СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Евгения, или Тайны французского двора. 6 часть.»

"Евгения, или Тайны французского двора. 6 часть."

- Ваша светлость может это попробовать! Но если отряды будут разрознены? Никто не смеет оставить свой полк! У меня есть другой план!

- Говори, я выберу!

- Прошедшую ночь дон Агуадо и маркиз достигли русских форпостов...

- Знаю!

- Удача побудит их повторить это смелое предприятие. Я буду караулить их. Когда они выйдут из лагеря, мы пойдем за ними следом и найдем кустарник, из-за которого мы, как бы неприятели, будем в них стрелять! Их найдут и подумают, что они убиты русскими за свою смелую попытку!

Эндемо внимательно выслушал предложение своего слуги и задумался на минуту.

- Из засады, - ты прав, - спокойно прицеливаясь, мы избавимся от них обоих! Если мы не встретимся в битве или моя пуля даст промах, то я прибегну к твоему плану. Тогда, без сомнения, они будут в наших руках. Они не покинут этого полуострова, клянусь в том!

В то время как Эндемо вел этот разговор со своим слугой, в палатке Канробера, в которой находился также и английский полководец, рассуждали о необходимых операциях для будущей битвы. Генерал Агуадо сообщил им план русских и сказал, что знает горные проходы. Чтобы успешно отразить замышляемое русскими нападение, Олимпио просил отдать в его полное распоряжение находившиеся вблизи войска; просьба его была исполнена.

План союзников был следующим: так как русские выдвинули через оба боковых ущелья только незначительную часть войска, главные силы предполагая разместить на горе, то англичане и французы, заняв под начальством Агуадо среднее ущелье, должны были заманить этот русский отряд как можно дальше от гор. Тогда без сомнения удастся окружить его и истребить, если русские не оставят гор и не окажут помощи своему отряду. Этой минутой должны были воспользоваться англичане для быстрого нападения, а между тем Олимпио со своими войсками предстояло овладеть высотами или отрезать русским отступление. Во всяком случае он должен был отвлекать внимание на неприятеля, идущего через среднее ущелье.

Все войско союзников состояло из шестидесяти тысяч человек; у русских, считая все подкрепления, было от сорока пяти до пятидесяти тысяч человек.

Как англичане, так и французы должны были оставить в лагере до пяти тысяч войска с целью прикрыть свое отступление и путь к морю, так чтобы обе армии были равны по своей численности.

Без сомнения, русские имели преимущество, так как стояли на высотах, но это преимущество уравновешивалось тем, что их планы были раскрыты. Если до них и дошло известие о неприятельской рекогносцировке, то они могли предположить, что имеют дело только с небольшим числом людей, пробравшихся к их лагерю.

4 ноября союзники приготовились дать отпор неприятелю, который рассчитывал неожиданно напасть на оба лагеря. Ни один солдат из французского, английского или турецкого войска не смел оставлять лагеря, а должен был готовиться к предстоящему сражению и ждать сигнала.

Канробер, командовавший всеми союзными войсками, позаботился о том, чтобы к наступлению ночи англичане и французы соединились и выдвинули наблюдательные форпосты до самых гор, чтобы немедленно уведомить о выступлении русских. Когда стемнело, все полки, вверенные генералу Агуадо, разместились вокруг лагеря. Повсюду царила тишина; тихо и спокойно формировались колонны, чтобы по трем различным дорогам пробраться к среднему ущелью.

Маркиз находился при Олимпио. Принц Камерата, известный в армии под именем Октавио, вместе с Хуаном был прикомандирован к штабу Канробера, чтобы около последнего был кто-нибудь, знавший положение ущелий. Ночь была мрачной и ветреной, так что все полки, Предводительствуемые Олимпио и маркизом, приблизились к высотам без всякого шума.

Форпосты союзников передавали им, что до сих пор не было заметно какого-либо движения со стороны русских войск, вследствие чего войска, долженствовавшие занять среднее ущелье, собрались около него и расположились у подножия утесов. Олимпио обходил позиции, удостоверяясь, что вверенные ему войска действительно заняли безопаснейшие и лучшие места. Клод Монтолон много помогал ему при этом, и в час после полуночи все важнейшие пункты были уже заняты.

Вскоре маркиз, стоявший со стрелками на форпостах, донес Олимпио, что неприятельские полки приближаются к среднему ущелью, и войска отступили, чтобы не выдать своего присутствия.

Олимпио приказал солдатам не стрелять до тех пор, пока русские не достигнут через ущелье долины; темнота ночи помогла ему в достижении цели - неожиданно напасть на неприятеля.

Пехота лежала на земле по обеим сторонам, кавалерия находилась сзади, у самых утесов. Пушки были так расставлены, что могли встретить неприятеля неожиданным и убийственным залпом.

Выше мы описали в коротких словах намерение Канробера. Он хотел соединиться с английскими войсками и соблюсти тишину до начала нападения. Стоящие у боковых ущелий форпосты донесли, что на высотах происходит сильное движение неприятеля и что до их слуха доносится барабанный бой.

Без малейшего шума выстроились войска союзников. Окруженный своим штабом, Канробер поспешил к англичанам, чтобы отдать приказания. Форпосты их донесли, что некоторые русские отряды, посланные на рекогносцировку, беспрепятственно добрались до обоих лагерей и убедились, что в последних царствует мертвая тишина. Это известие было очень приятно для Канробера.

По ту сторону ущелья находилось местечко Инкерман, где располагались небольшие подразделения русской армии. Но отряд Олимпио удалился настолько от этого местечка, что тамошние жители не могли заметить его передвижений.

Еще было темно, когда на левом крыле французов внезапно раздались выстрелы. Русские в этом пункте зашли слишком далеко, чтобы, опираясь на Севастополь, отрезать неприятеля от моря. Но они встретили такой энергичный и неожиданный отпор, что при первых пушечных выстрелах завязалась повсеместная битва.

В скором времени боевая линия протянулась по всей местности, занимаемой французами. Зная, что целью этого нападения было заманить его к горе, Канробер не трогался с места и только отвечал на неприятельские выстрелы; противник отступил, потому что англичане, зайдя с фланга, производили в его рядах ужаснейшие опустошения.

Русские были изумлены неожиданной сдержанностью союзников; причем они не только терпели урон, но и подвергались опасности быть окруженными со всех сторон. Тогда через среднее ущелье на англичан и французов направился новый отряд. Утренняя заря только что занялась, когда этот отряд был внезапно атакован неприятелем, присутствия которого русские и не подозревали.

Можно себе представить, какое сильное впечатление произвело на них это неожиданное нападение. Большая часть их полков миновала ущелье и уже достигла долины, когда заметила, что окружена и что всякое отступление невозможно.

Олимпио носился то к утесам, то к артиллерии, не допускавшей русских соединиться с армией, сражавшейся с войсками Канробера; маркиз разыскивал неприятельских предводителей с целью предложить им капитуляцию.

День склонялся к вечеру, битва была проиграна, русская пехота, бывшая в резерве, отступала, между тем как артиллерия сосредоточила огонь на среднем ущелье, обстреливая отряд Олимпио, препятствовавший соединению русских войск.

Поле битвы под Инкерманом простиралось на целую милю. Левое крыло русских почти все было взято полками Олимпио. Англичане сражались с центром, а французы с правым неприятельским крылом.

Сражение на минуту прекратилось, только пушки изредка посылали ядра. Хуан, заменявший младшего адъютанта при Канробере, принес ему радостное известие, что генерал Агуадо и маркиз Монтолон вполне достигли своей цели, частью разбив, частью взяв в плен неприятеля, пробравшегося через среднее ущелье. Русские же, прошедшие через другие ущелья и старавшиеся достигнуть английского лагеря, соединились с центром.

Русские льстили себя надеждой, что их резервы окажут существенную помощь, так как они произвели задержку; но вот неожиданно примчался Канробер со своим штабом с целью воодушевить свои уставшие от восьмичасового боя войска. Одновременно с ним на вновь прибывших русских бурно набросился Пелисье со своим дивизионом, а за ним следом и молодой генерал Мак-Магон, Фроссар и Боскет.

Это бурное нападение, казалось, должно было решить участь битвы, началось ужасное кровопролитие, и левое крыло русских было также разбито.

Держался еще только центр. Лейтенант Октавио указал на него Канроберу, который, поняв положение дел, закричал:

- Вперед, господа! - и первый ринулся в огонь; увидев своего полководца, войска восторженно приветствовали его.

Русские направили свой огонь на этот, до того времени казавшийся удобным для них, пункт. Опустошительно действовали ядра на неприятельские ряды; в одно мгновение вся свита Канробера была частью истреблена. частью же покинула его; только Октавио не отставал от своего рвавшегося вперед генерала.

Тогда русские направили свою кавалерию против французов; это была рискованная игра, ибо полки, против которых бросилась кавалерия, стояли еще крепко и встретили ее градом пуль. Однако некоторые эскадроны почти в одно мгновение достигли французских рядов. Русские узнали Канробера и с торжественным криком окружили его. Французы видели пленение своего вождя, но не могли противостоять натиску русских.

Октавио оценил опасность, в которой находился Канробер. С громким криком ринулся, он на неприятеля, несколько адъютантов последовало за ним. Октавио пробивался вперед и, выронив шпагу, схватил револьвер, между тем как адъютанты Канробера прикрывали его сзади, и, побуждаемые его примером, храбро сражались. Когда же Октавио истратил последний заряд, один из адъютантов вождя подал ему шпагу, и Октавио как лев ринулся на неприятеля.

Таким образом он спас своего полководца от неприятеля, поплатившегося смертью за свое преждевременное торжество. Мужество этого молодого человека удивило как соотечественников, так и неприятелей. Но Октавио не удовлетворился этим, вместе с Хуаном он с новой силой ринулся на врага.

Между тем войска Олимпио напали на неприятельский центр с фланга, и это движение решило участь битвы. Русские войска подались назад - Октавио и Хуан повели на них французов, которые с громкими криками "ура" бросились на ослабевшие неприятельские линии, так что при заходе солнца русская армия обратилась в бегство.

Победа была одержана - русские, преследуемые кавалерией союзников, скрылись за горой.

Олимпио встретил Октавио у подошвы горы и обнял покрытого потом и кровью героя, много содействовавшего победе. Сильно взволнованный, он крепко пожал руку и смелому Хуану, который сражался с мужеством взрослого. Последние лучи солнца озаряли картину свидания этих храбрых победителей.

Примчался Канробер с маркизом и со своим штабом.

- Я счастлив, что вижу вас невредимым, - сказал он генералу Агуадо, пожимая его руку; потом, спрыгнув с лошади, подошел к Октавио, также соскочившему с лошади.

Канробер снял с себя орден Почетного Легиона, приблизился к Октавио и надел на него.

- Не сопротивляйся, молодой герой, - сказал он с умилением. - Я обязан вам жизнью! Не я, а вы герой Инкермана!

Октавио бросился в объятия вождя, в глазах его блестели слезы гордости и радости. Потом он обнял Хуана, Олимпио и маркиза. Картина эта была величественная.

Хуана Канробер произвел в офицеры и, возвратившись к генералам и войскам, приказал отслужить благодарственный молебен.

В ту же ночь известие об одержанной победе было передано во Францию с отправившимся туда пароходом. День этот был самым великим для вновь произведенного генерала Октавио и его друзей.

XII. ВЕРСАЛЬ

Прежде чем расскажем о взятии Севастополя, которым закончилась кровопролитная Крымская война, прежде чем станем описывать разбойнические деяния Эндемо и его сотоварищей, мы должны возвратиться в Париж и посмотреть, что происходило в это время с Долорес.

В предыдущих главах мы описали начало грозившей ей интриги. Олимпио был совершенно спокоен относительно безопасности своей возлюбленной, так как оставил ее на попечении осторожного и верного Валентине Он знал, что этот испытанный слуга скорее готов сам погибнуть, чем оставить Долорес без защиты хотя бы на один час.

При других обстоятельствах он поручил бы ее испанской королеве, но теперь вся надежда его была на Валентине, надежда, основанная на вышеупомянутой преданности этого слуги.

До Парижа доходили только очень редкие и скудные известия из отдаленной армии. Переписка была почти невозможна, и сношения между удалившимися и оставшимися были совершенно прерваны. Правительство, конечно, получало все важнейшие известия, в том числе и о победе при Альме, которое было принято с величайшим восторгом.

Питали надежду на скорое возвращение прославившихся войск. Но это было не так легко, хотя тюильрийские известия беспрестанно говорили о подвигах союзников.

Долорес не получала никаких известий от Олимпио, и Валентино должен был употреблять все свое красноречие, чтобы утешать печальную сеньору.

- Если бы наш уважаемый дон видел вашу грусть, то бросил бы войско и поспешил сюда, - говорил Валентино часто. - Уповайте только на Пресвятую Деву! Наш дон Олимпио скоро возвратится, увенчанный лаврами, и ваше свидание будет бесподобно.

- О, как желала бы я прославить этот день, Валентино! Тогда мы больше не разлучимся! Вы совершенно правы, говоря, что моя грусть и сокрушение доказывают недостаток веры в милость Божию.

- Вы выплачете глаза, сеньора. Это совсем не хорошо! Что скажет на это наш благородный дон при своем возвращении!

- Слезы облегчают сердце женщины, Валентино. Когда я молюсь, думая о моем Олимпио, слезы невольно навертываются на глаза.

- А так как вы постоянно думаете о доне, то постоянно и плачете! Развейтесь же немного, сеньора Долорес; не прикажете ли подать экипаж?

- Нет, Валентино, здесь так хорошо, потому что все напоминает мне моего Олимпио! Вы также делаетесь веселее и довольнее, когда приходите ко мне, чем когда сидите один. Я очень хорошо заметила вчера пасмурное выражение вашего лица, когда нечаянно вошла к вам.

- Да, сеньора, только не сердитесь за это, я больше желал бы быть вместе с ним, чем сидеть здесь, в Париже; и не будь я вам нужен, никто не удержал бы меня здесь.

- Я от всей души жалею об этом, Валентино!

- О, нет - сеньоре необходима защита, и потому для меня лестно, что благородный дон возложил на меня эту обязанность... но...

- Вы охотнее отправились бы с ним!

- Говоря откровенно, да! Для меня, как для дона и маркиза, бездействие невыносимо. Но мне льстит оказанное доверие, и я сам вижу необходимость моего присутствия здесь. Что было бы с вами, если бы...

- Если бы вы не утешали меня так усердно, - сказала Долорес, приветливо улыбаясь и протягивая руку верному слуге, который с гордостью ее поцеловал.

- Это только и заставляет меня спокойно сидеть здесь. Вы, сеньора, воплощенная доброта и любовь! И я с радостью пойду за вас в огонь и воду! Черт возьми!..

Долорес улыбнулась, видя, что даже в выражениях слуга остался верен своему господину.

- Валентино был бы сквернейшим малым, если бы не ценил доброту своей сеньоры! - продолжал Валентино.

Разговор этот был прерван старой дуэньей, которая доложила о приезде знатного господина, желавшего видеть сеньору.

- Но своего имени он мне не говорит, - прибавила дуэнья. - Он хочет сказать его одной только сеньоре.

- Удивительно! Видела ты когда-нибудь этого господина? - спросила Долорес.

Дуэнья отвечала отрицательно, но с важностью уверяла, что незнакомый господин, вероятно, очень богат и знатен, потому что приехал в великолепной карете.

- Позвольте, сеньора, взглянуть мне сперва, - сказал Валентино. - Нельзя же так бесцеремонно...

Долорес согласилась, старая дуэнья же осталась очень этим недовольна.

- Как будто он больше меня понимает, - ворчала она про себя, подавая в то же время мантилью своей сеньоре и провожая ее в приемную.

Зоркий глаз Валентино, казалось, не высмотрел ничего опасного в пришедшем незнакомце, потому что он немедленно растворил двери и просил его войти.

Гость был действительно незнаком Долорес; почтительно поклонившись, он выразил желание поговорить с сеньорой наедине, чтобы сообщить ей важное известие. Валентино остался в передней, в ежеминутном ожидании звонка своей госпожи, а дуэнья удалилась в соседний кабинет.

Незнакомец с резкими чертами лица, с черной, кокетливо подстриженной бородой, в изящном статском платье, подошел к сеньоре.

- Прошу извинить, что умалчиваю о своем имени, но оно так мало значит в деле, что надеюсь, вы не будете на меня за это в претензии, выслушав сперва данное мне поручение.

- Садитесь и будьте так добры передать мне, чему я обязана честью видеть вас у себя, - ответила Долорес мягким и приятным голосом и с такой любезностью, что незнакомец счел долгом ответить почтительнейшим поклоном.

- Мне известно, что генерал Олимпио Агуадо очень близок к вам, сеньора...

- Как! - вскричала обрадованная Долорес, между тем как глаза ее заблестели радостью. - Вы мне принесли известие о любимом мною человеке? О, вы мне этим доставите невыразимое счастье!

- На мою долю выпало счастье иметь честь обещать вам приятное известие, но говорить о нем я не имею никакого права.

- Говорите скорее, где могу я видеть того, кто наконец передаст мне так давно желаемую весть с отдаленного поля сражения?

- Благороднейшему дону Агуадо можно позавидовать во всех отношениях; ваша возвышенная любовь трогает меня, сеньора! Но тот, кто желает сам сообщить вам радостное известие, не может, к сожалению, прибыть в ваш отель...

- Вы пугаете меня... Не сам ли это Олимпио? Он ранен, и вы должны предупредить меня?

- Ваше опасение совершенно неосновательно! Есть другая причина, удерживающая вестника! Мне поручено спросить вас, угодно вам завтра вечером услышать в Версале радостное известие? В случае вашего согласия, я буду иметь честь туда вас сопровождать.

- В Версале? Благодарю за ваше любезное предложение, но...

- Но вы не знаете меня, понимаю ваше опасение! Однако предполагаю, что вы не станете колебаться, если я уверю вас, что вы там услышите приятную весть. Кроме того, по дороге в Версаль я осмелюсь сказать вам свое имя.

- Все это так таинственно, что я не знаю, на что решиться, - сказала с сомнением Долорес.

- Не бойтесь ничего - ваш слуга поедет с вами, и я могу вас уверить, что вы нисколько не будете раскаиваться в посещении Версаля.

- Завтра вечером?..

- После полудня я себе позволю пригласить вас в свой экипаж; далее. вы уже предоставьте все мне. В Версале вас будет ожидать карета и доставит во дворец.

- Ваша любезность удивляет меня...

- Вам все будет ясно, когда вы услышите известие о генерале Агуадо.

- Хорошо, я вполне доверяюсь вам! Ваше обещание производит на меня волшебное действие, вы еще сказали, что я могу взять с собой слугу, Валентине.

- Конечно! Вообще все будет, как вам угодно, потому что дело касается только вас.

- Вы возбуждаете мое любопытство.

- Завтра в четыре часа после обеда я буду иметь честь опять сюда явиться, - сказал незнакомец вставая. - Я очень счастлив, что получил ваше согласие! До завтра!

Долорес ответила на любезный поклон незнакомца; она находилась в волнении.

- Что все это значит, - прошептала она, оставшись одна в салоне, - что я услышу? Долорес, ты должна ему довериться, по лицу его видно, что известие радостное и счастливое! Как долги покажутся мне часы... Валентино, - продолжала она, обращаясь к вошедшему слуге, - завтра мы получим в Версале известие о доне Олимпио.

- В Версале! Стало быть, это правительственная депеша, - проговорил Валентино с серьезным видом. - Хотелось бы мне знать, кто этот господин! Он как будто мне знаком, я его где-то видел, но не могу припомнить его имени! Я попробовал расспросить кучера и слугу, но те притворились, будто знают о нем столько же, сколько и мы.

- Вы поедете со мной, так уже решено, Валентино.

- В таком случае, нечего бояться, сеньора, - я прав! Получена тайная депеша, и в ней есть известие о нашем благородном доне, которое и хотят вам передать!

- Я, кажется, не дождусь этого, Валентино!

- Гораздо лучше было бы, если бы мы сегодня же уехали, а то вам, сеньора, придется еще так долго ждать! Меня также мучает любопытство! Дай Бог, чтобы известие было хорошее.

Медленно проходило время. Взволнованная Долорес не спала всю ночь. На восходе солнца старая дуэнья вошла к своей госпоже и застала ее занятой выбором платья. Наконец она выбрала темное шелковое платье; теплая накидка, а на голове испанская мантилья, придававшая ей особенную прелесть, дополняли наряд.

Около четырех часов подкатил экипаж приехавшего за Долорес незнакомца. Валентино сел на козлы, между тем как сеньора вместе с безукоризненно одетым господином заняли места в карете, обитой белой шелковой материей. Лошади тронулись с места и понеслись по дороге к вокзалу.

Незнакомец был в высшей степени внимателен и любезен, но ни слова не сказал о предстоящем свидании, а также о своем имени; Долорес не хотела показаться любопытной.

Достигнув вокзала, Валентино заметил, что вся прислуга низко кланяется незнакомцу и безусловно ему повинуется. В поезде, готовившемся отправиться в Версаль, находился также и императорский вагон, в который незнакомец и ввел сеньору.

Вагон этот состоял из нескольких комнат. Валентино вошел в одну из них, будучи - уверен в необходимости во что бы то ни стало быть поблизости от своей госпожи.

Долорес было неловко в раззолоченном вагоне - ей было непонятно, что все это могло означать; все ей казалось таким странным и таким таинственным, что невольное опасение более и более вкрадывалось в ее душу.

Незнакомец, севший напротив нее, занимал ее разными пустыми разговорами. Взглянув нечаянно на него сбоку, она заметила мелькнувшую на его лице насмешливую улыбку, - не угрожает ли ей измена? Сердце ее сильно забилось, и она уже раскаивалась в том, что согласилась на предложение незнакомца; но потом снова стала говорить себе, что она слишком боязлива, что получит известие об Олимпио и тотчас вернется в Париж.

Версаль находится в трех с половиной милях от Парижа, и потому поезд, миновав Мон-Валерьен, прибыл через полчаса в Версаль. Этот дворец обязан своим значением прихоти Людовика XIV, который сперва жил летом в Сен-Жермен, но потом отказался от него, под тем предлогом, что его беспокоит вид аббатства Сен-Дени, усыпальницы королей, - Людовик XIV не хотел иметь постоянно перед собой напоминание о смерти и потому воздвиг дворец и парк Версаля, употребив на него четыреста миллионов франков; наследники его также полюбили это место.

Все что только может создать искусство и придумать утонченное наслаждение, было сосредоточено здесь.

Щегольский экипаж, ожидавший у вокзала Долорес и незнакомца, привез их и Валентино ко дворцу и остановился во дворе Ла Шанель; слуги бросились открывать дверцы кареты.

Наступил вечер; туман, столь обычный осенью, застилал парк, но еще цвели розы и даже некоторые померанцевые деревья были покрыты белыми душистыми цветами, так что вышедшую из экипажа сеньору окутал великолепнейший аромат.

Незнакомец провел ее через несколько залов; Валентино шел за ними на некотором расстоянии.

Долорес восхищалась картинами и произведениями искусства, украшавшими стены.

- Я обещал вам открыть дорогой свое имя. Мы уже близко к цели, и я готов исполнить свое обещание...

- Вы возбуждаете мое любопытство!

- В таком случае, я государственный казначей Бачиоки и совершенно счастлив, что мог быть вашим кавалером.

- Государственный казначей Бачиоки? - повторила Долорес. - Что же все это значит?..

- Войдите в этот покой, через несколько минут вам будет все известно!

Бачиоки провел Долорес через украшенную золотом и зеркалами галерею Людовика XIV в зал часов, потом открыл дверь в исторически известную комнату Oeil de boeuf и попросил Долорес войти в нее. Такое странное имя (бычий глаз) получила эта круглая комната от находящегося в ней продолговато-круглого окна, через которое проходил в нее свет. Когда-то комната эта была сборным пунктом придворных Людовика XIV и центром всевозможных интриг и сплетен.

В ту самую минуту, как Долорес в нее вступила, в галерее послышалась перебранка, происшедшая между Валентино и находившимися там камердинерами, не хотевшими его пропустить далее...

- Что там происходит? - сказала Долорес, боязливо останавливаясь. - Там оскорбляют моего слугу!

- Не беспокойтесь, сеньора, я спешу туда прекратить спор, - возразил Бачиоки. - Будьте так добры, сядьте на этот диван, вы вскоре узнаете остальное.

- Мне было бы приятней уехать отсюда, - ответила она. Государственный казначей пожал плечами.

- Мне было поручено привезти вас сюда, - сказал он раскланиваясь и вышел из комнаты, заперев за собой дверь.

Долорес осталась одна в большой, тускло освещенной комнате; сердце ее сильно билось; ей было так тяжело, как будто ее ожидало нечто ужасное. Большие картины, казалось, выступали из своих рам, лица насмешливо посматривали на нее...

- Пресвятая Богородица, - шептала она, сложив руки, - мне так страшно; я должна немедленно уйти отсюда; но как я найду дорогу через все эти залы?.. Страшно!.. Не позвать ли на помощь?..

Тогда отворилась высокая дверь, ведущая из Oeil de boeuf в спальню Людовика XIV, в дверях появилась тень сладострастного короля, чтобы заманить прелестное существо, привезенное Бачиоки, в роскошный покой, изобилующий потайными дверями, мягкими оттоманками, прекрасными картинами и статуями.

Долорес слегка вскрикнула, но приблизилась к отворившейся двери, вообразив, что это вернулся государственный казначей.

- Пощадите меня, я не хочу здесь оставаться; выведите меня отсюда, эта обстановка душит меня.

С этими словами Долорес приблизилась к стоявшему и внезапно вскрикнула: - Император!

- Не бойтесь, сеньора, - сказал Людовик Наполеон, протягивая Руку Долорес, чтобы ввести ее в комнату, из которой вышел, - будьте добры, идите за мной. Я пригласил вас сюда для того, чтобы сообщить вам приятную для вас новость!

- Какая неожиданность, я и не предчувствовала такого счастья, ваше величество, - бормотала Долорес.

- Я виноват перед вами, - сказал Людовик Наполеон тихим и мягким голосом, вводя дрожащую Долорес в слабо освещенную спальню.

В это время ко дворцу подъехал экипаж с обитыми резиной колесами, так что они не производил никакого стука; он остановился у бокового подъезда дворца. Лейб-егерь открыл дверцу; из экипажа вышли две дамы, закутанные в плащи. Одна из них, одетая в черное, быстро подошла к запертой двери, держа ключ от нее в своей маленькой ручке. Около этой двери не было ни одного слуги; через боковые коридоры можно было пройти отсюда в комнату Oeil de boeuf и к потайной двери в спальню Людовика XIV, который часто прибегал к этому ходу, чтобы незаметно покидать замок.

Отворив дверь, женщина, одетая в черное, пропустила в нее сначала свою спутницу, отличавшуюся высоким ростом и горделивой осанкой, а потом вошла сама.

Егерь остался у подъезда.

- Не знаю, чем я заслужила эту милость, - сказала Долорес, входя с императором в обширный покой, наполненный благоуханием.

- Вы сейчас все узнаете, - отвечал любезно Людовик Наполеон, подводя Долорес к одному из диванов. - Садитесь! Я желаю сам передать вам известие, настолько приятное, что вы не раскаетесь в том, что приехали сюда.

- Я очень смущена, государь, если кто-нибудь придет...

- Никто нам не помешает, сеньора, никто не знает об этом! Император еще раз пригласил Долорес сесть на диван.

- Ваше милостивое внимание, государь, поражает меня, не знаю, чем я его заслужила...

- Вашей красотой, вашим умом и благотворительностью. О, я знаю вас уже несколько месяцев и наконец имею случай видеть вас так близко!

Людовик Наполеон сел на диван около Долорес.

- Я очень встревожена, ваше величество, - известие...

- Известие о генерале Агуадо! Не успокоило ли вас это имя? Не разгонит ли оно облако заботы с вашего очаровательного лица?

Долорес сложила руки.

- Я буду счастлива услышать известие об Олимпио, которое вам угодно будет сообщить мне, - сказала она, опустив глаза.

- Счастливец! Вы очень его любите?

- Я живу только для него, государь.

- Я бы желал быть на его месте, хотя бы только на один час! Видите, и император имеет еще желания! Генерал Агуадо отличился в сражении при Альме, и я желал доказать ему свою благосклонность!

- О, как вы милостивы и добры, государь! - сказала Долорес голосом, полным горячей признательности.

Людовик Наполеон не спускал глаз со своей прекрасной соседки, холодная сдержанность которой исчезла.

- Я вас пригласил сюда, чтобы спросить, какую награду желает получить от меня генерал? Я желал бы выразить одновременно признательность мужественному дону и свое уважение вам, сеньора!

Император взял маленькую, нежную ручку слегка дрожавшей Долорес.

- Государь! - сказала она, вздрогнув и вставая.

- Не уходите, сеньора, не вырывайтесь от меня!

- Вам угодно, государь, чтобы я просила милости, и я прошу позволить мне немедленно возвратиться в Париж.

- Просите всего, кроме этого! Милость за милость! Позвольте сказать вам, что меня преследует ваш образ с той минуты, когда я впервые увидел вас!

- Заклинаю вас, отпустите меня, государь!

- Мы совершенно одни, сеньора, этот час, может быть, никогда не повторится! Я должен признаться вам, что вы покорили мое сердце своей красотой, - говорил страстным голосом Людовик Наполеон, наклонившись к Долорес и взяв ее руку.

- Отпустите меня, государь, умоляю вас!

- Я жестокосерд, потому что люблю тебя, прекрасное создание! Выслушай меня! Я сделаю все, но только не отпущу тебя!

Он попробовал обнять Долорес, но она быстро уклонилась и вскочила с дивана. Она не могла более говорить и, страшно испуганная, бросилась к двери, через которую ввел ее Людовик Наполеон.

Он последовал за ней с распростертыми объятиями.

- Уйти нельзя - двери заперты, - сказал он, спеша к ней. Долорес взялась за дверную ручку - дверь была заперта, она побледнела.

- Пресвятая Богородица, что мне делать? Откройте двери или я позову на помощь!

- Никого нет поблизости; я только один могу вам помочь, - сказал Людовик Наполеон, подойдя к Долорес, чтобы вернуть ее к дивану.

Наступила ужасная минута для несчастной! Быстро осмотрела она всю комнату, ища спасения; она должна была бежать во что бы то ни стало, бежать, но каким образом?

В отчаянии она вырвалась из рук императора и, увидев поблизости потайную дверь, схватилась за золотую ручку, не думая о том, что ей неизвестно было расположение ходов. Дверь не поддалась, но испуг придал Долорес силы, замок сломался, и дверь отворилась. Долорес увидела слабо освещенный и украшенный цветами коридор. Она захлопнула за собой дверь и побежала по коридору; ей послышался шелест платья в темном боковом коридоре.

Людовик Наполеон не преследовал ее. Ей казалось, что она спасена, но куда приведет ее этот путь! В конце коридора она увидела высокую, широкую дверь, но дверь эта была заперта. Она повернула в темный боковой коридор. Хотя ей казалось, что она попала в лабиринт, однако она продолжала идти вперед, надеясь наконец достигнуть выхода.

Ею овладел смертельный страх, дыхание замерло; куда направиться ей теперь из этого темного хода? Она уже хотела звать на помощь, как вдруг услышала опять шелест платья. Долорес остановилась...

- Сжальтесь, - сказала она, - кто бы вы ни были, выведите меня отсюда.

Это была дама, одетая в черное, которую мы прежде видели с Другой и которая теперь к ней приблизилась.

- Следуйте за мной, - сказала она тихо.

Долорес благодарила Бога, что нашла одно существо, которое, наконец, выведет ее из этого замка. Спасительница взяла за руку Дрожащую Долорес и повела по темному коридору. Они пришли к Двери, которую дама отворила.

Долорес вступила в большую, светлую комнату, в дальнем углу которой стояла женщина, также закутанная в плащ, но крупнее и выше той, которая держала ее руку и которая снова заперла дверь.

Не было сказано ни одного слова. Дама, стоявшая в глубине покоя, была неподвижна. Черная путеводительница, лица которой Долорес не могла видеть, потому что оно было закрыто густой, темной вуалью, провела ее через несколько комнат.

Наконец они достигли выхода. Здесь Валентино ожидал задыхавшуюся Долорес. У подъезда стояла карета.

Как только Долорес и незнакомка сели в карету, а Валентино, обрадованный возвращением своей госпожи, взобрался на козлы, карета, с обтянутыми резиной колесами, почти неслышно отъехала от замка. В карете сидела та же гордая дама, мимо которой за несколько минут до того прошла Долорес.

Долорес благодарила Бога, что наконец оставила замок. Все только что случившееся казалось ей каким-то сном. Она схватила руку своей спасительницы.

- Хоть я и не знаю, кто вы, однако должна выразить вам мою душевную благодарность за то, что вы с такой готовностью вывели меня из этого лабиринта, - сказала она.

Незнакомка с холодной важностью ответила на пожатие ее руки.

- Я провожу вас до вашего дома, сеньора, - ответила незнакомка на испанском языке, чем еще более расположила Долорес.

- О, вы тоже испанка! - вскричала она радостно. - По вашему произношению я вижу - вы из Андалузии. Как вас зовут?

- Меня зовут Инессой, - ответила дама, - и я желала бы почаще бывать у вас.

Как было ни холодно и таинственно обращение незнакомки, однако ее испанское происхождение произвело такое сильное впечатление на Долорес, что по возвращении в Париж, расставаясь перед отелем на Вандомской площади, Долорес искренне просила ее побывать у себя.

Приятное впечатление этой встречи несколько смягчило приключение в Версальском замке, о котором Долорес ничего не сказала Валентино. Она думала, что навсегда убила все надежды Людовика Наполеона и что теперь он не будет ее преследовать.

Валентино, рассказавшему ей, как невежливо его приняли в галереях замка, она приказала отказать Бачиоки в приеме, если тот еще раз явится. Этим она думала освободиться от всяких неприятных для нее отношений. Однако приключения этого вечера имели для нее тяжкие последствия.

XIII. МАЛАХОВ КУРГАН

Как ни славно было для союзников кровавое сражение при Инкермане, однако оно не принесло ожидаемых результатов. Страдания и нужды росли, пишет профессор Вебер, и нужно было решиться здесь зимовать.

Когда подумаешь о пространстве, отделявшем воюющих от Франции и Англии, и услышишь, что для такого случая не было сделано никаких приготовлений, если прибавить еще и то, что уже несколько недель как наступили бури и ливни, которые затопляли палатки, тогда получишь слабое понятие о страданиях и нуждах войск, сражавшихся в неприятельской стране.

Но действительность превосходила всякое воображение. Недостаток в теплом платье, в пище, дурные гигиенические условия вместе с лагерной жизнью при холодной и сырой погоде без навесов и теплых квартир - все это породило различные болезни и приготовило богатую жатву холере, лихорадке и кровавому поносу.

Более всех страдали турки и англичане. У последних обнаружились большие недостатки в управлении, что усугубляло страдания. Часть зимней одежды утонуло с пароходом "Prince", другой корабль с теплым платьем сгорел у Константинополя.

Сестры милосердия и английские девицы, из которых назовем только одну - мисс Найтингейл, полные благородного самоотвержения, облегчали страдания, причиненные несчастным солдатам войной, голодом, холодом и болезнями.

Медлительность военных действий против Севастополя побудила русского императора к решительному сопротивлению. Он отверг предложенные ему условия мира, хотя следствием этого было открытое присоединение Австрии к союзу западных держав и отправка Сардинией в Крым пятнадцати тысяч человек под начальством генерала Ламармора.

Но с наступлением 1855 года Англия под руководством Пальмерстона приготовилась энергичнее вести войну. Нужда была облегчена подвозами припасов, опустевшие полки пополнялись новыми отрядами и военное снаряжение подвозилось на кораблях.

Франция также стала энергичнее, и русский государь напрягал все силы, чтобы противодействовать усилиям союзников. Отряды ополченцев, собранные по всей стране, дали ему возможность отправить многочисленное войско в Крым; но трудный и долгий путь через снежные поля требовал громадных жертв и замедлил их прибытие. Нападение генерала Хрулева на Евпаторию было отбито благодаря сильным окопам и храбрости турецкого гарнизона под начальством Омир-Паши.

Вскоре Россию постигло несчастье. Император Николай умер. На престол вступил его сын Александр II, гуманный и с благородными устремлениями. Хотя он был более миролюбивого характера, но честь нации и уважение к усопшему императору требовали продолжать войну, уже похитившую жизни более двадцати пяти тысяч человек. Точно также честь Франции требовала славного разрешения этого кровавого столкновения.

В январе Людовик Наполеон послал в Крым артиллерийского генерала Ниэля, опытного военного инженера. Взятие Севастополя было необходимо, и Ниэль указал то место, на которое следовало сделать решительное нападение. Следуя его советам, французы старались приблизить к южному предместью траншеи и окопы. Но русские противопоставляли им сильные укрепления, рвы и мины, которые доходили до неприступного внешнего укрепления - так называемого Малахова кургана.

Осада приняла огромный размах. Силы противников были почти равны. С включением в войну турок, союзная армия увеличилась до ста семидесяти пяти тысяч человек, русская армия насчитывала более ста пятидесяти тысяч человек. В оружии, боевых снарядах и военных талантах одна сторона не уступала другой.

На место Меньшикова заступил князь Горчаков.

В то время когда поля перед Севастопольскими укреплениями днем и ночью обливались кровью погибших при вылазках и схватках, часть союзного флота отплыла в Азовское море, чтобы уничтожить продовольственные запасы русских в портовых городах Керчи, Еникале и Таганроге, что и удалось.

Осадные работы продвигались очень медленно, потому что на каждом шагу приходилось выдерживать жаркие схватки и сталкиваться с новыми укреплениями и минами. Генерал Канробер, действовавший сообща с Регланом, не обладал таким жестким и железным характером, чтобы без всякого уважения к человеческой жизни вести с неумолимой последовательностью осаду. Кроме того он не был в хороших отношениях с английским военачальником, вследствие чего просил увольнения от должности главнокомандующего, которая и была передана генералу Пелисье, представившему в Африке ужасные доказательства своей безжалостной энергии. Он, как Персиньи, задушил дымом в пещере арабское племя, и ни один человек не спасся от этой ужасной смерти.

С благородным самоотвержением Канробер подчинялся приказаниям своего бывшего подчиненного, между тем как Октавио, называвшийся по матери графом д'Онси, увенчанный славой, был послан с этим известием во Францию.

Скоро обнаружились последствия этой перемены.

Несмотря на то, что тысячи пали жертвами неприятельских выстрелов и ярости холеры, траншеи были подведены к самым неприятельским окопам и взяты некоторые отдельные мелкие укрепления.

Но приступ, предпринятый союзниками 18 июня, в день сражения при Ватерлоо, был отбит со страшной потерей людей.

Десять дней спустя лорд Реглан умер от холеры; генерал Симпсон принял командование над англичанами, а 11 июля французская пуля поразила русского адмирала Нахимова в то время, когда он осматривал укрепления Севастополя.

Смерть безжалостно косила всех - как солдат, так и начальников. Брат сардинского генерала Ламармора также погиб от холеры. Нужно было во что бы то ни стало действовать решительно, чтобы прекратить эти ужасы.

Пелисье с неутомимой энергией воплощал свой план: устроить траншеи до самых окопов и таким образом, как в тисках, охватить укрепления. Попытка Горчакова фланговым нападением со стороны

Черной речки прорвать неприятельские линии была тщетна и кончилась отступлением с большими потерями, так как генерал Фоше удержал в тылу русских берег реки и мост.

Теперь французы удвоили свои усилия. С 17 августа нападения непрерывно продолжались, чтобы не давать русским времени восстановить разрушенные укрепления и чтобы число защитников валов уменьшилось от непрерывного града пуль.

Несмотря на все это, Пелисье видел, что Севастополь и в особенности Малахов курган в состоянии выдержать штурм. Потери союзников также росли с каждым днем.

В одной из выстроенных наскоро траншей нашли подземный ход, который, без сомнения, вел к страшному Малахову кургану. Это отверстие было довольно узко и было замаскировано кустарником.

Про эту находку услышал генерал Агуадо и вызвался в сопровождении маркиза де Монтолона проникнуть на следующий день в подземный ход, чтобы по возможности исследовать укрепления и расположение неприятельских войск внутри башневидного наружного укрепления.

Пелисье мало надеялся на эту тайную операцию, предполагая, что русские давно уже загородили ход; он напоминал даже смельчаку о тех опасностях, с которыми сопряжен этот план; но Олимпио решился привести его в исполнение, а маркиз так горячо его поддерживал, что Пелисье наконец согласился.

Весть о предстоящем смелом подвиге распространилась по лагерю. Многие офицеры штаба, услышав об этом предприятии, просили Олимпио взять их с собой, однако он опасался, что большое количество людей может повредить делу.

Страшная бомбардировка окопов, продолжавшаяся непрерывно целый день и вечер, стала слабее с наступлением ночи, но все еще производила страшные опустошения в рядах русских войск.

В это время две фигуры подкрадывались к траншее, откуда уже стал заметен вход, прикрытый густым кустарником. Они нашли ров пустым и незанятым. Осмотревшись, один из них, одетый в офицерский мундир, подошел к входу и стал прислушиваться.

Не было слышно ни одного звука, ни малейшего шума.

- Их еще здесь нет, Джон, - сказал он сдержанным голосом спутнику, который рассматривал кустарник сверху.

- Дело удастся, ваша светлость, - прошептал слуга, - не прибегая к. оружию, мы избавимся от них иным способом, если только они не поставят часовых.

- Ты думаешь, что на наши выстрелы сюда прибегут артиллеристы? - спросил стоявший у входа, в котором наш читатель уже, вероятно, узнал мнимого герцога. - Если мы устроим здесь засаду и выстрелим в ту минуту, когда они подойдут ко входу, то они, без сомнения, погибнут, а мы сможем, пользуясь царящей темнотой, безопасно улизнуть, прежде чем подоспеют артиллеристы.

- Очень хорошо, ваша светлость, но не будем медлить. Наверху я предложил бы вам свой план, и готов держать пари, что он вам понравится.

- Взлезай, я последую за тобой. Кажется, в соседних рвах я слышу приближающиеся голоса.

Джон, англичанин с бульдогообразным лицом, тихо и осторожно достиг бруствера; Эндемо следовал за ним с ловкостью кошки.

Вскоре их фигуры исчезли среди кустарников. Они легли на землю и могли сверху видеть все происходившее внизу.

Французские пушки с небольшими перерывами продолжали греметь; земля вокруг дрожала. С валов ближайшего укрепления слабо отвечали на выстрелы. Стало так темно, что стреляли наудачу, держась прежнего направления.

Раскаленные ядра летели по воздуху, но место, где находился подземный ход, было в стороне, так что бомбы падали в отдалении и зарывались в землю. Там и сям они повреждали батареи союзной армии, между тем как ядра последней беспощадно разрушали окопы русских.

Прошло с четверть часа, как Эндемо и Джон сели в засаду. Вскоре через один из поперечных рвов к ним приблизились три фигуры, шедшие одна за другой. Впереди шел Олимпио, которого легко было узнать по мощному телосложению. За ним следовал маркиз Монтолон, замыкал маленький, только что испеченный лейтенант Хуан Кортино. Он нес потайной фонарь, слабо освещавший три фигуры. Они шли между высокими земляными валами, не произнося ни слова.

- Проклятие! - прошептал Эндемо тихо. - Они взяли с собой третьего!

- Мы справимся с ним. Надеюсь, что он со своим фонарем проведет их в ад!

В это время Олимпио, обладавший тонким слухом, приблизившись на десять шагов к подземному ходу и различив шепот, остановился.

- Кажется, я слышу что-то странное, - сказал он тихо маркизу.

- Ты говоришь о шелесте? Это ветер колышет листву. Или ты думаешь, это какой-нибудь отважный русский обход проник в подземелье?

- Нет, нет, это невозможно! Наши форпосты с наступлением ночи продвинулись вперед на сто шагов. Они миновали эту местность, чтобы скрыть от русских этот вход, - возразил Олимпио. - Не будем медлить. Хуан, дай фонарь! Ты останься здесь караулить при входе и не оставляй его ни в коем случае. Если услышишь выстрелы в подземелье, то позови окружающие посты.

- Положитесь на меня. Я взял ружье и пистолет. Извольте фонарь.

- Прощай, Хуан, - сказал Олимпио, вступая в проход, между тем как маркиз, следуя за своим приятелем, также прощался с оставшимся и сжимал ему руку.

- Да поможет вам Пресвятая Дева! До свидания, - крикнул он им. Слова его глухо раздались в подземном ходе; вслед за тем исчез свет фонаря.

Вокруг было темно; облокотившись на земляную стену рва, Хуан стал всматриваться в темноту. Погода стояла приятная и теплая.

Даже в глубоких траншеях, в которых обыкновенно стояла сырость, теперь после жаркого дня было тепло.

Хуан думал о доброй тете Долорес, об опасности, которой подвергались двое друзей, служившие для него примером, о предстоящем штурме крепости. Он также думал о принце Камерата, который, по желанию Канробера, возвратился во Францию под именем Октавио д'Онси. Он хорошо понимал, какая опасность грозит принцу в Париже, если его там узнают, но, вспомнив, как от военной жизни переменилось и загорело лицо принца, Хуан улыбнулся.

Вдруг над ним что-то зашевелилось, он очнулся от своих грез и отступил назад, ко входу, чтобы взглянуть поверх траншеи. Ружье он держал в руках.

- Кто там? - сказал он вполголоса. Ответа не было.

Хуан приблизился к месту, откуда ему можно было взобраться наверх; он хотел убедиться, нет ли поблизости форпостов или землекопов.

Когда он вылез из траншеи, гром пушек еще сильнее раздавался с обеих сторон; это было счастье для мошенников, сидевших в засаде. Хуан обратил все свое внимание на страшное зрелище летящих бомб, так что удовлетворился только беглым осмотром окружающей местности; не заметив людей, он несколько минут прислушивался к пушечной пальбе.

Когда он уже намеревался спуститься в глубокую и темную траншею, сзади между ветвями что-то подозрительно зашумело, и он с удивлением оглянулся и заметил человека, который, замахнувшись ружьем, хотел ударить Хуана прикладом по голове.

Поняв всю опасность, он попробовал было с полным присутствием духа скрыться за стеной, но слуга Эндемо был проворнее его - приклад опустился на голову Хуана, который со слабым криком упал окровавленный в траншею, увлекая за собой глыбы земли и камни.

Никто не слышал этого крика.

Джон спрыгнул вниз и оттащил юношу в отдаленное место траншеи, куда в ту ночь никто не ходил; там он бросил Хуана на сырую землю около земляной стены, где царствовал совершенный мрак, потом возвратился к Эндемо.

- Все идет хорошо, - сказал он вполголоса. - Приступим к делу, ваша светлость! Нам не трудно засыпать вход, и тогда оба они или умрут с голоду, или сдадутся неприятелю, который живо с ним расправится!

План слуги мошенника был ужасен - страшная, верная смерть ожидала обоих друзей! Эндемо одобрил этот план.

- Я помогу тебе, Джон, - прошептал он. - У меня хватит сил поработать над могилой ненавистных мне людей! На этот раз они от нас не уйдут!

- За два-три часа мы успеем выбрать камни и потом засыпать ход землей. Вошедшие в него, вероятно, еще не скоро возвратятся.

- Есть у тебя какое-нибудь орудие? - тихо спросил Эндемо, нагибаясь над земляной стеной.

Слуга кивнул головой и, вынув из-под кафтана короткий, крепкий кинжал, показал его своему господину.

- Он может служить ломом, - прошептал Джон. - Ваша светлость будет караулить наверху, пока я не подам знака, а тогда можно обсыпать землю.

- Скорее за работу! Никто не будет знать, кто обвалил траншею. Будут приписывать это какому-нибудь случаю, сотрясению. Пропали вы у меня оба! Для вас более нет возврата! Туда вы легко вступили, оттуда не выйдете никогда! Долорес, ты моя! Наконец я достигну своей цели.

Он слышал, как его слуга уже начал свою работу, и осторожно отошел от опасного места, озираясь во все стороны, чтобы кто-нибудь не застал их за этим делом.

Пройдя около десяти шагов по траншее, слуга мог удобно доставать камни, ставшие рыхлыми от сырости, и скоро с помощью кинжала сделал отверстие, которое расширил к выходу. Он осторожно подрывал землю с двух сторон, чтобы она потом легче обрушилась. Хотя цемент и куски земли падали ему прямо на лицо, он не обращал на это внимания. Темная ночь окружала его, и он должен был полагаться только на свои чувства. Слуга Эндемо обладал замечательной ловкостью и удивительной невозмутимостью, когда нужно было совершить какое-нибудь злодеяние; он знал щедрость мнимого герцога и хотел выманить у него все деньги до последней золотой монеты.

Через час работа продвинулась только на пять шагов, оставалось сделать столько же. Но когда он вынимал следующий камень, то часть, которую он уже успел подкопать, упала с сильным треском и засыпала вход - Джон отскочил.

- Это совершилось скорее и легче, чем я ожидал, - прошептал он. - Если сверху подсыпать еще земли, то все дело будет окончено.

Он стал торопиться, камень за камнем падал на дно хода, и вскоре обрушена была даже внешняя его часть. Оба злодея могли признаться, что им отлично удалось справиться со своим черным делом. Они приготовили двум друзьям могилу, в которой те были заживо погребены.

XIV. В ПОДЗЕМНОМ ХОДЕ

Олимпио пошел вперед, маркиз следовал за ним: ход был таким узким и тесным, что они не могли идти рядом; Олимпио приходилось немного нагибаться.

Воздух подземелья был сырым и заражен гнилью, дышать становилось все тяжелее. Стены и пол были скользкими и покрыты плесенью. Там и сям двигались черные, гладкие тела слизней, в трещинах и щелях прятались черви.

Проход был очень длинным, и мнение Олимпио, что он ведет до самого Малахова кургана, казалось, оправдывалось.

Маркиз дотронулся до плеча шедшего впереди Олимпио.

- Нужно потушить фонарь, - сказал он. - Если газы воспламенятся, то взорвут этот ход, и мы погибнем без всякой пользы.

- Ты прав, я не думал об этом. Но, - продолжал Олимпио, остановившись перед маркизом, - продолжать путь без света кажется мне опасным.

- Мы должны идти осторожнее, чтобы не попасть в воду или куда-нибудь еще. Посмотри, здесь недавно проходили русские.

Клод нагнулся и поднял немного заржавевший патронташ, без сомнения, потерянный русским, который или не имел времени или не мог его отыскать.

- В таком случае, мы можем, кажется, идти без опасения дальше, - сказал Олимпио. - Еще одно, Клод. Если я не выйду отсюда, то поручаю тебе заботиться о моей Долорес! Не оставляй ее и скажи ей, что я ее любил и был ей верен до самой смерти, ты согласен?

- Если я останусь в живых, то Долорес будет для меня священным залогом, который ты мне оставишь! Ты знаешь меня, Олимпио!

- Благодарю тебя. Итак - вперед. Да защитит нас Иисус и Матерь Божья!

Олимпио потушил маленький фонарь и спрятал его. Вокруг стало темно, как в гробу, впрочем, они действительно находились как в могиле.

На пятнадцать футов ниже поверхности земли, отделенные зверским поступком мнимого герцога и его слуги от света, имея перед собой укрепление русских, они все далее и далее проникали в сырой, узкий и низкий проход.

Если они, как надеялись, счастливо пройдут этот опасный путь, если они незаметно достигнут ночью Малахова кургана, на который преимущественно было обращено внимание, и разузнают о силе и расположении укреплений, то окажут союзникам великую услугу.

Делая каждый шаг осторожно, ощупывая ногой, нет ли какого-нибудь углубления, они медленно продвигались вперед. Вдруг они почувствовали, что стены с обеих сторон образуют углы.

- Здесь начинаются два хода, - сказал Олимпио вполголоса, ощупывая руками вокруг себя, - они ведут к наружным укреплениям кургана - через несколько минут мы будем у наших врагов.

- Если бы они знали о нашем плане, то легко могли бы отрезать нам возвращение, разрушив позади нас ход и потом напасть на нас, - сказал маркиз.

- Черт возьми, Клод, это было бы скверно, - возразил Олимпио, который до сих пор не думал о возможности засыпать выход. - Я бы не желал быть похороненным в этой проклятой яме! Но что это такое! - вскричал он, сделав еще несколько шагов.

Олимпио наступил на какой-то предмет, лежавший около самой стены хода, и чуть не упал.

- Что здесь за скверный запах, - проговорил маркиз, идя за своим другом.

Олимпио нагнулся и крепко схватил предмет, лежавший у стены хода; он подумал сначала, что это зверь, устроивший здесь свое логово, и стал ощупывать его; но в ту же минуту отскочил, почувствовав, что схватил нечто, отчего дрожь пробежала по его телу.

- Черт возьми, - прошептал он, - это человек, я схватил его голову; он, кажется, уже разлагается, будь что будет, я зажгу фонарь. Мы должны видеть, что мы нашли!

- Хорошо, есть у тебя спички?

- Есть, - отвечал Олимпио.

- Подойди поближе к поперечному ходу, там воздух лучше. Олимпио последовал совету и попробовал зажечь спичку.

- Они отсырели, - сказал он сердито, бросив третью незагорев-шуюся спичку.

Наконец ему удалось зажечь одну из них; он вынул фонарь и зажег его. Фонарь слабо освещал весьма ограниченное пространство.

Олимпио, держа фонарь ближе к земле, приблизился к месту, где лежал труп; маркиз тоже подошел к нему.

- Наполовину истлевший русский солдат, - бормотал он, не без сильного страха и отвращения. - Бездельники не потрудились даже вынести труп.

- Он, вероятно, уже давно лежит. Но посмотри сюда. - Олимпио осветил место, где лежала голова мертвого. - Он захлебнулся - это видно по его почерневшему и распухшему лицу.

По телу маркиза пробежала дрожь.

- Если его не внесли сюда, чего нельзя предполагать, то в этом ходе была вода. Эта мысль прежде уже приходила мне в голову, - сказал он.

Олимпио встал и посмотрел в лицо своему старому другу и товарищу по войне.

- Так ты думаешь, что этот ход можно наполнить водой из рвов и что солдат погиб, застигнутый волнами? - спросил он глухим голосом.

- Не знаю, но это возможно.

- Вперед, Клод! Когда начинаешь задумываться, теряешь напрасно время и покой! Мы будем скоро у Малахова кургана. Этот мертвец не должен нас пугать. Нам следует выполнить нашу задачу.

Олимпио потушил фонарь и прошел мимо трупа, занявшего большую часть хода; он мог бы служить им предостережением! Если бы они возвратились, то застали бы слугу Эндемо за работой и могли бы еще найти выход; но довести до конца взятую на себя задачу они считали долгом чести и не подумали об опасности, о которой предостерегал их труп погибшего в воде солдата.

Молча шли они по мокрому, темному ходу. Они находились уже почти под валами укрепления, известного под названием Малахов курган; занимая большой четырехугольник, это укрепление служило ключом к Севастополю. Грохот пушечных выстрелов глухо отдавался в ходе, но ядра попадали в отдаленные части крепости. Союзные батареи, чтобы не повредить опасной экспедиции в подземелье, обстреливали не Малахов курган, а Севастополь, стараясь привлечь туда главные силы защитников и облегчить таким образом задачу наших смельчаков.

Друзья не заметили, что по левой стороне хода была заржавевшая дверь, которую можно было поднять вверх, как большой засов; так как она находилась у самого пола, то они не могли ее нащупать.

Уже было за полночь, когда они пришли к концу темного хода. Ни один луч света, ни один звук не давали им знать, что они находятся у выхода.

Нога Олимпио ударилась о ступеньку. Он понял, что здесь начинается лестница. Он подождал маркиза, который был в нескольких шагах от него.

- Мы у лестницы, которая, вероятно, ведет во внутреннюю часть кургана, - сказал он тихо. - Наверху, кажется, есть дверь, которой оканчивается лестница.

- Пойдем наверх - мы достигли своей цели, - возразил Клод де Монтолон.

Олимпио прислушивался - наверху поблизости не было слышно ни голосов, ни шагов; оглушительные крики пожарной команды, разрушавшей дома, зажженные неприятельскими бомбами, и топот скачущих лошадей доносился до них издали.

- Я думаю, что мы пришли в хорошее время, - прошептал Олимпио, ступая по сырым и скользким ступеням.

Лестница была сложена из камней; ее верхние ступени были совершенно сухи. Выход состоял из высокого свода, в котором находилась деревянная дверь, ведущая во внутреннюю часть кургана.

Олимпио долго ощупывал ее и наконец обнаружил замок. Он нажал левым плечом на дверь - послышался треск. Они стали прислушиваться, не идет ли кто, услышав шум.

Все было тихо - никого, кажется, не было вблизи. Прохладный, освежающий ночной воздух и красновато-темный полусвет, который в сравнении с темнотой хода мог казаться ярким, благотворно подействовали на друзей после долгого путешествия во мраке: этот свет исходил частью от луны, частью от пожара в крепости.

Осматриваясь вокруг, Олимпио достиг вершины. Караула нигде не было. Перед глазами Олимпио была местность, поросшая травой, где паслось множество лошадей.

Он с маркизом вступил внутрь Малахова Кургана, их обступили высокие и толстые стены.

Неподалеку от места, где были установлены орудия и лежали ящики со снарядами, они увидали несколько низких домов, окна которых были освещены.

Там и сям узкие проходы вели к бастионам и батареям кургана. На левой стороне находились ворота и подъемный мост, через который можно было свободно проходить к Севастополю.

Все солдаты были заняты. В некотором отдалении было видно, как подъезжали и отъезжали кареты, маршировали небольшие отряды солдат.

Налево от ворот и подъемного моста расхаживало взад и вперед несколько караульных постов.

Несмотря на то, что обстоятельства благоприятствовали им, затея была слишком смелой и рискованной для обоих друзей. Если бы какой-нибудь русский обход попался неожиданно им навстречу, они бы, без сомнения, погибли. Но Олимпио и маркиз не знали страха. Под покровом темноты они тихо пошли вперед.

Скоро они достигли одной из крупных батарей и вступили в самую крепость. Она была так построена и так укреплена, что штурм этого пункта стоил бы французам громадных жертв. Олимпио и маркиз с высоты укрепленного здания могли видеть при вспышках выстрелов лагерь своих друзей. Быстро повернули они к соседнему бастиону, он был пуст. Горчаков стянул всю артиллерию в крепость.

Это укрепление, лежавшее правее относительно расположения французских войск, было ниже и на него было легче взобраться. Здесь бомбы могли причинить больше вреда, так как эта часть была возведена за короткое время и стены здесь были тоньше, чем у других прилегавших строений.

Оба друга тотчас же оценили это благоприятное обстоятельство, сосчитали расставленные орудия, хорошо заметили их направление и более удобные для штурма пункты и, осмотрев следующие, более сильные, окопы, они решили, что штурмовать нужно именно эту часть, которая хотя снаружи мало обнаруживала свои слабые стороны, но в глазах обоих разведчиков казалась самым удобным местом для нападения по своей слабости и недостаточному вооружению.

- Ни в каком другом месте нападение не может совершиться так удачно, - прошептал Олимпио. - Имел ли ты внизу хотя бы малейшее понятие об этом слабом месте?

- Мы должны хорошенько заметить себе расположение этого шанца, так как снаружи все они имеют одинаковый вид. Он лежит от нашей батареи направо. Поверь, что лучшего пункта нельзя придумать. Это место надо брать приступом.

Разведчики намеревались уже оставить укрепление, которое они второй раз исследовали, чтобы еще раз убедиться в правильности своих выводов, как вдруг услышали вблизи барабанный бой.

- Черт возьми! - вскричал Олимпио, схватив Клода за руку. - Если не ошибаюсь, сюда приближается обход. Скорее отсюда, мы узнали все, что нам было нужно, возвратимся назад.

- Если только не поздно, - сказал маркиз.

Олимпио дошел до выдающейся части стены, чтобы еще раз осмотреть это место, и проклятие сорвалось у него с языка: меньше чем в ста шагах от него он увидел приближающийся отряд русских, направлявшийся к тому шанцу, на котором он находился с маркизом.

Если бы даже им удалось скрыться на какое-то время где-нибудь за орудиями, солдаты все равно обнаружили бы их, и тогда они были бы приговорены к виселице, как поступали русские со шпионами. Незавидно было положение обоих друзей, и трудно было найти выход.

- Мы должны скрыться во что бы то ни стало, - пробормотал маркиз. - Следуйте за мной! Наверху, около входа, которого солдаты сейчас достигнут, стоят какие-то снаряды, поспешим туда и спрячемся, будем лежать до тех пор, пока не будет возможности незаметно возвратиться назад; теперь два часа, около четырех мы должны быть в нашем лагере!

Нельзя было терять ни минуты, барабанный бой приближался. Олимпио и Клод побежали к укрытию. Вспопыхах Олимпио потерял свою военную фуражку; он не смог ее поднять, потому что едва успел скрыться между орудиями. Стоя рядом с маркизом, он скрежетал зубами и что-то бормотал.

Отряд солдат, осматривавший батареи и здания, уже прошел то место, где скрывались Олимпио и Клод; они уже рассчитывали, как только патруль повернется к ним спиной, быстро добраться до дверей подземного хода, как командующий офицер сделал шаг назад - он увидел на земле кепи Олимпио и подумал сначала о неаккуратности одного из своих солдат. Но, когда он саблей поднял его с земли, то тотчас узнал, что оно принадлежит французскому офицеру. У него вырвалось несколько слов, которых наши друзья не могли расслышать. Видно было, что он приказал обыскать весь шанц.

Олимпио и маркиз поняли всю тяжесть угрожающей им опасности. Они скоро решились.

- Что бы там ни случилось, мы должны уйти, - прошептал Клод своему другу. - Они не должны нас найти здесь!

Русский офицер поставил несколько своих солдат с заряженными ружьями при входе, между тем как другие обыскивали все пространство. Он, извергая угрозы, бросался взад и вперед, чтобы не выпустить шпионов.

Дорога, по которой должны были пройти Олимпио и маркиз от своего укрытия до дверей подземного хода, было длиной не более чем в пятьдесят шагов, но она шла мимо постов, расставленных русским офицером при входе. Они не медля оставили густую тень снарядов, за которыми так долго стояли, и поспешили через слабо освещенную площадь.

Отдаленный гром пушек и крики, которые доносились из крепости, казалось, благоприятствовали им, заглушая шум их скорых шагов.

В эту минуту русский офицер увидел две бегущие фигуры.

- Слушай! - крикнул он расставленным постам, показывая на убегающих приятелей. - Пали!

Пять выстрелов раздались почти в одно время; пули просвистели мимо Олимпио и маркиза, но ни одна не попала в них.

- Bonsoir, monsieur, - сказал Олимпио насмешливо офицеру, с яростью гнавшемуся за ними с обнаженной шпагой. Офицер видел, что расстояние, отделявшее бегущих, помешает ему схватить их; но он мог думать, что они попадутся в руки другим солдатам.

Видя, что они побежали к двери, ведущей в подземный ход, офицер понял, каким образом они попали в крепость; еще несколько выстрелов были им посланы вслед, но пули ударялись в стену около двери, которая вела вниз к проходу.

Вдруг, казалось, в голове русского офицера, видевшего, что враг невредимо уходит, блеснула какая-то мысль, озарившая его широкое, бородатое лицо радостной улыбкой.

- Bonsoir, monsieur, - сказал он, торжествуя, и тотчас приказал окружить дверь солдатам с заряженными ружьями.

- Вы ответите своей головой, если оба шпиона попытаются уйти в курган, или застрелите их или приведете ко мне живыми! Загородите вход.

Он бросился в сопровождении нескольких солдат к крепости. Отсюда он добрался до крепостных рвов, наполненных водой, - он задумал страшный план.

Скоро он достиг места, где находился большой железный засов, отделявший подземный ход от рвов, расположенных ниже уровня воды. С помощью своих солдат он, несмотря на то, что ржавчина, покрывавшая засов, сильно затрудняла дело, приподнял его; плеск и водоворот на поверхности воды показали ему, что вода устремилась в подземный ход и скоро должна нагнать бегущих.

Еще несколько ударов прикладом о железный засов подняли его совсем;. офицер подумал с радостной улыбкой, что оба неприятеля не уйдут от воды. Он оказал крепости большую услугу этим решительным шагом: не только шпионы должны были погибнуть, но и быстро устремившаяся вода должна, по его расчету, наполнить в несколько минут траншеи осаждающих и заставить замолчать их батареи, следовательно, она разрушит всю утомительную, тяжелую работу французов уже в эту ночь!

После этого он направился к военачальнику Горчакову уведомить его о случившемся и о своем распоряжении. Ожидания его сбылись! Князь был так обрадован этим решением, обнаружившим такое присутствие духа в офицере, что повысил в чине и похвалил перед собранным штабом за его решительный поступок.

- К утру мы увидим благоприятные последствия этого шага, - сказал Горчаков. - Неприятель, вероятно, нашел этот подземный ход при своих земляных работах и очень обрадовался! Но эта радость теперь сменится ужасным унынием, ибо глупцы узнают, как гибелен для них этот ход. Их траншеи, стоившие им бесчисленных жертв и совершенно устроенные, наполнятся водой, и вся их трудная работа обратится в нашу пользу! Пушки замолкнут, и, когда взойдет солнце, мы увидим, как побежит вытесненный водой неприятель, оставляя свои орудия. Они узнают, что Севастополь неприступен, и что всякий достигнутый успех становится на другой день гибельным для них.

XV. ПРИДВОРНЫЙ ПРАЗДНИК

В это время принц Камерата вступил в Париж под именем Октавио д'Онси. Он остановился в одной из лучших гостиниц и без опасения появился в свете, так как никто не мог узнать в нем принца. Трудности похода и черная густая борода совершенно изменили Камерата; к тому же сильный загар и офицерский мундир как бы превратили его в нового человека.

Канробер в одном из своих донесений императору не преминул вместе с именами Олимпио и маркиза упомянуть также и имя храброго графа Октавио д'Онси и отозваться о нем как о величайшем герое, заслуживающем больших наград и почестей. Он послал его в Париж с последними известиями с театра войны, чтобы его великие заслуги были там по достоинству вознаграждены.

Принц с радостью принял это поручение не столько из честолюбия, сколько потому, что ему выпадал случай снова увидеть Евгению, к которой он когда-то был неравнодушен. Откроется ли он ей или нет, этого он еще не решил окончательно и предоставил решить времени.

Прибыв в Париж, он отправился в Тюильри и получил аудиенцию у императора. Людовик Наполеон любезно принял его, выслушал известия о перемене командующего и успехах армии и пригласил графа участвовать в празднике, который будет дан на следующий вечер в Тюильри. Он не узнал переменившегося принца Камерата, да и мог ли он предполагать, что тот под другим именем снова встанет на его пути. Разве его не известили о смерти пленника в Ла-Рокетт?

Камерата должен был рассказывать, как он вступил в армию волонтером, как он отличился и стал быстро продвигаться по службе.

Наполеон слушал и одобрительно качал головой, по его лицу было видно, что он приготовил какой-то сюрприз герою битвы при Инкермане. Он всматривался своими черными, быстрыми глазами в смуглое, обросшее бородой лицо молодого графа д'Онси, как будто стараясь что-то припомнить; но тот умел владеть собой и отлично держал себя все время, которое пробыл у императора.

Наполеон подал ему руку - Камерата ее не поцеловал; он только прикоснулся к ней и поклонился. Это удивило императора, однако ему понравилась гордость молодого графа.

- Итак, до свидания, граф, - заключил он разговор. - Когда вы думаете возвратиться на место ваших славных подвигов?

- На другой день после праздника, в котором я буду иметь честь участвовать, - ответил Камерата. - Я надеюсь еще поспеть к штурму Севастополя.

- Желаю вам этого. А пока наслаждайтесь здешней жизнью и почестями, на которые вы имеете полное право.

Уже стало смеркаться, когда принц Камерата отправился к Долорес, чтобы по возвращении в Крым сообщить своему другу достоверные известия о ней, а ей передать сердечный поклон Олимпио.

Воспользуемся этим временем и посмотрим, какие события и перемены произошли в Тюильри и его обитателях.

Людовик Наполеон не знал, что Бачиоки, служивший им обоим за немалое вознаграждение, рассказал Евгении о его свидании с прекрасной сеньорой Долорес. Впрочем, это обстоятельство и не могло сильно ее обеспокоить, так как любовные интриги и бесчисленные ночные приключения Евгении некоторым образом давали ему право не стеснять и себя в этом отношении.

Графиня Монтихо сумела пленить своими прелестями и приковывать к себе внимание Людовика Наполеона до тех пор, пока он, опутанный ее интригами, не предложил ей короны. Достигнув цели и став императрицей, она забыла всю сдержанность и все опасения. Что Евгения никогда страстно не любила невидного собой и уже немощного Людовика Наполеона, очень понятно, тем более, что другие, более красивые мужчины добивались ее расположения, и она была так прелестна, что у нее никогда не было недостатка в обожателях.

Евгения, пленив Людовика Наполеона, так его томила, что он окончательно попал в ее сети и сделал ее императрицей. Но до и после этого брака он имел столько любовных интриг, что им не в чем было упрекать друг друга. Раньше чем прелестная Долорес обратила на себя внимание Людовика Наполеона, тот питал страсть к герцогине Кастильоне и, несмотря на брак с Евгенией, платил дань красоте графини Гардонн, своей давнишней любовнице. Потом он оказывал предпочтение обеим прелестным графиням де Марсо; о Софье Говард и говорить нечего, так как он пользовался ею преимущественно для достижения своих целей.

Маргарита Беланже, письма которой нашли в 1870 году в Тюильри с собственноручной подписью императора: "lettres a garder" замыкала длинный ряд его метресс. Он думал еще когда-нибудь воспользоваться этими письмами.

Тотчас после своего брака с Евгенией Монтихо Людовик Наполеон побудил Софью Говард оставить Париж и поселиться во Флоренции. Но она не могла долго там оставаться. Она была женщиной и никогда не могла забыть любви и тех надежд, которые ее когда-то воодушевляли.

Во время Крымской кампании Софья Говард возвратилась в Париж. Император сделал ее графиней Борегар, подарив ей имение того же имени, лежащее между Парижем и Версалем.

Легко понять, что императрица, следуя своим наклонностям, не должна была особенно воздерживаться, если не хотела отставать от своего супруга, и мы в самом деле увидим на предстоящем придворном празднике, что она не знала никаких пределов в своих сердечных влечениях и предавалась минутным прихотям более чем бы следовало супруге, имеющей хоть малейшее притязание на верность, неразлучную с понятием о супруге.

В это время Евгения боялась Софьи Говард несравненно меньше, чем сеньоры с Вандомской площади, и потому понятно ее желание освободиться от последней, особенно, когда она убедилась в Версале, что Бачиоки не преувеличивал ее достоинств.

Людовик Наполеон не подозревал, что его супруга знает от этого сплетника почти о всех его любовницах - он доверял ему все, а тот при всяком случае изменял ему. Но не только один Бачиоки был дурным и вероломным слугой. Все Тюильрийское общество со всеми доверенными лицами Наполеона состояло из подобных людей.

Один прусский граф, бывший в свите прусского наследного принца и поставленный в необходимость сделать первый визит в Тюильри, выразился про это общество следующим образом: "Дамы все как будто принадлежат к "demimonde", а мужчины... При виде их у меня невольно появлялась мысль придерживать свой карман или ощупывать бумажник и часы, чтобы убедиться в их существовании".

Во Франции, как в настоящее время в Испании, образованная часть общества решилась держаться вдали от правительства. Она не только не вела никаких отношений с новыми обитателями Тюильрийского дворца, но и даже смотрела с презрением на тех из своей среды, которых переманило туда золото Тюильри.

Об обществе, которое семнадцать лет окружало Наполеона и его супругу в прекрасных залах старинного королевского французского дворца в Париже, говорили следующим образом: "Пусть господин префект Гаусман, эта наполеоновская креатура, вычищает парижские улицы, - на деле оказывается, что сор с улиц поглощен атмосферой салонов и клубов! Если так будет продолжаться, то столица цивилизованного мира приобретет благодаря буйствам черни такую же дурную славу, как какой-либо новый город в Канзасе или поселение на Калифорнийских золотых россыпях".

И этот-то деморализованный, до костей испорченный народ дерзнул в 1870 году начать войну! Конечно, Франция наказана; но пусть она не пренебрежет этим предостережением в будущем.

Но возвратимся к тому вечеру, в который предполагался большой праздник в маршальском зале, куда приглашен был и граф Октавио Д'Онси.

Кроме некоторых посланников с их супругами, собрались здесь министры Барош и Бильо, Персиньи и Вийера, министр финансов Фульд, Морни, сводный брат императора, префект полиции Мопа и префект Парижа барон Гаусман, которого все звали императорским пашой. Кроме них здесь было множество тех вечно преданных и Подобострастно улыбающихся лиц, в которых нуждался и которыми пользовался двор Людовика Наполеона.

Еще со времени победы при Инкермане зал был украшен штандартами и знаменами, увитыми лаврами. Вторая империя отлично умела приписать себе победу союзников и тем поддержать свой престол. Наполеон I презирал такого рода комедии, они не были ему нужны, и однако его орлы пали во прах - этого не должен бы забывать Людовик Наполеон.

В залах говорили о походе и о подвигах армии - Крым привлекал всеобщее внимание. Только осыпанные бриллиантами дамы занимались, по своему обычаю, туалетами, болтали о балах, опере и других тому подобных вещах.

Гости все прибывали, наконец явился граф Октавио д'Онси, отличенный Канробером офицер, известный большинству присутствовавших только по своей военной славе.

Единственный человек, которому он представился при своем вступлении в Тюильри, был Персиньи, который встретил его и познакомил с остальными высокопоставленными лицами.

Гаусман, болтая с Фулдом, показывал, будто не замечает молодого выскочки, и говорил о важных делах, о расширении бульваров и своих, как ему казалось, блестящих планах.

Вийера и Морни, напротив, скоро разговорились с принцем Камерата, и это конечно было для него опасной минутой: узнай его Морни, ему угрожала бы серьезная опасность.

Однако принц, рассчитывая на перемену в своей внешности, так хорошо сыграл роль, что Морни не узнал своего противника.

Какие-то особенные ощущения овладели принцем Камерата, когда он появился в этом кругу. Он сознавал опасность предпринятой им игры, но именно эта опасность доставляла ему особенное наслаждение. Он должен был обуздывать себя, чтобы не сказать Морни какую-нибудь колкость, чего ему сильно хотелось. Но роль его еще не была сыграна, и он не желал преждевременно выдать себя. Беседа прошла благополучно, Морни и не подозревал, с кем разговаривал.

Когда при представлении произнесли слова: "граф д'Онси", Морни и не подумал о принце Камерата, с которым некогда имел такое сильное столкновение.

Залитые светом залы заполнились, зеркальные стены отражали собравшееся общество. Золотые рамы картин блестели; с галерей, украшенных знаменами, неслись звуки музыки. Шелк, бархат, атлас шумели и сновали по паркету. Драгоценные камни сверкали на обнаженных плечах и грудях; нежное благоухание наполняло комнаты.

В это время Бачиоки возвестил о появлении императорской четы. Гости образовали полукруг; вошли пажи, а за ними император и императрица, сопровождаемые звуками придворной музыки.

Людовик Наполеон по своему обыкновению был во всем черном, только орден Почетного Легиона блестел на его груди. Евгения, напротив, была в этот вечер воплощенной роскошью, блеском и красотой. Она до того поразила Камерата, что тот даже не поклонился; любимая им женщина до того поразила, ослепила его своей красотой, что в эту минуту снова приобрела над ним какое-то чарующее влияние.

Глаза его невольно остановились на этих пленительных чертах лица, на глазах, полных в настоящую минуту пламени и привета. Пышность ее наряда, роскошные светло-русые волосы, через которые пробивался блеск полускрытых бриллиантов, роскошные формы, точно из мрамора изваянная грудь, исчезающая в нежных складках платья, - все это было так очаровательно, что принц должен был сознаться, что он никогда еще не встречал такого восхитительного образа женской красоты. Евгения была гораздо красивее прежнего; супружеская жизнь, казалось, раскрыла ее божественную красоту, ее прелестные черты лица; все в ней дышало таким соблазном, против которого никто не мог устоять.

Грациозно и ласково она раскланивалась со всеми, в то время как Людовик Наполеон подошел с приветствием к собравшимся мужчинам. Его окружали генерал-адъютанты; Евгению - блестящие статс-дамы.

Звуки музыки тихо разливались по залам; император беседовал с Гаусманом, потом с посланниками Англии и Австрии.

Камерата встал в некотором отдалении от Персиньи; взор его до сих пор был прикован к Евгении, которая еще не заметила его присутствия. Она была одета в тяжелое, длинное шелковое лилового цвета платье, покрытое прозрачной, как облако, накидкой из дорогих кружев. Вот она улыбнулась супругам посланников, и эта миловидная, но гордая улыбка сделала ее еще обворожительнее.

- Во что бы то ни стало, я должен подойти к ней, - шептал Камерата. - Пусть знает она, кто такой граф д'Онси; пусть знает, что я не пожалею жизни, лишь бы только к ней приблизиться; пусть она испугается силы моей любви, которая ничего не боится, которая теперь пламеннее чем когда-либо.

Император и Евгения после приветствий удалились в глубину маршальской залы, где возле галереи, ведущей в Тюильрийский сад, стояли два трона.

Флери подошел к принцу Камерата.

- Позвольте мне, граф, - тихо произнес он, - остаться здесь, чтобы я мог подвести вас к государю в назначенное время.

Камерата холодно поблагодарил придворного, между тем как императору представлялись другие. Когда дошла очередь до графа Октавио д'Онси, Флери коснулся его плеча.

- Обязанность моя просить вас к трону, - сказал он тихо. Сердце Камерата забилось сильнее; он приближался к императрице, желая, чтобы она его узнала.

Твердой походкой прошел он залу мимо бесчисленного ряда господ, украшенных орденами. Взоры мужчин и дам, кокетливо игравших веерами, устремились в его сторону, но они не смутили его, он даже не интересовался этим общим вниманием и только на одну особу смотрел с таким напряжением, которое едва не выдало его: он смотрел в голубые глаза императрицы, пытливо всматривавшейся в него в то время, когда он приближался к трону.

- Граф д'Онси, - громко произнес Флери, и Камерата поклонился.

Наполеон дал знак одному из стоявших вблизи флигель-адъютантов, и тотчас же появился паж, неся красную бархатную подушку.

- Мы очень рады, граф, случаю высказать вам нашу признательность за вашу храбрость при Альме и Инкермане, - сказал император, подымаясь с места. - Господа, мы гордимся тем, что можем в лице графа д'Онси представить вам одного из тех героев, которыми не может нахвалиться наш генерал Канробер. Примите нашу благодарность, капитан.

- Милость ваша, государь, меня смущает, - произнес Камерата голосом, обнаружившим его волнение.

- Ив доказательство нашей благосклонности и милости, которыми мы всегда готовы награждать великие подвиги, жалуем вас орденом Почетного Легиона.

Император взял орден с подушки и приколол к груди Камерата.

- Благодарю, государь, за эту незаслуженную милость...

- Без ложной скромности, граф д'Онси; великие заслуги достойны великих почестей. Мы узнали, что вы намереваетесь через несколько дней снова отправиться на театр войны; мы попросим вас взять с собой правительственные депеши и надеемся, с окончанием этой достославной войны, более достойным образом вознаградить вас.

Если бы Наполеон знал, что этот, превозносимый им перед всеми капитан не кто иной, как принц Камерата, то, несмотря на все его заслуги и геройские дела, приказал бы арестовать его в тот же вечер при выходе из Тюильри.

Во время этой сцены Евгения смотрела на мужественного молодого капитана, сперва как бы вспоминая что-то, а потом с интересом. Император обратился к ней.

- Это граф д'Онси, который спас жизнь Канроберу, - сказал он, указывая на Камерата.

- Геройское, благородное дело, которое заслуживает самой высокой награды, - сказала Евгения принцу, между тем как император обратился к Морни.

- Величайшая награда, какая только для меня возможна, - это слово одобрения из ваших уст, - возразил тихо Камерата, поклонившись Евгении.

- Черты вашего лица при первом взгляде вызвали во мне удивительные воспоминания, господин капитан. Как мне передали, вы поступили волонтером в армию и носите имя...

- Графа Октавио д'Онси, - подхватил Камерата и, заметив, что он один стоит близко к императрице, прибавил: - Имя ложное, ваше величество.

- Как? Вы удивляете меня.

- Одно лишнее слово может меня выдать и даже погубить! Но вам я должен открыться. Я принц Камерата!

Императрица умела владеть собой и обладала всегда присутствием духа, чтобы с ней ни случилось. И при этих словах она пересилила себя и бросила испытующий взор на окружающих.

- Во имя всех святых, неужели это вы? И чем вы рискуете? - прошептала Евгения быстро.

- Своей головой, чтобы быть возле вас!

- Безумный! А если вас узнают?

- Ваш страх вознаграждает меня за все, Евгения; я вижу, что вы ко мне неравнодушны, и я вознагражден!

- На нас смотрят, могут услышать ваши слова. Всего я могла ждать, но только не этой встречи!

- Из-за вашей красоты мертвые воскресают, Евгения! Я должен с вами объясниться.

- Только не здесь, принц, вы подвергаете себя опасности!

- Распоряжайтесь мной, Евгения!

- Невозможно, чтобы мы еще раз увиделись!

- Невозможно - это слово для меня не существует!

- Вы это мне доказали, принц; но я не вижу возможности, не знаю, что делать.

- Примите меня по окончании этого праздника. У вас есть поверенная между дамами?

- Конечно, но вам нельзя пройти, не будучи замеченным!

- Императрица может иметь поручение к капитану д'Онси, отправляющемуся завтра утром на театр войны.

- Пусть будет так, приходите. Пройдите через павильон Марзан, там вас будет ждать Барселонская инфанта, которая проведет вас ко мне; но теперь удалитесь.

Принц раскланялся.

- Приближается счастливейшая минута моей жизни! - прошептал он.

Церемонно раскланявшись, императрица обратилась к своим дамам, стоявшим поодаль; император беседовал с испанским посланником Олоцага и другими господами.

Уже после полуночи Евгения возвратилась, сославшись на усталость, в свои покои; Людовик Наполеон также оставил залы, чтобы поговорить наедине с Мопа.

Праздник, данный собственно в честь графа д'Онси, рано окончился.

XVI. В БУДУАРЕ ИМПЕРАТРИЦЫ

Барселонская инфанта не сопровождала Евгению на праздники. В этот вечер поверенная императрицы исполняла возложенное на нее более важное поручение, нежели присутствие в числе блестящих статс-дам.

Возвратясь в свои покои, Евгения спросила у камерфрау про инфанту. Ее позвали к императрице, которая, отпустив своих дам, вошла в будуар, превосходивший великолепием и роскошью всякое описание. Это был какой-то волшебный замок с роскошью востока. Попасть туда можно было из приемной залы, нажав золотую пружину и раздвинув таким образом тяжелые портьеры. Изысканное великолепие этого покоя, выстланного мягкими коврами, поражало. Аромат южных цветов разливался повсюду, нежный свет падал через матовые стекла потолка, несколько канделябров, горевших возле высокого хрустального зеркала, усиливали этот приятный свет.

На стенах висели картины, массивные золотые рамы которых выделялись на темно-красных бархатных обоях. Возле мраморных столов, на которых были расставлены цветы и плоды, стояли мягкие кушетки. Окна, завешенные темными парчовыми занавесями, выходили в парк.

В глубине будуара виднелась освещенная золотой лампадой ниша с великолепным изображением Мадонны, золотым распятием и богато украшенным аналоем.

Через эту нишу, по обеим сторонам которой стояли статуи, был вход в столь же роскошно убранную спальню императрицы; возле спальни находился мраморный кабинет, в котором прекрасная Евгения принимала ванны.

В будуаре было весьма остроумно придуманное приспособление, при помощи которого платья, нужные для дневного туалета императрицы, спускались сверху из расположенной там гардеробной, а здесь их принимали дамы и фрейлины.

Другая дверь вела из будуара в дамские покои, из которых в первом пребывала ночью инфанта Барселонская, поверенная Евгении. Днем же она всегда была при императрице.

Если император посещал покои своей супруги, он не проходил через весь зал и будуар. Тайный коридор, ему одному доступный, постоянно освещаемый и отапливаемый, вел в спальню императрицы. Дверь этого хода была заставлена большой картиной, которая поворачивалась, когда император нажимал пружину.

Если он проходил через зал, что впрочем бывало очень редко, но что предписывалось этикетом, то всегда приказывал дежурному камергеру доложить о себе.

Когда Евгения отпустила своих дам и вошла в будуар, ее встретила одетая в черное Барселонская инфанта.

Инесса, прекрасная, стройная дочь Черной Звезды в своем черном одеянии производила особенное таинственное впечатление. На ней, казалось, лежала печать минувшего.

Поклонившись императрице, она откинула свою черную вуаль. Бледные черты лица резко контрастировали с черной вуалью, и надо признаться, что ее щеки, ее тонко очерченные розовые губы, ее белая шея могли поспорить в красоте с Евгенией.

Глаза инфанты казались морем, в которое каждый, кому только посчастливилось бы их увидеть, погрузился бы всем своим существом. Что-то таинственное, загадочное было в их ярком сиянии и, подобно морю, которое нас манит, но коварно обманывает, когда мы ему вверяемся, были обманчивы эти темные выразительные глаза.

- Ты возвратилась? Расскажи, - сказала Евгения, взяв инфанту за руку. - Я счастлива видеть тебя здесь!

Лицо инфанты осталось неподвижным при этой почти страстной встрече.

- Позвольте мне запереть дверь, - сказала она по-испански.

- Статс-дамы ушли, мы одни, - возразила Евгения, опускаясь на диван, возле которого на маленьком мраморном столике стояли цветы, распространяя дивный аромат.

Инесса, казалось, не обратила внимания на уверения императрицы, может быть, потому, что жизнь при дворе приучила ее доверять только своим чувствам. Она вошла в смежный зал и заперла дверь; затем отправилась в свою комнату, возле будуара, чтобы убедиться, что никто не сможет подойти незаметно.

- Расскажи, чего ты достигла, - сказала императрица. - Эта сеньора доверилась тебе, а ты мне одной предана, я это знаю!

- Вы ненавидите сеньору.

- Ты знаешь причину моей ненависти, ты была со мной в Версале...

- Я знаю все, что вам угодно было мне передать, но не обмануты ли вы коварным слугой?

- Что за вопрос? Что навело тебя на него? Боюсь, сеньора обворожила тебя своей сладкой, поддельной нежностью. Неужели это возможно, Инесса? В тебе я никогда не сомневалась!

Инфанта минуту молчала, лицо ее было мрачно.

- Вы правы, я ничему больше не верю, - только вам я верю! Сеньора уверила меня, что она вступила в Версаль против желания, ее обманули...

Евгения горько улыбнулась.

- Против ее желания? Разве сеньора ребенок? Была она в обмороке, когда ты ее нашла в замке? Против желания! Неужели эта ловкая комедиантка могла тебя одурачить? Нет, Инесса, я этому не верю, чтобы ты хоть на минуту могла забыть свою обязанность!

- Вы во мне не ошиблись!

- Так это совершилось?

- Как вам было угодно! Сеньора теперь в доме No 4 по улице Сен-Дидье.

- И она не догадывается, зачем ты отвезла ее туда?

- Она вверилась мне!

- В No 4 было какое-нибудь общество?

- Конечно, и мне удалось заманить туда сеньору. Адрес верен. Владельца дома зовут Шарль Готт, также дядя д'Ор, его супруга, бывшая камерфрау...

- Превосходно, - прервала Евгения, - довольно. Презренная наконец устранена!

Темные выразительные глаза Инессы остановились на императрице, которая энергично поднялась с дивана и взялась за золотую ручку в стене.

- Сеньора хватится меня, - сказала испанка, - она каждую минуту ждет моего возвращения!

- Не беспокойся, через полчаса она откажется от этой глупой надежды! Ты мне оказала важную услугу, Инесса, требуй от меня милости, - сказала императрица с сияющими от радости глазами. Она дернула за ручку, и вдали послышался звук колокольчика.

- Позвольте мне отпереть двери, - ответила инфанта, как будто не слыша последних слов императрицы.

В дверях появилась камерфрау.

- Бачиоки, скорее! - приказала императрица.

Когда камерфрау оставила будуар, в него вошла инфанта.

- Прежде чем придет Бачиоки, я дам тебе поручение, - сказала Евгения шепотом. - Пока он у меня будет находиться, убедись, что около моих покоев никого нет; никого, слышишь? Затем ступай в павильон Марзан, там тебя встретит капитан, граф д'Онси. Завтра он возвращается на место военных действий и должен получить от меня тайное поручение! Пока не уйдет от меня Бачиоки, пусть он будет в кабинете, Бачиоки не должен видеть графа. Тогда впусти его в будуар, а сама подожди в зале, пока я не кончу своего разговора с ним! Я слышу шаги, ты меня поняла?..

Не успела инфанта удалиться, как в дверях показался Бачиоки, этот преданный слуга ее величества; он низко поклонился императрице, а потом промелькнувшей инфанте, которая оставила будуар.

Пройдя несколько шагов по смежной зале, инфанта остановилась, в ее голове мелькнула мысль, которая заставила ее остановиться в нерешительности"

В этот вечер в инфанте, любившей до сих пор одну только императрицу, пробудилось сомнение; она узнала Долорес, и в ней началась неизвестная ей до сих пор борьба чувств.

Проклятие, лежавшее на ее скитальческом семействе, отчуждало Инессу от людей, сделало ее холодной и недоверчивой и наполнило ее душу злобой. Эти впечатления прежних лет и печальное детство без родительского крова, без сверстниц отражались в ее темных загадочных глазах.

Радушный прием Евгении согрел отчасти эту холодную душу, но не пробудил в ней любви к людям. Она любила только императрицу.

Мы уже видели, что Евгения хотела воспользоваться этим обстоятельством, и она не могла найти более подходящего для ее планов человека, как эту любящую ее и презирающую других инфанту.

Подученная Евгенией сыграть с Долорес злую шутку, Инесса была уверена, что императрица имела полное право ненавидеть эту Долорес; но, узнав ее и найдя в ней ангела, слова, искренность и чистота которого не могли не произвести своего действия, ей все труднее и труднее становилось примириться с мыслью, что Долорес низкая тварь; однако, побежденная любовью к Евгении, она поверила ее словам.

Несколько часов тому назад, исполняя данное ей поручение, она увезла Долорес в своем экипаже. Ничего не подозревавший Валентино остался дома.

Сказав Долорес, что отвезет ее в свой дом, где соберется несколько друзей и подруг, инфанта заманила ее в дом дяди д'Ора, тайного агента полиции, который ради своей служебной карьеры недавно женился на одной из камерфрау императрицы.

Питая дружеские чувства к Инессе, Долорес рассказала ей дорогой о своем возлюбленном Олимпио, и рассказ ее имел волшебное действие на душу инфанты.

Инесса упомянула о Версальском замке, и Долорес рассказала ей, как было дело, и уверила в своей невиновности.

Кому должна была верить дочь Черной Звезды? В ее душу вкралось сомнение.

Поручение, принятое на себя, она исполнила, но попыталась узнать от императрицы, действительно ли виновна Долорес.

Едва рассеялись ее сомнения, как появление Бачиоки напомнило ей, что Долорес считала его виновным. Она в задумчивости остановилась посреди зала; в голове ее мелькнула мысль, равная мучительному подозрению.

Она быстро заперла дверь и вслед за тем поспешила к портьере, чтобы подслушать разговор; она была бледна и вся дрожала.

К сожалению, она опоздала. Бачиоки, этот раб, успел уже изложить свой план, и ей удалось услышать только последние слова.

- Потрудитесь, ваше величество, предоставить все мне, - заключил он.

- Поступайте снисходительно, - сказала быстро Евгения, ждавшая принца Камерата.

- Уже сегодня ночью сеньора будет в верных руках, ваше величество! Надеюсь, что и на этот раз вы будете довольны мною. Голубку впустят в клетку, и она будет там совершенно безопасна.

Как только инфанта услышала, что Бачиоки раскланивается, она оставила портьеру и прошла через зал к дверям в павильон Марзан. Когда она скрылась, Бачиоки покинул будуар.

- Я ничего не узнала, - проговорила Инесса, останавливаясь в коридоре, - однако должна предупредить, видеть Долорес и поговорить с ней, пока граф пробудет в будуаре императрицы! Слава тебе, Пресвятая Дева, я слышу шаги на лестнице.

Инфанта наклонилась над позолоченной и обитой бархатом балюстрадой.

- Это он!

Камерата, закутанный в военный плащ, поднимался по лестнице, ведущей в галерею и в коридор. Он был сильно взволнован; этот ход вел в частные покои Евгении, которую он страстно любил и которая Не забыла его даже в новом своем положении.

Поднявшись, он увидел поверенную Евгении; ее фигура произвела на него странное впечатление. Он поклонился.

- Инфанта Барселонская? - спросил он тихо.

Инесса холодно поклонилась и спросила имя позднего гостя.

- Граф Октавио д'Онси, - ответил Камерата.

- Потрудитесь следовать за мной, - гордо сказала инфанта и пошла вперед по пустому коридору.

Она повела принца через зал, доложила о нем императрице и потом впустила его в будуар.

Камерата сбросил плащ и опустился на колени, чтобы поцеловать руку Евгении. Она ласково улыбнулась ему. Его возлюбленная стояла перед ним в ослепительной красоте; взгляд, брошенный кругом, убедил его, что они вдвоем, сердце его замерло при этом свидании.

Императрица сняла кружевную накидку, ее прелестные черты теперь открылись ему во всей своей красе и величии; дрожь пробежала по его телу, когда он, стоя на коленях, прижал дрожащую руку Евгении к своим пылавшим губам.

- Встаньте, принц, - произнесла Евгения, тяжело дыша, - какой мучительный страх испытала я, когда вы открылись мне! Невероятно, что никто вас не узнал.

- Принц Камерата погиб, - сказал герой Инкермана. - Граф д'Онси мог к вам приблизиться! О, Евгения, никакая опасность не была мне страшна, когда предстояла встреча с вами.

- Страх, охвативший меня при нашей неожиданной встрече с вами, которого все считали умершим, едва не выдал вас.

- Даже тогда я не раскаялся бы в своем поступке. Мне удалось при помощи друзей обмануть начальников и бежать из Ла-Рокетт. Я под чужим именем поступил волонтером в действующую армию...

- И так славно отличились...

- Чтобы иметь возможность быть возле вас, чтобы еще раз вас увидеть, Евгения. Я достиг цели, и теперь у меня нет больше никаких желании. Увидев вас, я вдвойне почувствовал свою пламенную любовь к вам. Вы достигли всего; императорская корона украшает вас, но вы несчастны, Евгения! Я это знаю. Вы не любите того, кому вы ради величия и тщеславия принадлежите...

- Принц...

- Не останавливайте меня; ваши взоры, ваше лицо говорят мне это. Вы не любите Людовика Наполеона!

- Нужно приучить свое сердце отказываться от подобных грез, принц!

- Блеск и величие не могут вас вознаградить, Евгения; дайте хоть в этот святой час свободу вашему сердцу, сбросьте с себя холодное величие императрицы. Истину за истину, любовь за любовь!

- Вы очень взволнованы, принц...

- Евгения, эти минуты никогда не возвратятся для нас, я это чувствую! Нам, смертным, суждено только один раз наслаждаться ими в совершенстве; минуты такого счастья не повторяются! Услышьте меня, скажите хоть одно слово любви, которое воодушевило бы меня на будущие дела. Тогда я с радостью встречу смерть; высшего блаженства уже для меня не будет!

Евгения дрожа закрыла свое прекрасное и бледное лицо руками.

- Одно только слово, - любите ли вы меня? - спросил Камерата задушевным голосом.

Она не находила слов, но ее руки выразили ее чувство...

Принц Камерата поспешно оставил покои императрицы. Незамеченный никем, он быстро направился к павильону Марзан. Он был бледен и расстроен.

Инфанта Барселонская бесследно пропала. Она поспешила на улицу Дидье, No 4 в надежде застать там сеньору Долорес. Без провожатого, без защиты, она стремглав бросилась через улицы, объятые тьмой, к дому, в который сама отвезла Долорес. Как черная тень, мелькала она мимо возвращавшихся домой рабочих и пьяных, провожавших ее язвительными насмешками...

Достигнув наконец дома, она позвонила. Ее впустили, но уже было поздно.

Сеньору Долорес увезли, но куда, этого никто не знал.

XVII. ЗАЖИВО ПОГРЕБЕННЫЕ

Как нам известно, Олимпио и маркиз благополучно добрались до подземного хода. Их цель была достигнута, план их удался. Они узнали самое слабое место Малахова кургана, считавшегося до сих пор неприступным, и уже хотели, не предчувствуя угрожавшей им опасности, возвратиться в свой лагерь.

Когда они сошли с мокрой и скользкой лестницы и дверь за ними не отворилась, они поняли, что их не намерены преследовать.

- Черт возьми, - сказал Олимпио, пробираясь с Клодом сквозь тьму, - нам было бы плохо. Эти бездельники осыпали нас градом пуль, но напрасно истратили порох и пули.

- Они нас не преследуют, и это сильно меня беспокоит, - сказал маркиз Монтолон.

- Для чего мы им нужны, Клод?

- Вперед, вперед, Олимпио. Я боюсь, чтобы они не засыпали сверху ход.

- Это была бы скверная штука, но так скоро им это не удастся. Ты прав, нужно поспешить, чтобы выйти из их владений.

Оба они быстро покинули место, где находилась железная дверь, которая отделяла ход от воды. Они еще не знали о страшной опасности, следовавшей за ними по пятам, но тем не менее торопились.

- Через час мы будем около Хуана. И если они засыпят теперь за нами ход, то беда невелика, - сказал Олимпио. - Мы достигли таких результатов...

- Что это, - вскричал маркиз, остановившись, - ты ничего не слышишь?

- Нет, Клод! Ты, кажется, боишься за нашу жизнь!

- Ты знаешь, я не трус и не щажу себя, когда дело идет о честной, открытой борьбе, но презираю мрак западни. Тут...

- Теперь я слышу что-то похожее на стук железа о камни. Ты прав, думая, что за нами разрушают ход, считая, что мы еще не очень далеко отошли.

- Вперед, Олимпио; мне кажется, что под ногами стало сырее! При этих словах шедший впереди генерал Агуадо вздрогнул. Он вспомнил о солдате, обезображенный труп которого он нашел. Он ничего не говорил; ему стало ясно, что подземный ход можно наполнить водой из крепостных рвов. Он понимал, что маркиз был прав; он также почувствовал сырость под ногами.

Так прошло несколько ужасных минут, в продолжение которых оба они быстро шли вперед; достигнув бокового хода, они направились к выходу, вода плескалась у их ног, она уже поднялась до щиколотки. Они не произнесли ни слова, потому что оба знали, в чем дело.

Поток с каждой секундой увеличивался; вскоре они шли уже вброд.

- Вода не поглотит нас, - произнес наконец Олимпио, когда они достигли половины дороги, - мы можем плыть; кроме того, вода имеет сток в траншею.

Маркиз молчал, ему, как и Олимпио, было известно, что подземный ход ведет к траншее союзников и что, если последняя еще открыта, то вода не может быстро подняться, так как она стояла теперь не выше чем на два фута. Он опасался, что русским форпостам удастся засыпать вход, и тогда, несмотря на их умение плавать, они не избегнут страшной гибели, потому что, если вода поднимется до свода, они задохнутся.

Их скорой ходьбе стала препятствовать вода, которая резко поднялась до средины. Олимпио спешил, напрягая все свои силы; маркиз следовал за ним.

Воздух, и без того удушливый, стал невыносимым с тех пор, как вода размыла гниль и плесень подземного хода. Намокшее платье стало тяжелее.

Никакое размышление не помогало. Представлялась одна только надежда: собрав все свои силы, достигнуть выхода. Вода поднималась еще выше.

- Черт возьми, Клод! - вскричал Олимпио, задыхаясь, так как двигаться вперед становилось все труднее и труднее. - Пора нам читать Отче Наш. По моему расчету, мы скоро будем бежать наперегонки с водой; она все быстрее и быстрее прибывает, а мы идем вперед все медленнее.

- Вперед, Олимпио, мы скоро достигнем выхода.

- Хотел бы я знать, почему вода не нашла исхода.

- Дай Бог, чтобы мы не наткнулись на какое-нибудь препятствие, - откликнулся маркиз глухим голосом. - Если мне и нечего жалеть в жизни, то все же было бы прискорбно, если ты, найдя свою Долорес, погибнешь таким жалким образом. Ее бедное сердце, с нетерпением ожидающее твоего возвращения, не в состоянии будет перенести этого последнего удара.

- В этот час, Клод, не нужно думать ни о чем печальном, - сказал Олимпио, - мы не должны грустить. Как часто нам обоим грозила смерть - Святая Дева хранила нас.

- Скажи лучше, что она укрепляла наши мечи и руки; здесь же не помогут сила, искусство, храбрость; мы утонем, подобно крысам, в норы которых влили воду.

- Помни, что мы умрем, совершая подвиг, который принесет громадную пользу, если сведения дойдут по назначению.

- Они не дойдут, Олимпио; вода уже поднялась до груди.

- Мужайся, мужайся, Клод. Выход должен быть в тысяче шагах от нас, - сказал Олимпио, бывший ростом выше Клода; головой он почти касался свода и потому мог дольше оставаться над водой. Но и его члены начинали цепенеть в холодной воде. - Простимся на всякий случай, и если один из нас переживет ночь, то устроит дела погибшего, нет ли у тебя еще чего-нибудь на душе?

- Ты все знаешь, Олимпио, у меня нет более никаких тайн. Но если я переживу эту опасность, то почту своей священной обязанностью заботиться о Долорес и быть ей таким же преданным покровителем, как и ты. Прощай, еще вершок воды, и я погиб!

- Дай руку, черт возьми, умрем вместе братьями! - вскричал Олимпио и, собрав все свои силы, потащил маркиза вперед по воде, которая и ему дошла уже до головы. - Если я не ошибаюсь, то выход близко!

- Хуан, Хуан!

Ответа не последовало, зов его замер. Олимпио тащил маркиза все дальше, как вдруг нога его увязла в иле, в то же время свободной рукой он коснулся земли, которой был засыпан выход.

Олимпио отступил, страшное проклятие сорвалось с его губ.

- Клод, - сказал он, - мы погибли, выход засыпан обрушившейся землей...

Только тот, кто перенес в своей жизни подобную опасность, кто стоял перед лицом неизбежной смерти, может понять чувства, охватившие в настоящую минуту обоих товарищей.

Уверенность в предстоящей смерти ужаснула их, но только на минуту, потому что, несмотря на самую страшную опасность, человек всегда надеется на спасение. Это свойство присуще нашей природе; когда же смерть вдруг предстанет со всеми своими ужасами, когда нет надежды на спасение, тогда душой человека овладевает невыразимый ужас, перед которым самая смерть кажется благодеянием.

Рука Клода выскользнула из руки Олимпио - вода была только на полфута ниже свода, так что Олимпио должен был высоко поднять голову, чтобы иметь возможность дышать; прошло еще несколько минут, и это пространство было залито водой.

- Мужайся, Клод, держи рот над поверхностью воды. Хуан, Хуан, - звал Олимпио, но звук его сильного голоса едва был слышен ему самому. В то же время он ощупывал руками стены и свод, чтобы найти более удобное место, и вдруг с невероятной силой начал разрывать землю и обвалившиеся камни, чтобы проложить дорогу.

Он услышал, что маркиз кричит ему: - "Прощай, Олимпио!" - и эти слова потрясли его до глубины души.

- Еще несколько минут - я испробую последнее средство! Ради всех святых, Клод, только еще несколько минут! - и с геркулесовской силой Олимпио бросился на страшное препятствие, разрывая руками землю.

Вода смешалась с грязью - он немного продвинулся вперед; он почти задыхался, кругом царила мертвая тишина - от маркиза до него не долетало ни одного звука, с отчаянным усилием он все глубже прорывал ил; грязная, отвратительная вода проникала ему в рот, нос, уши. Вдруг раздался шум, похожий на отдаленные голоса или подземные звуки - он уже не мог разобрать; потом и он лишился чувств; силы его иссякли. Несколько минут члены его еще боролись механически с водой, заливавшей ход, а потом ил и волны потащили его, лишенного сознания. Неужели подвиги обоих смельчаков, так часто боровшихся со смертью, должны окончиться в этом ходу, наполненном водой? Неужели они в самом деле станут жертвой ужасного замысла Эндемо и его слуги?

Нет, удары заступов и звуки голосов все приближались - еще секунда и вода нашла себе выход.

Оглушенный ударом приклада, лежавший в боковом ходе подкопа Хуан очнулся через несколько часов; он был обессилен и не мог собраться с мыслями. Рана на голове отозвалась сильной болью и вызвала, наконец, в его памяти воспоминание о случившемся.

Не русский ли нанес ему коварным образом этот удар? Этого он не знал.

Но как попал он в такое отдаленное место окопов. Неужели он сам дотащился сюда?

Все это было для него неясно; наконец, он мало-помалу вспомнил о своей обязанности, о своем обещании сторожить у входа.

Он с трудом встал, но, ослабленный потерей крови и болью, упал на рыхлую землю траншеи. Им овладел смертельный страх, ему казалось, что он слышит голос маркиза, зов Олимпио.

- Матерь Божья, помоги мне, - простонал он, потом собрал все свои силы и поднялся.

Вдали изредка раздавались выстрелы; на востоке появилась утренняя заря.

Медленно пополз он вдоль рва, опираясь на его вал. Он не знал, в какой части верков находится; вблизи не было ни одного поста, ни одного человека, которого бы он мог позвать.

Он скоро заметил, что попал не в ту траншею, - все они были похожи одна на другую. Он искал отверстие подземного хода, куда отправились Олимпио и маркиз.

Он весь дрожал от слабости и тревоги, между тем как капли крови падали из его ран на голове и плече. Он был бледен как мертвец и однако должен был во что бы то ни стало возвратиться на свое место.

Прислонясь к валу, он отдохнул несколько минут, а потом пошел дальше. Наконец он, казалось, нашел нужную траншею; это он увидел при бледном свете начинающегося дня.

- Слава Господу, - прошептал он и потащился дальше, чтобы занять свое место у входа, как этого требовала его обязанность.

Он пошел по траншее и достиг ее конца, не найдя хода.

Хуан удивился: неужели он все еще находился в другой части окопов? Им овладел мучительный страх; еще не совсем рассвело, рана его ужасно болела, ноги дрожали от изнурения, но он должен был искать, идти дальше.

Вблизи не было ни одного часового; летевшие из отдаленных укреплений ядра описывали широкие дуги. Хуан возвратился, убедившись, что он не заблудился.

- Над ходом был кустарник, - прошептал он, припоминая все обстоятельства, - вот он, под ним должен быть вход. Но что такое? Ход засыпался, обрушился; вероятно, в него попала бомба. Они засыпаны! Помогите!

Хуан побежал к месту, покрытому землей и камнями; он ужаснулся при виде всего этого. Он один не в состоянии был отбросить землю, у него не было сил.

А между тем нужна была самая скорая помощь.

Преодолев страдания и слабость, он быстро пошел к отдаленным траншеям, где находились артиллерийские отряды. Солдаты с удивлением смотрели на бегущего молодого лейтенанта в окровавленной одежде. Наконец Хуан нашел командующего офицера.

- Умоляю вас всеми святыми, - заговорил он задыхающимся голосом, - откомандируйте возможно большее число ваших солдат с заступами и баграми к тому окопу, в котором находится подземный ход.

- Что случилось? Вы ранены?

- Не обращайте на это внимания. Сжальтесь, дайте мне поскорее отряд! Ход обрушился!

- Тысяча чертей, вы говорите правду?

- Не медлите ни минуты! Генерал Агуадо и маркиз де Монтолон засыпаны.

Офицер немедленно откомандировал десять солдат с заступами к указанному месту, но вдруг Хуан пошатнулся, силы его иссякли, рана, из которой не переставала идти кровь, была опасней, чем он думал; он упал без чувств.

Офицер сам повел солдат к известному ему месту траншеи - он убедился в словах Хуана, но не мог объяснить себе случившегося.

Побуждая солдат к отчаянным усилиям, он сам помогал им.

Заступы работали; землю наконец отбросили - она была влажной; офицер назвал по имени обоих засыпанных смельчаков; солдаты продвигались все дальше, как вдруг один из них отпрыгнул с криком:

- Вода затопила ход, уходите!

В то же самое мгновение вода, прорвавшись через оставшуюся землю, хлынула во рвы, залила офицера и в страхе отступивших солдат.

Вода непрерывно текла в окопы; один солдат немедленно отправился известить об опасности ближайших командиров, чтобы те приняли меры.

Наконец поток уменьшился, ход был свободен; вода стояла в нем не больше, чем на полфута.

Офицер вошел в ход с несколькими солдатами; там они увидели неподвижно лежащего Олимпио Агуадо. Его вынули из воды и положили на сухое, освещенное солнцем место. Потом искали и наконец нашли в нескольких шагах от него безжизненного маркиза.

Быть может, в обоих смельчаках еще теплилась жизнь.

Между тем как вновь прибывшие солдаты засыпали ход, Олимпио и Клоду стали оказывать первую помощь. Все средства долго не имели никакого успеха, и уже начали опасаться, что помощь пришла слишком поздно.

Прибывший Канробер велел перенести пострадавших в свою палатку и призвать докторов; Хуана также перенесли в палатку.

Наконец, после нескольких часов, Олимпио начал приходить в себя - он открыл глаза, но взгляд его был неподвижен. Однако же доктора стали надеяться. Маркиз хотя и позже, зато быстрее пришел в себя.

Стоящий поодаль Канробер с благодарностью воздел руки к небу.

XVIII. КАМЫШИНСКАЯ КРАСАВИЦА

В одну из следующих ночей над французским лагерем, тянувшимся вдоль Камышовой бухты, носились тяжелые, черные тучи, закрывавшие небо и не пропускавшие ни звездных, ни лунных лучей.

Вокруг царствовала глубокая темнота и тишина, которую нарушали только мерные шаги часовых и отдаленный грохот пушек, не перестававших обстреливать Севастополь.

Ближайшие к лагерю сады и дороги безмолвствовали в темноте; нельзя было даже разглядеть ближайшего местечка Камыш, в котором, по распоряжению союзников, не было огня. Жители Камыша, большей частью русские, так же бегло говорили по-английски, как по-русски и по-турецки.

Около полуночи из палатки, стоявшей у самого сада, вышел мужчина. Он был закутан в шинель; прислушиваясь, он остановился на минуту, потом тихо прокрался под деревья.

Убедившись, что ни один часовой его не заметил и что вблизи никого не было, этот человек поспешно прошел через запущенный сад. Он, казалось, хорошо знал дорогу, потому что хотя густо растущие деревья и мешали ему идти, он легко отыскивал тропинки, ведущие к местечку Камыш.

Вскоре он достиг низенького забора, грубо сколоченного из досок, проворно перескочил через него и пошел по узенькой дорожке.

- Первая хижина на левой стороне, говорил мне Джон, - сказал ночной путешественник, быстро шагавший вперед, - через полчаса я дойду до нее.

На узкой, усаженной деревьями пустынной дороге была мертвая тишина. По сторонам ее было тихо, и только издали доносился однообразный плеск моря у берегов Камыша. В бухте стоял многочисленный французский флот, но на нем не горело сигнальных огней. Все кругом было погружено во мрак.

Вдруг он увидел по левой стороне дороги низенький бревенчатый домик, который скорее заслуживал названия хижины. Он был окружен черным крашеным забором. В этом заборе была едва притворенная калитка.

Французский офицер подошел к калитке и отворил ее, потом вступил на узенькую тропинку, ведущую к хижине, которая, казалось, была также выкрашена черной краской.

Дверь состояла из двух половинок, но поставленных поперек, так что можно было отворять только верхнюю половину. С обеих сторон этой двери было по низенькому окну, которые изнутри закрывались ставнями. По этим окнам, так же как и по передней стене дома, вился виноград, так что хижина днем производила, конечно, приятное впечатление.

Подойдя ближе, закутанный в шинель офицер бросил испытующий взгляд на хижину и пошел к двери. Дождевые капли с шумом падали на виноградные листья; внутри хижины и снаружи ее не было ничего слышно.

Он стукнул три раза в дверь и стал прислушиваться. Ничто не шевелилось ни у окон, ни у двери. Он постучал сильнее.

Послышалось глухое рычание и лай, по которому он заключил, что собака принадлежала к породе тех больших, похожих на волков, собак, которые нравятся русским.

Он еще раз громко постучал. Скрипнули половицы, послышались шаги.

- Кто стучится по ночам? - спросил по-русски женский голос.

- Отвори, Марфа Марковна, - сказал повелительным тоном офицер.

Русская замолчала; наступила пауза, в продолжение которой слышалось только ворчание и рычание собаки.

- Я вижу, вы знаете мое имя, но кто же вы однако? В такое время не всякому можно отворить, - раздалось наконец из хижины.

- Я имею сообщить тебе нечто важное, но мне некогда ждать, отвори скорее! Мой слуга, Джон, предупредил тебя о моем посещении.

- Прочь, Брудша, - закричала хозяйка на свою собаку и отодвинула задвижку у верхней двери.

В to же время показался свет, а когда отворилась верхняя половина двери, перед офицером предстала роскошная женщина, которая в одной руке держала лампу, а другой придерживала накинутое платье, скрывавшее ее прелестный стан.

Черные волосы Марфы Марковны спускались толстыми косами на плечи; ее лицо представляло чисто русский тип, его можно было назвать прекрасным. Ей было не более двадцати шести лет; она была чрезвычайно сильного и красивого сложения и имела приятные черты лица. Ее маленькие, продолговатые глаза сверкали лукаво и обольстительно; пурпуровые полные губы улыбались; белые плечи и шея были безукоризненно нежны. Это была женщина, которая своими прелестями могла увлечь чувственного человека.

Марфа Марковна держала лампу и смотрела на бледное лицо Эндемо.

Большая, косматая, скалившая зубы собака рычала и нюхала воздух.

- Что вам угодно от Марфы Марковны, знатный господин? - спросила хозяйка на неправильном английском языке.

- Что я хочу тебе сказать, то касается отечества твоих предков и народа, которому ты принадлежишь. Здесь у двери я не могу тебе этого передать. Впусти меня к себе, но сперва выгони эту дикую бестию, которая скалит на меня зубы.

- Поди сюда, Брудша, - сказала русская и поманила собаку в спальню, из которой она сама только что вышла. Она заперла ее там, а потом открыла и нижнюю половину двери.

Эндемо вошел в хижину, не снимая верхней одежды, и вступил за хозяйкой в довольно низкую, но большую и приветливую комнату, на стенах которой висели образа. Старые почерневшие плетеные стулья и несколько столов стояли около стен; высокая кровать с пологом занимала половину одной из стен. На полках стояли блюда и оловянная Посуда.

Марфа пригласила сесть своего позднего странного гостя, потом накинула на себя пальто, висевшее недалеко от разрисованной большой печки.

- Говорите, знатный господин, - сказала она, почтительно кланяясь.

- Никого больше нет в твоей хижине?

- Никого.

- Хорошо. Ты настоящая русская?

- Да сохранит Господь нашего царя и наше отечество!

- Следовательно, ты ненавидишь чужестранных солдат?

- Вы спрашиваете, господин, но я не смею отвечать, так как и вы чужестранец.

- Это только так кажется. Во французском лагере есть трое знатных больных, для которых был бы желателен уход частного лица...

- Дальше, знатный господин; каждая русская жаждет сделать все, зависящее от нее, для истребления вражеских солдат.

- Ого, наконец-то ты высказала свое настоящее мнение, камышинская красавица! Своими прелестями ты должна привлечь к себе одного или двух из этих больных и взять их в свою хижину...

- Ну, вы можете все говорить, знатный господин.

- И с помощью какого-нибудь несчастного случая погубить обоих врагов твоего народа.

Глаза Марфы дико заблестели.

- Вы ненавидите этих больных?

- Думаю, так. Меня не удивляет твоя ненависть к ним, так как они самые заклятые враги твоей родины; если они умрут в твоей хижине, то ты окажешь этим услугу отечеству.

- Могу ли я верить вашим словам?

- Не сомневайтесь, Марфа Марковна!

- Но как они попадут в мою хижину?

- Явись завтра во французский лагерь в качестве добровольной сиделки, хвали прекрасный, свежий воздух твоей хижины...

- Хорошо, господин, - сказала русская со сверкающими глазами.

- Обещай тщательно ходить за обоими опасно больными и пусти в ход всю свою красоту и хитрость, чтобы привлечь их к себе, - ты обольстительная женщина; убей их, когда привлечешь к себе своими прелестями. При исполнении этого дела положись на свое лукавство; ты хороша и довольно хитра - глаза твои говорят мне это.

- Вы слишком снисходительны, господин, - заметила сконфуженная хозяйка.

- Я вижу по твоим глазам, что ты исполнишь мою просьбу и что ты хорошо меня понимаешь. Будь осторожна и исполни свой долг. За наградой дело не станет. Отправься рано утром в лагерь. Вот возьми эту сумму.

- Благодарю, господин; вы, кажется, наш тайный союзник, - ответила русская, взяв туго набитый кошелек.

- Можешь и так думать, Марфа Марковна. Каждый из нас должен исполнять свой долг и участвовать в истреблении врагов. На твою долю выпало важное поручение - уничтожить двух опасных полководцев. Я посмотрю, честно ли ты поступаешь относительно своего отечества.

- Войдет живым, выйдет мертвым, - шептала русская. - О, Марфа умеет душить, она сильна! Марфа может натравить собаку на врага, и Брудша разорвет его на куски. Я дам Брудше яду, чтобы тот передал его врагу.

- Именно так, - сказал одобрительно Эндемо, которому понравилась жаждущая крови женщина, - именно так, Марфа, ты мне все больше и больше нравишься, однако будь осторожна; хотя я и недалеко от тебя, чтобы снять с тебя всякое обвинение, но все-таки бойся измены. Действуй скорей. В твои руки попадут мужчины, которых ты легко победишь своими прелестями! Прощай.

- Тысячу раз благодарю вас, господин.

- Действуй так, как я тебе приказал, да будет с тобой архангел Михаил.

Марфа сложила руки на груди.

- Прощайте, знатный господин, - сказала она, провожая Эндемо.

- На этот раз они не уйдут из моих рук, - шептал мнимый герцог, - камышинская женщина мне нравится. Радуйся, Бачиоки! Лей слезы, Долорес, ты в моих руках, и я заставлю тебя совсем принадлежать мне! Олимпио живуч, но в этой хижине ему придется покончить с жизнью.

Эндемо вернулся в лагерь до рассвета.

Хуан, которого Канробер взял в свою палатку, быстро выздоравливал; Олимпио и маркиза перенесли в их палатку. Рана Хуана была не смертельна, но потеря крови сильно ослабила его; благодаря стараниям врачей и внимательному уходу силы его начали мало-помалу восстанавливаться.

Гораздо хуже обстояли дела с Олимпио. Правда, удалось наконец победить смертельную опасность; но состояние его здоровья внушало серьезные опасения. Близость смерти развила в нем раздражительность, зачастую он терял сознание, рассудок и память.

Маркиз на другой же день настолько поправился, что мог уже сообщить генералу Пелисье, пришедшему в его палатку, о результатах опасной экспедиции.

Найти слабую часть укреплений, усиленных гениальным Тотлебеном, было так выгодно для союзников, что даже сам Пелисье принимал живое участие в обоих смельчаках и усердно хлопотал об их выздоровлении.

Тесный лагерь и нездоровые испарения долины, увеличившиеся от ливней, были, по словам медиков, очень вредны для больных; поэтому необходимо было для их совершенного выздоровления оставить лагерь.

Пелисье уже велел осторожно перенести их на один из французских кораблей, стоявших в Камышовой бухте, чтобы они могли дышать чистым морским воздухом, как в это время, по предложению одного офицера, привели в лагерь одну из жительниц Камыша, говорившую, что она истинно предана союзникам, и предлагавшую разместить обоих больных в своем домике, обвитом виноградом и прекрасно расположенном.

Это случилось так кстати, что Пелисье, разузнав о местоположении домика, немедленно позволил больным воспользоваться этим благоприятным случаем. Поэтому Олимпио и маркиз переехали в домик Марфы Марковны, у которого был поставлен часовой.

Никто не подозревал, что в этом доме кроется измена; даже оба друга не думали о ней, так как ласка и радушие, с которыми их встретила прекрасная Марфа Марковна, не давали места сомнению.

Маркиз уже мог оставлять иногда постель и гулять в маленьком садике, окружавшем хижину; напротив, Олимпио еще так страдал от дурных последствий страшной ночи, что должен был оставаться в постели, которая, как и постель Клода, стояла в комнате с образами по стенам.

Марфа ежедневно навещала больных и при этом оказывала особенное предпочтение Олимпио, так что маркизу невольно пришла мысль, не полюбила ли русская его больного друга, что нередко случается с такими страстными женщинами, какова была Марфа.

Клод начал следить за ней и заметил, что она заботилась об Олимпио больше, чем следовало, ощупывала его, чтобы убедиться, нет ли у него лихорадки, и смотрела на него страстными и обольстительными глазами.

Однажды, заглянув через окно в комнату, он заметил, что Марфа, будучи уверена, что маркиз ее не видит, стояла на коленях перед Олимпио, соблазняя его своей красотой, - обстоятельство, которое могло иметь опасные последствия для его болезненно возбужденного друга.

Большие, блестящие глаза Олимпио были устремлены на прекрасные, обольстительно обнаженные формы предательницы, и маркиз, не зная настоящего плана Марфы, принял ее за страстную натуру, полюбившую Олимпио, и потому хотел помешать их сближению. Поэтому Клод часто проводил ночи у постели своего больного друга, который сильно бредил и мучился страшными видениями.

Хотя доктора, почти ежедневно приезжавшие в Камыш к Олимпио, уверяли, что он перенесет последствия роковой ночи, однако же маркиз не был спокоен.

Приехал и Хуан в домик русской, осведомился о здоровье обоих офицеров и рассказал им все обстоятельства страшного происшествия. Он боялся, что они сочтут его неблагодарным, недостойным доверия, а это было для него невыносимо.

Когда он рассказал маркизу обо всем, что с ним случилось и чего он не мог понять, и когда тот, дружески пожав ему руку, подвел к Олимпио, Хуан сказал, что в одну из следующих ночей будут штурмовать Севастополь, так как для этого уже сделаны все приготовления, и что поэтому доктора едва ли найдут время посетить больных.

Олимпио успокоил маленького адъютанта, уверяя, что чувствует себя гораздо здоровее и сильнее, чем прежде. Но маркиз, сожалевший, что не может участвовать в битве, и в то же время не желавший оставить Олимпио, отечески советовал Хуану быть осторожным и рассудительным и проводил своего любимца до самой дороги.

Позже Клод был доволен тем, что не последовал желанию отправиться с Хуаном и оставить Олимпио одного в доме Марфы Марковны.

Вечером ясно слышалась в Камыше усиленная пушечная пальба; казалось, союзники начали страшный обстрел Севастополя и хотели после него предпринять свой первый штурм.

Олимпио заснул в сумерки, маркиз еще стоял у маленького низкого окна.

Вдруг отдаленный гул пальбы, казалось, прервал благотворный сон больного друга - он застонал и заметался; подойдя к постели, Клод увидел, что лицо Олимпио горело, взоры блуждали, кулаки судорожно сжимались.

- Помогите! - бормотал он. - Разве ты не видишь - там собака? Она бешеная, скалит зубы, сюда, Клод. Это волкодав; у его рта пена, постой, я его схвачу, прочь, прочь!..

Маркиз не мог понять этого лихорадочного бреда и счел его следствием болезненного воображения. Ни Олимпио, ни он еще не видели собаки; Марфа держала ее в скрытой яме, так что лай животного ни разу не обнаружил его присутствия.

Каким же образом представилась Олимпио в лихорадочном бреду подобная картина, вызвавшая капли пота на его лбу и от которой тело его дрожало, а руки судорожно сжимались?

Клод старался успокоить своего друга, и слова его скоро оказали благотворное действие на больного.

Наступила ночь, пушечная пальба прекратилась, Олимпио заснул. Маркиз сел на плетеный стул возле постели. Он также устал, потому что еще не совсем оправился после болезни. Глаза его невольно закрылись; он облокотился на спинку стула, усталость овладела им, и он тихо погрузился в дремоту. Он просидел таким образом около часа и почти заснул, как вдруг его разбудил лай собаки. Он вскочил и прислушался. Кругом была тишина.

Без сомнения, он все это видел во сне, который приснился ему вследствие слов Олимпио о бешеной собаке. Но что же это однако такое? Перед домом слышался тихий шепот.

Маркиз вскочил со стула и стал прислушиваться; он не мог ошибиться, во дворе говорили; нельзя было разобрать слов, но ясно слышались тихие шаги, кто-то прошел перед дверью.

Клод протер глаза, он совершенно проснулся. Что же происходило во дворе?

Тихий скрип медленно и осторожно отворенной двери убедил его, что он не ошибся. Во дворе перед садом все еще говорили.

Клод тихо подошел к окну; несмотря на мрак, он мог рассмотреть слабые очертания фигур, ходивших около забора; это был часовой, отошедший от двери, вместе с другим человеком.

Что значило это неисполнение долга, которое в военное время могло солдату стоить жизни?

Маркиз не мог узнать человека, который держал в руках бутылку и потчевал солдата, а потом схватил его за руку и потащил с собой. Они разговаривали. Часовой, казалось, не был так пьян, как того хотелось незнакомцу. Они подошли к воротам низенького забора.

Клод следил за ними; он еще не понял связи между тихими шагами в доме и этим спаиванием часового, но подумал, что одна цель связывает эти оба наблюдения.

Не страх, но жалость к солдату, который подвергся бы большому наказанию за то, что оставил пост, побудила маркиза пойти посмотреть, кто был соблазнитель. Он тихо открыл дверь, чтобы не разбудить Олимпио, потом также тихо затворил ее.

В темных сенях не было никого. Маркиз осторожно приблизился к калитке, отодвинул задвижку и переступил порог.

Солдат, которого соблазнитель довел уже до забора, казалось, не хотел идти дальше; незнакомец употребил все свое красноречие и могущество крепкого вина, чтобы удалить часового от дома.

Они тихо разговаривали и не видели маркиза, который хотел узнать, кто был незнакомец. По-видимому, это не был солдат.

- Далее ступай один, это мне может стоить головы, - сказал часовой.

- Глупец, кто видит и слышит тебя! Через час ты снова будешь на своем посту. Мы с тобой разопьем еще бутылочку.

- Принеси ее сюда, я выпью еще охотно.

- Обещаю тебе, что до смены ты будешь здесь опять; еще нет полуночи, и у нас еще больше часа времени. Пойдем, приятель!

Солдат колебался, но соблазн был велик. Дом, у которого он стоял на часах, лежал в стороне, уединенно; трудно было заметить отсутствие часового, если он вернется ко времени смены.

Клод незаметно подошел к забору; эти два человека стояли шагах в десяти от него. Он напрягал все свое зрение, чтобы узнать соблазнителя; наконец тот повернулся так, что Клод мог его рассмотреть. У незнакомца было широкое лицо, он походил на бульдога; маркиз его не знал.

Он уже хотел растворить калитку и арестовать нарушителя порядка, очевидно, замышлявшего что-то, как вдруг в доме раздайся крик, от которого кровь застыла в жилах маркиза. Это был ужасный, бешеный вой собаки, точно такой, какой он слышал недавно во сне!

Что происходило в доме...

В ту минуту, как маркиз спешил возвратиться к двери, послышался громкий голос Олимпио:

- Это животное взбесилось, я его задушу руками. Назад, женщина!

Клод хотел открыть дверь, но она была заперта изнутри. Смертельный ужас объял его.

- Матерь Божия! - вскричал маркиз, напрасно стуча в дверь. - Он погиб. Отворите! Измена!

Солдат приблизился; его соблазнитель убежал, заслышав шум. Не заботясь более о часовом, Клод поспешил к окну, сильным ударом выбил раму и впрыгнул в комнату. Ему представилось ужасное зрелище.

Вскочивший с кровати Олимпио обвивал руками большого волкодава и душил его с нечеловеческой силой. Последний раздирал своими острыми когтями полунагое тело больного, в то время, как хозяйка, точно мегера, напала на больного, чтобы освободить животное и помочь ему. Олимпио не в силах был обороняться от этой сильной женщины, потому что не мог выпустить из рук шею и голову бешеного животного.

- Прочь, женщина, - закричал маркиз, впрыгивая через окно в комнату с ружьем, взятым у часового. - Прочь или смерть тебе!

- В безумном лихорадочном бреду он душит мою собаку, мою любимицу, которая на него залаяла, когда он до меня дотронулся...

- Животное взбесилось, - закричал Олимпио, глаза которого ужасно сверкали; он, казалось, не чувствовал боли, которую ему причиняли когти собаки, рвавшие его тело.

Маркиз увидел текущую по полу кровь. Марфа, как будто ничего не боясь, продолжала бороться с Олимпио. Если бы Клод пришел минутой позже или если бы Олимпио не увидел, проснувшись, и не схватил бросившейся на него собаки, то последняя укусила бы его, и было бы достаточно одного ее укуса, чтобы Олимпио погиб ужасной смертью. Марфа Марковна уже несколько дней не давала собаке воды, и она, по-видимому, взбесилась - изо рта бедного животного шла пена. Марфа хотела освободить собаку из рук Олимпио, державших животное, как в тисках. Если бы это удалось ей, погибли бы оба ее врага, и никто не мог бы ее обвинить в их смерти.

Но она не знала, с какими решительными и проницательными людьми имела дело. Маркиз прицелился в женщину, которая, как бешеная, снова бросилась на Олимпио, чтобы, как она говорила, освободить любимое животное.

- Назад! - закричал он грозным голосом. - Хотя вы и женщина, однако я вас застрелю, если замечу ваше желание броситься на больного. Души собаку, сдави ее еще крепче, Олимпио, через минуту она будет безвредна.

С необузданной яростью, собрав все свои силы, быстро вырвала Марфа Марковна животное из рук дона Агуадо и бросила его с притворным криком жалости на землю. Брудша был напрасно принесен в жертву; собака лежала в судорогах и не могла подняться.

- Вы убили моего любимца, - кричала женщина, ломая руки, - будьте прокляты...

- Будьте довольны и благодарите Бога, что вы не поплатились жизнью за свою измену, которую я хорошо вижу, - сказал маркиз с возвратившимся спокойствием. - Посмотрите туда, посмотрите на кровь, которая течет из ран моего несчастного друга!

- Оставь, Клод, раны не опасны, - заметил Олимпио со своим обыкновенным добродушием.

Маркиз подвел его к постели и потом сказал Марфе Марковне, все еще стоявшей на коленях возле собаки:

- Знаете ли что было бы с вами, если бы мы не предпочитали милосердия правосудию? Ваш дом обратился бы в развалины! Благодарите же Бога, что ваш замысел не удался! Уйдите отсюда и захватите с собой издыхающую собаку.

Скрежеща зубами, Марфа покорилась силе; она видела, что план ее не удался.

Раны Олимпио были неопасны. Когда приехавшие на другой день в Камыш медики рассказали, что штурм не удался и что многие погибли, Олимпио непременно хотел казаться здоровым и оставить постель. Он только тогда успокоился, когда посетивший его Канробер уверил, что до его выздоровления не будет нового приступа. Маркиз же, не объясняя причин, хлопотал о том, чтобы ему и Олимпио вернуться в лагерь.

Вскоре приехал и Камерата из Франции, и это радостное свидание хорошо подействовало на Олимпио. Он мог уже выходить из палатки, и его первая прогулка в сопровождении друзей была в траншею, из которой они с маркизом предприняли опасную экспедицию на Малахов курган. Подземный ход был уже давно загорожен, и вода, проникшая в верки, удалена.

Пелисье уже начал готовиться к решительному штурму. Земляные работы союзников продвигались дальше, их пушки в последние дни и ночи произвели заметное опустошение не только в городе, но и в Севастопольской крепости и ее крепостных верках.

Главное руководство над войсками генерала Боске и Мак-Магона, назначенными для штурма Малахова кургана, было поручено маркизу и Олимпио, потому что им была известна слабая часть этого кургана, считавшегося неприступным ключом крепости. Англичане же должны были напасть на так называемый Редан.

Камерата остался при Олимпио, Хуан при маркизе.

После жестокой пушечной пальбы наши друзья направили легкие колонны штурмовать Малахов курган, и колонны скоро вышли на более доступные места. Смерть свирепствовала, но колонны неудержимо шли вперед.

Олимпио и Клод водрузили трехцветное знамя на занятом кургане, между тем как Камерата и Хуан вели новые войска, потому что русские, защищенные внутри укрепления множеством крытых ходов, отчаянно сопротивлялись.

Тысячи убиты или ранены выстрелами и штыками, говорит профессор Вебер, в том числе четыре русских генерала; другая часть войска была засыпана при взрыве батареи; наконец, когда после пятичасового сражения французы овладели Малаховым курганом, они легко могли взлететь вместе с ним на воздух, если бы принцу Камерата не удалось, по приказанию генерала Агуадо, перерезать шнур, проведенный из Севастополя в пороховые запасы, скрытые в глубине Малахова кургана.

В то же время и на других укреплениях сражались с равным упорством и ожесточением, стараясь по горам трупов взобраться на стены и окопы.

Англичане, храбро овладевшие укреплением Редана, были отбиты.

Потери их составляли около двух с половиной тысяч человек, а потери французов превышали четыре тысячи человек.

Это была страшная кровопролитная битва.

Со взятием Малахова кургана была решена судьба Севастополя; следовательно, смелый, отчаянный подвиг Олимпио и маркиза принес в этом деле немалую пользу.

Ночью Горчаков велел взорвать укрепления южной части города и затопить в гавани все военные корабли, за исключением нескольких пароходов. Затем он повел остатки войска на северную сторону залива, разрушив за собой понтонные мосты.

Так кончилась знаменитая осада Севастополя.

Понесенными поражениями и потерей крепости Россия не была так ослаблена, чтобы западные державы могли рассчитывать лишить ее места первенствующего государства; тем более что Австрия недавно встала на их сторону, а Пруссия и большинство немецких государств больше и больше склонялись на сторону России.

Еще двуглавый русский орел держал в своих когтях полуостров Крым, когда Горчаков занял твердую позицию на восточных высотах от Севастополя.

Положение дел мало изменилось оттого, что в две экспедиции союзники сперва разрушили маленькие русские укрепления Тамань и Фанагорию (напротив Керчи), а потом угрожали с Кинбурнской косы Очакову.

Но чем яснее выражалось желание мира, тем более хотела Россия загладить свои поражения победами, чтобы не явиться побежденной державой.

Желание это было достигнуто.

Осажденная русским генералом Муравьевым турецкая крепость Каре (на юге от Трапезунда), геройски защищаемая Васив-пашою, которому словом и делом помогали англичанин Вильяме и венгерский генерал Кмети, принуждена была сдаться 27 ноября 1855 года.

Теперь Россия могла, так сказать, со славой заключить мир.

В январе 1856 года австрийский полномочный князь Эстергази и русский канцлер Нессельроде предварительно согласились насчет многих пунктов; Турция обеспечила договором равноправность христиан с магометанами; тогда же в феврале был заключен в Париже мир.

Людовик Наполеон, стоявший на вершине славы, настоял на принятии Турции в ряд европейских государств и содействовал свободному плаванию кораблей всех наций по Черному морю.

Со всех сторон императору поступали поздравления. Его министр, Валевский, побочный сын Наполеона I, вел переговоры о мире. Глаза всех были устремлены на выскочку, ставшего судьей Европы, и на его жену, которая из испанской графини превратилась в императрицу. Оба супруга купались в славе.

XIX. ИНЕССА

Прежде чем узнаем, какая судьба постигла бедную Долорес, расскажем о придворных интригах, жертвой которых она стала.

Инфанта Барселонская начала понимать, что она приняла участие в постыдном деле, и внутренний голос подсказывал ей, что главная вина падала на Бачиоки, который принял на себя роль бессовестного пажа при Евгении и Людовике Наполеоне. С самого начала личность Бачиоки произвела на нее неприятное впечатление.

Глаза инфанты, казалось, проникли в глубину души этого корыстолюбивого корсиканца; много раз она при удобном случае следила за ним, и выражение его бородатого лица, коварная улыбка и беспокойство в глазах выказывали всю низость его характера; к тому же Долорес назвала его низким человеком, который заманил ее в Версаль и в словах Долорес инфанта некоторым образом удостоверилась, когда увидела Бачиоки, входящего к. императрице.

Инесса, дочь Черной Звезды, более и более приходила к тому убеждению, что государственный казначей был демоном Тюильри; и Бачиоки, вся мудрость которого состояла в составлении позорных планов и подсматривании за придворными, вскоре понял, что доверенная статс-дама Евгении, лицо которой всегда скрыто таинственной вуалью, видит его насквозь. Он видел, что инфанта готовилась сделаться его опасной противницей, но не боялся ее, пока она не предпринимала никаких действий против него. Если бы это случилось, то он не погнушался бы никакими средствами, чтобы уничтожить соперницу.

Инесса скрывала от Евгении свои мысли и впечатления; ее беспокоила судьба бедной Долорес, мучила мысль, что она помогла погубить невинную. В душе этого странного существа происходила внутренняя борьба, доселе неизвестная инфанте. Если любимая ею особа употребила ее для преступления, если Евгения, пользуясь ее безусловной привязанностью, сделала ее орудием несправедливой злобы, сделала соучастницей Бачиоки, то инфанта не знала больше, кого она должна любить, кого ненавидеть.

После бессонных ночей она решилась еще раз отправиться на улицу Сен-Дидье, No 4, чтобы там узнать, куда исчезла Долорес.

По счастливому случаю императрица в один из следующих вечеров отправилась в оперу - инфанта имела несколько свободных часов и незаметно оставила Тюильри. Она быстро шла по улицам и вскоре достигла дома Шарля Готта.

Став постоянным тайным агентом полиции и получая значительный доход, дядя д'Ор жил очень роскошно. Он и внешне изменился. Его поступь представляла нечто честно-спокойное; он умел везде, когда только хотел, возбудить доверие к себе, но в случае нужды, при аресте подозрительных и опасных лиц, умел приставить пистолет к груди. Такие люди были нужны!

Известный тайный агент Грисчелли, далее - Бартолотти, Гонде,

Басон, Грилли, Шарль Готт, Тибо и тысячи других получали, по их собственному признанию, такую годовую награду, какую у нас едва ли получает президент.

Кто же станет удивляться, что эти люди были членами высшего общества, носили драгоценные булавки и кольца и часто имели в петлице орденский бант. Если они для какой-либо цели посещали ночью трущобы, то, конечно, являлись в другом костюме, и прошлое большей части из них позволяло и даже помогало им вращаться тайно в этих сферах, так что даже здесь они умели пробудить к себе доверие.

Их роль не была легкой, они должны были иметь натуру хамелеона. Они не смели иметь своего мнения или убеждения, но должны были свято верить всему, что им говорили Морни, Пиетри, занявший в это время место Мопа, Персиньи и другие декабрьские герои. За это им очень хорошо платили!

Дядя д'Ор явился в полном блеске в кровавые декабрьские дни, устранив не менее четырнадцати ненавистных депутатов; конечно, такой геройский поступок был вполне оценен и награжден.

Прежний преступник, бывший потом, в качестве трактирщика, полицейским шпионом, сделался агентом и, как мы уже сказали, женился на немолодой, но еще очень желавшей вступить в брак, камерфрау императрицы. Эта почтенная особа ни в чем не могла упрекнуть своего честного супруга, что, без сомнения, увеличивало счастье их брака. Прежде она была горничной у графини Леон и состояла тогда в связи с герцогом Орлеанским, любовником своей госпожи; от этой связи родилось несколько потомков, которые давно занимали офицерские места в армии.

Своим браком с этой камерфрау императрицы, отцветшей уже красавицей, Шарль Готт доказал, как хорошо он понимал свой век и современников, ибо, оказывая особые тайные услуги, получал еще некоторые доходы. Он всегда был расчетливым, хитрым парнем, а теперь сделался еще опытнее, осторожнее, корыстолюбивее и с большим основанием оправдывал свое имя "дяди д'Ора", потому что действительно- часто купался в золоте.

Но пользовавшиеся им лица были, как мы сейчас увидим, еще хитрее и доверяли своим тайным орудиям не более того, сколько следовало в известном деле. Эти лица поручали одному начало какого-либо дела, а конец - другому, чтобы быть уверенным, что ни один из них не поймет общей связи.

Рабочая комната дяди д'Ора была внизу, а семейные и приемные комнаты находились на первом этаже, на который вела устланная ковром лестница. Этот честный человек держал у себя слугу, который доложил своему господину, когда тот сидел вечером за своим рабочим столом и приготовлял отчет для префекта Пиетри, о приходе одетой в черное и покрытой вуалью даме, которая хотела сообщить свое имя только Готту. В этом было что-то таинственное, но для агента не было новостью, потому что он имел удивительные связи.

Он приподнялся, бросил пытливый взгляд в зеркало, пригладил седоватые волосы и подошел к двери, которую открыл слуга.

На пороге стояла Инесса; она отбросила вуаль, когда удалился слуга и она осталась наедине с дядей д'Ором.

- А, милостивая инфанта, - сказал он с низким поклоном, - какая честь! - Он надеялся на новое тайное поручение и на соединенную с этим награду и украсил свое круглое лицо любезной улыбкой. - Не угодно ли вашему высочеству сделать мне честь сесть возле меня.

Изящным движением руки он указал несколько мягких, бархатных кресел, которые предназначались для подобных знатных гостей.

- Мое дело не задержит вас долго, господин Готт, - сказала Инесса, садясь в кресло. - Умеете ли вы молчать?

Дядя д'Ор самонадеянно улыбнулся.

- Вашему высочеству известно, что ваш слуга умеет принимать поручения всякого рода и считает своим высшим долгом все слушать и ни о чем не говорить.

- Я спрашиваю: можете ли вы молчать перед вашей супругой?

- Конечно, ваше высочество. Долг не имеет ничего общего с семейством; я умею это отличать.

- Мое поручение не повредит вам, господин Готт. К делу. Несколько недель тому назад я привезла молодую испанку в ваш дом...

- Прелестную сеньору, имени которой я никогда не знал. Ваше высочество приходило в тот вечер еще раз, я был несчастлив, что не мог вам услужить, - о, я все знаю!

- Может быть, вы мне сегодня услужите! Я предлагаю вам вопрос: куда увезли молодую испанку?

Разочарованный дядя д'Ор пожал плечами.

- Извините, ваше высочество, я об этом ничего не знаю.

- Вы думаете, что я хочу испытать вас! Это не так, господин Готт! Я щедро награжу за каждое сообщение по этому делу, потому что мне чрезвычайно важно знать, что сделалось с этой сеньорой. Государственный казначей Бачиоки являлся вечером к вам...

Инфанта пытливо посмотрела на агента своими проницательными глазами.

- Вы это знаете, ваше высочество? - спросил он вполголоса.

- Какие приказания он вам дал?

- Отвести иностранную сеньору в его экипаж.

- Вы это сделали?

- Я должен повиноваться, ваше высочество. Это было высочайшее повеление.

- Знаю! Сопровождал Бачиоки сеньору? - спрашивала Инесса Дальше.

- Нет, ваше высочество, господин Бачиоки не показывался ей.

- Плут, - прошептала Инесса со сверкающими глазами, потом спросила громко: - Куда приказал он вести испанку в своем экипаже?

- Не знаю, ваше высочество! В то время как сеньора садилась в экипаж, господин Бачиоки написал несколько слов, но кому, это мне неизвестно, и потом дал письмо егерю, приказав отвезти сеньору по адресу, который написан на конверте.

- Он не сказал адреса?

- Он предоставил его прочесть егерю, - отвечал дядя д'Ор с жестом, выражающим сожаление.

- Он перехитрил меня, - прошептала Инесса.

- Ваше высочество, я готов передать вам все, что я знаю!

- Еще одно, господин Готт, - вы знаете этого егеря?

- Если увижу его, то, конечно, узнаю!

- Возьмите эту небольшую сумму за вашу услугу, - сказала Инесса, опуская кошелек, наполненный золотом, в руку агента.

- Тысячу раз благодарю, милостивая инфанта!

- Вы получите от меня сумму в десять раз большую, господин Готт, - продолжала Инесса дрожащим голосом, - если сообщите адрес, по которому отправлена сеньора с егерем.

- Я употреблю все силы, ваше высочество, чтобы доказать свою благодарность, но дело не так легко! Егерь испытанный, молчаливый парень, он также узнает меня, и потому я должен подослать кого-нибудь другого, который бы выведал у него.

Инесса бросила презрительный взгляд на корыстолюбивого, жалкого человека.

- В таком случае, сочтемся! В кошельке сто наполеондоров, в десять раз больше - тысяча, но так как вы нуждаетесь в товарище, то я удвою сумму. Вы получите за известие две тысячи золотых.

- Какая доброта и великодушие, ваше величество! Обещаю вам возможно скорее доставить известие; я употреблю все, буду стараться, пусть Шарль Готт не заслужит от вас названия неблагодарного.

- Оставим уверения, - заключила инфанта холодно и гордо, - доставьте известие!

Она поклонилась низко кланявшемуся дяде д'Ору и быстро вышла из его дома.

Оказавшись на улице, она глубоко вздохнула; ей казалось, будто даже воздух в доме агента был отравлен.

На ее бледном лице появилось такое презрительное выражение, такая злобная усмешка, что всякий, кто взглянул бы на нее в это мгновение, отступил бы в испуге. Путь ее был усеян несчастьями, она встречала лишь презренных людей! Развившиеся в ней нелюдимость и ненависть к людям, вследствие несчастий ее отца, имели, таким образом, свое основание. Она содрогнулась от ужаса при виде этих жалких людей, которых ей пришлось узнать, которые изменяли друг другу, терзались страстями, становились из-за своей жадности, сластолюбия, зависти или честолюбия бесчестными, предателями, - и, быть может, единственное создание, посланное ей небом для того, чтобы спасти ее от отчаяния, погублено ею самой...

Инесса спешила по улицам; казалось, ее преследовали упреки совести; она была бледна и возбуждена. Перебежав через площадь, она быстро подошла к воротам павильона Марзан, а потом поднялась в свои комнаты. Императрица уже возвратилась из театра, но еще не звала инфанту.

Инесса должна была скрывать свои мысли и чувства. Она молчала, стараясь не выдать своего смятения даже малейшим жестом; она хотела вынести борьбу с самой собой!

Императрица прошла в свою спальню, и инфанта пожелала ей покойной ночи. Оставшись одна, она преклонила колени перед образом Мадонны, висевшем в нише, и долго, долго молилась. Горячая молитва облегчила ее угнетенную мрачными впечатлениями душу, ей слышались как бы свыше слова: "Ищи добра, чтобы самой быть доброй! Поступай справедливо, и твоя душа найдет мир. Не бойся никого, но будь милостива к злым, старайся их спасти, и твое сердце будет полно блаженства, а твоя жизнь только тогда начнется!"

Инесса просияла от этих мыслей. Ей не хотелось оставлять нишу; она все смотрела на кроткие черты Мадонны, которые внушали ей такой покой и такую силу. Она опустилась на ступеньки аналоя, прислонилась к нему усталой головой и, взирая на образ, видела, что Мадонна смотрит на нее любовно и кротко... Она заснула.

Но вдруг до нее донеслись звуки, которые нарушили ее мир...

- Помогите! Прочь... прочь... они душат меня... все темно кругом! Прочь... помогите!

Инесса поднялась, откинула волосы с лица и только теперь увидела, где она находится.

Но откуда доносится этот ужасный крик? Ужасные стоны повторились, инфанта не могла более сомневаться - вопли о помощи неслись из спальни императрицы.

Что там происходило?..

Инесса чувствовала, как холодная дрожь пробежала по ее телу; она встала. Никто не смел входить ночью в спальню, даже она, поверенная Евгении.

Вдруг прозвенел колокольчик коротко и громко. Инфанта протянула руку к образу, потом спокойно взялась за портьеру в глубине ниши. Тихие стоны еще доносились до Инессы.

Твердой рукой она приподняла тяжелую, шитую золотом завесу и вошла в комнату, освещенную матово-красным светом. Ее взор упал на полузакрытую шелковыми завесами кровать императрицы, над которой висел золотой орел, державший корону.

Никого не было в обширной, великолепной комнате, наполненной благовонием. Инесса быстро подошла к подушкам, на которых лежала императрица. Грудь ее беспокойно вздымалась; она боязливо протянула руку инфанте и приложила ее руку к своему лбу; его покрывал холодный пот.

- Вы больны; позвольте я пошлю за доктором, - сказала Инесса с озабоченным видом, заметив, что императрица дрожит и что ее глаза сверкают.

- Ужасное сновидение!.. Останься здесь. Оно было так ужасно, что я должна была позвать тебя; я видела Долорес и людей, бесчисленное множество разъяренных людей; миллионы грубых рук хватали меня; они хотели втащить меня в темное пространство, я старалась от них убежать... это ужасно... они преследовали меня...

- Вас мучил сон, - сказала Инесса и про себя прибавила: это был голос, предостережение совести.

- Зажги канделябры и останься у меня; не знаю, почему я еще вижу отдельные образы... Оссуна, Генрих, маркиз де Монтолон, Олимпио Агуадо... на нем крест...

- Могу ли я предложить вам что-нибудь из успокаивающих напитков? Здесь никого нет, кроме меня.

- Нет, нет; эта необъяснимая тоска проходит. Останься там, на диване, я надеюсь, что тогда спокойнее усну.

Инесса исполнила желание Евгении и осталась при ней. Только к утру сон императрицы сделался спокойнее и крепче.

Услышав о припадке и посоветовавшись между собой, придворные врачи уверили императора, что есть надежда на продолжение династии.

Людовик Наполеон был этим известием удивлен и обрадован. Престолонаследие доставило ему много забот уже с первого года брака; теперь наконец эта проблема должна решиться.

Говорят, император никогда не был так весел и так расположен к шуткам, как в это исполненное надежд время. И он, конечно, имел все основания считать себя счастливым, потому что наконец, после почти трехлетнего напрасного ожидания, исполнялось искреннее желание его и народа.

Нездоровье Евгении больше не повторялось, она была в очень веселом настроении духа и радовала здоровьем и красотой, так что сама теперь смеялась над ужасами той ночи и просила инфанту забыть про них.

Спустя несколько недель Инесса случайно встретила в приемном зале государственного казначея Бачиоки, который только что от имени императора осведомился о здоровье Евгении.

Отвечая на церемониальный поклон корсиканца, инфанта не могла удержаться, чтобы не бросить на него пытливого взгляда; казалось, она хотела прочитать его мысли.

Но Бачиоки давно хотел при удобном случае показать свое превосходство гордой и, как ему казалось, домогающейся влияния инфанте. Он чувствовал, что она видит его насквозь, и это беспокоило его, что часто случается с людьми с нечистой совестью, дурным прошлым и низкими намерениями.

Настоящая минута казалась ему самой удобной для того, чтобы пригрозить инфанте и привлечь ее на свою сторону или выжить из дворца.

Но это было не так легко, как ему казалось.

- Я счастлив, что могу осведомиться о вашем здоровье и положить мою преданность к вашим ногам, - сказал малоумный, но самоуверенный придворный, наклоняясь, чтобы поцеловать руку отступившей Инессы. - Мне так редко представляется случай приблизиться к вам.

- Все ли правда, что вы говорите, господин государственный казначей? - спросила Инесса, сурово рассматривая его своими большими темными глазами.

- Вопрос по совести, прекрасная инфанта: может ли быть все справедливо, что говорят? Конечно, вы еще думаете о своем трудном прошлом, - сказал Бачиоки с легкой горечью в голосе. - При дворе, да и вообще в человеческом обществе это называют приличием, которое требуется общественными отношениями и воспитанием; приличия, формы! Было бы плохо в обществе, если бы стали постоянно говорить одну правду. Ваш вопрос навел меня на это толкование, которого иначе избегают.

- Но не скрывается ли под этими формами общественных отношений и воспитания, как вы их называете, грубая и ненужная ложь? Мы с вами кланяемся, господин государственный казначей, и этого достаточно в отношении общественных приличий. К чему же еще уверение, что моя встреча делает вас счастливым... когда я твердо убеждена в противном.

- Вы убеждены, - возразил Бачиоки с грубым смехом, - в таком случае, всякого рода приветствия будут, без сомнения, излишни. И я пользуюсь с вашей стороны таким же чувством, какое вы предполагаете во мне?

- Я знаю, что вы меня избегаете, может быть, боитесь.

- На чем это основано?

- На том, что я вас вижу насквозь, и вы это чувствуете.

- Да? Прелестная послушница двора не очень скромна. Инесса выпрямилась; вся гордость, все презрение, которое она питала к Бачиоки, ярко вспыхнули в ее взгляде.

- Послушница должна отвыкнуть от скромности, чтобы креатуры двора не считали ее равной себе и не обращались с ней запанибрата, господин государственный казначей; послушница презирает их и объявляет им войну не на жизнь, а на смерть! Она решилась раздавить этих гадин.

- Э, э, как возбуждена и эмансипирована моя дорогая инфанта... забыл, где лежит та страна или тот город, которого вы инфанта?

Бачиоки думал унизить этим свою противницу; он улыбался иронически.

- Я хочу быть инфантой справедливости и чести, господин государственный казначей, и скорее соглашусь не обладать землями, но иметь чистое сердце! Вот вам мой последний ответ.

- Которым вы объявляете мне войну...

- Пусть будет так; я готова.

- Посмотрим, кто победит, - сказал Бачиоки, кланяясь в знак прощания.

В эту минуту камердинер принес письмо инфанте на серебряном подносе.

- Еще минуту, господин государственный казначей, - сказала Инесса с блестящим взглядом, принимая письмо и сламывая печать.

Слуга удалился.

Инфанта быстро прочитала письмо в несколько строчек, без подписи.

- Вы знаете полицейского агента Грилли, улица Орлеан, No 18? - спросила Инесса, презрительно глядя на удивленного Бачиоки - она видела, что вопрос не остался без действия.

- Грилли? К чему этот вопрос?

- Говорят, этот человек - ваше орудие, ваш поверенный; не знает ли он чего-нибудь, что могло бы вас компрометировать?

- Если бы он и знал что-нибудь подобное, то, будьте уверены, он не был бы в состоянии вредить мне.

- Не спешите, потому что уже поздно. Пока мы с вами говорили, эти дела, насколько они мне интересны, уже открыты и выданы.

Бачиоки передернуло, но, по-видимому, только на одно мгновение инфанта застала его врасплох и перехитрила. Сатанинская улыбка опять заиграла в уголке его широкого рта.

- Это было бы смертью для того глупца, который один только может быть виновен в этом! О, вы считаете государственного казначея, кузена императора, глупцом, который позволит обмануть себя, но не так легко его победить. Я вам благодарен за ваше предостережение и постараюсь им воспользоваться.

- Если найдете для того время, - отвечала Инесса, держа письмо в руке.

- Надеюсь! Бачиоки будет недостойным человеком, если позволит победить себя так легко. Имею честь...

Он поклонился и ушел.

Полученное Инессой письмо было, как она и думала, от Шарля Готта; содержание его было следующим:

"Сеньора привезена к полицейскому агенту Грилли, на улице Орлеан, No 18. Через час вы получите известие, куда она была отправлена дальше".

XX. ДИТЯ ФРАНЦИИ

Летом 1855 года Канробер передал свой пост решительному, беспощадному Пелисье. В июле принц Камерата был в Париже. При взятии Севастополя он так отличился, что, по донесению из главной квартиры в Париже, ему и маркизу де Монтолону были присланы генеральские дипломы.

Олимпио Агуадо, бывшему уже в генеральском чине, не прислали никакой награды; по-видимому, предоставляли это сделать испанской королеве. Олимпио отнесся к этому без всякого неудовольствия; он посмеивался и говорил, что, вероятно, заметно, что его поступки имеют в основании хорошее побуждение, а не желание получить награду.

Между тем как союзные войска возвращались и мир был заключен, Евгения 16 марта 1856 года осчастливила императора и народ рождением принца. Радость по поводу рождения наследника была неописуемая, а гордость Наполеона велика. Теперь он достиг вершины своего могущества и величия и трон его был упрочен. Озаренное блеском военной славы и своевременно заключенного мира, рождение сына у императорской четы было довершением видимого счастья - теперь исполнилось последнее желание.

Народ ликовал, по случаю торжества раздавались деньги и места, устраивались празднества, и счастливый отец говорил себе, что теперь его престол непоколебим.

Нелепые слухи, ходившие в то время и впоследствии в известных кругах, не достигали Тюильри, многие из них были глупы и невероятны. Так, говорили, что этот мальчик был подменный ребенок, украденный у одной бедной роженицы в предместье Сен-Жермен. Отец этого дитяти, работник, умер по дороге в Кайену, а мать отвезена в тюрьму Ла-Рокетт, откуда ее отправили в дом для умалишенных.

Очевидно, эти рассказы не только не нашли веры, но и носят на себе печать вымысла. Если в Тюильри и происходили необыкновенные дела или если ссылки и устранения неприятных правительству лиц относились к числу обыкновенных явлений, то подобный случай однако не мог оставаться тайной.

Гораздо понятнее выражаемое многими мнение в Париже и во всей Франции, что маленький принц был дитя любви, которой Людовик Наполеон не пользовался у своей супруги. И это обстоятельство объясняет также ненависть и преследование, которым вскоре подвергся принц Камерата, недавно прибывший в Париж под именем графа Октавио д'Онси.

Было немыслимо, чтобы император питал к нему смертельную ненависть за прежнее его пребывание в салоне Монтихо после геройских подвигов принца!

В ночь рождения дитяти Франции в покоях императрицы находились, кроме лейб-медика доктора Коно, графиня, теперь герцогиня Монтихо, инфанта Барселонская и несколько камерфрау и докторов. В прилегающем будуаре и зале собрались в качестве свидетелей, подписавших акт рождения, господа Бильо, Персиньи и Барош.

Император получал через каждые полчаса известия через Бачиоки. После полуночи пришел доктор Коно, которому он верил, и сообщил ему о рождении принца.

Теперь открылись двери.

"Да здравствует императорский принц"! прозвучало по залам и коридорам Тюильри.

"Да здравствует император! Да здравствует императрица"! слышалось на площадях и улицах.

Пушечные залпы возвестили о благополучном рождении дитяти, а число выстрелов показало парижанам, что это дитя был принц, наследник престола, потому что при рождении принцессы полагается меньше выстрелов.

Принц получил имя Евгений Людовик Жан Иосиф Наполеон.

Императрице было тридцать лет, когда появился на свет этот ребенок. Она родилась 5 мая 1826 года. Императору было уже сорок восемь лет - королева Гортензия родила его 20 апреля 1808 года.

Сообщив вкратце эти семейные сведения, мы беремся опять за нить нашего рассказа.

Бачиоки придумывал средства избавиться от инфанты, которая, как он видел, могла быть ему опасна. Следовало во что бы то ни стало обезвредить ее и, если возможно, внушить к ней подозрение императрицы, а на это государственный казначей был большой мастер. Кроме того он имел в своем распоряжении много людей, которые были некоторым образом обязаны ему служить и старались изо всех сил; они обладали твердыми характерами и ничего не боялись и ни перед чем не отступали.

Он чувствовал, что должен немедленно действовать, чтобы не быть побежденным, но говорил себе, что удар, направленный против инфанты Барселонской, не должен казаться исходящим от него, чтобы по достижении успеха можно было ей сказать с торжеством:

- Это было мое дело. Я погубил тебя, глупая, потому что ты отважилась восстать против меня! Теперь ты устранена и свергнута. Оплакивай свое безумие и знай, что ты нашла противника не по своим силам, что он умеет держать весь двор в своих руках. Я знаю все тайны и интриги, ничто не уйдет от моего взгляда, и ты могла надеяться победить меня, когда я все имею в своей власти? Через тебя пройдет мой путь!

Через несколько дней по возвращении трех генералов - Онси, Монтолона и Агуадо - состоялось крещение императорского принца с чрезвычайной пышностью в церкви Богоматери. Пять тысяч приглашенных заполнили просторную церковь, а улицы, по которым блестящая процессия шла от Тюильри к церкви, были заполнены толпами народа, который ликовал, не переставая кричать "ура".

Издержки на этот праздник доходили почти до миллиона франков, не считая наград, розданных по этому случаю. В самом деле, дитя Франции уже при самом своем рождении было драгоценным предметом общей радости. Одна процедура крестин стоила почти двести тысяч франков; дворцовые чиновники получили почти такое же вознаграждение.

Врачам заплачено тридцать тысяч франков и вдвое больше музыкантам, живописцам, скульпторам и писателям, которые воспели, изобразили и прославили это счастливое событие.

Все это оплачивалось из государственных сумм, хотя отец дитяти Франции не нуждался в том. Людовик Наполеон неусыпно заботился о том, чтобы у него и Евгении в иностранных банках возрастал капитал, который он едва ли мог собрать из своих штатных доходов.

В это время он имел в Лондоне, у братьев Беринг, пятьсот тысяч фунтов стерлингов; кроме того он купил для Евгении много поместий в Испании, чтобы в случае непредвиденных несчастий можно было беззаботно жить как частное лицо. С этого времени он, конечно, увеличил в несколько раз эти богатства, так что теперь мог вести в Англии более роскошную жизнь по сравнению с той, какую вел там, будучи принцем! Испытываемые им огорчения не будут его убивать, даже если бы он потерял навсегда трон, которого достиг с таким трудом.

Для дитя Франции был учрежден после крещения отдельный придворный штат, ослепительный в своем великолепии. Надо было во что бы то ни стало сохранить жизнь слабому мальчику, и потому не жалели ничего для укрепления его здоровья. День и ночь при нем были врачи, следившие за его сном, дыханием и руководившие его физическим воспитанием.

Счастливая мать приходила каждый вечер в комнаты сына; Людовик Наполеон также выказывал любовь и заботился о нем. Его престолонаследник должен был быть сохранен, должен быть любим народом, а это составляло цель всех его мыслей и планов.

Вследствие Крымской войны, стоившей много жизней и денег, наступил неурожай во многих провинциях Франции, а затем голод и недовольство.

Дитя Франции должно было облегчить эти несчастья, и хотя принц умел только кричать, пить и спать, однако комедия имела успех и достигла цели. От имени новорожденного принца император всюду рассылал богатые подарки из государственных сумм. Во всех церквях служили благодарственные молебны за дитя Франции, и все эти штуки не остались без действия.

Одетый в шелк, обвитый кружевами, в золотой колыбели, под короной, лежал мальчик, участь которого в настоящее мгновение была достойна зависти, а потом, быть может, станет несчастной.

Все ему улыбалось, все теснилось вокруг, все относилось к нему с благоговением! Охраняемое бесчисленными Глазами, окруженное блеском и великолепием, лежало это бледное дитя на мягких подушках, - но разве не счастливее дитя мещанина или работника, покоящееся на груди любящей матери, не имеющее такого сомнительного будущего, как будущность наследника столь шаткого престола? Тяжелее и грустнее упасть с высоты, привычной с рождения, утратить корону, скитаться по чужим странам, чем самому строить свою судьбу и обеспечивать себе положение в жизни! Как часто мог завидовать этот принц сыну простого человека, который сам создает свое счастье.

XXI. ГРИЛЛИ И ЕГО ТАЙНА

Трое друзей и Хуан приехали в Париж и остановились в отеле Монтолона.

Олимпио прежде всего отправился на Вандомскую площадь, - он даже не предполагал, что за время его отсутствия могло случиться несчастье. Он надеялся найти Долорес и наконец заключить с ней Давно желанный священный союз.

С сильно бьющимся сердцем спешил он к знакомому дому, где надеялся увидеться со своей возлюбленной. Он представлял уже радостное удивление и веселую, ясную улыбку, которыми его встретит Долорес. Он знал, как горячо и искренно она любит его, как сильно желает соединиться с ним!

Наконец он подошел к двери, дверь отворилась, Валентино встретил его. Олимпио не сразу узнал своего слугу, до того тот исхудал и постарел.

- Слава Богу, вы возвратились, дон Олимпио, - сказал он, складывая руки. - О, это несчастье! Убейте, прогоните меня, я скверный, жалкий слуга...

- Черт возьми, Валентино, что случилось?

- Не смею и выговорить, дон Олимпио! Посмотрите на меня. Я несколько недель не знаю ни покоя, ни отдыха! Я не сплю совсем и даже хотел лишить себя жизни...

- Что значат эти слова, где сеньора? Ты сможешь после открыть мне свое сердце!

- Сеньора, - убейте меня, дон Олимпио, - сеньора уехала, исчезла...

Олимпио вздрогнул, как будто его ужалила змея.

- Валентино, - сказал он глухим голосом, - ты шутишь, и эту шутку, конечно, можно простить старому слуге, но ты меня знаешь! Отойди, я пойду в комнаты наверх...

- Они пусты, дон Олимпио! Клянусь спасением, я невиновен! Сеньора исчезла!

Генерал Агуадо вздрогнул, потому что не мог больше сомневаться в словах Валентино.

Его рука схватилась за шпагу, он гневно взглянул на слугу, который сообщил ему подобное известие, потом бросился мимо него, чтобы самому убедиться в этом.

Олимпио считал это известие невероятным, исчезновение Долорес невозможным, потому что вверил ее слуге, который доселе оказывался преданным. Не был ли Валентино бездельником, неверным слугой, который в его отсутствие не исполнил своей обязанности и, может быть, перешел на сторону его противников?

Все эти мысли мелькнули в голове Олимпио, когда он поднимался по ступенькам, чтобы осмотреть комнаты. В конце лестницы его встретила, заливаясь слезами, старая дуэнья, которая не могла сказать ни слова, увидев взволнованного и огорченного Олимпио.

Он прошел мимо нее в залы, бросался из одной комнаты в другую, нигде не находя Долорес. Все стояло так, как в тот вечер, когда он ее оставил!

Это было слишком для Олимпио! Гнев, ужас, сомнение отразились на его лице.

Валентино следовал за ним. Бешенство и гнев овладели обыкновенно добродушным, благородным доном Агуадо, он схватил слугу, который бросился ему в ноги.

- Несчастный, - вскричал он, - где сеньора?

- Вы правы, называя меня так и сомневаясь во мне, дон Олимпио! Я сам ненавижу и презираю себя, и однако вам известно, что я принадлежу вам и сеньоре телом и душой!

- Что случилось? Рассказывай!

- Слушайте! Накажите меня. Я предпочитаю смерть подобной жизни! Сколько я вынес до этого часа! Я не так плох, как это кажется; верьте мне, дон Олимпио, ради вашего счастья, верьте мне. Я не подозревал никакой измены, мог поэтому ожидать вашего возвращения, и не хотел лишить себя жизни, чтобы вы не прокляли меня мертвого.

- Ты видишь, что я сгораю от нетерпения! Рассказывай!

- Давно уже явился сюда из дворца знатный господин, я сейчас узнал, что он придворный! Он сказал сеньоре, что ей сообщат известие о вас...

- Что это значит? Известие обо мне в Версальском замке?

- Обожающая вас сеньора не предполагала измены; я также доверился, когда знатный господин сказал, что я могу сопровождать сеньору в Версаль!

- Далее, только скорее!

- Мы поехали в замок; что там происходило, я не знаю! Император говорил с сеньорой, через час дама, закрытая черной вуалью, привезла сеньору назад.

- Почему ты не пошел в замок?

- Я пошел, дон Олимпио, и провожал сеньору до галереи, а там вдруг шесть лакеев загородили мне дорогу. Я был груб и не скупился на удары, но их было шестеро. Во время спора сеньора исчезла с моих глаз, а когда я наконец хотел за ней следовать, все двери были заперты.

- Это не останется без наказания, клянусь Святой Девой! Какой плут вез сеньору в Версаль?

- Граф Бачиоки, государственный казначей.

- Бачиоки, этот негодяй ответит мне! Но дальше! Дама, одетая в черное, привезла сеньору сюда...

- Она играла роль подруги; мне казалось, что все прошло благополучно, и я уже благодарил всех святых! Чужая дама приезжала потом несколько раз, и сеньора, казалось, полюбила ее. Раз вечером, часу в девятом, дама приехала опять. Она сумела так хорошо вкрасться в доверие сеньоры, что та согласилась ехать с ней, не взяв Меня. Я ждал до полуночи, потом бросился к двери. Всякий стук экипажа казался мне предвестником, но все они проезжали мимо, - сеньоры не было. Когда наступило утро, я ушел из дома, без толку бегал по улицам в надежде найти след. Я надеялся встретить незнакомую даму под черной вуалью, увидеть ее где-нибудь, но напрасно! Постоянно возвращался я сюда, но сеньора не приезжала! Тогда в отчаянии я снова ушел, обыскал все улицы, все переулки, заглядывал во все экипажи, похожие на тот, в котором уехала сеньора, - напрасно! Нельзя было найти никаких следов!

Олимпио с напряженным вниманием выслушал рассказ до конца, потом встал неподвижно перед Валентине - его глаза были широко раскрыты и выражали беспомощность и сдерживаемый гнев.

- Это мошенническая штука, - сказал он наконец, - посмотрим, где ее начало? Горе виновнику - он узнает меня!

- Я отдам свою жизнь за вас и за сеньору, - сказал Валентино таким тоном, который лучше всего доказывал, что эти слова были искренни. - Сжальтесь и не считайте меня неблагодарным!

- Я после отвечу тебе, нет времени! Оставляя тебя здесь, я был спокоен, и вот награда за мое доверие! Без сомнения, ты не знаешь, кто была дама, одетая в черное...

- Нет, дон Олимпио! Клянусь Святой Девой, я этого не знаю.

- Меня удивляет, что ты мог сказать имя того человека, но пока для меня довольно, он мне ответит!

- Будьте осторожны и рассудительны, дон Олимпио!

- Решительно не понимаю тебя! Однако же твое соучастие будет раскрыто. Горе тебе, если ты окажешься изменником!

Полный бурных чувств, Олимпио оставил отель на Вандомской площади и поспешил в Тюильри, чтобы переговорить с Бачиоки. Эта лисица тотчас смекнула, в чем дело, и велела отказать Олимпио в приеме.

- Так передай своему графу, - сказал Олимпио слуге, - что я завтра опять приду и желаю застать тогда твоего господина. Если его опять не будет дома, то я не выйду отсюда до тех пор, пока он не вернется, а это может быть для него гибельно. В этом отношении генерал Агуадо не умеет шутить!

Слуга не знал, что отвечать на эти резкие слова, однако понял, что надо осторожно поступать с этим геркулесовским предводителем; он обещал исполнить его приказание.

В то время когда Олимпио спешил к Клоду и Камерата сообщить им о случившемся и посоветоваться, инфанта Барселонская, закрытая черной вуалью, приближалась к отелю на Вандомской площади.

После своего разговора с Бачиоки она незаметно пришла поздно вечером на улицу Сен-Дидье, No 4. Дяди д'Ора еще не было. Инесса ждала его в рабочей комнате.

Через полчаса возвратился полицейский агент и удивился, найдя ожидавшую его инфанту.

- Прошу прощения, ваше высочество...

- Вы пришли...

- От Грилли, Орлеанская улица, No 18, - продолжал Шарль Готт с многозначительным поклоном.

- Ваше письмо обещало мне известие; видите, как я интересуюсь им.

- Тем неприятнее для меня, ваше высочество, что я не могу удовлетворить ваше ожидание.

- Как, вы не сдержали обещания?

- Я надеялся выведать все от Грилли, так как первый шаг удался. Я пожертвовал половину денег, полученных от вас, чтобы узнать адрес от графского егеря! Егерь наконец поддался! Затем я поспешил к Грилли, послав в то же время письмо к вам с известием об этом первом успехе.

- Грилли ваш товарищ?..

- Да, ваше высочество, но при этом недоступный и трудно поддающийся человек.

Поняв эти слова, инфанта смерила дядю д'Ора презрительным взглядом.

- Вы предлагали золото агенту Грилли? - сказала она медленно.

- Сперва тысячу луидоров, потом, чтобы бы быть вам полезным, всю сумму - две тысячи; он остался тверд, как камень, и смеялся над этой ничтожной суммой.

- Понимаю, граф Бачиоки предложил ему больше.

- Не предложил, ваше высочество, а заплатил.

- Вы знаете сумму?

- Приблизительно! Грилли сказал смеясь: "Ты, Шарль, набитый дурак. Из-за такой безделицы не стоит хлопотать. Бачиоки больше платит и ничего не обещает! Посмотри сюда", - и Грилли отодвинул один из ящиков своего письменного стола, который был наполнен золотом и банковскими билетами.

- И он ничего не высказал?

- Он сказал, что знает кое-что о сеньоре, но что эта тайна недешева, ибо касается придворных интриг, о которых он должен молчать.

- Честный мошенник, - прошептала Инесса. - И потому вы отказываетесь узнать что-нибудь от Грилли?

- Никогда, ваше высочество! Граф Бачиоки прогнал меня!

- Как! Он уже был у Грилли?

- Около часу тому назад, но я спрятался от него.

- В таком случае я побеждена, - прошептала Инесса. - Однако не хочу так дешево уступить ему победу! Благодарю вас за труды, вот за них вознаграждение. Вы могли бы лучше услужить себе и мне, если бы, не заботясь о предложенной мною сумме, распорядились по собственному усмотрению.

- Тысячу раз благодарю ваше высочество, - сказал Шарль Готт, - я не хотел быть бессовестным в ваших глазах; такое подозрение невыносимо для меня!

Инфанта не могла скрыть насмешливой улыбки; этот корыстолюбец хотел казаться бескорыстным. Но истинная причина, как угадывала инфанта, заключалась в том, что Готт не мог на этом деле заработать большую сумму денег.

Когда Инесса гордо простилась с ним, он заметил, что не так повел дело.

- Я желал бы доказать свою готовность служить вашему высочеству. Приказывайте, назначьте сумму, какую я могу предложить, и хотя я сегодня целый день не был дома и не видел своего семейства, однако немедленно отправлюсь к Грилли...

- Это будет несправедливо с моей стороны, господин Готт! Отправляйтесь к вашему семейству, я не хочу задерживать вас напрасно!

- И днем и ночью я - покорнейший слуга вашего высочества! Инфанта поклонилась агенту, который рассчитывал на большое вознаграждение, и ошибся.

- Может быть, в другой раз я воспользуюсь вашими услугами, - сказала инфанта уклончиво и вышла из дома.

Она тотчас отправилась на отдаленную Орлеанскую улицу, No 18, решив самостоятельно выведать тайну Грилли и загладить свою вину.

Грилли, родом итальянец, был сколь ловок, столь и хитер. Зная это, Бачиоки давал ему много тайных поручении. Так, он познакомил придворных с прелестной танцовщицей Фиоранти и отстранил ее, когда она прискучила императору. Говорят, что Грилли вывез ночью за границу графинь С. Марсо, когда Людовик Наполеон отказался от обеих обольстительных сестер, по настоянию Евгении. Во всяком случае Грилли был вполне удачной креатурой Бачиоки, который даже гордился тем.

После своего разговора с инфантой Барселонской Бачиоки побывал в павильоне Марзан и там совершенно случайно узнал от старого камердинера, что некоторое время тому назад здесь проходил граф д'Онси. Камердинер предполагал, что инфанта обладает некоторыми качествами донны Дианы, которая прельщала всех мужчин; он думал, что Бачиоки возвращался с тайного свидания и потому нарочно выбрал этот почти никогда непосещаемый ход, чтобы выйти из флигеля императрицы.

Бачиоки был немало поражен этим известием, но, чтобы побольше выведать у старого камердинера, притворился, будто он сильно ревнует. Однако, имея мало времени, он должен был довольствоваться рассказом о том, что инфанта приняла иностранного и загадочного графа в галерее, а потом в полночь увела в верхние комнаты.

- Ого, - подумал Бачиоки, - из этого дела можно извлечь кое-что интересное!

Он отправился к Грилли и застал там дядю д'Ора. Итальянец чрезвычайно обрадовался этому посещению и повел графа в свой удобный кабинет.

- Любезный Грилли, - сказал Бачиоки, разваливаясь в креслах и закрывая лицо надушенным шелковым платком. - Я пришел к вам повторить еще раз свое пожелание, чтобы дело с той сеньорой осталось тайной! Вы понимаете меня? Для вас могут быть неприятные последствия, если вы разгласите что-нибудь об этом происшествии.

- Ваше сиятельство, можете быть уверены, что я умею молчать и ценить оказанное мне доверие.

- Сколько вы получили за свою поездку, Грилли?

- Я справлюсь в моей книге...

- Как! Вы ведете денежные счеты?

- Не называя однако дела, которое дает мне доход. Сделайте одолжение, ваше сиятельство, убедитесь сами. Вот статья, о которой мы говорим: граф Б. 10 000 фр.!

- Хорошо, любезный Грилли! С некоторого времени здесь появился молодой граф, о котором никто не знает ничего положительного. Он называет себя Октавио д'Онси, вступил волонтером в армию, отличился при Инкермане и скоро возвратится сюда! Я желал бы знать, кто этот граф д'Онси; он несколько похож на искателя приключений, и я мог бы предостеречь одну высокопоставленную даму от заблуждения насчет этого человека.

- Я употреблю все усилия, ваше сиятельство, чтобы доставить вам как можно скорее известие о личности графа!

- Дама, которой это касается, мне очень дорога, Грилли!

- Понимаю, ваше сиятельство, - сказал агент со скромной и дружелюбной улыбкой.

- Может быть, для нашей цели будет полезно вам знать имя этой дамы, - мне кажется, она находится с этим загадочным графом в связи, - это инфанта Барселонская, первая статс-дама императрицы.

- Ваше сиятельство, можете быть уверены, что я воспользуюсь вашими словами возможно осторожнее и что, по прибытии графа, употреблю все усилия, чтобы сделаться достойным вашего доверия.

- Я знаю ваше рвение, любезный Грилли! Главное дело - осторожность и благоразумие! Прощайте! Еще одно... Ваш сын в армии?

- Точно так, ваше сиятельство! Ему двадцать один год, он подпоручик.

- Я помню его, красивый молодой человек!

- Много чести, ваше сиятельство!

- По своем возвращении он получит следующий чин. Я позабочусь, чтобы патент для него был доставлен вам на этих днях.

- Какую радость готовите вы мне, ваше сиятельство.

- Вы справедливо ее заслужили, любезный Грилли! До свидания! Я надеюсь на вас!

Бачиоки возвратился от агента в Тюильри, он надеялся теперь, что совсем привлек Грилли на свою сторону.

Грилли принадлежал к тем итальянцам, которые подчиняются только одной страсти. Едва ушел Бачиоки, как он подошел к своему письменному столу и, ввиду новых доходов, наполнил свои карманы деньгами, которые хранил в одном из выдвижных ящиков. Ночью он Должен был исполнять службу в Пале-Рояле, в котором всегда находилось несколько полицейских агентов.

Но на первом этаже Пале-Рояля помещалось много изящных кафе, в задних залах которых шла крупная игра. Никто не знал этого лучше Грилли.

Он был всегда самым ревностным участником этого ночного общества, состоявшего из так называемых roues, игроков по ремеслу, обнищавших дворян и тому подобных личностей. Сидя за игорным столом, он проводил ночь самым приятным образом. Он много раз выигрывал, но в последнее время стал так часто проигрывать, что желание играть мучило его еще более. Сильное волнение было для него высшим наслаждением, и игра обратилась в страсть! Семейство его терпело нужду и даже не подозревало, что Грилли получает большие тайные доходы за свою особенную службу. Поэтому тотчас по уходу Бачиоки он поспешил в Пале-Рояль.

Уже наступал вечер, когда он, побуждаемый волнением, торопливо шел по улицам Парижа. Жажда денег мучила его, он надеялся выиграть в десять раз более того, сколько поставит. Игра делает своим рабом всякого, кто хоть однажды изведал ее. Кроме того, она ведет за собой все другие пороки, ибо столь могущественна, что увлекает своего раба ко всевозможным преступлениям.

До сих пор для Грилли дурным последствием игры было то, что он проигрывал в одну ночь все полученные им крупные суммы; однако он все сильнее и сильнее предавался этой ужасной страсти...

Инесса приехала к агенту, когда он уже спешил к Пале-Роялю. Однако она застала его писца, который сказал ей, где она может видеть Грилли. Велев показать себе портрет Грилли, чтобы узнать его среди толпы, она наняла фиакр и немедленно поехала его отыскивать.

Пале-Рояль - громадное здание. Его построил в XVII столетии кардинал Ришелье, чтобы жить напротив Лувра. В то время оно называлось кардинальским дворцом. По смерти кардинала в нем жила королева Анна Австрийская со своими сыновьями, Людовиком XIV и Филиппом Орлеанским. С тех пор здание стало называться Пале-Ро-ялем.

Позднее Людовик XIV подарил его своему брату, женатому на Елизавете-Шарлотте, которая под именем Лизелотты сделалась любимой народом принцессой. Впрочем, она была очень несчастна в замужестве с герцогом Орлеанским и занимала в Пале-Рояле совершенно отдельные покои.

В XVIII столетии герцог Орлеанский перестроил его и придал ему настоящий вид, обнеся весь сад рядом строении и сдавая их внаймы купцам за весьма дорогую цену.

Единственную роскошно убранную часть Пале-Рояля занимал теперь родственник императора, принц Жером, остальные же части заключали в себе лавки, рестораны, магазины и театр.

Никакое описание не может дать понятия о великолепии целого здания, в особенности вечером, при волшебном освещении.

Фиакр, в котором приехала Инесса, остановился на северной стороне Пале-Рояля, на улице Neuve des petits-Champs.

Инфанта вошла с главного подъезда внутрь здания; вокруг нее волновалась толпа; одинокая, закутанная покрывалом дама вовсе не бросалась в глаза посреди этой толпы и даже наверху в залах не составляла исключительного явления, потому что очень часто дамы принимали участие в игре. Единственное затруднение для Инессы состояло в том, чтобы найти Грилли посреди огромного здания.

Она прошла уже много залов и только тогда, когда обратилась к содержателю кофейни с вопросом о Грилли, была приведена лакеем в большую великолепно убранную залу, из которой дверь вела в маленькую игорную комнату.

Она внимательно посмотрела на присутствующих, которые не обратили на нее никакого внимания, потому что были заняты игрой. Слышались только однообразные восклицания банкиров и звон денег.

Бледные, полные страсти лица игроков имели в себе что-то ужасное; женщины также сидели за зелеными столами. В боковых залах рекой лилось шампанское. Многие пили здесь, собираясь с духом для последней попытки; другие старались потопить в вине свое горе, проиграв чужие, доверенные им деньги; наконец, третьи, выбрав жертву, поили ее, стараясь потом заманить в игру и выманить деньги.

У одного из этих столов стоял Грилли. Инфанта узнала его, несмотря на смертельную бледность и ввалившиеся глаза. Он пил вино, которое наливал ему другой господин.

- Проклятие, - говорил он, - опять я не мог дождаться пока счастье мне улыбнется.

- Вы много проиграли?

- Все, что было со мной, и однако я знаю, что должен был теперь выиграть. Я играю с расчетом.

- Со мной случилось то же, - проговорил его собеседник. Грилли подошел к двери игорной залы; можно было видеть, как сильно влекло его к столу, за которым он проиграл свои деньги. Инфанта подошла к нему.

- Господин Грилли, - сказала она ему так тихо, что только он один мог расслышать, - следуйте за мной.

Агент с удивлением взглянул на таинственную даму; он не ошибся - было произнесено его имя.

- Следуйте за мной в сад! - продолжала дама, одетая в черное. Грилли быстро решился и пошел на некотором расстоянии за инфантой через зал, потом по лестнице и наконец в волшебно освещенный сад. Дама миновала огороженные цветники и направилась к вязам, которые образовали темную аллею. Последняя была пуста. Инесса заметила, что Грилли был слегка пьян; она должна была узнать его тайну: другого столь удобного случая могло не представиться!

- Я хочу предложить вам вопрос, господин Грилли, которого никто не должен слышать, кроме вас, - сказала она вполголоса.

- С кем имею честь говорить? - спросил агент, всматриваясь в инфанту.

- С дамой, которая может доставить вам возможность убедиться, действительно ли счастье вам улыбнется.

- Вы заметили, что я проиграл, - сказал Грилли уже гораздо внимательнее.

- Конечно! Я хотела бы вам помочь оправдать справедливость вашего расчета в игре и дать возможность выиграть.

- Я хотел бы сперва знать, кто моя покровительница, предлагающая свою помощь.

- Я предлагаю вам не подарок, господин Грилли. Услуга за услугу! Я хочу задать вам вопрос и получить на него ответ.

- Говорите! Я готов служить вам, - сказал агент с любопытством.

- Вы помните ту испанскую сеньору, которую государственный казначей Бачиоки отправил к вам?

Грилли пристально посмотрел на таинственную даму; он понял теперь, в чем дело.

- Конечно, помню.

- Куда увезли эту сеньору из вашего дома? Грилли пожал плечами.

- Этого я положительно не знаю.

- Вы говорите неправду, господин Грилли. Вы сами увезли сеньору.

- Если бы даже и так, то я не смею знать, куда ее отправили.

- Понимаю! Был еще третий помощник! О! Этот Бачиоки дьявол! - прошептала Инесса, затем продолжала громко: - По крайней мере, вы можете сказать, какое принимали участие в этом деле! Только это я хочу от вас узнать и предлагаю вам этот банковский билет за вашу откровенность! При помощи его вы можете проверить наверху свой расчет!

Грилли смотрел на предложенные ему деньги, они сильно соблазняли его; страсть к игре возбуждала все его чувства, он мог снова играть.

Он уже был готов взять их и рассказать, как вдруг вспомнил слова государственного казначея.

- Это невозможно, я потеряю место, - сказал он дрожащим голосом.

- Вы боитесь Бачиоки? Клянусь вам, что он никогда не узнает, кто мне открыл эту тайну. Слышите ли, господин Грилли! Клянусь вам всеми святыми.

- Пусть будет так, - сказал раб страсти, - только я прошу сказать мне прежде ваше имя.

- Я скажу его по окончании нашего разговора и притом настоящее имя! Если же вы станете теперь настаивать, то я скажу ложное! Вот деньги, с которыми вы можете продолжать ваши опыты, а теперь говорите!

- Вы имеете удивительную власть надо мной, не знаю, отчего это? Знаете ли вы, кто была сеньора, привезенная в мой дом?

- Я хочу слушать, а не отвечать на вопросы, - сказала Инесса повелительным голосом.

- Это таинственная история, я сам едва понимаю, что случилось. Впрочем, расскажу все, что мне известно.

- И что вы делали.

- Да, и это. Однажды вечером у моего дома неожиданно остановился экипаж графа Бачиоки. К счастью, я приготовил отчет...

- Бачиоки знал, без сомнения, что вы дома?

- Очень может быть. Егерь графа вошел ко мне; в это же время я услышал сдержанный плач и слабый крик. Егерь передал мне письмо.

- Что он писал вам?

- Только приказание проводить в ту же ночь по железной дороге испанку, которая находилась в экипаже, до замка По, лежащего близ границы ее родины. Я был очень удивлен этим приказанием, но повиновался. Егерь сказал, что ему приказано проводить сеньору и меня на вокзал. Когда я стал поспешно укладывать свой чемодан, ко мне вошел другой полицейский агент. Он должен был нас сопровождать и сказал мне, что испанка, которую мы везем за границу, была дочерью брата короля Фердинанда, которого, не знаю почему, прозвали Черной Звездой! Королева Изабелла изъявила желание видеть эту дочь в Испании.

- Что вы говорите! Сеньора - дочь Черной Звезды? - вскричала пораженная Инесса.

- Так сказал агент, который был назначен вместе со мной сопровождать ее.

- Очень странно! - сказала Инесса тихим голосом.

- Все это также очень странно для меня, тем более, что бедная сеньора, писаная красавица, умоляла освободить ее! Казалось, она очень боялась возвращения в Испанию и хотела вернуться в свой отель, который, как мне кажется, находился на Вандомской площади.

- Говорили вы с ней о ее отношении к испанской королеве Изабелле?

- Я не говорил ни слова и не отвечал ни на один вопрос сеньоры, как будто был глухонемым. За мной наблюдал другой агент, и я хотел добросовестно исполнить свои обязанности.

- Дальше! Вы привезли сеньору в По?

- Там в замке нас ожидали два монаха, которые представили приказ о передаче им сеньоры! Они только за несколько часов до нас прибыли в замок; один из них понимал французский язык, но, узнав, что я итальянец, заговорил со мной по-итальянски.

- Два монаха? А сеньора?

- Она на коленях умоляла отпустить ее обратно во Францию, но напрасно! Монахи, как и я, должны были повиноваться.

- Куда же отвезли сеньору эти монахи?

- Этого они нам не сказали; они уехали за границу, а мы обратно в Париж.

- Так вы ничего не узнали об этих монахах?

- Они были из французского монастыря в Пампелуне. Инесса вздрогнула, это известие было самым важным во всем рассказе.

- Вы это знаете наверно, господин Грилли? - спросила она.

- Так сказал мне младший из монахов.

- И вы думаете, что он не солгал?

- Я откровенно рассказал вам, что я слышал и видел; больше я ничего не знаю.

- Вы правы, благодарю вас. Возьмите от меня эту награду и...

- Ваше имя?

Инесса подала агенту банковский билет.

- Я поклялась вам, - сказала она, приподнимая вуаль, - никогда не говорить Бачиоки об этом разговоре! Я Барселонская инфанта! Молчите же и вы...

Пораженный Грилли не мог сказать ни слова и смотрел изумленными глазами на Инессу, которая, сделав ему рукой прощальный жест, удалилась из Пале-Рояля.

- Проклятие! - прошептал наконец Грилли. - Инфанта Барселонская, доверенная статс-дама императрицы!.. Какую цель она преследует?

Грилли мог бы разрешить этот вопрос, если бы заметил, куда пошла инфанта; но он поспешил в залы, чтобы снова попытать счастья при помощи полученного банковского билета, между тем как Инесса направилась к Вандомской площади.

Она хотела сообщить собранные сведения слуге Валентино, которому, как ей было известно, Долорес вполне доверяла; Валентино же должен был передать все это защитнику Долорес, о любви и благородстве которого Инесса много слышала. Может быть, спасение еще было возможно; может быть, она еще могла исправить сделанное ею зло. Если Олимпио будет действовать быстро, то может найти Долорес, с которой была сыграна злая шутка.

Инесса достигла отеля после полуночи, она не хотела ждать следующего утра и громко позвонила. Валентино показалось, что он видит привидение, когда перед ним явилась вся закутанная в черное инфанта.

Она торопливо сообщила ему все, что ей стало известно о похищении Долорес. Валентино вскрикнул и поспешил в отель маркиза де Монтолона.

Друзья еще не спали, и Валентино передал им свое известие. Услышав это, Олимпио вскочил со своего места.

- В таком случае, мы сегодня же ночью отправляемся в Пампелуну. Ты едешь со мной, Валентино!

- Хоть в ад, дон Олимпио.

- Совершенно верное сравнение! Ты, Камерата, рассчитываешься за меня в Версале с графом и государственным казначеем Бачиоки. Прощайте, друзья! Утром я уже буду на дороге в Испанию и таким образом увижу свое отечество скорее, нежели предполагал.

Хуан предложил поехать вместе с Олимпио, но тот желал сделать это дело только вдвоем с Валентино.

Друзья пожали друг другу руки на прощанье. Камерата обещал точно исполнить возложенное на него поручение, и через несколько часов Олимпио уже ехал по южной железной дороге.

XXII. ГРАФ БАЧИОКИ

Эндемо и его слуга также возвратились в Париж с театра войны, но их отношения изменились самым странным образом. Огромные суммы, похищенные мнимым герцогом из Мединского замка, так быстро исчезли и большей частью перешли в карманы Джона, что Эндемо едва ли мог теперь удовлетворять требования слуги.

Между господином и слугой произошла бурная сцена. Плут с бульдогообразным лицом знал, что ему нечего больше ожидать от мнимого герцога, и, угрожая открыть его тайны, хотел выжать последние деньги, а затем бросить его на произвол судьбы.

Эндемо понимал угрожавшую ему опасность и потому думал только о том, как бы освободиться от своего жадного слуги.

Покушения на Олимпио и маркиза не принесли ожидаемых результатов, однако Эндемо надеялся, что Бачиоки даст ему хороший совет, а может быть, и помощь; он не предполагал, что Бачиоки питал надежду, что соперники уничтожат друг друга.

Государственный казначей был поэтому весьма удивлен, когда ему доложили о герцоге Мединском; впрочем, он надеялся избежать с его помощью опасности, угрожающей со стороны генерала Агуадо, который обещал явиться еще раз. Бачиоки еще не обдумал, как действовать при этой встрече.

- А, почтеннейший герцог, - вскричал он самым фамильярным тоном при входе Эндемо, - что скажете? Кажется, только призрак испанского генерала беспокоил вчера моих людей.

Бледное лицо Эндемо искривилось злобной улыбкой.

- Этот испанец, вероятно, заключил договор с сатаной, граф, иначе нельзя объяснить, как он и маркиз избежали смерти, неизбежной для всякого другого!

- Заключим и мы такой же договор, чтобы иметь в руках больше силы.

- Вы шутите, а для меня дело это очень важное! Я пожертвовал для него всем своим состоянием.

- Это было опрометчиво с вашей стороны, герцог.

- Теперь я приехал просить вас об одолжении.

- Располагайте мною!

- Герцог Агуадо уехал прошлой ночью в Испанию только с одним слугой.

- Что вы говорите, генерал...

- Отправился за границу с целью, как я слышал, отыскать сеньору, увезенную в Испанию! Вы знаете это...

- Ваше известие удивляет меня, - сказал Бачиоки очевидно обрадованный. - Действительно, молодая испанка выслана на родину...

- Генерал Агуадо знает куда? Бачиоки улыбнулся.

- Если его верно направили, то я могу сказать вам, куда он поехал.

- Этого довольно! Говорите!

- Не знаю, через кого он мог получить сведения, которые однако недостаточны, потому что никто здесь не может передать ему всех подробностей.

- Так скажите мне, что он мог узнать?

- С удовольствием, герцог, но что из этого выйдет?

- Вы узнаете об этом после!

- О, было бы необыкновенно хорошо, если бы генерал Агуадо действительно отправился в Испанию, - сказал Бачиоки со смехом, радуясь, что избавится от смертельной опасности. - Слушайте, любезный герцог. Вы говорите, что испанец выехал ночью со своим слугой; сперва он направится к замку По, близ испанской границы, оттуда в Пампелуну, где станет отыскивать двух монахов, ха, ха, ха, двух францисканцев тамошнего монастыря! Но монахи, как известно, похожи друг на друга, и ему будет трудно найти тех, кого нужно.

- Ваше объяснение успокоило меня. Сеньора еще в Пампелуне?

- Сохрани Господи! Она отправлена в Мадрид.

В это время разговор был прерван появлением слуги.

- Что нужно? - спросил небрежно Бачиоки.

- Господин генерал граф д'Онси, - доложил слуга.

- Хорошо, проси сюда, - сказал Бачиоки, не предчувствуя намерений Камерата.

- Еще одна просьба, - сказал Эндемо быстро. - Не можете ли вы освободить меня от слуги, очень опасного для меня?

- Без сомнения! На днях, как сообщил мне герцог Морни, отходит транспортное судно "Йонна" из Тулона в Кайену, вы можете об этом справиться. Вы знакомы с графом д'Онси?

- Я слышал его имя несколько раз во время похода, но лично не видел никогда!

В это время на пороге появился генерал и слегка поклонился Бачиоки, а потом мнимому герцогу, который с удивлением всматривался в лицо графа и старался припомнить, где видел его раньше; ему казалось, что он встречался с этим человеком в то время, когда наблюдал за тремя друзьями.

Бачиоки представил их друг другу, но произнес имя герцога Мединского так невнятно и скоро, что принц Камерата не мог его расслышать. Последний был очень сдержан и на вопрос Бачиоки о причине посещения холодно отвечал, что может сказать об этом только наедине, и прибавил, что считается другом и собратом по оружию генерала Агуадо.

Услышав эти слова, Эндемо все вспомнил и, прощаясь с Бачиоки, шепнул ему:

- Задержите его здесь с полчаса! Затем поспешно вышел из комнаты.

- Мы одни, граф, садитесь! Не знаю, какое поручение доставляет мне счастье видеть вас! Во всяком случае, герой Инкермана оказывает мне этим честь. Вы имеете тайные отношения ко дворцу...

Камерата посмотрел с удивлением на Бачиоки, который слегка улыбнулся, желая очевидно показать, что знает более, нежели желает высказать.

- Я не понимаю вашего вопроса, - отвечал гордо Камерата.

- Он доказывает только то, что мне известны многие тайны! Однако я вижу, что вам неприятен разговор об этом предмете! Говорят, генерал Агуадо внезапно уехал? Признаюсь, это очень удивило меня, особенно после его вчерашнего поступка, беспримерного в Тюильри, но, может быть, это последствия военной жизни! Во всяком случае, генерал обязан объяснить свое поведение.

- Я именно затем и пришел.

- Но, граф, я едва с вами знаком, и вы желаете вмешиваться в дело...

- Которое дает вам случай познакомиться со мной. Я представитель генерала Агуадо, который вынужден внезапно уехать.

- Что же его побудило так поступить?

- Ваш образ действий с одной сеньорой, очень дорогой генералу.

- Мое удивление возрастает! Потрудитесь объяснить подробнее. Пылкий Камерата был сильно раздражен насмешливым тоном предыдущих слов Бачиоки и должен был сдерживать себя, чтобы не показать кипевшего в нем гнева.

- Вы принудили сеньору посетить Версальский замок, - сказал он важно.

- Доказательства, граф! Я не ожидал, чтобы честный человек заступался за эту донну.

- Что значат эти слова? - спросил Камерата взволнованным голосом.

- Подобного рода вещи неохотно объясняют!

- Вы, кажется, хотите навести подозрение на эту сеньору!

- Вы беспокоитесь о таком деле, которое еще менее касается меня, чем вас. Или вы также близки к этой сеньоре? В таком случае, я опять потребую от вас доказательств в возводимом на меня обвинении.

- Понимаю, граф Бачиоки! Вы рассчитываете на то, что сеньора удалена из Парижа! Но не будьте так самонадеянны, она возвратится! Ваши слова доказывают мне, что она выслана вследствие ваших интриг.

- Генерал!..

- Без комедий, господин государственный казначей! Сегодня я требую отчета от вас, как от честного человека! Может быть, вы уклоняетесь от этого, пользуясь отсутствием сеньоры; в таком случае я, по ее возвращении, публично назову вас лжецом!

Бачиоки побледнел и схватился за шпагу.

- Граф д'Онси, я теряю терпение!

- Вы хотите сказать, что я в вашем салоне...

- И что у меня есть слуги, которые избавят меня от оскорбителей.

- Презренный, если вы попытаетесь уклониться от поединка, то я смогу принудить вас к тому оружием.

- В залах Тюильри?

- Где бы то ни было! Не смейте звать своих лакеев! Первый, кто осмелится близко подойти ко мне, будет убит. Прикрывать свои поступки наглой ложью достойно плута! Если вам удавалось это с окружающими вас лицами, то во мне вы найдете человека, который принудит вас быть честным.

Бачиоки, помня слова Эндемо, старался задержать Камерата.

- Я желал ближе познакомиться с вами! Скажите, каким образом это сделать? - проговорил Бачиоки с наружным спокойствием.

- Познакомясь со мной, вы увидите, что не в состоянии отделаться от меня. Если через два дня вы не назначите времени и места, где желаете встретить меня с оружием в руках, то где бы я ни увидел вас - в гостиной, на улице, в театре, - я публично награжу вас презрением и вполне достойным вас именем. Если же и это не поможет, чего я опасаюсь, то нападу с оружием и заставлю защищаться.

Доверенный слуга Бачиоки показался в дверях, желая что-то передать своему господину. Государственный казначей облегченно вздохнул.

- Извините, граф д'Онси, - сказал он с дьявольской улыбкой. - Что нового? - спросил он слугу.

- Короткий, но важный доклад, - ответил слуга с поклоном. Бачиоки подошел к нему, слуга приподнял портьеру, но так, что

Камерата не мог видеть другой комнаты, где был мнимый герцог; Бачиоки тотчас же ушел за портьеру.

Камерата не мог предугадать последующих событий.

- Это он, принц Камерата! - прошептал Эндемо быстро. - Мнимый мертвец!

Бачиоки не верил своим ушам.

- Быть не может, - ответил он, - вы ошиблись.

- Я узнал его, когда он назвал себя другом Агуадо! Чтобы удостовериться в этом, я поспешил в отель Монтолона, и там мне удалось узнать правду. Это он! Ложное известие о его смерти было тайной! Действуйте сообразно с этим!

Государственный казначей тут же смекнул, что это обстоятельство было для него очень выгодно, хотя бы оно и не подтвердилось.

- Благодарю вас, герцог, - прошептал он и возвратился к Камерата, между тем как Эндемо ушел.

- Кончим дело, граф д'Онси, - сказал он с презрением. - Беседа, которую я терплю, чтобы посмотреть, как далеко она зайдет, наскучила мне. У меня есть более важные дела. Вы желаете со мной драться? Извольте, я готов! Даже сегодня вечером. Теперь ночи светлые. Знаете ли вы озеро Сент-Джемс в Булонском лесу?

- Знаю, оно близ Мадридского бульвара.

- Именно! Пришлите туда своих секундантов около 11 часов, мои в то же самое время будут там. Мы же встретимся на углу дороги от Сент-Джемс и Нельи, а потом вместе придем к озеру! Но я сперва сделаю вам одно замечание!..

- А оружие?

- Наши шпаги, граф.

- Я на все согласен, господин государственный казначей, - отвечал Камерата, не подозревавший измены.

Он молча покинул Бачиоки, который засмеялся ему вслед.

- Попался, любезный друг, - прошептал он, - подожди, у тебя повыдергают зубы! Действительно ли ты принц Камерата или нет, но твое сходство с ним достаточно для твоей погибели. Скоро я вас всех устраню! Кроме того, этот счастливый случай дает мне оружие против гордой инфанты, и, не будь я Бачиоки, если не воспользуюсь им! Кто хочет бороться со мной, должен быть сильнее вас! Прочь с моей дороги!

Государственный казначей позвонил в колокольчик.

- Экипаж! - приказал он вошедшему слуге. - В отель герцога Морни! - прибавил он егерю.

- Вот-то изумится герцог, - сказал он самому себе, надевая камергерскую шляпу. - Надо отблагодарить герцога Медина.

Бачиоки спешил к Морни и застал его дома.

- Знаете ли вы, кто скрывается под маской графа д'Онси? - спросил государственный казначей после обычных приветствий.

- Ваша улыбка доказывает, что вы проникли в тайну, - отвечал Морни.

- Конечно, герцог, и этим важным известием я обязан одному высокопоставленному дворянину, который желает избавиться от своего злого слуги...

- А, это похоже на договор...

- Я позволил себе дать обещание, что этот опасный индивидуум будет устранен.

- Пусть будет так! Но тайна?..

- Вы помните принца Камерата, герцог?

- Что значит этот вопрос? - спросил Морни, быстро подняв свои серые глаза.

- Говорили, что принц умер, однако он жив!

- Как! - вскричал Морни. - Камерата! Принц Камерата!

- Жив, герцог! Он называется граф д'Онси!

Морни пристально посмотрел на Бачиоки, наслаждавшегося действием своих слов.

Георг Ф. Борн - Евгения, или Тайны французского двора. 6 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Евгения, или Тайны французского двора. 7 часть.
- Следовательно, известия из Ла-Рокетт ложны? - спросил наконец довере...

Евгения, или Тайны французского двора. 8 часть.
- Долго ли вы будете прохлаждаться? Должно быть, решетчатая комната не...