. В то время как в Тюильри еще не осознали всей важности и последствий этого переворота, весь Париж находился уже в состоянии сильной радости, и установленное Наполеоном регентство перестало существовать, так как солдаты были заодно с народом. Министры еще скрывали от императрицы всю важность и значение этого ликования и движения;. они хотели спасти свою жизнь и богатства и, если возможно, улучить минуту, чтобы захватить еще из общественных касс столько, сколько возможно второпях! Что станется с той, перед которой они столько времени пресмыкались и которой льстили, это мало беспокоило благородных мужей - о, какую правду говорил Олимпио Агуадо, предсказывая императрице, что она в непродолжительном времени будет оставлена всеми.

Паликао готовился перейти в лагерь ее противников, а Трошю, не говоря ни слова, прямо сделался президентом нового правительства.

Оба министра, Латур д'Оверн и Давид, оставили Париж уже в самом начале революции, а Мань, Дювернуа и другие последовали за ними через несколько часов.

Точно также адъютанты и камергеры императрицы тайком приготовились к отъезду, тогда как она все еще не могла реально оценить события.

Евгения находилась в оцепенелом и расслабленном состоянии - это было естественное следствие последних известий; она еще не знала, куда отправлен император, но что особенно ее занимало и мучило, это неизвестность об участи ее сына: она не получала еще никаких известий о принце и о его удачном бегстве. В чьих руках находился он? Жив ли он еще?

Вопросы эти так страшно мучили императрицу, а получить весточку было так трудно, что она сидела, убитая и немая, в своем будуаре, чувствуя в первый раз, что она, будучи еще императрицей, не имеет возможности даже узнать о судьбе своего сына.

Она чувствовала себя в настоящую минуту бедней и беспомощней всякой матери, которая не лишена по крайней мере права видеть при себе своего ребенка и обнять его.

Пока Евгения сидела в своем будуаре и предавалась таким мыслям, наступил вечер; в Тюильри была тишина. Только изредка с улицы доносились возгласы радовавшегося народа; но во дворце царило гробовое молчание.

Когда совсем стемнело, кто-то стал приближаться к библиотеке, которая, как мы знаем, примыкала к будуару императрицы. Поздний гость, беспрепятственно пробравшийся в покои, казалось, не хотел быть замеченным императрицей, так как очень тихо и осторожно отпер дверь в библиотеку.

Казалось, он хорошо знал расположение комнат и принадлежал к свите императрицы, ибо иначе не мог бы иметь ключей, которые помогли ему проникнуть так далеко.

Какую цель имел этот человек, одетый в обыкновенное платье путешественника? Зачем он прокрадывался в комнаты императрицы?

Он запер за собой дверь. Из библиотеки железная, скрытая портьерой дверь вела в комнату, где находилась касса и управление императрицы. Там же хранилась и ее собственная шкатулка.

Поздний гость подкрался к высокому шкафу, занимавшему всю стену, в котором находились книги и разные бумаги. Он подходил уже к портьере, скрывавшей железную дверь, как вдруг ноги его ударились о какой-то предмет; это была небольшая лестница, с помощью которой архивариус доставал книги с верхних полок.

Неожиданный удар произвел шум; императрица не могла не услышать его из соседней комнаты.

Таинственный гость пробормотал что-то непонятное и скрылся за портьеру.

Едва он спрятался, как на пороге библиотеки показалась императрица со свечой в руке; она пришла посмотреть, откуда этот шум и нет ли в комнате камерфрау или слуги.

Но Евгения, осмотрев впереди себя лишь незначительное пространство, какое допустило слабое освещение, решила, что шум произошел от какой-нибудь упавшей книги или треснувшего дерева.

Она, казалось, совершенно успокоилась и вернулась в будуар, тихо затворив за собой дверь.

3 сентября невеселый был вечер в Тюильри.

Через несколько минут портьера снова зашевелилась. Незнакомец достал . из кармана ключ, по-видимому, тот самый, которым отмыкал железную дверь, и вложил его в замок. Видно, ему хорошо были известны замки.

С осторожностью и уверенностью настоящего вора он тихо повернул два раза ключ. Массивная, высокая железная дверь поддалась, перед ним открылась комната с железными решетками.

Он притворил за собой дверь и прошел мимо длинного, покрытого разными бумагами стола к высокому шкафу, походившему на большой денежный сундук.

Вор попробовал повернуть пуговицы, которые находились на передней стене шкафа и которые, будучи верно поставлены, открывали замок.

Но в комнате было темно, так что вор не мог рассмотреть маленькие знаки на пуговицах, по которым их устанавливали. Он подкрался к окнам, опустил зеленые занавески и затем зажег канделябр.

Кто был этот вор, не только знавший расположение всего во дворце, но и способный оценить опасность, которая в то время грозила его обитателям от населения Парижа? На нем было простое платье, именно такое, которое делало его похожим на человека из непривилегированного класса, ничто не обнаруживало в нем знатного, бриллиантами и орденами украшенного придворного! Его дорожная кепка с широким и большим козырьком была низко надвинута на лицо с бородкой, совершенно такой, какую носил император.

Когда канделябр распространил достаточный свет, лицо вора приняло довольный вид - теперь он мог хорошо рассмотреть сложный механизм и воспользоваться своим знанием.

Он вынул из кармана ключик и не заметил того, что вместе с ним вытащил из кармана маленькую изящную карточку, которая неслышно упала на ковер.

Затем он быстро подошел к шкафу, повернул бесчисленное количество пуговичек и скоро установил их правильно; украшение, скрывавшее замок, отскочило, и показался блестящий кружок, в котором находилось отверстие для ключа.

Быстро отворил он тяжелую дверцу, которая без шума повернулась на петлях. Перед ним открылись многочисленные отделения шкафа. В одном из них стоял большой серебряный ящик - это была шкатулка императрицы.

Ключ от нее находился у Евгении! Ключ был ему не нужен, так как он мог взять с собой всю шкатулку. Однако она показалась ему очень большой и тяжелой; он опасался, чтобы она его не выдала, так как трудно было пронести ее незаметно.

Но он не долго думал.

Замок серебряного ящика не велик; ему легко будет его оторвать, если он проденет между крышкой и стенкой ящика какой-нибудь тонкий и твердый предмет.

Такой предмет и искал он теперь глазами, но нашел только ножик из слоновой кости, который сломался при первой же попытке.

Кроме того, он не мог долго оставаться, так как через несколько часов отправляется поезд, который должен был умчать его на юг.

В этот миг он заметил в одном отделении шкафа пачку банковских билетов, перевязанную бумажной лентой. На ней была надпись:

"240, 000 франков. Государственная казна".

Находка была столь же неожиданна, сколь прибыльна.

Он спрятал эту пачку в одном из своих карманов.

Теперь жадность его еще более увеличилась.

- Завтра все погибнет и будет слишком поздно! Я хочу первый позаботиться о себе! Императрица давно уже сделала своих овец недойными, почему же и мне не позаботиться о себе. Глупец тот, кто не пользуется этими днями. Как они поют и кричат! Осторожность! Главное, осторожность!

Вор не довольствовался деньгами из государственной казны; он надеялся, что в серебряной шкатулке находилась более значительная сумма; но шкатулка оказалась гораздо крепче, чем он полагал, она противилась всем усилиям алчного вора.

В то время как он еще соображал, каким образом всего безопаснее и вернее овладеть деньгами из шкатулки, он услышал, что кто-то отпер дверь в библиотеку.

С необыкновенной быстротой и ловкостью погасил он канделябр; затем нашел железную дверь кассовой комнаты, достал из нее ключ и запер ее на замок.

Теперь нельзя было застигнуть его на месте, где он находился.

Осторожно взял он тяжелую шкатулку из шкафа и запер дверцу. И здесь он тоже вынул ключ. Затем, спрятав шкатулку под дорожное пальто, он стал прислушиваться у двери.

Вошедший в библиотеку был, вероятно, один из камердинеров императрицы.

Что ему нужно было в комнате? Не выдал ли себя вор каким-нибудь образом в то время, когда входил.

Невозможно. Он осторожно пришел во дворец и сперва убедился, что его никто не мог видеть при входе, что никого не было в этом флигеле.

Вор едва переводил дух, так напряженно следил он за шумом в соседней комнате.

Камердинер, казалось, вносил в библиотеку какие-то ящики или сундуки и ставил их возле окна; он не приближался к железной двери, за которой стоял вор и с возрастающим нетерпением ожидал удаления лакея; расстояние до вокзала железной дороги было весьма значительно.

Наконец камердинер оставил комнату.

Вор вздохнул свободнее.

План его еще мог исполниться. Еще можно было поспеть к поезду и утром уже быть далеко от Парижа вместе со своей добычей.

Он слышал, как заперли выходную дверь и в библиотеке стало тихо.

Быстро пустился он бежать. Железная дверь вмиг была отворена и потом заперта. Затем он прошел через темную пустую комнату. У наружного входа было тихо; камердинер удалился.

Тихо и осторожно отпер он дверь в коридор и через несколько минут оставил Тюильри, унося украденные деньги.

XXIX. БЕГСТВО ИМПЕРАТРИЦЫ

Яркое пламя восстания пылало в Париже. 4 сентября вся столица объявила республику, между тем как - "испанка", как называла Евгению толпа, оставалась в Париже.

Скоро Лион и другие большие города последовали примеру сенского Содома и также подняли красное знамя.

"Республика! Да здравствует республика! Долой императрицу!"

Такие крики слышались в той части Франции, которая еще не была занята немцами. Народ надеялся республикой спасти себя и свое отечество.

Республика была лозунгом, за который вся нация схватилась вдруг с воодушевлением; она нуждалась в таком слове, чтобы снова стать на ноги; французы ликовали, как будто республика вела за собой победу, лавры, спасение.

Это было нечто новое, а французы, как известно из истории, жаждут новинок.

Как некогда парижане называли супругу Людовика XVI, несчастную Марию Антуанетту, "австриячкой" и проклинали ее, так теперь народная ярость и ненависть обратились на испанку.

Когда Олимпио Агуадо напомнил императрице в молельне замка Мальмезон о тюрьме Тампль, Евгения не думала, что эти слова так скоро оправдаются на деле.

Тюрьма Тампль! Какие ужасные картины будит она! Какие воспоминания, какие люди, исполненные кровожадности, связаны с этим словом!

И тогда также король и его супруга пытались бежать, однако умерли на гильотине.

Как Наполеон и Евгения, так и Людовик XVI и его супруга, имели сына; этот молодой Канет, как называл его страшный Симон, его тюремщик, умер ужаснее, чем его родители, не на эшафоте, но постепенно, от лишений, вина, разрушения молодого организма, от насекомых и дурной пищи. Этот чудовищный Симон поил водкой молодого Канета и заставлял пьяного сына Марии Антуанетты напевать разные песенки, в которых высмеивались она и король.

А Евгения ничего не знала о своем сыне; не знала, спасли его или он находится в руках ее врагов!

Если и у него есть свой Симон; если и он пьяный бессознательно смеется над ней?

Император удалился от ярости своего народа и нашел пристанище в Вильгельмсгее; он был в безопасности, и потому весь гнев и вся ненависть раздраженных парижан обратились на Евгению, остававшуюся еще среди волновавшейся столицы!

И разве не она была виновна во всех темных делах второй империи? Разве не она стремилась к тому, чтобы вместе с Наполеоном основать свой трон на трупах? Разве честолюбие, властолюбие, жажда величия и славы не потушили в ней всех благородных чувств, которые так чудно украшают государыню?

Разве перед ней не вставали тени тех несчастных, которые обязаны ей своей гибелью? Разве не звучали грозно и оглушительно в ее ушах эти слова: Монтана, Кайена, Китай, Алжир и Мексика?

Разве не виновата она в бесполезно пролитой крови, которая лилась реками, и разве не упрекает ее совесть в том, что она дала повод к последней войне, в которой тысячи, десятки тысяч должны были расстаться с жизнью?

Она хотела упрочить свой трон, удовлетворить свое честолюбие, но чаша терпения переполнилась!

4 сентября утром, после бессонной ночи, Евгения в утреннем наряде вышла из спальни в будуар. Она еще ничего не знала о происшедшем в тот вечер и ночь; она не знала еще всего значения совершившейся перемены.

Несмотря на то, она была в большом волнении.

Евгения лежала на шелковой подушке, не смыкая глаз, и думала о событиях последних недель и об их последствиях. Она чувствовала то чрезмерный гнев на всех и все, то глубокое отчаяние и одиночество, а потом мучительное сознание своего бессилия; была задета ее самая чувствительная струна, ее честолюбие и блеск были повергнуты в прах!

Но она еще надеялась на лучшее, рассчитывала на своих многочисленных друзей, министров и советников; она считала еще не все потерянным и даже в тот день хотела издать новые постановления, чтобы призвать парижан и всю Францию к поголовному участию в войне!

Евгения была так занята своими планами и мыслями, что сначала не заметила отсутствия камерфрау, которые всегда являлись, когда она входила в будуар, чтобы помочь ей одеться, узнать, какой туалет приготовить и чего она желает к завтраку.

После туалета Евгения всегда отправлялась к обедне в церковь Сен-Жермен Л'Оксерруа.

Камерфрау не являлись; время шло, а между тем в этот день предстояло столько работы, что Евгения не хотела терять ни минуты!

Она намеревалась тотчас после обедни собрать совет министров и немедленно начать действовать.

Императрица удивлялась невнимательности, камерфрау и принялась звонить; проволоки были проведены в переднюю и в комнату ее свиты.

Но и этот зов остался без результата! Никто не являлся к нетерпеливо ожидавшей императрице.

Что это значило?

Евгения во второй раз позвонила; вдруг портьера из передней с шумом распахнулась.

Императрица надеялась увидеть камерфрау и намеревалась сделать ей должное замечание, но была сильно удивлена, увидев вбежавшую в комнату госпожу Лебретон, которую она не ожидала.

Госпожа Лебретон была издавна доверенным лицом императрицы, которая часто пользовалась ее дружескими услугами.

Но в каком виде и с каким выражением лица явилась она в будуар вместо камерфрау!

Госпожа Лебретон, очевидно, торопилась и была невнимательна при своем туалете. На ней было тяжелое шелковое платье, большой пестрый платок и смятая шляпка, свидетельствовавшая о той поспешности, с какой она ее надела; волосы были растрепаны, руки без перчаток, лицо бледно и выражало испуг.

Евгения отступила от нее.

- Боже мой, что случилось, Лоренция? - спросила она. Госпожа Лебретон бросилась перед ней на колени, она едва дышала, ломала руки и рыдала.

- Ужасно, - проговорила она с трудом и отрывисто. - О, Боже, это несчастье, и вы ничего не знаете! Заклинаю вас, не теряйте ни одной секунды и оставьте Тюильри; вы должны бежать, бежать сейчас же, иначе будет слишком поздно!

- Встаньте, Лоренция! Ваше опасение неосновательно! Вы любите меня, и я вам очень благодарна, но вы видите все в черном свете.

- Только в бегстве, в немедленном бегстве спасение для вас, заклинаю вас всем святым, не теряйте ни минуты, иначе все потеряно!

- Вы взволнованы, Лоренция! Ваш страх неоснователен! Уверяю вас, что вы напрасно беспокоитесь! Успокойтесь! Трошю дал мне слово помочь словом и делом в минуту действительной опасности, и я полагаюсь на него! Трошю человек честный.

- О, Боже мой, вы не верите мне! Императрица подвела госпожу Лебретон к дивану.

- Успокойтесь, Лоренция! В крайнем случае Трошю пришлет мне своего адъютанта, чтобы известить меня об опасности и передать мне совет, если мне что-нибудь будет угрожать, чего я не думаю; у меня есть еще советники и друзья.

- Никаких, государыня, никаких! Они все бежали или перешли к вашим врагам!

- Быть не может, Лоренция!

- Клянусь вам в этом! Они находятся теперь среди ваших врагов, которые каждую минуту могут ворваться сюда.

- Но слуги?

- Все разбежались!

- Стража?

- Ее более не существует! Солдаты братаются с восставшим народом.

Императрица сильно побледнела.

- Как, - сказала она глухим голосом, ибо теперь ей стало ясно, почему никто не являлся на ее зов, - следовательно, я одна в Тюильри?

- Одна и покинута! Только с большим трудом и опасностью мне удалось пробраться к подъезду; Карусельная площадь полна народа; стража ушла; камергеры и камерфрау, слуги, все бежали, комнаты пусты.

- А княгиня Эслинген, герцогиня Боссано?

- Уехали, бежали!

- Графиня Примоли, маркиза Бартолини, Паликао, Шевро, Руэр, барон Давид...

- Никого! Все бежали!

- Это ложь, - вскричала Евгения, - это невозможно! Я имела столько преданных лиц, обязанных мне благодарностью...

- Это обманщики, они покинули вас! Слышите вы! В этот миг во дворец явственно долетел крик толпы. Императрица оцепенела при этом угрожающем, страшном шуме; она как бы остолбенела на мгновение: испуг овладел ею, она видела себя покинутой, погибшей!

Гул толпы становился сильнее с каждой секундой; от Карусельной площади он явственно доносился до ушей обеих женщин.

"Долой императрицу! Да здравствует республика!" - гремело из тысяч уст.

- Скорее отсюда! Взгляните из-за занавески на эту бушующую толпу! - вскричала госпожа Лебретон. - Боже мой, Боже мой!

Евгения стояла как бы среди обломков внезапно рухнувшего горделивого здания; потом она, казалось, решилась на что-то.

Она схватила руку той, которая одна решилась прийти к ней, чтобы спасти ее.

- Я должна это видеть, - шептала она, - я должна убедиться, действительно ли невозможное стало возможным!

Бледная императрица оставила будуар вместе с госпожой Лебретон.

Какая картина представилась глазам обеих женщин!

Все комнаты, через которые они проходили, были пусты; только опрокинутая мебель и выдвинутые ящики были единственными свидетелями бегства тех людей, которые прежде почтительно изгибались и кланялись.

Когда Евгения подошла к окну и увидела внизу массу людей, снующих по улицам и площадям, тогда все мысли ее спутались. Она закрыла бледное лицо руками, и только несколько слов вырвалось из ее бледных, дрожавших уст.

- Олимпио, Олимпио, - прошептала она слабо, - ты говорил правду.

Императрица была покинута всеми.

Мало посвященные рассказывали сперва, будто они верно описали бегство императрицы, и однако их рассказы были только выдумкой. Неправда, что князь Меттерних и господин Лессенс помогли императрице и находились при ней.

Никто не оказал помощи низверженной. Для развенчанной Евгении, как пророчил Олимпио, не существовало более множества услужливых и преданных придворных! Пока императрица раздавала ордена и чины, пока ее улыбка делала их счастливыми и венец блистал, до тех пор все эти бессовестные господа наперебой уверяли ее в своей преданности.

Но едва поднялась гроза, едва настал час, в который Евгения желала бы видеть исполнение этих обещаний, как все эти достопочтенные мужи вдруг забыли свои клятвы и уверения, и ни один из них не явился предложить помощь изгнанной императрице! Ни один из всех родственников и придворных, из всех дармоедов, которые откармливались при дворе, ни один не предложил своих услуг павшей Евгении!

О, кто осудит ее за то, что из груди ее вырвался теперь язвительный, потрясающий душу смех, что она судорожно сжала руку госпожи Лебретон, единственного человека, который пришел спасти ее и помочь ей!

Если бы и Лоренция ее покинула, тогда...

- Вы правы! В бегстве должна искать я спасения! Но когда? Через какой выход? Вспомните Людовика XVI и его супругу. Ужасно! Куда мы направимся? Постойте!

Развенчанная императрица пожала руку своей спутнице; лицо ее прояснилось; по-видимому, у нее блеснула мысль, которая ее утешила и ободрила!

Евгения хотела бежать к Долорес и Олимпио, от них ждала она всего! Через них только могло осуществиться ее спасение и бегство!

Олимпио, черный крест которого предсказал ей все, подобно оракулу, был единственный человек, от которого она надеялась получить действительную помощь.

- Идем, Лоренция, скорее; однако на всякий случай надо взять с собой шкатулку с драгоценностями.

- Где она находится?

- В кассовой комнате, возле библиотеки. Пойдемте, нам нужно достать из моего будуара ключи, к счастью, они все там!

Госпожа Лебретон понимала, что деньги для бегства необходимы, так как Евгения должна была теперь платить за все, как всякий другой человек. Потому она быстро побежала с ней в будуар, а оттуда с ключами через библиотеку в кассовую комнату.

Нигде не было никого. Все комнаты были пусты и покинуты!

Дикие крики проникали извне в комнаты Тюильри, в которых царствовала томительная тишина и запустение.

- Шкатулку, только бы шкатулку, тогда скорей отсюда, - отрывисто говорила императрица; она чувствовала, что Лоренция говорила правду, - еще один час, и будет поздно.

Евгения отперла железную дверь, которая вела в кассовую комнату.

Быстро вошла она туда со своей спутницей. Она дрожала от волнения; все присутствие духа покинуло ее, гордость была унижена.

Немногих минут было достаточно, чтобы из ненасытно честолюбивой императрицы сделаться беспомощным, павшим с высоты созданием.

Она приблизилась к высокому шкафу, в котором, как ей было известно, находилась ее собственная шкатулка.

- Шевро позаботился обо мне, - сказала она, - он был единственный, кто желал мне добра! Ему одному я еще доверяю!

Госпожа Лебретон помогала императрице устанавливать, по ее указанию, пуговицы шкафа; пружина пришла в движение, и замок открылся.

Евгения поспешно дрожащей рукой вложила в него ключ; дверца отворилась.

В глазах Евгении выразился испуг и ужас; она испустила крик; ее шкатулка была похищена, шкаф был пуст.

- Кто мог это сделать? - шептала она в величайшем отчаянии, ибо теперь у нее не было средств к бегству. - Кто из тех, кого я осыпала золотом, способен был на эту мошенническую проделку!

И Лоренция также окаменела.

- Шкатулка украдена! - прошептала она.

- Только у одного Шевро были ключи.

Вдруг госпожа Лебретон заметила карточку, лежавшую на полу, возле шкафа. Она нагнулась, подняла ее и побледнела.

- Читайте, читайте, Лоренция! Кто был вор, который второпях потерял этот знак; я ко всему готова, - сказала Евгения.

- На карточке стоит имя девицы Леониды де Блан, - отвечала госпожа Лебретон.

- Леонида де Блан любовница Шевро, - вскричала императрица. - Но на другой стороне что-то еще есть, скорее, Лоренция!

"Моя cher Chevrau, - читала госпожа Лебретон, - je Vattends се soir 3 Septbr. 1870".

- Несчастный, - вскричала Евгения, всплеснув руками, - он обокрал меня вчера вечером и бежал, зная, что я не могу предать его суду! О, Лоренция, эти бессовестные негодяи, эти изверги! У меня нет средств к бегству!

- Мужайтесь, государыня, у меня есть с собой несколько двадцатифранковых монет, вам пока хватит.

- Вы только, вы единственная, которая верна мне! Действительно, это было негодное общество, которое развенчанная императрица теперь только могла увидеть во всей его наготе; это была шайка воров, обманщиков и негодяев!

Министр Евгении был вор, который в прошлую ночь подкрадывался к кассовой комнате. Шевро, приближенный императрицы, которого она награждала огромными суммами, обокрал ее, как обыкновенный вор, и бежал с ее шкатулкой.

К позорному столбу этого Шевро и всех креатур второй империи! Заклеймить их! На галеры этих жалких негодяев, которые превзошли даже своих хозяев и учителей, и в сравнении с которыми всякий другой преступник окажется невинным.

Свет осудил их всех, и они должны с награбленным богатством найти место на земле, где бы на них не указывали пальцами и не плевали!

Таковы были советники и министры, имевшие доступ в Тюильри; им скорее следовало быть в смирительном доме, нежели во дворце; это сознавала низверженная императрица в час своего несчастья, но теперь уже было поздно смирить негодяев и, как она выразилась, сослать на галеры.

Евгения приняла предложенные ей госпожою Лебретон монеты, ибо хотя Наполеон и она имели большие суммы в иностранных банках, однако в эту минуту Евгения была беспомощной нищей, так как она ничего не могла получить из тех сумм.

- Идем отсюда скорее, - умоляла императрицу единственно преданная ей женщина.

Извне доносились, подобно отдаленному завыванию ветра, угрожающие и суровые крики.

"Долой правительницу! Долой министров! Да здравствует республика!"

Евгения последовала за госпожой Лебретон, успев только набросить мантилью.

Обе женщины бежали через опустевшие, покинутые залы, через галереи, в которых не видно было ни одного часового, и вышли во двор обширного дворца.

Они пустились бежать! Это был страшный час для них.

Хотя бы покров ночи благоприятствовал им! Пришлось вступить на опасный путь среди белого дня.

Страх и неистовый рев толпы парализовали в них способность размышлять и соображать. Они колебались в каждом коридоре, боясь пойти не той дорогой, свернуть не туда, куда следует.

Императрица остановилась в раздумье перед небольшой кали-точкой, ведущей к луврской колоннаде, думая через нее выбраться на улицы со своей преданной спутницей.

Достигнув этой калитки, к счастью, незапертой, и спеша скорей выбраться на улицу, госпожа Лебретон вдруг заметила с ужасом, что императрица еще в своем утреннем костюме, который выглядел еще более странно, чем ее собственная одежда. Но делать было нечего, возвращаться поздно; неистовая толпа валила от Карусельной площади к Тюильри, горя желанием разнести в прах все императорское имущество и достояние.

- Боже мой, - в отчаянии прошептала она, - нас с вами непременно узнают. Взгляните, как вы одеты!

Евгения не слышала этих слов, они заглушались страшными, неистовыми криками разъяренной толпы. Она почти бессознательно вступила на улицу, госпожа Лебретон следовала за ней.

Едва успели они сделать несколько шагов, как на самом близком расстоянии от них послышались крики: - "Императрица! Императрица!"

Евгенией овладело полное отчаяние. Она была окружена со всех сторон диким волнующимся народом; ей уже казалось, что ее тащат на гильотину, в голове у нее помутилось.

- Мы погибли! - прошептала она.

Но спутница ее сохранила полное присутствие духа и шла вперед, невзирая на крики, вызванные их появлением. Толпа проникла уже в ворота Тюильри. Недалеко от обеих бегущих женщин стоял только один человек, щегольски одетый. Госпожа Лебретон бросила на него столь молящий взгляд, что он не мог его не понять.

Он повернулся к обеим женщинам спиной и занялся рассматриванием чего-то на другой, противоположной стороне улицы.

Кроме него, никто, по-видимому, не заметил и не узнал их.

Лоренция схватила руку Евгении.

- Ободритесь. Еще немного мужества и силы воли! Иначе все может погибнуть.

Она увидела фиакр и потащила к экипажу чуть живую императрицу.

Кучер посмотрел на них подозрительно.

Что, если он узнал императрицу? Если бы ему пришло в голову повнимательнее исследовать ее бледность, ее замешательство и испуг.

- Скорей! - шепнула Лоренция. - Скорей садитесь в карету! Евгения собралась с мыслями; она вспомнила об Олимпио.

- На Вандомскую площадь, No 6, - крикнула она кучеру довольно твердым голосом.

Затем обе дамы поспешно уселись в экипаж.

- Кто живет на Вандомской площади? - спросила госпожа Лебретон, как только карета тронулась с места.

- Единственный человек, которому я могу довериться; единственный, на кого возлагаю надежды, - произнесла Евгения. - Он благороднейший человек, какого только я встретила в жизни. Но я не слушала его советов! Это Олимпио Агуадо.

- Дай Бог, чтобы эта надежда вас не обманула.

- Он не скрывал от меня того, что предвидел сам; он хотел даже по этой причине оставить Париж. Но, может быть, он еще не уехал и находится в своем отеле.

- Когда в последний раз вы с ним виделись и разговаривали?

- Шесть недель тому назад, Лоренция! О, этот день вечно останется для меня памятным. В этот день он мне предсказал все. А бриллиантовый крест! Роковой черный крест!

Госпожа Лебретон, разумеется, не поняла и не могла понять таинственных слов императрицы. Она взглянула с истинным сожалением на императрицу, которая до того растерялась, что бормотала непонятные слова.

Карета остановилась на Вандомской площади. Госпожа Лебретон открыла дверцу и быстрым взглядом окинула подъезд и окна отеля.

Холод пробежал по ее членам: все двери и окна были заперты. Она помогла Евгении выйти из фиакра.

Евгения, побуждаемая нетерпением и надеждой, поспешила к двери и сильно дернула звонок.

Показался управляющий домом, старик, которому Олимпио ввиду предстоящих событий передал свой дом для охраны. Евгения его не видела ни разу; ему тоже не случалось прежде видеть ее. Оттого он взглянул на обеих женщин с недоверием и удивлением.

- Проводите меня к дону Агуадо или к его супруге Долорес! - крикнула Евгения твердым голосом.

Она задыхалась от нетерпения и должна была призвать на помощь все благоразумие, чтобы не выдать себя.

Старик с еще большим удивлением посмотрел на обеих.

- К дону Агуадо я не могу проводить вас, равно как и к его благородной супруге, - отвечал он, качая головой.

- Так говорите же скорей, почему не можете!..

- Дон Агуадо вместе со своей супругой четвертая неделя как уехали в свои поместья в Испанию, - добавил он.

- Так он уехал, - повторила за ним как-то машинально Евгения и дальше уже не могла сдерживать своего отчаяния.

Итак, ей было суждено испытать еще и этот последний удар. Последняя надежда на спасение исчезла.

Но госпожа Лебретон скоро опять оправилась.

- Мы должны спешить дальше! - прошептала она.

- Куда, Лоренция! И зачем, наконец?

- Куда бы то ни было, лишь бы нашелся поблизости знакомый, кто мог бы на ночь укрыть нас от опасности.

Евгения задумалась. Она понимала, что надо действовать и что нельзя терять ни одной секунды.

- Ивенс, американец, - живо проговорила она.

- Придворный зубной врач?

- Он живет на Avenue de l'imperatrice.

- Вы правы! Он приютит вас на ночь; а затем вы должны приготовиться оставить Париж. Прислуга американца может вас выдать. Я вижу там еще кареты, пересядем в одну из них.

И обе женщины поспешили к месту, где стояло несколько фиакров.

Между тем со всех сторон доносились крики раздраженного, волнующегося народа. Евгения видела, как разъяренная толпа с торжеством влачила сорванный с дворца императорский герб и со злорадными криками топтала его ногами. Все это смешивалось со звуками "Марсельезы", которую распевали тысячи оживленных голосов. Немногие полицейские, отважившиеся появиться, в ту же секунду были прогнаны; тайные же агенты тюильрийской полиции, предвидя месть, уже давно убежали.

Обе женщины спешили добраться до кареты.

- Avenue de l'imperatrice, No 241 - крикнула Евгения кучеру, садясь в карету, тогда как госпожа Лебретон подала ему щедрую плату за проезд. Евгения прижалась в угол кареты, чтобы ее не узнала толпа, среди которой им пришлось проезжать. Она держалась крепко за руку своей спутницы, сжимая ее от страха и волнения.

Карета подъехала к указанному дому.

Обе спутницы поспешно вышли и скрылись в отворенной двери подъезда. Евгения была почти без чувств.

Госпоже Лебретон пришлось ее втаскивать на лестницу, которая вела в бельэтаж. Взобравшись наверх, она судорожно дернула звонок у двери, на которой было написано - "Ивенс".

Один из лакеев придворного врача отворил им дверь.

- Господина Ивенса нет дома, - сказал он и уже был готов запереть дверь, как императрица быстро остановила его.

- Разрешите нам войти; господин Ивенс сам назначил нам этот час, встретясь с нами за два часа перед этим.

Лакей несколько сомнительно оглядел их расстроенный туалет, однако повел в приемную.

Там кроме них никого еще не было.

Только в четыре часа Ивенс позвонил наконец у своего подъезда. Как богатый американец и человек с высшим образованием, он был принят в лучших домах Парижа.

Человек доложил ему, что его давно ожидают в приемной две какие-то дамы, весьма странные на вид.

Ивенс поспешил войти и тотчас узнал императрицу, которая попросила у него приюта и ночлега.

Он обещал сделать все, чтобы обеспечить ей спокойствие и уверенность в безопасности; он тут же ухватился за одну счастливую мысль.

Из роскошного гардероба своей жены он достал платье, ботинки и шляпу и предложил императрице с помощью этих вещей восстановить хоть немного ее расстроенный туалет, пока он через своего слугу добудет наглухо закрытый экипаж, в котором они могли бы безопасно уехать. Затем он наметил им маршрут и позаботился дать знать по телеграфу на несколько станций, чтобы приготовить везде свежих лошадей.

План его был хорош и, казалось, должен был удаться. Железные дороги в подобных случаях не годятся. На станциях, платформах, при стечении народа, легко могли узнать императрицу, и тогда, конечно, всякое старание к дальнейшему побегу было бы безуспешно.

Приехала карета; императрица, госпожа Лебретон и Ивенс отправились в путь.

День клонился уже к вечеру, когда они покинули Париж, который положительно нельзя было узнать. Разумеется, никому и в голову не приходило, что императрица нашла себе убежище в крытой карете.

Проехали беспрепятственно и без остановки через Эвре, Бернэ и Лизье, до самой деревни Трувиль, лежащей близ Гавра. Ивенс потому выбрал именно эту местность, что, по его предположению, в больших городах могли уже начаться беспорядки, что осложнило бы передвижение императрицы.

В Трувиле он проводил обеих дам в гостиницу, а потом отправился на пристань хлопотать о переезде Евгении через пролив на английский берег.

У пристани стояло два корабля.

Ивенс обратился к капитану большого корабля с предложением за любую цену тотчас же совершить переезд на английский берег. Тот довольно небрежно отвечал, что не согласен на такой быстрый отъезд.

Тогда Ивенс обратился к владельцу меньшего корабля.

Но и тот, англичанин по имени Бургоин, уклонился от столь поспешного отъезда, и никакие мольбы и обещания не могли поколебать в нем этого решения.

Других кораблей не было, а время летело, и пламя революции могло охватить всю страну, так что через несколько часов нельзя уже будет надеяться на бегство.

Все эти мысли мелькнули в голове американца Ивенса, который хотел во что бы то ни стало спасти Евгению.

Наконец он решился на последнее средство: открыть англичанину Бургоин всю истину и просить его безотлагательным переездом содействовать ему. Конечно, это был отчаянный шаг, но зато он подействовал и удался как нельзя лучше.

Владелец корабля убедился в непреложной важности требуемого переезда и дал слово доставить обеих дам в Англию. Ивенс заплатил ему громадную сумму и тотчас же перевез Евгению и госпожу Лебретон на корабль.

Страшно холодный ветер дул с моря. Небо было покрыто тучами, волны становились все выше. Одним словом, это был один из тех осенних дней, которые заканчиваются бурей или проливным дождем.

Но переезд должен был совершиться.

Бургоин, капитан английского флота, встретил Евгению и ее спутницу с большой почтительностью. Но Евгения еще не доверяла ему вполне. Она утратила в последние дни всякую веру в людей.

Ивенс простился с императрицей и пожелал ей счастливого переезда. Затем он еще раз обратился к капитану с просьбой поспешить и позаботиться о вверенных ему особах.

Евгения благодарила американца, может быть, первый раз в жизни совершенно искренно, от чистого сердца.

Несчастья исправляют людей. И такие дни и часы, какие пережила Евгения, производят сильный переворот в душе. Они пробуждают в сердце много добрых чувств, которые долго были ему чужды; бедствия и испытания есть лучшее лекарство для подобных сердец.

Евгения села на корабль без всякого багажа; платье на ней было чужое; у нее не было даже гребня и щетки, не говоря уже о необходимой перемене свежего белья; короче, она бежала нищей, которая должна ежеминутно прибегать к людскому милосердию. Надменная императрица, украшенная обыкновенно золотом и шелками, неприступная Евгения, улыбка которой считалась лучом солнца, теперь была жалкой беглянкой, нищей.

Да, сила событий тяжелым гнетом обрушилась на ее голову. Покинутая мужем, лишенная всяких известии о своем ребенке, низвергнутая с трона - ей оставалось лишь одно воспоминание, один призрак прежней жизни и минувшего величия. С этим-то одним воспоминанием и сошла она с французского берега, трепеща от только что совершившегося погрома, сошла на простой английский корабль, которому обязана была вверить свою дальнейшую судьбу, лишь бы только избегнуть мщения собственного народа, подобно своему супругу Наполеону, который предпочел сдаться в плен, чем пасть от рук своих солдат.

Капитан Бургоин сообщил им, что намерен высадить их на острове Уайт. Императрица была на все согласна, она дошла до такого нравственного и физического изнурения, что не могла принять собственного решения.

Госпожа Лебретон старалась поддерживать в ней твердость и присутствие духа.

Море было неспокойно, когда маленький корабль оставил французский берег, в воздухе стояла холодная, пронизывающая насквозь мгла; корабль тронулся и занырял среди возрастающих волн.

Когда пристань Трувиль постепенно скрылась и стала наконец заметна в виде пятнышка, госпожа Лебретон опустилась на колени и принесла теплую молитву Творцу.

Теперь императрица была спасена.

Вечером корабль достиг небольшого острова Уайт и на его рейде бросил якорь.

Развенчанная императрица нашла себе убежище на берегу Англии. Растерянная, больная и измученная, вступила она в маленький городок, в котором ее подруга решилась на время устроить для нее резиденцию.

И Евгения должна была благодарить Бога за такую подругу, как госпожа Лебретон, сумевшую устроить для нее побег.

Спустя несколько дней, проведенных ею в городке, в тщетном ожидании каких-либо известий о сыне, ее беспокойство и отчаяние возросли до ужасных размеров. Она разослала телеграммы всюду, куда только могла разослать, и наконец императрица-изгнанница получает ответ, что "дитя Франции" точно так же, как и она, спасено чудесным образом и находится в Гастингсе.

В ту же минуту она оставляет остров Уайт и спешит через Портсмут в город Гастингс, у самого пролива Па-де-Кале, и там соединяется с дорогим сыном.

Из Гастингса императрица направляется со своим дорогим Люлю в Лондон, где у известных банкиров достает нужные для себя суммы денег. Между тем повсюду уже разносится слух, что изгнанная императрица с сыном находится здесь, в Англии; слух этот возбуждает всеобщее любопытство, которое наконец становится для нее в тягость, так что она была принуждена удалиться из Лондона. Евгения выбрала для своего пребывания уединенный замок Чизльгерст в шести милях от города, где и старалась по возможности приучить себя мириться с мучительной мыслью о потере царства и короны.

Счастливая звезда Евгении угасла.

XXX. ПАРИЖ

Там в Париже, где в былое время наслаждались и утопали в самых утонченных удовольствиях, вдруг узнали все ужасы голода. Исхудалые жители сидели скорчившись на углах улиц; лица со впалыми глазами виднелись из окон; хижины и дворцы были опустошены войной. Самые отвратительные животные считались лакомством, а хлеб манной небесной! Отец оставлял детей, мать с лицом страшно искаженным от голода прижимала младенца к иссохшей груди. Голод доводил мужчин и женщин до помешательства, до бреда, мальчики и девочки отыскивали в сточных трубах самые отвратительные остатки.

Похоронные процессии беспрестанно тянулись по улицам, гробовщики с трудом исполняли все заказы, кладбища были переполнены. Между тем голод со всеми своими ужасами и последствиями продолжал свирепствовать на улицах и внутри домов. Ужас смерти обезображивал бледные искривленные судорогами лица. Мучения были неописуемые.

Париж, суетный, гордый Париж, испытывал мучения голода. Огромный город разрушился под своей собственной тяжестью! Это была страшная перемена, ужасное наказание!

Немцы осаждали столицу Франции, сильно укрепленную, к своему несчастью; гордые парижане полагали, что они могут еще победить.

Члены временного правления Франции, с Гамбеттой во главе, отступили сначала к Туру, а потом к Бордо, чтобы привести государство к окончательной гибели. Депеши Гамбетты по своей лживости превосходили даже депеши императора, которого он напоминал своими диктаторскими повелениями. Все это продолжалось до тех пор, пока Гамбетта не исчез без всякого следа с поля сражения в минуту страшной опасности, подобно благородным хозяевам Тюильри.

Члены этого временного правления были: Араго, Кремье, Фавр, Ферри, Гранье Паже, Гле-Бизуан, Греви, Кератри, Лефло, Маньен, Пельтан, Пикар и Симон. К ним присоединился Трошю, губернатор города, поклявшийся скорее умереть, чем сдать Париж.

Этот благородный, храбрый человек поступил так же, как Гамбетта и Наполеон. Когда дела приняли Дурной оборот, он не умер, но передал начальство другому, не желая лично сдать Париж. Таким образом он сдержал клятву, повергнув Париж в бездну новых бедствий.

Первым геройским делом этого правления был приказ об изгнании чужеземцев, и приказ был так приведен в исполнение относительно несчастных немцев, оставшихся в Париже, что напоминал разбой. Поощряемая толпа напала с яростью на невинных мужчин и женщин, вытащив их на бульвары, чтобы тут излить свой бессильный гнев. Беззащитные немцы едва спасли свою жизнь.

Париж в это время был окружен пруссаками. Железное кольцо вокруг города становились все уже. Все попытки пробить его были неудачны; войска диктатора Гамбетты были разбиты, и его лживые депеши не могли более скрывать фактов.

Жизненные припасы исчезали, отчаяние увеличивалось, гнев возрастал не только против немцев, но и против Гамбетты, находившегося в безопасности от гнева парижан, так как его отделял от них прусский лагерь.

Голод усиливался. Смерть в этом огромном городе собирала обильную жатву; холод, снег, гранаты осаждающих... Измученные голодом жители бежали толпами в подземные ходы и залы, в парижские катакомбы.

Наполеон и его династия были низвержены, но, несмотря на то, несчастья увеличивались от часа к часу.

Искатели приключений стремились сюда из всех государств, чтобы, как говорили они, помочь французской республике и посвятить этому делу все свои силы. На самом же деле они только увеличивали несчастья народа.

Гарибальди, его сыновья, поляки и испанцы собрались в Париж, боровшийся со смертью, чтобы еще более разорить страну продолжением этой несчастной войны. Бомбы падали почти среди города, разрушая все; жизненные припасы истощились, и хотя ели все, что только можно было найти, и эти источники должны были иссякнуть.

Так, хлеб пекли из овса, крахмала и отрубей и раздавали небольшими порциями. Кошки, собаки и даже крысы постепенно исчезали вследствие начатой против них ужасной охоты, и только за огромную цену, и то с большим трудом, можно было достать кусок конины.

Дрова и уголь также убывали, а между тем холод был такой страшный, что полуголодные люди замерзали на улице.

Бедные умирали тысячами, богатые могли устоять дольше, так как изобретательность парижан давала им новые средства к жизни. Для них приготовляли масло из помады и из других остатков косметических принадлежностей. Сало заменяло масло, мыши считались лакомством и даже сами кости превращались в мягкое вещество, которое, под названием оссеина (желе из костей), ценилось очень дорого.

Но когда наконец голодный, униженный город стал просить помилования и сдался победителю, когда страна, опустошаемая собственными шайками и кроме того разоряемая пруссаками, пришла в полный упадок, тогда разгорелась междоусобная война в стенах Парижа, увеличивая несчастья.

Шайки грабителей наполняли улицы; безумные предводители народа, которые будут прокляты историей, стояли во главе дикой толпы и побуждали ее к новым насилиям. Кровь лилась ручьями; началась борьба, по ожесточению ничем не уступавшая битвам с победоносными немцами.

Несчастная нация в слепой ярости терзала сама себя. Спасшиеся от пуль в предыдущих сражениях и от голодной смерти нападали теперь и убивали друг друга, как будто все были объяты страшной безумной яростью, как будто превратились в диких зверей, которые уничтожают друг друга.

Толпы женщин, грабя, бегали по улицам и вламывались в дома зажиточных жителей, желая выместить на них свою ярость и похитить их имущество. И горе несчастным, принадлежавшим к немецкой нации и не успевшим скрыться, горе также всем богатым и чиновникам низвергнутого правительства!

Их волокли за волосы по улицам, и если яростная толпа не убивала их, то они находили верную смерть в приговоре предводителя.

Не было ни защиты, ни правосудия, никто не мог поручиться за свою жизнь, ибо достаточно было доноса негодяя, чтобы попасть на эшафот или видеть разграбление имущества, нажитого с трудом.

Наступило царство ужаса! Анархия заменила трон, разрушая и уничтожая все, что пощадила империя, и таким образом совершилась гибель всех партий, уничтожение всех классов.

Еще свирепствовал хаос, еще продолжались убийства, раздавались вопли безумной ярости на площадях. Куда ни взглянешь, везде свирепые, жаждущие крови лица, обнаженные руки машут красными шапками, раздаются дикие крики восторга несмотря на то, что все вокруг залито кровью убитых братьев!

Не видно еще конца, не видно голубя с масличной ветвью, но проклятия и бедствия восседают на троне Франции, железная рука правосудия исполняет свою ужасную обязанность; история представляет в страшной картине свои вечные истины и все их последствия.

Гордая нация, утопавшая в страсти к наслаждениям, обращена в прах, сама над собой исполняет страшное наказание, какое только может постигнуть народ!

Прочь из этого Содома! И его наказание кончится, и для него опять засветит новая утренняя заря...

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ДОЛОРЕС И ОЛИМПИО

Прежде чем проститься с читателем, мы представим картину спокойствия и истинного счастья, которая произведет примиряющее и отрадное впечатление.

После описанных нами сцен человеческая душа требует радостных картин, чтобы постигнуть вечную благодать Бога.

Правосудие, являясь во всей своей наготе и силе, имеет нечто такое, что тяжело отзывается на наших чувствах, и хотя мы, по нашему бессилию, должны преклониться перед ним, однако стремимся избавиться от производимых им впечатлений.

Но мы не должны останавливаться перед одним заключением, которое можем вывести из истории, потому что ни в победе над гордостью и самолюбием, ни в стремлении к окружающим нас удовольствиям заключается величие души и вечное блаженство, а в сознании своих ошибок и слабостей.

Заносчивость, гордость, покоящаяся на лаврах, высокомерие и уверенность в своей непобедимости - вот пороки и заблуждения, которые привели Францию к падению.

Между тем как Евгения со своим сыном жила в купленном ею дворце Чизльгерст, Людовик Наполеон также явился туда после заключения предварительных статей мира с целью склонить английский кабинет к смягчению приговора, предложенного победителями. Королева Виктория незадолго перед этим нанесла визит изгнанной императрице Евгении, чтобы утешить ее; зять этой самой королевы с таким усердием постарался со своей непобедимой армией втоптать в грязь и прогнать наемников Наполеона.

Англия уже не в первый раз принимала спасающуюся царственную чету Франции. Людовик Наполеон, как нам известно, знал Лондон и его окрестности; Евгения также познакомилась с ним. Там же искал помощи и убежища самый смелый и богатейший король со своей супругой, в то время, как Людовик Наполеон и Софья Говард спешили занять его трон.

Мы говорим о Людовике Филиппе и его супруге, которые с таким же трудом и усилиями достигли английского берега, после июльской революции, с какими через двадцать два года прибыла супруга Бонапарта.

И разве тогда возглашали не те же имена? Разве тогда не являлись Араго, Кремье, Луи Блан, Тьер, Гранье-Паже, которые составляют теперь новое правление?

О, как переменчиво мнение толпы и величие людей!

Те же самые лица, которые радовались учреждению королевства, а затем присягали в верности революции, которые, за немногими исключениями, радовались войне с Пруссией, принадлежат теперь к врагам отечества.

Но вернемся к окончанию романа.

Андалузия, эта прекрасная и благословенная провинция Испании, не знает зимы. Голубое, улыбающееся небо покрывается только на несколько недель облаками, которые изливают на поля благотворный и желанный дождь. Уже в феврале леса и долины покрываются новой богатой зеленью, так что большая часть деревьев и растений никогда не теряет здесь своей листвы.

Андалузия - эдем Старого Света!

Над Гранадой и ее окрестностями расстилается безоблачное ярко-голубое небо, и в то время как на суровом севере лед еще покрывает реки, а снег - поля и леса, здесь зеленеют пальмы, а фиалки, розы и мирты разливают дивный аромат.

Андалузцы гордятся своим прекрасным отечеством и совершенно справедливо называют его раем. Кругом веселые, цветущие сады; среди густолиственных деревьев высятся верхушки пальм, слегка колеблемые ветерком, всюду зеленые долины и покрытые лесом горы, а между ними извивается, как серебряная лента, река, блестя золотом на солнце, или в тихую летнюю ночь отражая волшебный свет южного месяца.

Вблизи города Гранады, лежащего, как жемчужина, в этом чудном уголке земли, у подножия холма расположены богатые цветами сады и парки. В глубине этих садов находятся две великолепные дачи, совершенно скрытые зеленью. Хотя по величине они походят на дворцы, однако построены так легко, как строятся дома на юге.

Парки соединяли их между собой, и с террас обеих дач открывался обширный ландшафт; отсюда были видны самые дальние дома Гранады, лежащие как бы у ног зрителей.

Позади этих новых дворцов на холме находится обширное укрепление - это Альгамбра, древняя столица мавританских королей.

Высокая, почти в восемнадцать футов толщиной стена из красного выветрившегося кирпича заключает в себе древние постройки. Разрушившиеся башни возвышаются над стеной, а за ней лежат дворы и сады, как бы совершенно отделенные от внешнего мира. Здесь как монумент прошлого времени высится полуразвалившийся дворец древних мавританских королей, который Карл V пытался разрушить, подобно большой Кордовской мечети. И как бы в наказание за это, король не мог окончить постройку своего дворца, начатого им подле мавританского. Теперь огромная стена закрыла обе развалины, рядом с которыми лежат монастыри, сады, дворцы, пустые площади; с невысоких холмов можно видеть степи, называемые вега, и покрытые снегами вершины Сьерра-Невады.

По этой пустынной местности в одну весеннюю ночь 1871 года скакали два молодых всадника. Слева от них лежала Альгамбра, и прошлое расстилалось во всем своем волшебстве и роскоши. Здесь тысячу лет тому назад царствовали мавританские короли. Здесь гордо блестел над воротами полумесяц.

По залам дворцов ходили прелестные султанши в башмаках, сотканных из золота, окруженные услужливыми невольницами, которые, идя подле них с опахалами, пели народные песни Андалузии. В этих, ныне разрушенных, дворцах и залах витали герои Абенсераги.

Но все погибло и позабыто! Великолепие исчезло, гордый полумесяц низвержен, и где прежде обитали прелестные, закутанные в покрывала султанши, где царила обольстительная восточная роскошь, там теперь только пыль и тление.

Обвитые плющом колодцы иссякли; мраморные львы покрылись паутиной и пылью, а колонны треснули и обвалились.

Но даже сами развалины красноречиво говорят о прежнем великолепии и роскоши; эти останки еще возвещают о блеске и восточных чудесах давно минувших веков.

Удивленный путешественник еще найдет в Альгамбре дворы, балконы и арки из мрамора без малейшего пятнышка, целые части удивительного мавританского замка с хорошо сохранившимися залами и дверями, хотя здесь никто не живет и никто не заботится о них, кроме поселившихся ночных птиц или больших летучих мышей, неслышно летающих в пустых залах, и огромных ночных бабочек, порхающих между гробницами и развалинами.

В маленьких зданиях за стеной живут теперь только работники, пастухи и бедняки, а в монастырях бывает виден в полночь свет, как бы в знак того, что там есть люди.

К Альгамбре-то, этому громадному кладбищу минувшего времени, направлялись в великолепную весеннюю ночь два всадника.

В воздухе было совершенно тихо, хотя он делался все свежее и прохладнее. Торжественный полумрак лежал на обширном пространстве; всюду царствовала глубокая тишина, ни один стебель не шевелился, на небе горели бесчисленные звезды. Запах множества розмаринов наполнял воздух.

Вдруг в глубокой ночной тишине послышался звук колокола, так таинственно, как будто он доносился с самого неба. То тише, то громче раздавались эти звуки по степи.

Это был Виллильский колокол, в сплаве которого, как утверждают андалузцы, находился один из тридцати сребреников, за которые Иуда продал Спасителя. Этот колокол, как говорит предание, звонит сам собой, если стране угрожает несчастье или предвидятся тяжелые времена.

Звуки Виллильского колокола потрясли ночной воздух.

Всадники, ехавшие по гранадской дороге, также услышали его.

Они удержали своих скакунов. Им обоим было известно значение этого звона.

Один из всадников был десятью годами старше другого. Их превосходные лошади, утомленные долгим путем, и богатое платье показывали, что они принадлежат к высшему сословию.

- Виллильский колокол, - сказал наконец младший, прерывая глубокую, наводящую страх тишину. - Слышите, принц?

- Да спасет Пресвятая Дева Испанию, - отвечал набожно старший.

- Что означает этот звон, когда кончилась кровавая война между Францией и Пруссией, возникшая по поводу Испании? - спросил другой, в котором мы узнаем Рамиро Теба.

- Вы знаете, дон Рамиро, что мой отец и, следовательно, я отказались от испанской короны, и что итальянский принц Амедей вступил на трон. Мы не желаем нового кровопролития, не хотим снова затеять войну, - говорил спутник Рамиро, сын того дона Карлоса, за права которого прежде сражались Олимпио Агуадо, маркиз и Филиппо. - Испании необходим мир! Довольно пролито крови!

Рамиро молчал.

Между тем вдали все еще продолжали раздаваться звуки таинственного колокола.

Что означали эти загадочные звуки?

Сын итальянского короля прибыл в столицу Испании, когда разгорелась страшная война между Францией и Пруссией по поводу кандидатуры принца Леопольда Гогенцоллернского.

Будет ли несчастлив новый выбор для Испании, которая послужила, по-видимому, поводом к ужасному кровопролитию? Неужели не окончатся несчастья и междоусобные войны в этой благословенной стране?

Сын дона Карлоса схватил руку Рамиро.

- Мои намерения и планы чисты, я спешу вместе с вами в Гранаду, чтобы исправить зло, происшедшее, может быть, по причине устранения династии моего отца.

- Вы едете к инфанте Инессе Барселонской, принц?

- Да, чтобы предложить ей свою руку, - впрочем, вы это знаете, дон Рамиро! Этим союзом я заглажу старый проступок, тяжелую вину моих предков! Инесса - дочь Черной Звезды, которого лишили престола и короны только потому, что у него на лбу было черное пятно! Черная Звезда был законный наследник короля Карла, а не король Фердинанд и не мой отец дон Карлос! Несчастного инфанта сослали в отдаленный монастырь и отняли у него права первородства и законного наследования престола. Фердинанд, брат Черной Звезды, получил корону и передал ее Изабелле, своей единственной дочери!

- Ваши слова удивляют меня, принц...

- Несправедливо приобретенный трон принес дурные плоды моему дяде и его дочери, - продолжал инфант. - Король Фердинанд умер, страдая ужасной болезнью, а Изабелла должна была бежать от преследования своих собственных фаворитов и искать убежища на чужой стороне, подобно императрице Евгении. Черная Звезда уже давно переселился к предкам, и теперь остался только один потомок, только одна отрасль этого несчастного, лишенного отечества королевского сына, это - инфанта Инесса Барселонская.

- Она живет во дворце по ту сторону Гранады?

- Да, дон Рамиро.

- Друг Олимпио и его жены?

- Это она! Быть может, колокол Виллильский, который мы слышали по дороге, не пророчит на этот раз бедствий Испании; может быть, он возвещает, если инфанта примет мое предложение, празднование мира, отмечаемое потомками тех, которые некогда взяли на свою душу ужасный грех!

- Дай Бог, - сказал Рамиро Теба, который прибыл издалека и вместе с сыном дона Карлоса ехал теперь из Лиссабона в Гранаду. - Теперь мне понятна вся тайна Черной Звезды и вашей скрытности!

- Виллильский колокол сделал меня откровенным, дон Рамиро! Вы приехали из Бразилии навестить дона Олимпио Агуадо, и совет короля, дона Педро, побудил меня отправиться вместе с вами в путь, когда я решился предложить свою руку инфанте Барселонской.

- Но любите ли вы действительно инфанту? - спросил искренно Рамиро.

- Я видел ее несколько лет тому назад в Мадриде, когда, на обратном пути из Франции, она ехала в свою виллу в Гранаде. Я увидел ее, и ее образ зажег пламя в моем сердце. Притом я вспомнил о нашей наследственной- вине, и когда я разговаривал с инфантой, то ясно понял, что жизнь нисколько не изменила ее печального взгляда на людей. Подумайте, дон Рамиро, где она жила...

- Я все знаю, принц, - сказал сын Евгении серьезно и мрачно.

- Далее, вспомните, что инфанта при жизни своих родителей вела кочевую жизнь и научилась избегать людей. Черная Звезда был отверженник, дон Рамиро; не мог ли он завещать свое воззрение, свою ненависть не только жене, которая так скорбела у его трупа, но и своему единственному дитяти? О, инфанта прекрасна! Инфанта будет походить на ангела, если найдет существо, которое твердой рукой поведет ее ко всему честному и благородному. Инфанта - звезда моей жизни, но не темная, а ярко сияющая, чудная звезда, которую я в состоянии обожать и которой готов молиться.

- Вы любите инфанту, принц, - сказал Рамиро, - ваши слова доказывают это. Вы безумно и от всей души любите эту благородную донну!

Сын дона Карлоса, не выпускавший руки Рамиро, посмотрел на него светлым взглядом и сказал нежно и тихо:

- Да, дон Рамиро, я горячо и страстно люблю Инессу, но не знаю, есть ли в ее сердце хоть капля любви ко мне. Вы видите, что эта неуверенность страшно мучает меня. Я охотно уступаю другому трон Испании, нет ничего завидного в настоящее время носить корону этой страны, но я хочу насладиться любовью, истинной любовью и загладить тот грех, наказание за который, как сказано в Библии, будет преследовать до тысячного поколения. Это цель моей жизни, дон Рамиро, и я тогда только буду ликовать, когда инфанта с истинной любовью протянет мне руку!

- Вы говорите, как будто сомневаетесь, принц!

- Не забывайте прежней жизни инфанты. Она ненавидит людей!

- Но вы подходите к ней с честными намерениями и с чистой истинной любовью.

- А если она не поверит?

- Вы правы, принц. Прошедшее и тяжкие испытания могли печально подействовать на инфанту и совершенно охладить ее душу. Но я знаю, что инфанта верит Олимпио Агуадо и уважает его жену, - что если бы вы сообщили прежде ваше намерение и вашу благородную тайну этим любимым инфантой людям!

- Я хотя слышал, что дон Агуадо был преданным генералом моему отцу, но я не знаком ни с ним, ни с его женой!

- В таком случае предоставьте это мне, принц. Я не только знаю благородного дона и его супругу, но и люблю их; поэтому могу заранее обещать вам, что вы найдете в них обоих самых верных советников и преданных друзей, как только вы скажете, кто вы. Дон Олимпио Агуадо проливал кровь за вашего отца, дона Карлоса, и, конечно, не откажется, если это будет необходимо, замолвить словечко за вас. Я уверен в этом. Но уже начинает светать; отправимся.

Виллильский колокол умолк во время этого разговора. Глубокая тишина распространилась по равнине Вега. Утренний полусвет разливался по Гранадским долинам и наполнял все окрестности теми таинственными сумерками, которые предшествуют восходу солнца.

Оба всадника, прочтя краткую молитву, поехали дальше. Перед ними расстилалась зеленая равнина, освещенная наступающим весенним утром. Они приехали к стенам Альгамбры, кое-где украшенным башнями.

Наконец появилось солнце, и всадники увидели у подножия холма спрятавшийся дворец Олимпио Агуадо, а напротив него, отделявшуюся одним только парком, прелестную дачу инфанты Барселонской, скрытую за великолепными пальмами.

Сияющее утреннее солнце освещало эту дивную страну. Растопленным золотом оно сияло на окнах дворца и лелеяло цветы в садах, с которыми разлучилось на ночь.

В этом дворце Олимпио вкушал счастье и мир со своей женой, скрывшись от мирской суеты. Здесь он нашел покой, которого давно желал для себя и Долорес. Здесь нашел он то, чего в своих мечтах просил у Бога для счастья своей жизни.

Долорес, это много страдавшее существо, нашла со своим дорогим Олимпио счастье, которое она заслужила в борьбе с тяжкими ударами судьбы.

Золотистый утренний свет уже освещал парк и дом, когда оба всадника остановились у ворот дворца. Ночная свежесть еще лежала на вершинах деревьев; роса словно жемчуг покрывала кустарники и траву. Великолепные гранатные и апельсиновые деревья росли вокруг зеленой площади, посреди которой фонтан выбрасывал вверх струи холодной воды, распространяя вокруг блестящую пыль. По обеим сторонам аллей, ведущих к террасе, цвели каштаны, а внизу тянулись гряды с благоухающими цветами.

Вдали виднелись конюшни и жилища слуг и работников, с той же стороны, где находилась вилла инфанты, был разбит великолепный парк.

Когда оба всадника приблизились к воротам, к ним подошел слуга, узнать о причине их посещения и принять их лошадей.

- Я очень желал бы обрадовать вашего благородного дона, - сказал Рамиро, платье которого, так же как и платье инфанта, запылилось от долгого пути, - но мне кажется, что еще очень рано!

В эту минуту с террасы быстро сошел высокий, широкоплечий слуга, который заметил всадников из великолепно украшенного и величественного замка.

Он с любопытством посмотрел на обоих гостей, прибывших так рано, но когда подошел ближе, его благообразные черты прояснились. Он поклонился с большим уважением инфанту и Рамиро, который, соскочив с лошади, протянул ему руку.

- Да благословит вас Бог, Валентине, вы еще узнали меня?

- Как же мне не узнать вас, граф Рамиро Теба! Вот что называется приятный сюрприз! Но как же вы переменились, лицо загорело, выросла великолепная борода!.. Я должен доложить дону Олимпио...

- Нет, нет, Валентино, - вскричал молодой граф Теба, удерживая слугу, совершенно растерявшегося от радости и теперь только вспомнившего, как обрадуется его господин приезду гостей. - Принц и я, мы хотим явиться неожиданно к вашему господину!

- О, это счастливый день, праздник, - вскричал Валентино. - Эй, люди, скорее ведите лошадей в конюшню! А как обрадуется дон Олимпио и его супруга. Вы слышали о новом счастье, граф?

- Нет, мой друг, что случилось?..

- О Господи! Пять месяцев тому назад родился маленький дон Олимпио, - рассказывал Валентино с сияющим лицом. - Вы все увидите, все узнаете! Что за мальчик!

- Может быть, мы их обеспокоим своим ранним приходом, - заметил инфант.

- О, нет, избави Господи! Благородный дон уже давно в парке, а донна Долорес с ребенком сейчас выйдет! Идите скорее! Это будет такая радость, что я не могу и передать!

Оба гостя обменялись взглядом, в котором выразилось удовольствие от радостного приема Валентино, и последовали за ним по тенистой дорожке к тому месту, на которое им указывал верный слуга.

Приближаясь к парку по аллеям с цветниками, они увидели

Олимпио Агуадо. Он стоял, разговаривая с садовниками; его величественное, прекрасное лицо нисколько не изменилось, он остался таким же, как был прежде! В светлой одежде испанского помещика, в широкой плетеной шляпе, владелец этого маленького рая отдавал приказания работникам.

Все кругом дышало радостью, миром и счастьем, и инфант с Рамиро невольно остановились при виде этого великолепного имения, между тем как Валентино окликнул своего господина, не будучи в состоянии сдержать своего волнения.

Олимпио взглянул на неожиданно появившуюся перед ним группу; он, конечно, не мог сразу узнать гостей и торопливо направился к ним.

Его загорелое и сияющее счастьем лицо с темной бородой и большими, добродушными голубыми глазами, вся его фигура говорили о силе и здоровье. Он приподнял с поклоном свою шляпу.

- Дон не узнает вас, - говорил улыбаясь Валентино, - ну, вот, вот!

Олимпио радостно вскрикнул и протянул обе руки идущему к нему навстречу Рамиро.

Инфант отстал на несколько шагов.

- Ради всех святых, это наш милый дон Рамиро, - вскричал Олимпио. - Сколько лет уже ничего о нем не слышал и думал даже, что он совершенно забыл и нас и Старый Свет. Будьте радостным гостем, - продолжал он, дружески обнимая графа Теба.

- Я привез гостя, - сказал Рамиро, освободясь от дружеских объятий. - Инфант Карлос!

Олимпио взглянул на принца, которого знавал еще мальчиком.

- Я сердечно рад видеть вас, - сказал он, пожимая руку инфанта, - теперь я припоминаю ваше лицо! Помните ли вы, что я когда-то научил вас обращаться с ружьем?

Олимпио радостно смеялся, припоминая прошлое.

- Я хорошо помню вас и ваших знаменитых друзей, которые были лучшими и самыми храбрыми генералами моего отца! Как часто я думал о вас, маркизе и генерале Филиппе Буонавита; моему воображению всегда представлялись герои, когда я вызывал ваши образы.

- Только один я остался, принц, - сказал Олимпио, сделавшись вдруг серьезным. - Все они давно умерли, и я могу жить с. ними только в воспоминаниях, до тех пор пока сам не пойду по указанной ими дороге. Мир их праху! Они были лучшими моими друзьями и защитниками вашего отца! Где то время, когда мы исполняли смелые замыслы, которых боялся сам двор! Где те дни и ночи, в которые мы мчались по степям и горам, не чувствуя усталости! Где то время, когда, прикрываясь масками во время карнавала, мы пробирались ко двору и всегда исчезали в минуту опасности, точно так, как в эту последнюю войну прусские уланы, храбрость которых мне нравится... все прошло, все миновало...

Валентино незаметно удалился.

Вероятно, он сообщил своей госпоже, кто так внезапно приехал к ним в гости.

- Воспоминания отрадны, дон Агуадо, - сказал Рамиро и пошел с инфантом и Олимпио по парку.

- Это наслаждение усиливается еще и тем, что в воспоминаниях восстают только светлые образы. Все темные стороны прошлого исчезают. И однако грустно, что все эти радости более не воротятся! Становишься старше и старше и приближаешься к вечному покою! Семейное счастье...

- Поздравляю вас от всего сердца с наследником вашего рода, - перебил Рамиро.

- Благодарю вас! Этот мальчик сильно радует меня; семейное счастье, конечно, имеет свои радости, но они совершенно иные, чем те, которые я некогда делил с Филиппо и маркизом! Цель моей жизни достигнута, и было бы несправедливо требовать более чем мирного конца! Оставим же эти мысли!

- Вы довольно трудились и могли вполне насладиться военной славой, дон Агуадо, - сказал Рамиро. - Дон Олоцага много рассказывал мне об этом, когда я был мальчиком!

- Кто совершал такие подвиги, как вы, благородный дон, - прибавил инфант, - тот, кажется, вполне заслуживает отдыха на лаврах!

- Я не заслуживаю такой похвалы, принц, но должно применяться ко всякому образу жизни и не отказываться от счастья, если оно является в другом виде! Счастье, конечно, то, что вы здесь найдете, господа, спокойное, мирное, счастье в собственном семействе! Я соединился со своей женой после сильных бурь, во время которых постоянно носил ее образ в своем сердце. Выдержав испытания, мы удалились от мирской суеты и живем для самих себя! Скажите, дон Рамиро, видели вы дона Олоцага?

- Я видел его, а также маршала Серрано, прежде чем отправиться сюда, - отвечал граф.

- Знаете ли, какое известие я получил ночью по телеграфу? - спросил Олимпио.

- Нет, мы четыре дня пробыли в дороге!

- Маршал Прим убит вчера - тяжелая потеря для Испании!

- Так вот что значит звон Виллильского колокола, - прошептал инфант.

- Вы слышали его?

- Да, ночью, по дороге сюда!

- Он прозвонил также и по маршалу. В стране не будет мира, если подобные убийства останутся безнаказанными.

- Может быть, лучше, дон Агуадо, - сказал серьезно инфант, - удалиться от общественной деятельности и найти себе такое же счастье в собственном семействе, какое вы нашли. Подальше от трона, подальше от ложных слуг церковных интересов, подальше от фальшивых друзей, можно найти счастливое тайное местечко, где живут, не заботясь о переменах колеблющегося трона!

- Вы говорили с Серрано, дон Рамиро?

- Он еще не предчувствовал гибели Прима, своего друга, но предсказывал новому королю незавидную будущность. Серрано, подобно вам, дон Олимпио, желает удалиться от света и забот, со своей супругой Энрикой и детьми. Он ищет спокойствия и думает уехать в свой прекрасный наследственный замок Дельмонте, который я сравниваю с вашим уголком, хотя они внешне и не сходны! Но самое важное: чувства и впечатления те же самые, независимо от внешних обстоятельств.

Разговаривая таким образом, три сеньора дошли до старого, ветвистого каштана на краю парка. Его ветви и густая зелень давали превосходную защиту от лучей солнца. Под этим деревом стояло несколько садовых стульев около накрытого стола, за которым, как казалось, обедали в доме Олимпио.

Само место было весьма красиво. Свежий лесной воздух, пение птиц, запах цветов и вид лежащего вдали замка делали его идиллически прекрасным. Казалось, что под этими ветвями природа устроила себе престол; кругом все зеленело и цвело; здесь не могло быть ни недовольных, ни противников, ни врагов!

Верные слуги и работники, занимавшиеся своим делом, так же мало думали о коммунизме и мятежах, как пернатые певцы на ветках или цветущие деревья и кустарники. Всюду виден был мир, светлая зелень, безмятежное счастье.

- Садитесь, господа, - сказал Олимпио своим гостям, усаживая их на садовые стулья. - Это мое любимое место; но вот к нам идет и жена со своей радостью и гордостью! Взгляните только, как она гордится тем, что может нести на руках своего маленького мальчика, который уже протягивает сюда ручонки, хорошо зная, кого он здесь увидит; а вон и Валентино несет закуску, которая, надеюсь, понравится вам после ночного путешествия! Подождите, граф Рамиро, посмотрим, узнает ли вас Долорес... О, я уверен, что изменник Валентино уже успел испортить нашу радость; он не мог так долго удержаться...

Прелестную картину увидели три сеньора, сидевшие в тени каштана.

Долорес, молодая счастливая мать, несла на руках своего первенца, сильного, краснощекого мальчика; идя между цветочными грядами, она сама была похожа на цветок; как фея, неслась она в благоухающем, светлом утреннем воздухе; грация и прелесть сквозили в каждом ее движении, но не заученная и притворная, а естественная!

За Долорес, весело улыбаясь, шел усердный Валентино, неся огромный серебряный поднос, на котором находилось все необходимое для завтрака. Несколько шагов позади Долорес шла веселая нянька, которая должна была взять у счастливой матери сына, когда он поздоровается с отцом.

Олимпио был прав. Валентине выдал секрет гостей, что видно было по весело улыбавшемуся лицу молодой женщины.

Долорес знала, кто были гости ее мужа, и, ласково улыбаясь, она поклонилась им, в надежде, что они порадуются на ее сына, единственную ее гордость.

Материнское сердце находит отраду только в своем ребенке!

И разве дитя не составляет высшего сокровища в браке? Разве оно не служит символом соединения родителей?

Кто осудит мать за то, что она выше всего ставит своего сына, рожденного ею в страданиях; кто будет ее порицать, если она посвящает всю свою жизнь, отдает всю свою любовь этому залогу ее союза с любимым человеком!

О, чувство матери священно, и ее фигура с ребенком на руках всегда имеет в себе что-то трогающее всякое сердце.

Мать, которая, гордо улыбаясь, держит на руках своего ребенка и радостно смотрит на него, представляется всякому человеку благоговейной картиной, украшенной божественным светом чувства материнской любви.

- Я вижу, - вскричал Олимпио, - Валентино изменил нам! Граф Рамиро, приехавший недавно из Бразилии, заехал к нам и привез с собой инфанта Карлоса.

Долорес ласково приняла обоих гостей и передала мальчика Олимпио, к которому ребенок давно уже протягивал свои ручки; между тем как Валентино накрывал стол под зеленым балдахином. Затем все разместились на садовых стульях, и завязался непринужденный разговор.

Инфант признался дону Агуадо, что жизнь его имеет для него сильную привлекательность, и Рамиро помог ему объяснить его тайную просьбу.

- Принц, - сказал он, - горячо любит инфанту Барселонскую и надеется через союз с ней загладить несправедливость престола.

- Я понимаю ваше намерение, принц. Вы хотите через этот брак загладить старый грех, разъяснить тайну Черной Звезды и вознаградить Инессу за несправедливость ваших предков к отцу инфанты. Вот вам моя рука, принц. Все, что я могу сделать для вашей благородной цели, я сделаю с радостью. Инфанта друг нашего дома. Завтра мы отправимся к ней, и я уверен, что ваши надежды оправдаются, так как Инесса всегда хорошо отзывалась о вас.

- Но Олимпио, - возразила Долорес с легким упреком, - мне кажется, ты говоришь лишнее...

- Потому что у меня хорошая цель. Моя Долорес полагает, что я моими словами изменил инфанте, - обратился Олимпио к принцу. - Но на самом деле, я ничего не сказал. Все зависит от слова Черной Звезды. Инесса странное существо, - продолжал он после небольшой паузы, в то время как Рамиро разговаривал с Долорес. - Она не решается ни на что. Кто знает, что происходит в ее душе и что совершается внутри ее в те часы спокойствия, когда она вспоминает прошедшее. Она бродила по земле со своими бездомными родителями и хорошо познакомилась с людской неприязнью, а события последующей жизни не способствовали тому, чтобы гармонически настроить ее душу.

- Я знаю все, дон Агуадо, - возразил дон Карлос. - Единственное мое стремление заключается в том, чтобы примирить инфанту с людьми и жизнью. Я чувствую в себе достаточно силы для этого, ибо люблю ее. Желание обладать ею и жить мирно и счастливо привело меня сюда. Я не желаю ни трона, ни величия; я отказался от всех своих наследственных прав на испанский престол. Я желаю только, соединившись с инфантой, вкушать истинное счастье и позабыть прошлое.

- Справедливо, принц. Я никогда прежде не думал, что буду когда-нибудь так близок к единственной дочери Черной Звезды, которого я часто видел бродящим по горам, - продолжал Олимпио. - Тогда я едва знал историю этого отверженного принца и не верил ей; Черная Звезда всегда казался мне темной, неразгаданной тайной. Впоследствии, когда я узнал инфанту, когда увидел, каким природным благородством она была одарена, я начал верить удивительному рассказу. Может быть, наступит время, когда мир и благословение Божие снова вернется в наше отечество. Завтра мы идем в виллу инфанты; надеюсь, что мы будем иметь союзницей мою жену!

- Я и теперь уже ваша союзница, - возразила Долорес и пригласила гостей подкрепиться после дороги, что они и сделали.

- Вы еще не рассказали нам о ваших странствованиях, Рамиро. Вы слышали о смерти Хуана?

- Весьма недавно, дон Агуадо; я еще надеялся увезти с собой моего друга в наше прекрасное Монте-Веро, но эта надежда теперь умерла.

- Вы женились, Рамиро?

- Слушайте, дон Олимпио! Одно время в Париже я был так несчастлив, что и не надеялся более на счастье! Я не стану говорить, какие чувства разрывали меня в то время - вы знаете все! В то время я познакомился с князем Монте-Веро!..

- Я помню его, - прервал граф Олимпио. - У него быль отель на улице Риволи; он был высок, статен и красив!

- Совершенно верно; в его лице, как и в вашем, есть что-то величественное, и я уверен, что вы бы полюбили и стали уважать его, как и я, если бы поближе узнали этого человека. Князь Эбергард Монте-Веро имел огромные владения в Бразилии! Он приехал сюда за дочерью, которая, из-за заблуждений его жены, бывшей с ним в разводе, находилась в ужасном положении. Когда я познакомился с князем, он уже отыскал свою дочь и возвращался с ней в свое отдаленное княжество! Великодушный, отзывчивый человек предложил мне приехать к нему, если мои родственные отношения станут для меня слишком тяжкими!

- Разве он знал ваше прошлое?

- Князь иногда казался мне всевидящим, и притом он судил так снисходительно. Я чувствовал, приближаясь к нему, что он любящий и преданный мне друг, хотя мог бы быть моим отцом. Его дочь имела ребенка, прелестную девочку. Тогда Жозефине исполнилось только четырнадцать лет. Мне было тяжело расставаться с этими, столь высокопоставленными и однако простосердечными людьми... Они уехали на пароходе князя в Монте-Веро, а я отправился в Мадрид, в свое имение. Но вскоре до того соскучился по ним, что решился оставить Испанию.

- Я подозревал вас в скрытности, Рамиро, простите меня!

- И я нашел счастье, дон Олимпио. Там, по ту сторону океана, я увидел благословенную провинцию. Здесь не было невольников, работающих под ударами ненавистного надсмотрщика, но всякий радостно исполнял свои обязанности. Белые и черные работники занимались своим делом без ропота и проклятий. Эта провинция называется Монте-Веро, она принадлежала князю, единственному другу императора Педро, который любил его, как брата. О, там, по ту сторону океана, все прекрасно и величественно! - продолжал Рамиро восторженно. - Там, на полях Монте-Веро, цветет счастье и благополучие!

- И вы женились на внучке князя? - спросил Олимпио.

- Когда я приехал, меня приняли с распростертыми объятиями. О, как бедна Франция, жалка Испания, в сравнении с тем княжеством! В Монте-Веро осуществился идеал правления и народного хозяйства - там немыслимы ни низвергнутые троны, ни изгнанные властители. Монте-Веро по территории и развитию не уступит многим государствам Европы. Дочь князя понимала, что меня влекло туда; она заметила, как покраснела Жозефина при нашем свидании, и однако приветствовала меня с сердечной простотой. Я поселился вблизи Монте-Веро, и это было благодеянием для моей больной, измученной души. Здесь, в этой благословенной стране, я хотел испытать свои силы и приобрести клочок земли, на котором думал устроить свое жизненное счастье. До сих пор из моего старого отечества приходило мало известий, я редко вспоминал о прошлом.

- Я начинаю думать, Рамиро, - сказал Олимпио, - что для вас эта перемена была благодетельна. Вы начали новую, вами созданную жизнь. Кто принужден переносить на себе чужие грехи, для того настоящее место Новый Свет.

- Только один Хуан, смерть которого я оплакиваю, знал все несчастья, которые я некогда перенес. Только он знал, что были часы, когда я хотел лишить себя жизни; но прочь эти печальные воспоминания! Я их давно уже оставил и заключил мир с Богом и людьми!

- Вы хорошо поступили, Рамиро!

- Дочь князя и ее благородный супруг отдали мне Жозефину, чтобы дополнить мое счастье, когда они увидели, что я, подобно престарелому князю Эбергарду, сам создал свое новое отечество и будущность. Они не обращали внимания на то, кто были мои родители, на ту вину, которая могла меня уничтожить и низвергнуть в бездну несчастий. Только мои собственные деяния служили для них средством узнать меня. И если кто создал себе судьбу и будущее смелой и сильной рукой, то все прошлое будет позабыто!

Долорес соглашалась с восторженными словами Рамиро. Инфант также не мог не сочувствовать ему, а Олимпио гордился словами своего юного друга.

Этот позабытый и покинутый сын тайной любви составил себе счастье своими собственными силами, он стал мужем, который смело перенес житейские бури и теперь мог твердо смотреть в глаза будущности.

- Полгода тому назад состоялся мой брак с Жозефиной, - закончил Рамиро историю своей жизни. - Теперь у меня появилось желание увидеть отца и друзей и сообщить им о моем счастье, а потом проститься с ними, убедившись, что они мирно живут, подобно мне. Дон Олоцага рано или поздно оставит свое дипломатическое поприще и переселится ко мне. Серрано окружен счастьем и любовью... И вы, дон Олимпио, о вашем спокойствии и союзе с любимой женщиной я также сохраню вечное воспоминание. При таких впечатлениях прощание не будет тяжелым.

- Ого! Только не так скоро! О прощании не может быть, без сомнения, и речи, дон Рамиро, - сказал Олимпио, пожимая руку графа. - Вы еще не убедились в нашем благополучии и потому должны сперва пожить здесь с нами.

- Но Жозефина, молодая жена, будет ждать, - произнесла Долорес с участием.

- Вы должны были взять ее с собой! - вскричал Олимпио добродушно.

- Я думаю, что вы полюбили бы ее. Но, может быть, вы когда-нибудь посетите нас, чтобы удостовериться в справедливости моих слов!

Долорес, пожимая плечами и улыбаясь, показала на своего ребенка.

- Всегда крепко привязываешься к земле, - сказала она, сияя счастьем.

- Благо тому, кто может назвать своей такую землю и такое блаженство, - добавил инфант.

На другое утро Олимпио отправился вместе с сыном дона Карлоса на виллу инфанты Барселонской.

Дочь Черной Звезды выбрала себе убежище близ Альгамбры, согласное с состоянием ее души и ее происхождением.

Ее вилла лежала у подножия холма Альгамбры, древнего царственного замка, который как бы защищал это убежище.

Подобно дому Олимпио и его жены, дом инфанты был также окружен цветами и веселыми полями, и тенистая парковая аллея соединяла оба поместья.

Удалившись от света, Инесса вела здесь идиллически мирную жизнь; она наслаждалась цветами, этими земными звездами, ночью любовалась сияющими небесными огоньками. Она часто проводила время с Долорес и принимала участие во всех радостях и горестях, которые встречались Долорес и ее мужу на жизненном пути.

Олимпио, подойдя с инфантом к вилле, просил его подождать в саду, пока он приготовит инфанту к приему принца И сообщит ей о его намерении и вместе с тем узнает ее мнение.

- Инфанта, - объяснил он, - удивительное существо, и я опасаюсь, что для вас и для нее могут выйти печальные последствия, в которых вы будете оба раскаиваться, если неожиданно явитесь к инфанте. Она может усомниться в искренности и глубине вашего чувства, ибо полагает, что она пугает всякого незнакомого знаком, унаследованным ею от отца, хотя пятно это совершенно незаметно благодаря красоте ее лица, прелести черных глаз и чистоты души.

- Я знаю об этом знаке и однако иду с целью предложить инфанте руку, дон Агуадо!

- Именно поэтому пустите меня одного узнать ее мнение и приготовить ко всему!

- Я не знаю, как благодарить вас за вашу любезность!

- Совсем не нужно принц! Я поступаю так не только, в ваших, но и в интересах инфанты, которая не должна провести жизнь в одиночестве. Она достойна светлого и радостного будущего, и для нее было бы грустно влачить свое существование без друга, с которым она могла бы вести тихую, блаженную жизнь и достичь наконец ее цели. Предоставьте мне действовать, принц! Хотя я был всегда дурным посредником в сердечных делах, однако в этом случае надеюсь оказать действительную услугу обеим сторонам. И я буду чрезвычайно рад услышать от вас через несколько лет, что я способствовал вашему счастью в жизни.

- У вас благородная душа! И вы самый лучший человек, какого мне когда-либо приходилось встречать, дон Агуадо, - отвечал инфант, пожимая Олимпио руку. - Вам я доверяю свою судьбу с радостью; я знаю, что вы горячо будете стоять за мое дело!

- Разве не я научил вас владеть шпагой и ружьем?

- А теперь вы устроите мое счастье! - заключил инфант в то время как Олимпио, весело улыбаясь, пошел по тенистой алее, которая вела к веранде виллы.

На зеленой лужайке перед домом ходило несколько красивых павлинов, а в виноградных лозах, окружающих веранду, висели, почти совершенно скрытые зеленью, легкие клетки, в которых громко пели птицы.

По сторонам веранды росло несколько гордых пальм, которые качали своими листьями; а у их подножия, на каменных ступенях, ведущих в переднюю, маленькая негритянка дразнила обезьяну, протягивая ей несколько конфет.

- Квита! - вскричал Олимпио, и маленькая негритянка вскочила с земли и повернула свое удивленное личико с большими глазами к дружески грозящему ей Олимпио.

Лукавая улыбка появилась на ее лице, когда она направилась к дону, которого хорошо знала.

- Бедный Моно, - сказал Олимпио, указывая на обезьяну, - сердится, желая получить лакомство.

- О, Моно злой! Посмотри, - отвечала десятилетняя Квита, показывая ему свой окровавленный палец.

- Он укусил тебя. Зачем же ты его дразнишь, шалунья? Квита улыбнулась и доверчиво взглянула на Олимпио. Она была маленькой служанкой Черной Звезды.

Инесса взяла маленькую негритянку несколько лет назад, желая воспитать ее и из бедной маленькой покинутой девочки подготовить себе служанку, которая, как предполагала Инесса, была бы ей предана из благодарности к ее благодеянию.

- Где твоя госпожа, Квита? - спросил Олимпио. Маленькая негритянка указала на веранду, на ступенях которой в эту минуту появилась инфанта, радостно приветствуя своего гостя.

Инесса казалась очаровательной, и принц, стоя под старым каштаном, издали любовался ею. В ее наружности было столько привлекательности, во взгляде столько величия, она одна только могла в себе соединить это.

Инфанта была одета в светлое, легкое платье, которое ниспадало обильными складками. В ее фигуре было что-то невыразимо прекрасное в сочетании с притягивающим величием, свойственным знатным испанкам.

С ее темных роскошных волос спускалось на плечи белое покрывало; но она уже более не закрывала им своего лба.

Несколько темных природных локонов падало на ее лоб, но не они закрывали пятна, имеющего форму звезды - тех, кто часто видел инфанту и знал ее достоинства, оно не поражало.

Ее большие черные глаза, полные ума и непорочности, делали ее лицо еще прекрасней и приводили в восхищение каждого, кто их видел.

Она протянула руку мужу своей любимой подруги и повела его как старого знакомого на тенистую прохладную веранду.

- Вы пришли одни, Олимпио, - сказала она с легким упреком. - С тех пор как Долорес обладает своим маленьким сокровищем, она уже не так часто видит свод подругу.

- Извините, инфанта, Долорес не могла сегодня прийти со мной. Я намерен поговорить с вами наедине.

- Вы становитесь скрытным, Олимпио! Разве и Долорес даже...

- Даже и она не должна слышать нашего разговора. Впрочем, она знает обо всем.

- Как! Ваш тон пугает меня!..

- Но не в этом дело, инфанта. Сядем, если хотите! Вы видите, что я у вас распоряжаюсь, как дома.

- Я очень рада этому, Олимпио!

- Инфанта, доверяете ли вы мне?

- И вы можете спрашивать! Я верю вам и вашему доброму сердцу, чтобы вы ни сделали.

- Благодарю. Я не употреблю во зло ваше доверие, и только один вопрос, для которого собственно я пришел сюда. Это сердечный вопрос, инфанта, но я надеюсь, что вы не рассердитесь за него?

Инесса посмотрела с любопытством на Олимпио, который забавлялся ее удивлением и с трудом принуждал себя быть серьезным.

- Помните ли вы сына дона Карлоса?

- Да, дон Олимпио.

- Какое впечатление произвел на вас принц?

- Чудное!

- Я вас прошу говорить откровенно, инфанта.

- Ну хорошее, дон Олимпио! Вы ставите меня некоторым образом в затруднение!

- Нисколько. Между друзьями вопросы по совести никогда не составляют затруднения!

- Я буду откровенна с вами, Олимпио. Принц, как показалось мне, имеет сердце. Я встретила его несколько лет тому назад совершенно случайно у его старого отца. Он обращался со мной искренно и сочувственно, и это было мне приятно, так что я охотно вспоминаю о том дне, который провела в его обществе.

- Хорошо, очень хорошо, - произнес Олимпио, слегка улыбаясь. - И теперь вы чувствуете себя совершенно счастливой?

- Вам уже это известно, Олимпио! Дружба к вам и Долорес, таким прекрасным людям, услаждает мои дни, которые я провожу в уединении!

- Вы уклоняетесь от вопроса, инфанта, говоря о дружбе, за которую я вас благодарю. Но все ли у вас есть для полного безмятежного счастья?

- Я не знаю, как понять вас?

- Ну, черт возьми, вам известно, что я враг всяких уверток и что весьма дурно знаком с дипломатическими хитростями. Скажите мне, решитесь ли вы протянуть вашу руку сыну дона Карлоса и разделить с ним это прекрасное убежище?

Олимпио приподнялся при этих словах и, взяв руку слегка вспыхнувшей инфанты, искренно пожал ее.

- Вы молчите, но я не боюсь, что вы на меня сердитесь, - продолжал он, - так как я пришел к вам прямо, как друг. Скажите прямо "да" или "нет". Я вижу, что вы улыбаетесь, Инесса, и если только я не обманываюсь...

- То вы думаете, что я скажу "да"? Ну, Олимпио, вы знаете, что у меня нет тайн ни от вас, ни от Долорес; итак - да! Только почему сам принц не пришел меня спросить об этом?

- Он там, инфанта, - сказал Олимпио, подводя Инессу к ступеням веранды и кивая подходящему сыну дона Карлоса. і - Я явился к вам только на разведку, остальное принц вам сам скажет. Вы, конечно, знаете, что я всегда был генералом его отца, так что мое теперешнее поручение имеет связь с прежней службой.

- И походит на внезапное нападение, Олимпио, - сказала тихо Инесса, в то время как статный сын дона Карлоса подходил с почтительным поклоном.

- Этим прекрасным союзом еще искупается старый грех отцов. Само небо его хочет, инфанта, а потому я его считаю счастливым!

- Я рада вас видеть, - сказала инфанта сыну дона Карлоса, - и встречаю вас с такой же сердечной лаской, с какой некогда во дворце вашего отца вы встретили дочь Черной Звезды!

- Вы не забыли этого, инфанта?

- Сердце никогда не забывает, принц, того, что несколько разгоняет несчастье и облегчает тяжелые часы!

- Могу ли я способствовать тому, чтобы эти несчастья были забыты навсегда?

- Я думаю, что мне лучше теперь уйти, - произнес Олимпио с легкой улыбкой, радостно сжимая руки обоих стоящих на террасе.

- Почему это? Оставайтесь, Олимпио!

- А потому что, если вы позволите, инфанта, то я сейчас же явлюсь сюда с Долорес и приведу с собой еще гостя, графа Рамиро Теба, которого вы также знаете и который недавно вернулся из Бразилии, посмотреть, как живут те, с которыми он когда-то был знаком. Теперь я надеюсь, что здесь он запасется новыми приятными воспоминаниями. До свидания!

Олимпио оставил инфанту и принца на веранде и быстро возвратился к Долорес и Рамиро, которые забросали его вопросами. В особенности Долорес чрезвычайно интересовалась своей милой Инессой.

Но Олимпио был скрытен.

- Мы увидим, что еще из этого выйдет, - повторял он, пожимая плечами. - Как же можно знать наперед.

- Но ты же мог заметить?

- Что, Долорес?

- Может ли принц надеяться!

- Если он остался на вилле, то... однако я ничего не знаю! Долорес сложила руки и весело запрыгала около Олимпио, который с радостной улыбкой смотрел на свою жену, преобразившуюся от счастья, и наконец сознался, что он также от всего сердца радуется союзу, заключенному на вилле инфанты.

- Не только я, - обратился он к Рамиро, - но также и вы хорошо понимаете, что истинное счастье можно найти только в семье. Счастлив тот, кто, сыскав себе по сердцу человека, ведет с ним покойную, исполненную блаженства жизнь. Что значит блеск, величие, удовлетворенное самолюбие в сравнении с этим истинным безмятежным счастьем, которое чуждо всякого блеска. И Олимпио заключил в свои объятия Долорес.

- Я не знаю, отчего это происходит, - продолжал Олимпио, когда они шли к вилле инфанты, - что мне всегда приходит на ум императрица Евгения, когда я думаю о своем счастье. Любви она никогда не знала и не чувствовала. Борьба за блеск и величие поглотила в ней все другие чувства и совершенно уничтожила их. Мы ясно видим теперь, что корона и трон не всегда дают счастье, ибо счастье, которое чувствует человек, удовлетворив свое самолюбие, бывает часто суетным. Дай Бог, чтобы тяжелые и горькие для нее испытания послужили ей вперед предостережением в том, что из ненасытного желания блеска и могущества, ради которого она жертвовала всем, и из величия выходят только огорчения и опасности.

- Я желаю от всего сердца, чтобы она также нашла себе тихое семейное счастье, - заключила Долорес.

Рамиро молчал, но внутренне соглашался с этими словами, так как и сам заключил мир со всеми.

Олимпио, хоть и не верил в возможность осуществления этих желаний, однако молчал, чтобы еще более не огорчить сына Евгении, который, хотя совершенно разошелся с ней и сам устроил свое будущее, но был все-таки сыном своей матери, за которую молился в глубине своего сердца и которая так страшно была наказана. Для нее не могло быть более тяжкого и чувствительного наказания, чем то, которому она подверглась. Она должна была жить, не обращая на себя ничьего внимания и позабытая в этом уголке чужой страны; подобное унижение было невыносимо для той Евгении Монтихо, которая из никого сделалась знаменитой императрицей и опять быстро превратилась в никого по своей собственной вине.

Такие мысли занимали всех троих, когда вечером они приближались к вилле инфанты Барселонской. Глубокая, торжественная тишина соответствовала их настроению.

Подходя к веранде, они увидели инфанту и принца, прогуливающихся перед домом. Они так были заняты разговором, что заметили новопришедших, скрытых вечерней тенью и густой зеленью, только тогда, когда они подошли к ним.

Инесса кинулась к Долорес и горячо обняла ее, между тем как Олимпио и Рамиро подошли к счастливо улыбавшемуся сыну дона Карлоса, лицо которого объясняло все.

Долорес заметила, что инфанта плакала от радости и была так взволнована, что едва могла говорить.

- Я все понимаю, - прошептала Долорес, - ты счастлива, и я сама также рада твоему счастью!

- Мы останемся здесь, подле вас, - произнесла тихо Инесса.

- Собственно я могла бы на тебя немного сердиться, - сказала улыбаясь жена Олимпио. - Ты не сказала мне, что носишь в своем сердце образ принца и любишь его!

- Эту любовь я сама вполне поняла только сегодня, Долорес, прости меня! О, мое сердце так полно счастьем, что я не в силах этого выразить.

- Ты совершенно переменилась! Да, сила любви так могущественна... До сих пор ты ее не чувствовала, теперь только в первый раз ты узнаешь все наслаждения жизни! О, почему твои бедные родители не могут присутствовать при этой радости, когда мы празднуем прекрасное примирение с прошедшим!

Полный месяц взошел на темно-голубом небе и разлил свой волшебный свет на парк, виллу и счастливых людей! Свежий воздух летней, южной ночи окружал их; ночные бабочки порхали по полузакрытым цветам, и деревья таинственно шумели. Как бы само небесное благословение спустилось сюда, чтобы еще более возвысить этот день и сердца находившихся в парке.

- В таком случае вас можно поздравить, - сказал Олимпио, прерывая молчание, и, подойдя к принцу и инфанте, горячо пожал им обоим руки. - В этой свадьбе я предвижу для себя новые радости!

Рамиро также подошел поздравить Инессу, он был счастлив в этот день разделить радость своих друзей.

Квита, маленькая и внимательная негритянка, поставила на стол несколько канделябров, принесла вино и плоды и украсила стол цветами столь красиво, что Олимпио похвалил ее. Вскоре пятеро счастливых людей сидели за столом на этой зеленой, душистой террасе и пили за здоровье будущих супругов. Освещенная веранда представляла чрезвычайно красивый вид.

- Квита, - сказал Олимпио негритянке, принесшей новую бутылку вина на серебряном подносе, так как она исполняла обязанности экономки, - скоро у тебя будет сиятельный господин!

- Квита уже знает это, дон Олимпио, - возразил, лукаво улыбаясь ребенок.

- Однако у женщин врожденные понятия о подобных вещах, - сказал Олимпио, который был очень весел; затем он поднял свой бокал и с чувством произнес речь, желая дочери Черной Звезды и сыну дона Карлоса счастливого супружества. Он заметил, что эта высокая, знатная чета только предоставив споры за испанский престол другим, могла найти свое счастье.

- Может быть, принц королевской крови, внук братьев, имеющих право на престол, и найдет, вероятно, лучшее время для себя, которого и мы ожидаем. Тогда в Испании снова распустятся цветы и тогда стоять во главе государства будет гордостью для всякого! Теперь же печальное время вызвало бесчеловечную войну между Францией и Германией.

- Несчастный Париж терзает самого себя еще до сих пор, - заключил принц.

- Время наказания пришло, Наполеон низвергнут с престола, его тщеславные советники изгнаны и нация тяжело наказана! Не забывайте никогда слов, которые и здесь оказались справедливыми. Всемирная история есть страшный суд! - заключил Олимпио почти торжественным голосом.

Долго еще сидели эти счастливцы, которые благодарили небо за то, что теперь они находились вдали от ужасных событий. Долго еще в тишине ночи звенели бокалы и слышались веселые, полные любви слова.

Только утром гости простились с инфантой, предоставив ее сладким мечтам на своей вилле, и вернулись в дом Олимпио.

В то время как мы пишем это, свадьба инфанты и принца уже отпразднована!

Когда предварительные статьи мирного договора между победителями и представителями полуразрушенной Франции были заключены, Людовик Наполеон приехал из плена к своему семейству, которое его ожидало в Чизльгерсте.

Это была печальная встреча!

Евгения в темном платье, бледная и согбенная своим горем, вышла навстречу своему лишенному трона супругу; Люлю, до сих пор носивший только блестящие мундиры и ордена, занимавший почетное место, не мог без ужаса подумать о том, что теперь он должен сделаться полезным членом человеческого общества, так как всякая надежда занять отцовский престол навеки была потеряна и уничтожена!

"Дитя Франции" получил серьезный, ужасный урок, и всего случившегося было весьма достаточно, чтобы хорошо понять и отнести к самому себе!

Для "черного человека, который лжет" и этот урок прошел бесследно!

Едва он узнал, что в Париже недовольны представителями республики и по всему заметно возвышение коммуны, как уже стал питать новые надежды! Искатель приключений, подобный ему, не так легко примиряется с перенесенным позором, но собирается с силами и делает новые попытки продолжать начатое выгодное дело.

Людовик Наполеон рассчитывал на то, что беспорядки, произведенные освободившейся от оков толпой, заставят припомнить его правление и что французы из двух зол выберут меньшее!

Бесчисленные депеши рассылались из Чизльгерста во Францию и в Швейцарию, к приверженцам низвергнутого императора.

Ужасная междоусобная война, опустошавшая Париж и его окрестности, должна была еще больше разгореться, приняв ужаснейшие размеры, и таким образом обратить внимание на него и его правление.

Сама Евгения также помышляла о возвращении. Ее не исправил урок прошедших месяцев, и она готова была вместе с Наполеоном увеличивать кровопролитие, чтобы способствовать своим целям.

И Евгения ходила молиться в капеллу. Разве она не могла замолить свою вину? Она молилась, но ум ее был занят далеко не религиозными мыслями.

Но разве довольно только одних слов молитвы, чтобы загладить грехи? Разве возможно отпущение подобных грехов, замыслов и средств самого греховного свойства, от которых отвращается с гневом Бог? Подобные молитвы не дойдут до Него, так как они оскорбление Божества.

Людовик Наполеон поддерживал через своих еще довольно многочисленных агентов и тайных друзей ужасное кровопролитие, которое продолжало, как бы объятое сумасшествием, население Парижа, составившее из своей среды войско, чтобы сражаться с выбранным правлением республики.

Версальцы и парижские войска вели между собой ожесточенную борьбу! Французы против французов, как будто они ослепли от ярости, которая отняла у них всякое сознание! На глазах еще стоявших вблизи пруссаков, которые с удивлением и отвращением смотрели на эту резню, брат направлял против брата смертоносные ядра, и еще достаточно было тех несчастных, которые разжигали рассвирепевшую толпу ради своих корыстных целей, тех достойных проклятия личностей, которые теперь погубили нацию, но которые позднее сами будут осуждены тем жестоким приговором, который над ними произнесет история: "Они были изменниками и врагами своего собственного отечества, горе им!"

Еще и теперь толпа объята диким мятежом, еще и теперь никто не может наверное сказать, что он будет завтра жив, так как ежедневно новое правительство подписывает новые смертные приговоры, которые немедленно приводятся в исполнение, а нищета увеличивается до страшных размеров.

Попытки версальского правительства привести дела в порядок не удались; и в то время как мужчины, принадлежащие к национальной гвардии, наслаждались жизнью, по разрушенным улицам с трудом двигались полуголодные, запуганные старики, женщины и дети.

Многие роты развращенной, убывающей в каждой битве парижской национальной гвардии требовали с угрозами своего ежедневного жалованья на полный состав и потом делили между собой излишек, который мог спасти от голодной смерти многих бедняков, так что эти воры, нося громкое название национальных гвардейцев, получали ежедневно по два и по три талера. Подобная жизнь им нравилась, и они сражались за коммуну, желая ей вечного благоденствия.

В гостиницах вино льется рекой, а на улицах снуют голодные дети; дамы полусвета, не встречая ни малейшей преграды в народе, и без того распущенном и развращенном, хвастают самым наглым образом своим бесстыдством. А рядом с этими картинами стоят в самом ужасающем виде голод и горе.

Уже в продолжение нескольких месяцев замужние женщины и девушки остаются без работы, так как на фабриках и заводах работы приостановлены. Они остаются без всяких средств к существованию; это, конечно, ведет их к падению! Они видят приманки, и отчаяние гонит их в объятия порока, откуда нет возврата.

По улицам проходят процессии женщин с красным знаменем и с тамбурмажором или флейтистом во главе; одна из этих процессий имеет знамя с надписью: "Коммуна или смерть!" Большая часть этих женщин находится в состоянии какого-то опьянения. Они направляются к городской ратуше и требуют переговорить с членами коммуны.

Их вводят в тронный зал. Предводительница хриплым голосом заявляет о своих правах во имя всех парижских женщин, которые лишились мужей, братьев, сыновей, требует оружия для обороны. Она сопровождает речь страстными жестами, остальные выражают свое одобрение.

Гамбон отвечает воодушевленной депутации прекрасного пола, глядя на нее заносчиво:

- Благодарю вас и всех хороших гражданок за вашу помощь. Двадцать миллионов франков посланы в Париж, чтобы удовлетворить народ; но некоторые честные граждане изменили нам, и мы приняли всевозможные меры, чтобы с прибылью возвратить эти деньги. Скоро вы будете иметь оружие, да здравствует коммуна!

- Смерть изменникам! - восклицают женщины, грозя кулаками и затем продолжают путь по другим улицам.

Вскоре на всех углах появляются объявления командира двенадцатого полка Берси, что образовался отряд вольных вооруженных гражданок, с тем, чтобы возбудить мужчин к большему рвению. Национальные гвардейцы, оказавшиеся трусами, будут обезоружены перед этим батальоном вольных гражданок и, в сопровождении последних, отправятся в заключение, а потом на казнь.

Все статуи и колонны разрушены. Вечером 16 мая после многочисленных попыток разрушить ее, упала Вандомская колонна. К счастью, никого не убило. Теперь на пьедестале развевается пять красных знамен.

Улицы огромного города безмолвны и пустынны. Магазины заколочены, так же как и бесчисленные кафе на бульварах, потому что национальные гвардейцы все забирают и ничего не платят.

На фасаде Лувра, обращенном к улице Риволи, написано большими буквами: "Liberte! Egalite! Fraternite!"

Солдаты с заржавленными, не вычищенными ружьями, одетые в красные кепи, ходят по улицам, кричат и поют.

Повсюду видны баррикады и блокгаузы; на них громадные объявления, приглашающие жителей на народные концерты в Тюильри, которые давались в пользу сирот и вдов. Залы и еще оставшаяся мебель дворца находятся в самом жалком состоянии. Маркитантки собираются на этих концертах. Одной из таких героинь, которая старалась пробиться через густую толпу народа, какой-то очень элегантный национальный гвардеец предлагает сесть на его спину и проехать верхом через толпу. Предложение было принято с благодарностью. Там и сям начали подражать, и публика не видит ничего неприличного в этой езде по великолепным залам дворца древнефранцузских королей.

В городе лишь изредка появится фиакр, и тяжелое, неизгладимое впечатление производит вид этих пустынных, мертвых улиц и площадей некогда шумного и богатого города.

Прибавьте к этому далекие и глухие раскаты пушечных выстрелов, повсеместную бедность и нужду, которых вы не заметите только в бесчисленной национальной гвардии. Они оставляют своих жен и детей голодать, проводя многие месяцы в пьяном разгуле.

Караульные дома солдат коммуны внутри Парижа представляют собой такие места, где хорошо едят, еще лучше пьют и наслаждаются безнравственными удовольствиями с женщинами, погрязшими в самой порочной жизни. Среди целых батарей полных и пустых бутылок разговаривают о смерти и уничтожении негодного правительства Тьера и Фавра; восхваляют мнимые победы коммуны и отбивают бутылкам горлышки, демонстрируя этот единственный признак храбрости, потому что эти распущенные солдаты трусливы, как зайцы, когда дело дойдет до сражения.

Так, рассказывают о Венсене, где несколько немецких солдат, под предводительством офицера, проводили допрос и осматривали казематы и тюрьмы, причем руководители солдат коммуны присутствовали в красных шарфах и султанах на шляпах, держа боязливыми, дрожащими руками свои кепи и скрывая свою трусость под заискивающей улыбкой!

О, стыд и позор! Куда ни взгляни - поношение и втаптывание в грязь всякой добродетели и чувств, какие только могут возвеличить и украсить народ.

Такова нынешняя Франция!

Растление до того охватило самый тщеславный на земле народ, что едва ли он поднимется в следующие десятилетия, хотя земля его одна из самых плодородных в Европе. Урок, данный ему в 1870 и 1871 годах, силен и вечен и может послужить всем народам хорошим примером.

По вечным мировым законам за высокомерием, за глупым самомнением всегда следует падение. Вспомните историю - всегда подтверждается эта истина.

Горе народу Наполеона, народу, ныне ликующему, завтра проклинающему, сегодня униженному, завтра свирепствующему! Он не признает авторитета духа, религии, для него существует только то, чему он поклоняется и над чем смеется: это тщеславие, самомнение.

К наиболее любимым и уважаемым личностям принадлежал некоторое время назад епископ д'Арбуа. Его посадили в темницу, где он томится в то время, когда мы пишем эти слова.

Также потащили в темницу и священника церкви Магдалины - Дегери. Ему удалось избежать предстоящей тяжкой участи: подкупив за сто пятьдесят франков своего тюремщика и переодевшись турком, со случайно добытым паспортом он счастливо уехал из Парижа.

Третий священник был также схвачен бесчеловечной толпой в своей постели и заключен в тюрьму. Благородные представители коммуны, изнурив его тяжкими лишениями, послали его, бледного и худого, к Версальскому правительству Тьера, чтобы этим побудить его к уступчивости или даже, если возможно, к смягчению.

Священник церкви св. Роха сделал запрос коммуне, по ее ли приказанию национальные гвардейцы вторглись в его церковь.

- Нет, - отвечали, - но мы ничего не можем сделать, когда является единодушное желание вторгнуться куда-нибудь! Всякий должен иметь свободу!

Тогда священник велел спрятать все золото и серебряные сосуды, словом, все, что имело хоть какую-то ценность. - Но 8 мая кистер и четыре пастора были арестованы, потому что отказались указать, где спрятаны ценные вещи.

Против желания коммуны, совершенно случайно, при поисках золота, серебра и других драгоценных вещей, найдены такие вещи, которыми история может воспользоваться для пополнения своих пробелов.

Так, например, из одного тайного шкафа на почтамте добыто письмо одного из тайных агентов императора, состоявшего при почтамте с целью служить "Черному кабинету", при одном заседании которого мы присутствовали.

Содержание письма было следующее:

"Повсюду думают, что "Черный кабинет" наблюдает только за республиканскими затеями. Это ошибка! Большую часть писем, которую я и мои два товарища по службе "Черного кабинета" просматривали, писаны такими лицами, которые совершенно не имеют ничего общего с великой политикой. Большей частью это корреспонденция бывших куртизанов, друзей двора, обер-офицеров всех полков; затем письма депутатов, сенаторов и епископов, камерфрау и дам посольства. Может быть, этому не поверят, а между тем я клянусь в этом".

Далее в этом интересном отрывке, ярко показывающем беспорядки при Людовике Наполеоне и Евгении, говорится что собственноручная переписка принца Наполеона с его супругой, принцессой Клотильдой, всегда переходила через нечистые руки полицейских агентов. Даже государственные депеши, которые посылались во Францию, всегда попадали в "Черный кабинет", и даже искусно и крепко запечатанные депеши английского министерства бывали не менее искусно распечатаны и вновь запечатаны. "Черный кабинет" для этой цели употреблял особенный аппарат и такой же сургуч и бечевки, какие употреблялись в английском министерстве.

Однако довольно. Из всего предыдущего ясно видно, что управление во Франции стремилось к падению уже целое десятилетие и что ее тогдашнее правительство, равно как и правление коммуны, само себе выкапывало могилу, в которую первое погрузилось, обливаясь кровью, а второе погрузится с общим проклятьем.

Но нам могут поверить, если мы скажем, что, раскрывая тайны Тюильрийского двора, мы ничего не преувеличили.

Людовик Наполеон и Евгения навечно осуждены своим народом. Их последняя попытка, их надежда, построенная на развалинах Франции, совершенно не оправдалась, и они поселятся теперь на чужой земле и, благодаря увезенным из Парижа сокровищам, устроят себе убежище, которое по великолепию не оставит ничего желать более.

Но будут ли они когда-либо счастливы?

Упреки, тени убитых, проклятия несчастных будут всюду их преследовать; и от проснувшегося наконец голоса совести, этого земного мучительного мстителя, невозможно нигде скрыться.

Мир между Германией и Французской республикой в настоящее время заключен во Франкфурте-на-Майне. Победители возвращаются со славой на родину, где родители, сестры, невесты уже давно ожидают их.

И они также получили во Франции урок, который никогда не забудут и передадут в назидание своим детям, дабы никогда не наступило для нашей прекрасной, возвеличивающейся Германии той минуты, когда может ее постигнуть такое же наказание, какое несет нация, называвшая себя "великой", и которая ныне, покрытая позором, познает вечную, высказанную Олимпио, истину: "Всемирная история есть всемирный суд".

Георг Ф. Борн - Евгения, или Тайны французского двора. 9 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 1 часть.
Том 1 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ БРАТЬЯ Душный, знойный день клонился к вечеру. Темн...

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 2 часть.
- Извините, ваше величество! Негр корабельного капитана дона Топете ув...