СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Евгения, или Тайны французского двора. 1 часть.»

"Евгения, или Тайны французского двора. 1 часть."

Том 1

Часть 1

I. ТЮИЛЬРИ

Дворец Тюильри в Париже в былое время служил только временным местопребыванием королей. Постоянной резиденцией французского двора он был избран в 1800 году Наполеоном I, когда последний навсегда поселился в нем. Затем он был официальной резиденцией Людовика XVIII, Карла X и Людовика Филиппа. Из него исходило несчастное правление императора Наполеона III, которое, как мы увидим, должно было постыдно пасть.

Господствовавшее в придворной партии высокомерие, исходившее от императрицы Евгении, возобладало в высшем обществе, и желание заглушить ропот народа кровопролитной войной, беспримерной в истории, привело виновников оной к ужасной каре. Мы покажем сейчас те неблаговидные деяния и возмездие за них.

Весной 1870 года праздник за праздником происходил в императорском дворце, который состоял из трех частей. Северная, включающая многочисленные залы, гостиные и кабинеты, называлась павильоном "Marsan", затем павильон "de l'Horloge" и, наконец, южное крыло, известное под названием павильона "de Fleurs". Между двумя последними расположены покои императорской фамилии, придворные же празднества проходили в павильоне "de l'Horloge".

В маршальском двухэтажном зале, который занимал в глубину все здание, увешанном портретами знаменитых маршалов и генералов, собирались обычно роскошно одетые гости императорской четы. Высокие двери, украшенные орлами и позолоченными коронами, вели в роскошный тронный зал и в изящно отделанную галерею Дианы.

Стоящая над бездной империя только что пережила последний министерский кризис. Сейчас мы видим в зале герцога Грамона с министрами Оливье и Лебефом в дружеском разговоре. Эти господа не подозревают, что они через несколько месяцев, оставленные своими приверженцами, проклинаемые народом и осужденные историей, только с накопленными богатствами в руках, должны будут искать спасения в бегстве. Они были опорой империи, исполнителями планов честолюбивой испанки Евгении Монтихо, графини Теба, сделавшейся императрицей.

Другие группы обширной salle de Marechaux составляли дамы, между которыми в особенности блистали брильянтами кокетливо разодетые княгиня Меттерних, принцесса Мюрат и сентиментальная герцогиня Грамон. Между тем как посланники России, Англии, принц Рейс и дон Олоцаго со своим attache, доном Олимпио Агуадо, составляли особую группу в отдаленном конце зала.

Меттерних, немного бледный, болтал с папским нунцием, стараясь скрыть свои мысли в разговоре; невдалеке от них маршал Мак-Магон и генерал Рейте обменивались военными новостями.

Тут же по паркету широкого зала расхаживало, перебрасываясь фразами, множество придворных, каждую минуту ожидая появления императорской фамилии, которая должна была открыть нынешний праздник.

Герцог Грамон воспользовался минутой, когда принц Рейс приветствовал только что вошедшего баварского посланника, чтобы вступить в разговор с доном Олоцаго. За час перед тем он получил из Мадрида от французского посланника барона Мерсье депешу, которая несколько взволновала его.

- Извините, мой дорогой дон, - заговорил почти шепотом герцог, приближаясь к испанскому дипломату, - я желал бы воспользоваться сегодняшним вечером, чтобы откровенно побеседовать с вами.

- Как и всегда, я весь к вашим услугам, но я почти уверен, что знаю содержание вашего вопроса, - отвечал дон Олоцаго, который, несмотря на свою значительную дородность, остался тем же тонким, светским придворным, каким он был два года тому назад, когда ему удалось выполнить дипломатический фокус - примирить императорское правительство с Испанской республикой.

- Вы, конечно, уже получили от военного министра Прима ноту, в которой он извещает вас о своих планах касательно испанского престола, - сказал подавленным голосом герцог Грамон, - благородный дон следует очень странному плану.

Принц Рейс был невольным свидетелем этого разговора. На лице Олоцаго появилась тонкая, почти неприметная улыбка - он слишком хорошо знал военного министра Испанской республики, чтобы не догадываться о тайных планах, которым тот следовал в последнее время. Прим прежде всего стремился найти на испанский престол такого кандидата, который был бы благосклонен к военному правлению и на которого он мог бы иметь влияние.

- Я не получил еще об этом никаких официальных известий, - возразил Олоцаго, которому хорошо было известно, кем была выдвинута кандидатура.

- Итак, дон Олоцаго, по сведениям, дошедшим до меня, испанский трон предполагают заместить немецким принцем.

- Очень странно.

- Министр Прим имеет в виду принца Леопольда Гогенцолернского!

- Вы, кажется, изумлены, герцог, - шепнул Олоцаго. Грамон, казалось, не придавал веса этому уверению.

- Ведь вы понимаете, конечно, что такой поворот политики может иметь важные последствия, - продолжал он.

- Может быть, он уже небезызвестен императору, - тихо, вопросительно глядя, заметил испанский посланник.

- Я не понимаю, что вы под этим подразумеваете! Во всяком случае, будет необходимо, мой благородный дон, чтобы мы договорились по этому вопросу и вошли бы в более близкие сношения друг с другом.

- Я весь в вашем распоряжении, герцог!

- Я знаю, что вы пользуетесь доверием регента и министра Испании, и потому надеюсь, что между нами легко последует полное соглашение.

- Будьте уверены в моей совершенной преданности, - ответил Олоцаго и обменялся многозначительным взглядом с Грамоном, который тотчас же обратился к Оливье и Лебефу. Видно было, что эти три господина откровенно разговаривали между собой.

Появление императорских пажей в тронном зале возвестило о выходе царского семейства. Между тем как присутствующих охватило легкое волнение, Грамон отвел военного министра Лебефа в сторону.

- На всякий случай готовы ли мы через несколько недель двинуться на Рейн? - спросил он тихо генерала.

- Наши арсеналы полны, оружие непобедимо, настроение войска прекрасное, - отвечал министр.

- Сколько бы вам потребовалось времени, дабы перевести полумиллионную армию на военное положение?

- Несколько недель, герцог, ибо вы знаете, что уже давно делались приготовления и что недостает только денег и повода, чтобы привести в исполнение давно обдуманный план!

- Благодарю вас, я уверен, нас ожидает славное будущее.

- Я горю нетерпением дать армии работу!

- Ее можно найти раньше, чем думает Европа, - пробормотал хвастливый герцог Грамон.

Этот разговор с Лебефом был прерван громом труб, который раздался в галерее зала при входе императорской четы. Двери тронного зала, погруженного в море света, отворились, и всюду, куда не взглянул бы глаз - на стены, на многочисленных присутствующих, которые при появлении императорской фамилии с удивлением и преданностью смотрели на нее, с лестью, которая так лицемерно была расточаема царствующему семейству, - всюду встретил бы блестящее великолепие.

Император Наполеон, как почти всегда, в партикулярном фраке, украшенном блестящими орденами, рядом со своей прекрасной, гордой супругой прошествовал в зал; возле него шел принц, красивый мальчик четырнадцати лет. Подле императора следовали принц Наполеон, несколько генералов и адъютантов, а подле императрицы - принцессы Матильда и Клотильда. Это была большая свита, отбрасывающая блестящий свет на могущество и великолепие императорского двора. Блеск, обманчивое сияние которого выказывалось так полно, во всей своей пустоте обнаружил себя спустя два месяца после описываемого придворного праздника.

Князья и герцоги унижались, принцессы ждали благосклонного взгляда, маршалы заискивали ради похвального отзыва. Все они были отуманены пышностью и величием двора и тем великолепием, которое их окружало.

Императрица Евгения, блещущее солнце Тюильри, около которой все сосредоточивалось, мало-помалу захватывала в свои руки бразды правления. С некоторого времени, когда болезненные припадки императора усилились, могла считаться настоящей правительницей, потому что ее тонкое влияние на Наполеона и хитро сплетенные интриги имели все больше и больше веса. Императрица теперь явилась в небесно-голубом бархатном платье, затканном колосьями, так похожими на натуральные, что, казалось, они были рассыпаны по нему. С плеч высокой прекрасной женщины ниспадала на тяжелый бархат роскошными складками прозрачная накидка. В волосах ее блистала бриллиантовая диадема, шею, сохранившую еще мраморную белизну, осенял крест, прикрепленный к великолепному ожерелью, каменья которого распространяли волшебное сияние.

В прекрасных чертах императрицы светилась та тонкая благосклонная улыбка, которая делала ее столь очаровательной; в то время как Наполеон с принцем обращались к министрам, она раскланивалась с дамами, которые окружили ее. Кто видел ее улыбку в эту минуту, тот не поверил бы, что эта женщина с прекрасными, почти кроткими чертами может когда-нибудь хмурить свой лоб, что эти голубые, глубоко оттененные глаза сверкают неудовольствием и гневом, что эти благородно очерченные тонкие пурпуровые губы способны промолвить слова, которые поколеблют мир на земле и напоят ее кровью. Во всяком положении, в каждом движении видна была императрица, и немудрено было объяснить себе, за что Наполеон на свой престол возвел Евгению Монтихо!

С возвышения раздались зачаровывающие звуки музыки, наполнявшие обширные, роскошные освещенные пространства, в которых теперь двигались нарядные гости. В галерее Дианы были расположены несколько буфетов, где предлагалось шампанское, мороженое и фрукты.

Наполеон, после того как с простодушной миной поклонился прусскому и баварскому посланникам и поболтал с князем Меттернихом и доном Олоцаго, обратил взор на присутствующих и подошел к министру Оливье. В это время Евгения говорила с папским нунцием, который по причине болезненности хотел рано оставить зал.

Луи Наполеон, казалось, вел с Оливье очень важный и интимный разговор. Как бы желая, чтобы его никто не слышал, он ходил с Оливье по тронному залу. Этот министр, который никогда не преследовал никаких других целей, кроме удовлетворения своего честолюбия и своих интересов, этот Оливье, некогда ожесточенный враг Наполеона и теперешний раб его, этот товарищ Грамона в деле раздувания воинственного огня, был очень похож на Луи Филиппа (его можно было также сравнить с грушей), только господин Оливье для дальнозоркости носил очки. Он обратил свою проницательность, казалось, только на то, чтобы в качестве министра приобрести за счет народа богатство и заслужить проклятие человечества!

- Получены ли ответы из Мадрида? - спросил император тихим голосом, после того как они переговорили уже о неблагоприятных результатах народного голосования, которое было явным указанием на то, что необходимо предпринять меры для удовлетворения нужд народа и войска,

- Известия от барона Мерсье получены, ваше величество, час тому назад пришли депеши.

- Что же в них сказано? - торопливо спросил Наполеон.

- Маршал Прим намеревается предложить кандидатом на испанский престол принца Гогенцолернского. Это самое чувствительное оскорбление для французской нации.

- Значит, он это предпринимает, ну, тогда, господин министр, не будем медлить после объявления этого известия, а воспользуемся настроением минуты! Ведь подобного случая никогда больше не повторится!

- Я намерен в эту же ночь переслать инструкции для господина Бенедетти в Берлин, ваше величество.

- Повремените с этим. Будет гораздо лучше, если наше посольство в Берлине воспользуется этими обстоятельствами, когда они уже будут обнародованы. Граф Бисмарк не должен быть слишком поражен, получив от нас это известие. И вы думаете, как мы, что общественное мнение усердно нападет на это известие.

- Преданные нам журналы будут в этом случае очень полезны, и я имею основание надеяться, что все другие органы печати единогласно провозгласят: "Да здравствует война!"

- Ну хорошо, господин министр, тут много работы не будет, прежде всего мы должны стараться, чтобы южные государства по крайней мере остались нейтральными.

- Нет причин в этом сомневаться, ваше величество, - с задумчивой улыбкой сказал Оливье.

Наполеон заметил:

- Не будьте слишком уверены, мой любезный, мы должны постараться это устроить. Приходите в мой кабинет с депешами, - прошептал император, когда принц Рейс и Мак-Магон, разговаривая, приблизились к ним. Затем он обратился с несколькими менее секретными распоряжениями к генерал-адъютанту Рейлю. На его лице было заметно выражение затаенной насмешки, когда он увидел прусского посланника возле Мак-Магона, герцога Манжентского; но этот легкий оттенок иронии в следующее же мгновение исчез с его желтоватого лица, на котором теперь еще резче обозначились морщины, между тем как глаза его постоянно с неприятным блеском скользили по присутствующим.

Между тем императрица, заметившая отсутствие Олоцаго и Олимпио Агуадо, приказала начать в маршальском зале полонез и кадриль, удовлетворяя тихо выраженное желание всегда склонной к приятным развлечениям княгини Меттерних. Евгения не имела привычки отказывать в исполнении желаний прекрасной супруге австрийского посланника, с которой она имела близкие сношения, тем более, что озабоченная княгиня выразила в своей просьбе такое любезное намерение рассеять тучи, видневшиеся в глазах императрицы в виде легкой и скрытой меланхолии.

Евгения благосклонно улыбнулась княгине при этих словах, но это был только луч солнца, только улыбка, которая вдруг разверзает грозовые тучи, чтобы сейчас же следом исчезнуть в мрачных покровах. Евгения знала положение трона и средства, которые нужно было употребить, чтобы побороть опасности. Она осчастливила в этот вечер двоюродного брата своего супруга, принца Наполеона, удостоив его приглашением на танец, который казался скорее блестящей прогулкой по залам. Она делала это против убеждения, из политических соображений. Ей было важно склонить принца, который был женат на итальянской принцессе, на свою сторону и через кажущееся веселое участие в полонезе доказать, что положение трона совершенно прочно.

Императрица даже шутила со своим ненавистным кузеном, и улыбка, которая играла на ее губах, казалась неким обещанием для внимательных взоров придворных. Она носилась, сопровождаемая танцующими парами, через залы, танцевала при упоительных звуках бальной музыки, и украшенные бриллиантами гости следовали за ней в ослеплении.

Лакеи подавали пенящееся шампанское. Княгиня Меттерних мило смеялась, а герцогиня Контитак любезно шутила с принцем Рейсом, как будто ни туч, ни бурь, ни печалей, ни страданий не существовало в мире!

Евгения заметила, что император отправился в свой кабинет очень рано. Она хотела присутствовать на тайном совете, который должен был состояться в эту же ночь, поэтому она предоставила двору веселиться, а сама через роскошный коридор, соединявший ее покои с покоями императора, немедленно отправилась в кабинет.

По ее взгляду можно было угадать, что она ожидала что-то важное; черты лица из благодушных внезапно превратились в повелительные. Отдав приказание придворным дамам дожидаться ее в будуаре, она вошла в коридор, великолепно освещавшийся днем и ночью, украшенный тропическими растениями, ведший в салон du Premier Consul.

Между тем как императрица отправилась только ей доступной дорогой на тайный ночной совет, который должен был иметь роковое значение для всей Европы, Наполеон в сопровождении Оливье и генерал-адъютанта Рейля вошел в четырехугольный небольшой кабинет, где уже ожидал их секретарь Пиетри.

За ними вскоре последовали двоюродный брат императора и герцог Грамон, который воспользовался коротким промежутком времени для того, чтобы дать поручения своему банкиру насчет биржевых дел. Не раздумывая долго, Грамон воспользовался этими обстоятельствами, так как он слишком много задолжал и спекуляция обещала ему значительные выгоды. Рассказывают то же самое и о принце Наполеоне.

Когда члены тайного совета уже собрались около Наполеона, в кабинет вошла императрица. Оливье подал полученные депеши, и глаза всех устремились на повелителя Франции, который в это время, встретив императрицу, довел ее до уютного кресла, где она расположилась, чтобы принять участие в рассмотрении важных государственных дел.

- Приготовления будут завтра начаты, ваше величество, - позволил себе заметить Грамон. - Военный министр Лебев с нетерпением ожидает тайных приказов.

- Мы не можем так скоро приступить к этому, - сказал Наполеон, в то время как на его желтоватом лице образовались глубокие морщины. - Нужно еще узнать, отнесутся ли депутаты к делу так горячо, как вы, господа министры.

- По моим соображениям, ваше величество, - отвечал услужливый Оливье, - возглас "война с Пруссией" найдет всеобщее признание.

- Если принц Леопольд Гогенцолернский откажется от испанского престола, все дело может принять другой оборот, - сказал император, подходя к стоявшему в центре кабинета круглому столу и рассматривая карту Рейна.

- Этого никогда не может быть: одного предположения достаточно, чтобы раздразнить Францию, - сказала Евгения, сжимая в руках депеши и с шумом поднимаясь со своего места. Глаза императрицы вопросительно устремились на Грамона и Оливье: тот и другой слегка поклонились.

- Прошу извинения, сударыня, - обратился принц Наполеон, - обеспечены ли мы союзниками? Мне кажется, что по ту сторону Рейна не хуже нас приготовились на случай войны, и...

- И? - вопросительно повторил император.

- И невозможно поручиться, чьи силы имеют преимущество, - заключил принц, пожимая плечами.

- Вы издавна отличаетесь нелюбовью к деятельности, - сказала с язвительной усмешкой Евгения.

- Мы будем ожидать требуемых разъяснений от посланника, но ни в коем случае не должны забывать, что затронуто самолюбие нации. Впрочем, как ни прискорбна была для меня война, - сказал император, - отступить от нее можно только в таком случае, если гарантии очевидны для Франции.

- Я думаю, ваше величество, нам нужно предпочесть мир, - объявил принц Наполеон, который по привычке беспокойно расхаживал по кабинету.

Чело Евгении омрачилось при последних словах, ее прежде веселый и благосклонный взгляд теперь преисполнился негодованием на кузена.

- От имени Франции я требую объявления войны, - став посреди кабинета, сказала она повелительным тоном, - если король прусский раз и навсегда торжественно не поручится, что подобные столкновения больше не повторятся.

- Это было бы равносильно объявлению войны?

- На этот раз Франция обязана возвысить свой диктаторский голос! - воскликнула императрица, бледная, не скрывая своего высокомерия. - Я думаю, ваше величество, что герцог Грамон получил уже необходимые инструкции относительно своих действий.

Принц Наполеон продолжал ходить по кабинету.

- Конечно, мы привыкли всегда видеть в вас глубокое знание нашего народа, - сказал император, - поэтому мы не будем медлить. Я сам после объявления войны приму командование над армией, а вас оставлю правительницей. Итак, господа! Мы будем действовать по составленной сейчас программе!

- Взойдет новое солнце для Франции! - закончила императрица заседание тайного совета, многозначительно оглядев присутствовавших своими прекрасными глазами.

Все раскланялись, оставляя кабинет, с тем чтобы в эту же ночь начать приготовления. Принц Наполеон также поклонился, императрица ответила ему гордым и холодным поклоном; надменно стояла она возле своего супруга, которого склонила в свою пользу и которым руководила. Таким образом, рука Евгении решила в эту ночь судьбу Европы и вызвала несчастье, отразившееся на ней и на всех окружающих ее.

После того как мы видели героиню нашего романа на высоте могущества, редко достигаемого людьми, мы бросим взгляд на бурный путь, приведший Евгению де Монтихо на трон Франции.

II. ГРАФИНЯ И ЕЕ ДОЧЕРИ

Наступил 1843 год. Прадо, это восхитительное место для прогулок знатного мира в Мадриде, которое своими роскошными группами деревьев, отдаленными дачами и бесчисленными аллеями напоминало Булонский лес в Париже, был наполнен наездниками и дорогими экипажами.

В эти часы забывалось тяжелое, печальное бремя, несколько лет уже тяготевшее над Испанией. Война за престолонаследие опустошала некоторые провинции все больше и больше, и нельзя было надеяться на скорый конец. Но в Прадо невозможно было заметить ни нужды, ни печали - куда глаза ни устремлялись, везде встречали блеск и роскошь!

Между многочисленными экипажами с гордыми и быстрыми лошадьми, ехавшими по широкой дороге, особенно один выделялся своим великолепием и прекрасным сложением четырех андалузских рысаков, которые грациозно бежали перед роскошным экипажем. По сбруе, оправленной в серебро, по богато вышитой ливрее, можно было заключить о большом богатстве тех, кто сидел на белых шелковых мягких подушках и наслаждался свежеющим воздухом начинающегося вечера. По большим гербам можно было узнать экипаж чрезвычайно богатого лорда Кларендона, который временно жил в Мадриде - его самого, однако, не было в карете, там сидели три дамы, которые своей красотой делали экипаж еще более достойным восхищения.

К тому же он был еще окружен богатыми и знатными всадниками, которые усердно старались удостоиться взгляда или ответа на свои низкие поклоны. Иная донна смотрела украдкой и с нарастающей завистью, как кавалеры двора соревновались в том, чтобы быть замеченными тремя дамами.

Затем приблизился к ним экипаж старого инфанта Генригуэца, и весьма любезный двоюродный брат королевы-матери Марии-Христины позволил себе бросить для этого приготовленный букет цветов, достойный зависти.

Старшая из трех дам была графиня Теба де Монтихо, все еще красивая, черноглазая тридцатишестилетняя дама; обе другие были ее дочери Мария и Евгения, придворные дамы молодой королевы Изабеллы, такие же молодые и прекрасные, как и сама их повелительница.

Контесы были признаны самыми прелестными при испанском дворе. Каждый, кто видел их, находился в нерешительности, кому отдать предпочтение, как принц Парис в мифологии, который должен был решить спор между Юноной, Венерой и Минервой и дать золотое яблоко самой красивой из них. Они были обе прекрасны, обе сияли молодостью.

У Марии, как и у матери, были черные роскошные волосы и темные, огненные глаза; красота ее сестры Евгении была совершенно иная. Глаза ее имели мягкий, мечтательный блеск, волосы - редкий золотистый оттенок, и в то время как Мария сосредоточила в себе все обольстительные качества страстной андалузки, Евгения напоминала дочерей Альбиона с чудесным, роскошным гордым станом испанки.

Они обе были прелестными бутонами только что покинутого детства, восхитительное дыхание которого окружало их, как запах розы. Без сомнения, эти бутоны расцветают на юге скорее и раньше. В особенности это было заметно по прекрасной Евгении, красоте которой нельзя было сопротивляться.

Графиня с гордостью смотрела на своих дочерей, с помощью которых она надеялась добиться блистательных результатов, хотя ее лично, как мы это увидим, не покинуло желание побед. После смерти своего мужа она сумела собрать вокруг себя многочисленных поклонников.

Грациозно откинувшись назад в коляске, демонстрируя драгоценнейшие наряды, летели эти три дамы через Прадо, причем разговаривали между собой с многозначительными улыбками о последнем придворном бале, на котором к ним подошел с особенной любезностью молодой герцог Альба, отпрыск древнего испанского рода. Конечно, в этом не было ничего необыкновенного, так как прекрасные дочери графини Теба, подруги молодой королевы, были замечаемы всеми придворными, в особенности Евгения, которая могла назваться подругой Изабеллы, но молодой герцог Альба имел в глазах расчетливой матери совершенно особенное преимущество.

Он был для графини очень желанный кавалер, ибо не только почитал за правило, что если кто хочет завоевать дочек, тот не должен оставлять в стороне мать, но также был и желанный зять, лучше которого и более блестящего едва ли могла ожидать госпожа де Монтихо. Ухаживание молодого герцога было так заметно, что все полагали: он имел серьезные намерения, и больше всех надеялась на это мать контес.

Вдруг Мария с беспокойством сжала руки своей сестры и матери, причем смотрела на одну из боковых аллей.

- Он едет - я предчувствовала это, - прошептала она. Евгения посмотрела в ту же сторону и узнала на аллее герцога

Альба, на котором был одет капитанский мундир и который быстро приближался на чудесной лошади, в сопровождении жокея, по той дороге, по которой следовал экипаж дам.

- Ты кажешься взволнованной, Мария, - заметила гордо графиня. - О ком говоришь ты?

- Герцог Альба показался там, дорогая мама, - сказала Евгения, - он узнал нас и летит галопом сюда - посмотри только, что за восхитительная лошадь, на которой он сегодня едет!

Госпожа Монтихо также подвинулась в ту сторону, откуда приближался к экипажу молодой кавалер. Он поклонился им еще издалека и ударил шпорами своего скакуна, так что его поклон с дико вставшей на дыбы лошади доставил дамам очень привлекательное зрелище и произвел должное впечатление на них.

- Красивый, смелый мужчина молодой герцог, - заметила с любезной улыбкой графиня, - истинно кавалер, трудно отыскать ему подобного.

Всадник вскоре приблизился, и можно было узнать в нем одного из тех дворян, которые без своих дорогих мундиров, без отличной лошади, одним словом, без богатых аксессуаров, которые так ясно демонстрируют, что они наслаждаются жизнью больше, чем того требует благоразумие.

Молодой герцог Альба был в возрасте двадцати пяти лет. Лицо у него было узкое и бледное. Он носил бороду так же, как Генрих Четвертый. Глаза его были без блеска, можно было их назвать почти матовыми, а губы имели очертание, указывающее на избалованность знатного мужчины.

Жокей, сопровождавший герцога, был одет в красную ливрею, обшитую позументами с гербами рода Альба, и в белые обтягивающие панталоны, заправленные в сапоги с лакированными отворотами. Он остался в нескольких шагах сзади, в то время как герцог приблизился с любезным поклоном к экипажу графинь и подскочил к дверцам.

- Я счастлив опять видеть здесь контес! - воскликнул герцог и взглянул на трех дам. - Внутренний голос обещал мне это, и ничто не могло удержать меня в кругу товарищей, часть которых отправляется сегодня в армию Конха!

- Очень лестно для нас, благородный дон, - ответила графиня от имени своих дочерей.

- Как понравился контесам придворный бал?

- Единственная фальшивая нота, которую он во мне оставил, - сказала Мария с плутовской улыбкой, - есть то обстоятельство, что он слишком скоро закончился!

- Он будет возобновлен, милостивая государыня!

- Сомневаюсь я, чтобы он был в скором времени, герцог, - сказала Евгения, вступив в разговор и обратив свой прекрасный взор на всадника, - известия об армии неблагоприятные!

- Тогда я должен буду тоже поспешить к войскам, чтобы сражаться за скорое возобновление придворного бала, - воскликнул герцог немного хвастливо.

- Ну, разве только за это, - сказала Евгения простодушно. - Считаете ли вы себя в самом деле за такого непобедимого, что вам только недостает шпаги, чтобы победить карлистов?

- Евгения! - проговорила с упреком контеса Мария.

- Герцог прощает несколько нескромные вопросы, - сказала успокоительно мать.

- О прощении ни слова - контеса восхищает меня! - воскликнул герцог, скача возле коляски, на которую были обращены глаза всех. - Если б я имел таких врагов, как донна Евгения, то, без сомнения, я скоро был бы побежден и пойман!

Евгения поклонилась слегка, с несколько иронической улыбкой. Близость высокородного герцога не только льстила ей, но доставляла приятное развлечение, тогда как для контесы Марии она значила несколько больше! Мария украдкой смотрела на всадника и думала о герцогской короне, которая для нее была весьма заманчивой.

Графиня заметила с радостью, что этот Альба находился вблизи ее дочерей с удовольствием, она еще только не могла понять, какой из них он симпатизирует. В то время как он необыкновенно любезно продолжал разговаривать с контесами, тем самым показывая свое им предпочтение перед высшим светом Мадрида, который населял Прадо, графиня решилась этот вечер провести не без пользы.

Когда экипаж развернулся, чтобы отвезти дам назад в их отель, госпожа Монтихо пригласила герцога Альба быть ее спутником, и молодой дон, склонный к развлечениям, бывавшим в доме графини, с радостью принял это приглашение. Он не подозревал, какие планы питала мать контес, но остался возле экипажа, пока тот не остановился перед прекрасным зданием, где жила в пышных комнатах графиня со своими дочерьми.

Жокей поспешил к герцогу и удержал его лошадь, так что тот очень ловко соскочил с седла и смог помочь дамам выйти из коляски. С манерами придворного человека повел он графиню в залы, которые были освещены бесчисленным множеством свечей.

Госпожа Монтихо вела открытую жизнь, и всеми кавалерами Мадрида считалось за большую честь быть приглашенными в ее веселый круг; она была столь же умна, сколь и красива. Со своими же обеими дочерьми представляла сильный магнит.

Ей было приятно, что Евгения и Мария удалились на минуту, чтобы переменить свои туалеты. Она осталась одна с герцогом в пышно убранной комнате и пригласила его сесть в великолепное кресло напротив нее.

- Употребим то время, пока мы одни, герцог, на короткий разговор, - сказала графиня, играя дорогим веером, как будто стараясь победить свое смущение. - Мне кажется, я должна считать своим долгом обсудить с вами одну тему.

- Вы возбуждаете мое любопытство, графиня, - воскликнул герцог, так как мать в этой чудесно разыгранной сцене казалась очень соблазнительной, так что его взгляд был обращен на нее с большим интересом, и он совершенно не мог предположить, чего могла касаться эта важная беседа.

- Контесы, дочери мои, конечно, очень еще молоды, - начала искусная и решительная во всяком деле графиня Теба.

- Очень молоды и очень красивы, - подтвердил герцог.

- Говорят, они находятся в дружеских отношениях с ее величеством испанской королевой, и потому не надо забывать, что Мария и Евгения должны быть весьма осторожны и достойны уважения и что глаза света смотрят на них с большой завистью.

- Это обычно так бывает со всеми замечательными людьми, графиня, тем более с контесами.

- Ваше сближение с нами, герцог, я так ценю, что старалась удержать слова, которые уважение к общественному мнению делает необходимыми, чтобы сохранить чистую гармонию между нами. Прекрасно, когда существуют поэтические, платонические отношения - но мы живем в кругу людей, которые не хотят верить в эти отношения.

- Совершенно справедливо, графиня, - отвечал герцог, который только издалека догадывался, какой смысл заключался в этой откровенной беседе.

- Вы для меня такой милый гость, и я чувствую к вам, герцог, такую же сильную привязанность, как и к контесам, моим дочерям.

Альба встал, чтобы в знак признательности поцеловать руку любезной графини.

- И потому позвольте мне быть откровенной, - возразила умная графиня, поднимаясь и грациозным движением отбрасывая шумящий шелк своего темно-красного платья. - Ваше постоянное внимание заставляет меня предполагать, что вы неравнодушны к моему семейству. Общественное мнение утверждает нечто большее.

- Это, право, удивляет меня.

- И поэтому мне кажется, что моим долгом будет спросить вас, герцог, сопровождается ли ваше сближение с нами серьезным намерением, одним словом, имеете ли вы в виду соединиться с одной из контес?

Графиня Теба опустила глаза, как будто эта сцена была для нее мучительной, она тихо вздохнула и ждала с нетерпением ответа молодого герцога. Он этим вопросом, о котором еще не думал, был, так сказать, прижат к стене. Графиня, казалось, хотела прекратить тяжелое молчание, которое наступило, и поэтому она предложила:

- Вы облегчили мой вопрос, герцог, ибо еще раньше дали мне понять ваш ответ. Все-таки я должна была сказать вам эти откровенные слова и прошу вас таким же образом откровенно и без обиняков сообщить мне ваше решение.

- Это не может быть для меня затруднительно, графиня, - возразил герцог Альба, - конечно, это было мое намерение - только до сих пор мне было невозможно...

- Сделать выбор? Ах, я понимаю, мой дорогой дон! С вами случилось то, что бывает со многими кавалерами, когда они должны выбирать между двумя сестрами. Вы сами еще не решили, которой из двух контес вы желали бы предложить руку, и меня это, право, волнует. Но не нужно быть опрометчивым. Честное слово, они одинаково прекрасны, одинаково любезны. И почти одинаково молоды, и поэтому молодость контес позволяет вам уделить больше времени на размышления.

- Я просил бы вас, любезная графиня, дать мне срок, на протяжении которого я сделаю свой выбор. Он, право, труден.

- Назначьте время, герцог, мои дочери до тех пор не должны знать ничего о дружественной беседе, которую я сейчас имела с вами.

- Вы в высшей степени благосклонны ко мне. На следующем придворном балу, на котором я буду иметь честь изъявить вам и контесам свое почтение, вы узнаете мое решение, графиня.

- Которая будет счастливицей - Мария или Евгения? Я должна признаться вам, что так же заинтересована в этом, как если бы решалась моя судьба.

- Будьте так добры, устройте, чтобы контеса Мария явилась на бал с розовой шалью, а контеса Евгения с голубой, тогда в кадрили приколю к моему плечу бант того цвета, в какой будет одета моя донна.

- Чудесно, герцог!

У графини еще было время закончить важный разговор, пока обе прекрасные контесы вошли в комнату.

III. В АРАНХУЭССКОМ ПАРКЕ

Прошло несколько недель после описанного разговора. Наступило военное, кровавое время для Испании!

Войска дона Карлоса, брата умершего короля Фердинанда VII, который все еще не отказался от своей претензии на испанский трон, дошли уже до Мадрида. И Мария-Христина, которая в сообществе с активно действующим Эспартеро управляла за молодую королеву Изабеллу, за несколько дней уже бежала с ней и со всем двором в Аранхуэс, ибо бомбы карлистов, несмотря на все отчаянные нападения христиносов, долетали до высоко расположенного мадридского королевского замка.

Аранхуэс был в любое время любимым пристанищем испанских государей и государынь, даже летом они искали здесь отдохновения, а потому и на сей раз местопребывание это играло роль не только убежища, но и приюта для наслаждений.

Королева-мать не упустила случая взять с собой в Аранхуэс страстно любимого ею после смерти своего мужа и заметно предпочитаемого лейб-гвардейца Мунноца, красивого и прекрасно сложенного мужчину. Она сделала его, несмотря на то, что он был сыном мелочного торговца в Тарануне, герцогом Риансаресским и не пустила его в армию, к которой он, без сомнения, принадлежал, в такое опасное время под предлогом, что она должна была иметь в непосредственной близости смелого и отважного защитника.

Мария-Христина, мать молодой королевы Изабеллы, отлично умела придать своим наклонностям блеск правды, и оттого она была очень опасным и безнравственным примером для своей дочери и для придворных дам.

Аранхуэс был прекрасным оазисом на дикой плоской возвышенности Новой Кастилии. После дороги, почти лишенной растительности, после голой степи этот замок удовольствия возносился со своим искусно насаженным и орошаемым парком и представлял восхитительное зрелище.

Темная зелень роскошных каштанов перемешивалась позади старинной и мохом обросшей стены со светлыми лимонными и миндальными деревьями, а над ними распускали свои величественные, слегка качающиеся верхушки, как бы для защиты от жарких лучей солнца, гигантские пальмы. Глубокая тень и влажная прохлада встречали приезжего, как скоро он проезжал искусно оттененное озеро и серый с колоннами, богато украшенный замок.

По левую сторону тянулись душистые цветники с цветами всевозможных стран и с гигантскими тропическими растениями, а позади тянулись в пышной красоте могучие деревья, обязанные своим цветущим видом искусственному старинному водопроводу. Далее был разбит обширный, удивительный парк, аллеи которого, гроты и павильоны во французском вкусе прошлого столетия, напоминали немного версальские сады.

Мы находим здесь много искусно высеченных утесов, чудной формы кустарники и клумбы. Нептун и дриады из белого мрамора, наполовину закрытые листьями, выглядывали отовсюду из-за кустов.

Возле вееролистных пальм, кипарисов и померанцевых деревьев мы видим многолетние дубы и каштаны, а между ними - киоски, красивые, полуоткрытые беседки в турецком вкусе, богато украшенные золотыми полумесяцами, с выпуклыми шатрообразными крышами, под которыми висели тысячи колокольчиков. Между тем внизу на ярких коврах стояли пуховые оттоманки, кресла и красивые садовые стулья. В самом большом из киосков поместилась Мария-Христина со своей свитой.

Напротив, Изабелла, молодая королева, с удовольствием препоручила управление своей матери и испытанному Эспартеро и предпочитала бегать, резвясь и шутя, с придворными дамами, своими ровесницами, по тенистым благоухающим дорожкам большого прекрасного парка.

Прежде чем мы подслушаем болтовню прелестной молодой королевы с Евгенией де Монтихо и с маркизой де Бельвиль, должны бросить взгляд в киоск, где рассуждали о положении страны.

Возле Марии-Христины, все еще прекрасной, в искусном туалете (на ней было одето красно-малиновое атласное платье и поверх его белая, богато вышитая мантилья), стоял в великолепном мундире широкоплечий, высокий Мунноц. Этот недавно произведенный герцог, неуклюжий в манерах и высокомерный из-за интимных отношений с королевой-матерью, держал свою большую руку, одетую в белую перчатку, на позолоченной спинке стула, на котором сидела дама, что с удовольствием покоила свои маленькие, сверкающие глазки на его фигуре.

Мунноц знал и замечал это, и мы можем предположить, насколько данное обстоятельство было способно питать и усиливать высокомерие этого необразованного выскочки.

С другой стороны стула, позади которого были сгруппированы придворные дамы, стоял Эспартеро в полном генеральском мундире. Видно было по печальной мине и по туче, которая лежала у него на челе, что, кроме забот, причиненных ему сражениями, у него были еще другие печали.

Эспартеро, герцог Витториа, человек, выигравший многочисленные сражения и обладавший таким полным доверием страны, что был избран в соправители королевы-матери, был явным противником того расположения, какое Мария-Христина оказывала бывшему лейб-гвардейцу Мунноцу, которому она намеревалась предложить свою руку и вступить с ним в брак, и окружавшим ее иезуитам. А те с целью достигнуть влияния готовы уже были содействовать таким отношениям.

Эспартеро был честный человек и верный предводитель своего отечества. Он предвидел, что оба эти сложившиеся обстоятельства были худшими врагами и опаснейшими пропастями, чем карлисты, которые рано или поздно, во всяком случае, должны будут смириться.

Кроме этих лиц и некоторых приближенных адъютантов и прелатов, в киоске находился еще генерал Нарваэс, только что прибывший в Аранхуэс с новейшими известиями. Он с некоторого времени с большой храбростью и решимостью предводительствовал несколькими конными полками, доставлявшими дону Карлосу вред, а ему благосклонность королевы-матери.

Кроме того, поскольку при испанском дворе большую роль играли различного рода интриги, была, конечно, еще и другая причина, почему удостаивала его вниманием Мария-Христина. Нарваэс, человек с серьезным, почти четырехугольным лицом, около тридцати восьми лет от роду, смелый в бою и рыцарски обходительный с дамами, был тайным врагом и завистником маршала Эспартеро; он стремился, как это подметила и королева-мать, к высшему могуществу, и был именно таким человеком, который мог бы свергнуть и уничтожить маршала, если бы тот сделался обременительным для Марии-Христины, женщины хитрой и руководствующейся только своим рассудком.

- Надеюсь, что вы, наконец, принесли такие хорошие известия, генерал, - сказала королева-мать, - которые избавят нас от постоянно озабоченного вида доблестного маршала и от его речей, тоже полных забот.

- К сожалению, я не настолько счастлив, ваше величество, я не принес вам добрых вестей, - возразил Нарваэс, кланяясь, - войска Кабрера и его предводителей окружили Мадрид, и хотя мне и на этот раз удалось оттеснить их от Толедо снова к горам, все-таки я должен сознаться, что карлисты имеют несколько таких полководцев, за которыми я не могу не признать храбрости и воинской доблести.

- Гм... назовите мне их, генерал, нам бы хотелось знать не только смелых мужей наших войск, но и таковых из наших врагов, - сказала королева-мать.

- Особенной известностью пользуются трое молодых искателей приключений, которых Кабрера больше других отличил в одном из последних сражений и назначил предводителями. Это, во-первых, испанец Олимпио Агуадо.

- Потомок древнего дворянского рода, если не ошибаюсь, - прервала Мария-Христина.

- Затем маркиз де Монтолон и итальянец Филиппо Буонавита.

- Надо будет завладеть ими и постараться переманить на сторону наших войск. Пусть маршал укажет нам путь к достижению этой цели.

- Это дело второстепенное, генерал, - сказал соправитель привычным тоном, - сообщите нам что-нибудь о наших неприятелях.

- Карлисты владеют целым полукружием Сьерры-де-Гвадарамо до реки Тахо - их аванпосты заняли городок Алькалу, и их пушки все еще грозят нашей столице. В скором времени многочисленные войска направятся к Толедо - вот и все, что я знаю, ваше величество, - сообщил Нарваэс, не обращаясь при этом к Эспартеро, - я поспешил сюда затем, чтобы узнать, получу ли я себе подкрепление.

- Генерал Конх уже находится почти на пути к Толедо, он на днях присоединится к вам и примет командование, и поэтому вам нечего бояться, - сказал маршал Испании с важностью и достоинством, а Нарваэс побледнел от злости при известии, что он будет стоять ниже Конха.

- Бояться, маршал! - повторил генерал таким раздраженным тоном, что королева-мать сочла необходимым прервать его, потому что минута, в которую она хотела воспользоваться Нарваэсом, еще не наступила.

- Мы приглашаем вас отдохнуть в парке до наступления ночи, пусть принесут вина, мы выпьем с генералом Нарваэсом за скорое усмирение восстания, которое настолько же незаконно, насколько и кроваво.

Слуги поспешили выполнить приказание регентши, и вскоре в дорогих граненых хрустальных стаканах, заискрился сок испанских виноградников. Мунноц, герцог Риансарес, храбро при этом заговорил:

- Говорят, - начал он, - что, кроме приверженцев дона Карлоса, составляются еще и другие шайки в Наварре и ходят странные слухи о каком-то инфанте Франциско, который будто бы тоже желает предъявить претензии на престол. Его называют, как я слышал, Черной Звездой.

Будь это кто-либо другой, а не Мунноц, за такое замечание, затронувшее темное дело, касающееся двора, он непременно бы впал в немилость.

- Нас бы нисколько не удивило, если бы даже эту незавидную роль и принял на себя какой-нибудь бродяга, - сказала королева-мать, - мы были бы тогда приготовлены к ежедневному появлению нового любителя трона, который по праву и по закону принадлежит единственной нашей дочери. Можно подумать, что вы хотите потешить нас сказками, милый герцог.

За этими словами последовала неловкая пауза. Эспартеро подошел к адъютанту, Нарваэс вышел из киоска, поняв, что Мария-Христина желает быть наедине с герцогом Риансаресом, вероятно, для того, чтобы дать ему понять в интимном разговоре, что она никогда больше не потерпит такого напоминания. Притом Нарваэс знал так же хорошо, как и маршал, тайну, заключавшуюся в этих словах. Мы узнаем ее в следующей главе, так как нам прежде всего необходимо подслушать разговор молодой королевы Изабеллы и ее прекрасной придворной дамы, к которым направился и Нарваэс.

Прелестная дочь Марии-Христины была одета в белое, кокетливо приподнятое транатами атласное платье, легкая голубая мантилья спускалась так низко с ее плеч, что давала возможность любоваться ее уже теперь хорошо развитыми формами. На юге почки распускаются быстрее, а поэтому и молодая королева, едва достигнув четырнадцатилетнего возраста, обладала уже всеми прелестями, которые делают хорошенькую девушку привлекательной.

Тем же обладала и донна Евгения, которая была немного постарше. Она сопровождала королеву в Аранхуэс, а сестра ее Мария осталась в Мадриде. Бал, приличествующий обстоятельствам, еще не был дан по причине страшных смут.

Стройная, красивая, среднего роста молодая графиня была одета в голубое шелковое со шлейфом платье, это как нельзя больше шло к ее нежному лицу и к ее белокурым, отливающим рыжеватым оттенком волосам. Прекрасная Евгения знала это очень хорошо. Своей маленькой беленькой ручкой она кокетливо играла веером, идя рядом с Изабеллой, которая только что украдкой поцеловала увядшую розу. Молодая королева поцеловала увядшую розу, а Евгения тонко и скрытно улыбнулась. Ей, конечно, была известна нежная тайна, связанная с этим цветком, точно так же, как и маленькой хорошенькой француженке Пауле де Бельвиль, которая, резвясь, побежала за двумя бабочками и показала при этом Нарваэсу - тот в это время медленно следовал за молодыми дамами - свою прелестную ножку, так как одежда ее была коротко приподнята по последней парижской моде.

- Я знаю, о чем вы теперь думаете, ваше величество, - шепнула Евгения, - я умею отгадывать ваши мысли: вы теперь представляете себе генерала Серрано в ту минуту, как он сорвал эту розу и подал ее вам.

- Где-то он теперь, Евгения?

- Наша судьба одинакова, ваше величество. Тот, кого я люблю, сражается против ваших врагов!

- Мы не таимся друг от друга, Евгения, и поэтому скажи мне, кому даришь ты свою любовь - Нарваэсу или герцогу Альба?

- Первому из них, ваше величество, я люблю его страстно.

- Будем надеяться на то, что мы снова увидимся с ними. О, они оба благородны и величественны, - сказала королева, - они, жертвуя своей жизнью, направляют меч...

В эту минуту маркиза де Бельвиль внезапно обернулась, увидя генерала Нарваэса, тихо вскрикнула, а Изабелла поспешила спрятать увядший цветок на своей прелестной груди.

Королева и Евгения обернулись, следя за взглядом маркизы.

- Простите, ваше величество, будьте снисходительны, графиня Евгения, - сказал генерал, подходя к ним с глубоким почтением, - я прервал ваш интимный разговор.

- Вы здесь, генерал, - воскликнула молодая королева, многозначительно взглянув на Евгению, которая слегка покраснела, - вот неожиданность!

- Ночью я буду перед врагами вашего величества, а сейчас несколько часов проведу с вами, - сказал Нарваэс, идя с дамами мимо зеленой решетки парка. - Все зависит от искусства всадника. Я буду собственным курьером и через несколько часов опять вернусь в Толедо.

- Благодарю вас за то, что, несмотря на занятость, вы не забыли нас.

- Я всегда вижу вас перед собой, ваше величество.

- А, так вы можете быть не только воинственным, но и любезным, генерал. Наша графиня Евгения была права.

- Это очень мило с вашей стороны, что вы замолвили за меня словечко, - сказал Нарваэс, - такой милости я не ожидал.

- Вы только уж не очень превозносите эту милость, генерал, - сказала Евгения Монтихо, очаровательно улыбаясь.

- Вы хотите сказать, что там, где улыбается солнце, могут находить и тучки, но я говорю, что нужно радоваться солнышку, пока оно светит.

- Какие же известия привезли вы нам, - прервала его Изабелла, - есть ли какие-нибудь вести о генерале Убеда, о графе Тортоза, о доне Серрано и о Приме?

- Они стараются обойти неприятельские войска, окружить их и разбить. Еще вчера был разговор между офицерами Толедо, что молодой генерал Серрано несколько дней тому назад имел дело при Сеговиа, в котором он...

- Он ранен? - спросила с испугом Изабелла.

- Он получил легкое ранение в плечо, но зато имел счастье отбросить противников, - сообщил Нарваэс.

- Храбрый человек, ему предназначается богатая награда, - воскликнула с энтузиазмом молодая королева.

Пока генерал прогуливался с дамами по парку мимо благоухающей розовой рощи, заходящее солнце уже успело живописно позолотить верхушки деревьев и распространило тот приятный таинственный полусвет, который еще больше увеличивается от разрастающихся теней.

Вдруг из боковой аллеи стал быстро приближаться к разговаривающим какой-то монах, плотно завернувшийся в свою рясу и капюшон. Он как-то недоверчиво оглянулся и сделал знак увидевшему его генералу подойти к нему.

Появление монаха в парке Аранхуэса и в непосредственной близости от королевских особ не имело в себе ничего поразительного, потому что в свите Марии-Христины было очень много духовников и набожных лиц. Изабелла и ее придворные дамы не удивились тому, что монах шел так поспешно, но молодую королеву поразило только то, что он таким странным образом подозвал к себе генерала.

Нарваэс был сам немного удивлен, но так как жесты монаха выражали большую важность и поспешность его дела и к тому же приближалась пора возвращения генерала в Толедо, то он и попросил у молодой королевы разрешения проститься. Изабелла и сопровождавшие ее дамы простились с ним, и когда Нарваэс подошел к странному монаху, молодая королева послала маркизу в замок и велела ей узнать, кто такой был этот монах.

Он только тогда откинул немного назад свой капюшон, когда тот, с кем он так нетерпеливо желал поговорить, остановился рядом с ним. Нарваэс из-за быстро сгущающейся темноты немногое мог рассмотреть в лице духовного брата, он только заметил, что тот был еще очень молод и бледен...

- Что вы желаете от меня? - коротко спросил Нарваэс.

- Я спешил сюда из Алькалы для того, чтобы переговорить с вами.

- Вы задыхаетесь, покрыты пылью - как удалось вам пройти через посты карлистов?

- Поэтому я и выбрал эту одежду. Как монаха меня пропустили, что в другом случае было бы невозможно.

- Так вы только переодеты, кто же вы такой?

- Меня привело сюда желание сообщить вам, - шепнул монах, избегая ответа, и таким голосом, который возбудил в Нарваэсе какое-то странное недоверие, - что карлисты замышляют недоброе на сегодняшнюю или на следующую ночь.

- Вы хотите меня предостеречь. Делаете ли вы это только из преданности к приверженцам Христины?

- Вы все узнаете, генерал, только свято обещайте мне, что вы меня не выдадите и не задержите здесь.

- Я могу вам это обещать.

- Если так, смотрите, - прошептал монах каким-то страдальческим голосом и, оглядевшись вокруг себя своими черными блестящими глазами, откинул назад свой капюшон.

- Так вы девушка? Я это подозревал, - улыбнулся Нарваэс, но улыбка замерла на его устах, когда он увидел ее изможденное, бледное, покрытое потом лицо. Было ли страшное волнение отражено на лице испанки вследствие трудной далекой дороги, пройденной ею в такой толстой одежде, или это было по какой-нибудь другой причине?

- Берегитесь, генерал. Один из предводителей - страшный, смелый полководец карлистов - вместе со своими знатными товарищами покинул вчера рано утром свои аванпосты. Они должны быть сейчас где-то поблизости от Аранхуэса. Вам и всему двору грозит большая опасность.

- Как, дитя мое, от трех-то карлистов?

- Вы их не знаете - вы не знаете Филиппо!

- Ты говоришь об итальянце Филиппо Буонавита?

- Да, о нем, бойтесь его, так как я его проклинаю!

- Понимаю, дитя мое, он обманул тебя, и ты мстишь ему тем, что выдаешь его. Это сильное доказательство твоей ненависти! На твоих ногах содрана кожа - я велю дать тебе в замке что-нибудь заживляющее.

- Ничего мне не надо! - воскликнула девушка подавленным тоном. - Жуана сейчас же отправится в Алькалу.

- Но как же ты пойдешь ночью?

- Я буду подсматривать за ними! Какие у них замыслы, мне не удалось узнать, хотя, победив ненависть, я и старалась, прикидываясь влюбленной, выведать их у Филиппо! О, Жуана была кошкой, змеей. Сердце мое дрожало и билось от ненависти, а я улыбалась - но он не выдал ничего из своих планов.

- И ты думаешь, что трое безумно смелых всадников находятся поблизости?

- Клянусь именем Пресвятой Девы - я видела их по дороге.

- Как зовут двух знатных товарищей твоего коварного Филиппе? - спросил Нарваэс, полный ожидания.

- Дон Олимпио Агуадо и маркиз Клод де Монтолон.

- Это они! Я только что слышал про них!

- Следовательно, вы знаете, что вам угрожает.

- Ты думаешь, что они направились к Толедо?

- Я уверена, что они хотят прибыть сюда ночью и застигнуть врасплох ваши аванпосты.

- Ведут ли они за собой войско?

- Нет, они сами по себе составляют войско, вы должны их бояться так, как будто бы это был целый полк.

- Ты преувеличиваешь, дитя мое. Но спасибо тебе - вот возьми себе кошелек в награду.

- Золото - даруйте бедным. Жуана отомстила за себя. Она будет и еще служить вам во вред Филиппо Буонавита, - шепнула девушка, и в ее словах послышалась страшная, неукротимая ненависть.

- Нужно спешить, раз так! Может быть, я встречу в дороге этих известных предводителей войска карлистов.

- В таком случае вы погибли, генерал, берегитесь.

- Прощай, спасибо тебе, дитя мое!

Жуана снова спрятала в капюшон свои черные, влажные и спутанные от дальней дороги волосы, а затем поспешно и неслышно скрылась в боковой аллее. Между тем Нарваэс, которому такое известие доставило некоторого рода удовольствие, не сказал никому о случившемся, поспешно простился и отправился в Толедо. Он мог смело полагаться на своего превосходного коня, на острую шпагу, которой он умел владеть, и на два пистолета в седле. Уже стемнело, когда генерал покинул замок.

IV. ЧЕРНАЯ ЗВЕЗДА

В то самое время, когда все описанное происходило в парке Аранхуэса, на опушке небольшой темной каштановой рощи, перед которой тянется равнина Новой Кастилии, около камней и кустарников лежали два каких-то странных человека. Их можно было сначала принять за воров, которыми изобиловала Испания во время господствовавших тогда беспорядков, но мундир их свидетельствовал, что они принадлежат к партии дона Карлоса.

На них были одеты короткие полуплащи, золотые нашивки на которых говорили, что это не простые солдаты; синие брюки, опоясанные красной фагой, и небольшие саки; золотые украшения, которые блестели при заходящем солнце, завершали экипировку воинов. Около них лежали шпаги и карабины, а за фагой виднелись блестящие рукоятки кинжалов. Их лошади были привязаны в чаще в двадцати шагах отсюда.

Один из них, человек лет тридцати пяти, подперев свою голову рукой, пристально смотрел вперед. Его лицо, окаймленное темной, тщательно ухоженной бородой, имело тонкие черты и показывало, что это был человек знатного рода. Даже усталость от долгих и беспокойных походов не могла истребить этих признаков. Хотя жгучее солнце Испании и сделало смуглым его лицо, но не изменило благородные черты.

- До сих пор еще нет и следа Филиппо, - тихо сказал другой, темные большие глаза которого блуждали по равнине. Он, казалось, был еще выше и еще более широкоплеч, чем лежащий около него товарищ, несмотря на то, что, по-видимому, на много лет был моложе его. Резко очерченные черты, смуглый цвет лица и небольшой золотой образок, висевший на шее, доказывали, что он испанец.

- Клянусь именем Пресвятой Девы, он что-то долго не едет. Как далеко отсюда до Аранхуэса, Олимпио? - спросил первый, приподнимаясь.

- Около двух миль. Час тому назад расстался с нами Филиппо. Приблизиться к хорошо охраняемому замку королевы - составляет довольно трудное дело. Хоть бы он только не опоздал. Уже солнце прячется в глубокой тени гор, в ущельях которых находятся наши войска. Черт возьми, если наше драгоценное предприятие удастся, маркиз, то я думаю, что тогда закончится эта война, - сказал Олимпио Агуадо, испанец крепкого телосложения, - славное это предприятие. Там, около Толедо, расположились приверженцы Христины - нам надо будет потом оповестить их несколькими ядрами, пущенными в их лагерь, о том, что мы были здесь. Но ты о чем-то задумался, Клод.

- Мне кажется, что смелое намерение Филиппо приблизиться днем к замку не удалось, - заметил серьезный маркиз де Монтолон, - его конь почти что лучший во всей окрестности, и уж по одному этому его заметят.

- Может быть, в Аранхуэсе его пригласили на ужин, - засмеялся Олимпио, - во всяком случае, мы должны ждать его здесь. Филиппо смел и проворен, как редкий итальянец, я не боюсь за него. Одно, что могло его задержать, это - какая-нибудь хорошенькая сеньорита.

- Я тоже подумал об этом, поплатится он своей шеей за эти проклятые проделки.

- Уж у него такая страсть, он не может пропустить ни одной хорошенькой девушки.

- Он не удовлетворяется одним только флиртом. Его лозунг - наслаждаться, - сказал Олимпио, - он такой же отчаянный в любви, как и в сражениях. Черт возьми, он смелый завоеватель, умеющий побеждать сердца девушек подобно тому, как побеждает своих врагов. В Анконе он тоже принялся за свою игру!

- Два дня тому назад я видел эту сеньориту - она дочь Алькальдена. Я подметил отчаяние на ее лице - ее красота равняется ее страсти, и я думаю, что Филиппо будет наказан за свое вероломство.

- Как! Ты думаешь, что Жуана имеет какой-нибудь замысел против него? Клянусь всеми святыми, ты плохо знаешь сеньориту. Она влюблена в него и бегает за ним по пятам.

- Филиппо должен бы ей меньше доверять!

- Он болтает ей только о своей любви, тайком жмет руки и горячо целует в губки, чего им и хочется обоим. Но взгляни сюда, не замечаешь ли ты облако пыли на горизонте?

Клод взглянул туда, куда ему показал Олимпио, и тоже увидел, несмотря на вечерний полумрак, что по равнине все больше и больше расширялось серое, постепенно увеличивающееся пятно.

- Черт возьми, уж не партизаны ли Христины это? Мне кажется, что на дороге больше одного всадника.

Маркиз вскочил на ноги - его рыцарский стройный стан только теперь можно было полностью оценить - и стал внимательно всматриваться в приближающееся облако.

- Это Филиппо, - сказал он, - он летит с быстротой ветра.

- Уж не преследуют ли его королевские слуги?

- Он так пригнулся к шее лошади, что даже можно подумать, будто на коне нет седока.

- Это он, он всегда так делает, - вскричал довольный Олимпио и тоже в волнении поднялся навстречу Филиппо Буонавита, который бешено скакал по направлению к роще, где стояли оба карлиста.

Маркиз был прав, говоря, что наездника совсем не видно - стройная фигура итальянца как бы срослась с лошадью. Только теперь, когда он был уже довольно близко, можно было узнать смуглое, чернобородое лицо Филиппо, наклоненное к шее лошади. Он снял свой сако - его черные волосы развевались, смешиваясь с гривой лошади. Его лицо было почти худощавым; глаза горели - он, казалось, был бледен и возбужден.

- Благодарение святым! - воскликнул он, соскочив с лошади, при виде друзей, ожидавших его.

- Черт возьми, что, у тебя за вид? - спросил Олимпио, всмотревшись в расстроенное лицо итальянца. - Не гнались ли за тобой приверженцы Христины?

- Per Dio, Филиппо не даст себя гнать приверженцам Христины, - ответил, ведя свою лошадь под уздцы, стройный итальянец, вглядываясь в степь.

- Что ты ищешь там? Ты был в Аранхуэсе? - спросил маркиз, полный ожидания.

- Я был там полчаса тому назад и даже спрятался в парке, - отрывисто говорил Филиппо, - все в порядке. Сегодня ужин в киоске - я видел королевскую дочь и придворную даму так же близко, как вижу сейчас вас.

- Отлично! - радостно вскричал Олимпио. - И тебя никто не заметил?

- Никто - Филиппо умеет пробраться тайком!

- Не будем же медлить! На коней! Сегодня ночью мы должны похитить молодую королеву, - радостно объявил широкоплечий Олимпио, и уже направился к своему коню.

Маркиз заметил по расстроенному лицу и по беспокойным движениям итальянца, что с ним в пути что-то случилось.

- Ты бледен, Филиппо, - вопросительно прошептал он, - ты еще что-нибудь видел?

- Клянусь именем Пресвятой Девы, я видел нечто недоброе для нас, - признался итальянец.

- Рассказывай скорее, но прежде переведи дух.

- Дайте мне глоток вашего вина, моя бутылка где-то затерялась.

Маркиз подал ему свою походную флягу. Олимпио снова подошел к ним, желая узнать, в чем дело.

- Покинув Аранхуэс полчаса тому назад, я на всякий случай объехал вокруг города, - начал Филиппо.

- Видел ли ты войско? - спросил Олимпио.

- Нет, я только заметил монаха, покидавшего замок тайком, между тем как монах не мог и подозревать, что за ним наблюдают. Быстрыми шагами я пошел за ним, но скоро потерял его из виду. Вдруг я увидел на расстоянии тысячи шагов отсюда трех всадников. Думая, что это христиносы, я решительно бросился к ним!

- Черт возьми! При первом твоем выстреле мы поспешили бы к тебе на помощь.

- Я бы и сам справился, - сказал Филиппо, - с тремя, если бы это были христиносы. Пришпорив своего коня, я помчался по направлению к трем всадникам, которые ехали гуськом, шаг за шагом в узком проходе. Я все еще думал, что это разведчики Конха, так как знал, что они всегда ездят таким образом.

- Но что с тобой, Филиппо? - спросили друзья, заметя его крайнее волнение и раздражительность.

- Ты сердишься. Кто же были эти три человека, к которым ты приблизился? - спросил Клод де Монтолон.

- Мгла окружила их, - продолжал Филиппо, - и, может быть, придавала незнакомцам еще больше таинственности, я не принадлежу, конечно, к тем боязливым натурам, которые содрогаются, видя нечто необыкновенное, но...

- Это были, наверное, цыгане, наряженные несколько фантастично, - спросил с иронией Олимпио Агуадо.

Филиппо отрицательно покачал головой, как-то таинственно улыбаясь.

- Кто они были, я так и не узнал и не мог даже догадаться, - продолжал храбрый итальянец после минутного молчания. - Впереди ехал, по-видимому, пожилой человек, вернее старик, на нем была мантия, подбитая мехом, капюшон наполовину скрывал его лицо, заросшее седой бородой. За ним следовала на тощей лошади женщина, одетая тоже в светлый длинный плащ. Она так низко пригнулась к шее лошади, что казалось, будто она была подавлена каким-то глубоким и тайным горем. Удивительную процессию замыкала молодая девушка, шею и голову которой обвивала испанская шаль, так что в конце концов нельзя было разобрать черты лица этих таинственных путешественников. Они продолжали дальше свой путь, как будто не замечая меня, но я все-таки был от них на небольшом расстоянии. Первую минуту и я подумал, что это цыгане, но потом решительно стал в тупик, так что таинственные путешественники стали мне казаться выходцами с того света, я не знал, что думать и на что решиться.

- Вы, итальянцы, не можете до сих пор расстаться со своими суевериями, - проговорил маркиз.

Но Олимпио Агуадо схватил его за руку.

- Дальше, дальше, - нетерпеливо сказал Олимпио, полный ожидания, как будто догадывался, что значила эта таинственная процессия.

- "Кто там?" - спросил я, рассчитывая разгадать тайну. Никто мне не ответил. "Клянусь всеми святыми, - закричал я, - если вы не назовете мне своего имени, то я застрелю вас. Кто вы, куда лежит ваш путь?" "С востока на запад, - ответил старик. - Не трогай нас, юноша, моя звезда еще не взошла". Я рванулся вперед. Незнакомец открыл свое лицо, наполовину прикрытое капюшоном, и я увидел на его лбу чернеющее пятно. Мне стало страшно, и я отшатнулся. Обе женщины проехали мимо меня, как будто я не существовал, и ускакали.

- Нет сомнения, - вскричал Агуадо, - ты видел Черную Звезду!

- Черную Звезду, - повторили Филиппо и маркиз. - Что с ним случилось, отчего он получил такое прозвище?

- Вы это узнаете дорогой в Аранхуэс, - сказал Олимпио, широкоплечий, нетерпеливый юноша, горевший желанием увенчать предпринятое им с товарищами дело похищением молодой королевы Изабеллы. - На лошадей! Явление, виденное Филиппо, будет нам способствовать! Черт побери, земля горит у меня под ногами... Ну, господа, чудная будет сегодня ночь! Долорес, помоги мне, я знаю, ты молишься за меня. Бедное сердце.

Последние слова Олимпио сказал тихо, затем послал поклон рукой по направлению к Мадриду и поспешил к лошадям.

- Ты, Клод, поедешь с правой стороны от меня, - вскричал он, - а Филиппо поедет с левой! Пока мы будем совершать наш опасный путь, я вкратце расскажу вам все, что знаю про Черную Звезду. Говорят, что его появление предвещает несчастье королевскому двору - и этим самым оно, может быть, сослужит нам пользу в похищении молодой королевы.

- Следовательно, Черная Звезда причисляется к царству духов? - спросил маркиз, тихо засмеявшись.

Оба товарища ничего не ответили ему на это. Ночная мгла уже сгустилась, когда все трое уселись на коней. Лошадь Олимпио была поразительно хорошо сложена, что и было необходимо при его внушительной фигуре; арабская лошадь Клода де Монтолона обладала такими же мягкими, почти аристократическими движениями, как и ее хозяин; по лошади Филиппо, весело ржавшей, не было видно, что она со своим всадником только что вернулась из разведки.

Все трое выехали на опушку рощи и направились к увеселительному замку Аранхуэса; движимые смелыми надеждами, они ехали по равнине, укрытой тьмою. Филиппо все еще вопросительно посматривал вдаль, как бы ища что-то, не будучи в состоянии забыть виденное им.

- Это темная, невероятная история, как раз подходящая к нынешней ночи, - начал Олимпио негромким голосом, - что уже видно из прозвища Черная Звезда, данного старцу народом. Я прежде тоже не верил в видения, а так же, как и ты, Клод, относил их к царству духов или, лучше сказать, к творениям расстроенного мозга, которые так часто возникают перед одинокими всадниками, едущими через степь, и о которых потом передается из уст в уста. Только тогда, когда Мануил Кортино...

- Смотритель замка в Мадриде? - спросил маркиз.

- Только тогда, когда этот честный человек сказал мне, что он видел собственными глазами Черную Звезду, я не смею более не верить.

- И ты думаешь, что это тот самый, которого я видел? - спросил Филиппо.

- Без сомнения! Ты его описываешь совершенно подобно тому, как Мануил Кортино описывал его мне и своей дочери, Долорес. Слушайте же! Почти каждому испанцу известна эта тайная придворная интрига. Вы знаете, что по смерти Фердинанда VI на испанский престол был призван его сводный брат, Карл Неаполитанский. Этот Карл IV имел от своей супруги Луизы-Марии Пармской, кроме следующего короля Фердинанда VII и дона Карлоса, за которого мы сражаемся, еще третьего сына.

- Об этом я еще ничего не слышал, - заметил маркиз, - история о Черной Звезде все более и более становится интересной для меня.

- И я тоже не слышал, а я родом испанец! Филиппо - избранник в этом случае, - сказал Олимпио и хотел продолжать свой рассказ, как вдруг итальянец так резко придержал своего коня, что тот встал на дыбы.

- Per Dio, - прошептал он, - мне сдается, что и вам окажут сегодня ночью предпочтение. Видите ли вы там, вдали, движущиеся тени?

Клод и Олимпио тоже придержали своих коней. Ночь немного прояснилась, потому что месяц все более и более показывался из-за облаков и тумана, окружавших горы. Пустынная степь, лежащая перед всадниками, производила какое-то странное впечатление при этом рассеянном свете. Вдали возвышались город и парк Аранхуэса, покрытые тьмой. Здесь и там стояло несколько низеньких, кривых, склонившихся к земле пальм, они имели вид каких-то земных духов и, казалось, преклонялись перед таинственной кавалькадой, видневшейся вдали.

- Филиппо прав, - шепнул Олимпио маркизу, - подобно каравану духов едут они.

- Черная Звезда, - прошептал про себя Клод де Монтолон, словно желая вспомнить таинственное название необычайного явления и прояснить для себя то, что было не досказано Олимпио. Трое всадников бессознательно стали в ранжир, как бы готовясь выдержать ночной смотр, и придерживали своих лошадей, чтобы дать дорогу странной сказочной процессии.

Медленно, равномерно двигалась она при бледном свете луны. Казалось, что какая-то кавалькада духов пронеслась мимо, и вид приближающихся фигур произвел на приверженцев дона Карлоса неизгладимое впечатление. Олицетворенное предание очутилось перед ними.

Лошадь скакавшего впереди старика была утомлена и поникла головою. Поводья были опущены, всадник, завернувшийся в свое желтое одеяние, дал ей волю идти шагом по степи. Грива его лошади была переплетена блестящими шнурами, а на сетчатых украшениях седла висели золотые бляхи, как это бывает у мавританских всадников. Капюшон, закрывавший его голову, был глубоко надвинут на лоб, на котором незадолго перед тем Филиппо заметил черный знак.

За стариком следовала сгорбленная женщина, разделявшая его кочевую жизнь, - она походила на цыганку. Плотно завернувшись в свое длинное желтоватое одеяние из шкур, она, казалось, не обращала внимания на происходящее вокруг; ее худая лошадь, не понукаемая, следовала за лошадью старика.

Дочь замыкала процессию. Она, видимо, в противоположность едущим впереди, была молода, несмотря на то, что при свете месяца трудно было разглядеть ее стан и черты лица, чему также препятствовали ее цыганская фантастическая одежда и закрывавшее ее лицо покрывало. С опущенной головой сидела она на лошади, несшей ее по степи. Какое-то проклятие, казалось, тяготело над этими таинственными всадниками угрюмой ночи, лишенными отечества. Они были известны по всей Испании под мистическим именем Черной Звезды.

Тихо и бесследно, как тени, исчезли они вдали, оставив позади себя изумленных предводителей карлистов, бессознательно и спокойно пропустивших кавалькаду и не причинивших ей зла. Теперь только они пришпорили своих коней и понеслись по освещенной луной равнине к Аранхуэсу. Появление Черной Звезды, без сомнения, произвело на них странное впечатление.

После некоторого молчания Олимпио снова стал продолжать свой рассказ, но слова его разносились ветром.

V. ПОХИЩЕНИЕ МОЛОДОЙ КОРОЛЕВЫ

Прежде чем вернуться в парк, на темных аллеях которого мы оставили гуляющих Изабеллу и Евгению, да будет нам позволено сказать несколько слов о прошлом этой молодой поверенной королевы, а также и об ее родных. Мать обеих прелестных сестер Евгении и Марии, гордая и умная графиня Теба, одаренная многими достоинствами, была дочерью честного купца Кирпатрика, жившего на острове Малага. Такое превращение покажется, может быть, странным, так как в госпоже Монтихо не было ничего такого, что бы могло выдать ее происхождение из лавки торговца, но это так удавшееся превращение, конечно, послужит доказательством того, что дочь купца Кирпатрика не была лишена известных талантов.

Она сумела привязать к себе жившего тогда на Малаге артиллерийского экс-офицера Монтихо, графа Теба. Девица была хороша, мила и умна. Эти качества уже покинули графа, бывшего гораздо старше ее, а потому едва ли можно назвать чудом, что граф был побежден и попросил ее руки, а прекрасная Кирпатрик согласилась вступить в брак с лишенным средств стариком потому только, что он сделал ее графиней Теба. К тому же осколок ядра лишил Монтихо правого глаза, вследствие чего он носил большую черную повязку, закрывавшую эту ужасную впадину, но все-таки можно сказать, что для графини он был сущим кладом и чуть ли не красавцем.

Новобрачные, несмотря на все это, казалось, жили чрезвычайно счастливо. Сначала они отправились в Мадрид, а потом в Париж. Благодаря своему уму и красоте графиня Теба Монтихо скоро составила около себя значительный блестящий кружок из знатных людей, которые считали за честь оказывать постоянное внимание и услуги молодой донне.

Брак графа был вскоре благословлен рождением дочери, которой дали имя Мария. Говорят, что счастливый отец нежно любил этого хорошенького ребенка и носил его на руках, из чего видно, что Монтихо был чрезвычайно добрым, верным мужем и отцом, но вскоре опасная болезнь сразила его, и он умер на руках своей жены, которой в эти тяжелые минуты служил опорой и советником лорд Кларендон, умный и обладающий большим богатством англичанин.

У графини Теба вскоре после смерти графа родилась вторая дочь, Евгения. С этого времени салон прекрасной вдовушки стал сборным пунктом знати. В Мадриде или Париже, где бы ни появилась прекрасная графиня Теба, дом ее был полон комфорта и открыт для многих. Наибольшее же предпочтение она оказывала богатому лорду Кларендону, который проявлял почти отеческие заботы по отношению к дочерям графини, в особенности к Евгении.

Заслуживала ли прекрасная вдова графа Теба такую преданную любовь и умела ли она ценить ее, мы не беремся разрешить; рассказывают только, что лорд Кларендон, умерший не так давно, делал сначала сцены графине Монтихо, которую он любил от всей души, а потом молча стал переносить ее капризы и разыгрывать верного спутника донны даже и тогда, когда ее салон сделался шумным сборищем Мессалины, где она принимала с приветливой улыбкой пожертвования тех, кто разорялся по ее милости. Сюда стекалось общество, принадлежавшее по внешнему виду к высшему кругу, но по своему поведению и манерам скорее походило на общество мезоне* (Гостиницы.) улиц Толедо.

Слабовольный и добродушный лорд Кларендон вынужден был переносить все это, после того как ему не удалось изменить обстоятельств; очень может быть, что от него скрывали самые важные обстоятельства и умели пользоваться его доверием.

Можно себе представить, что пример, который подавала все еще красивая и отчаянная кокетка графиня своим подрастающим дочерям, возбудил в них тщеславие и желание нравиться в большей мере, чем это следовало бы. Идти по следам своей матери способна была особенно старшая дочь, Мария. Когда ей было двенадцать лет, то и тогда уже она любила роскошно одеваться, и как истая испанка предпочитала яркие, бросающиеся в глаза цвета.

Евгения старалась не уступать старшей сестре, а потому обе рано развившиеся девушки появлялись в обществе их матери в дорогих и красивых нарядах, что приличествовало придворным дамам и что мы уже имели случай заметить.

Мария все более и более привязывалась к герцогу Альба, который был очень деятелен при дворе, Евгения же так была увлечена энергичным генералом Нарваэсом, что ее мысли были полны только им, и для нее самой большой радостью было снова увидеть его неожиданным образом в парке Аранхуэса. Евгения горячо любила генерала, которого ожидало блестящее будущее. Это довольно часто случается с молодыми девушками, когда душа их приходит в восторг от мужества и увлечения успехами предмета их пристального внимания. Мария, напротив, надеялась посредством герцога Альба сделаться герцогиней, и это так было заманчиво для молодой графини, что она ни о чем более не думала, как о средствах, которые бы увенчали успехами ее стремления.

Графиня передала своим дочерям кое-что из интимного разговора, который она имела с молодым графом, но бурные события последних недель явились такой помехой, что о назначенном при дворе бале, на котором герцог хотел явиться с голубым или с розовым бантом, теперь нечего было и думать. Графиня была очень счастлива тем, что она вообще получила согласие знатного дона, и предоставила времени решить, которой из ее двух дочерей предложит герцог свою руку.

В то время как Мария в качестве придворной дамы осталась в Мадриде, при болезненной инфанте Луизе, сестре королевы Изабеллы, Евгения сопровождала двор в Аранхуэс. Она была избранной поверенной молодой королевы, что тайком вызывало слезы на обычно плутовски сверкающие глазки миленькой, маленькой маркизы Бельвиль, так как она видела, что ее то приближают, то отдаляют.

Изабелла поручила маркизе отправиться в замок и собрать там сведения о странном появлении монаха, а Евгению удержала при себе. Такая отсылка, или обязанность камеристки, выпавшая на долю обиженной маркизы Бельвиль, должна была усугубить опасность, о которой и не подозревали ни сама молодая королева, ни графиня Евгения; они даже и не думали о возможности чего-нибудь подобного здесь, в парке Аранхуэса, а опасность между тем была сильна.

Склонная к мечтательности Изабелла, удалив Паулу де Бельвиль, увлекла свою поверенную в чащу парка для того, как говорила она, чтобы при луне насладиться всеми поэтическими воспоминаниями и впечатлениями. Обе девушки хотели помечтать о своей любви, прогуливаясь в такой чудный, романтичный вечер. Для них было благодеянием признаться друг другу в своей любви, которую одна из них питала к Серрано, а другая - к Нарваэсу, доблестным полководцам королевских войск, сражавшимся против карлистов.

Изабелле и Евгении доставляло невыразимое удовольствие глубже зайти в эту уединенную, отдаленную часть парка и скрыться там от маркизы, которая, возвратись из замка, станет их искать. Обе прелестные девушки, отыскивая тайные аллеи, удалялись таким образом все дальше и дальше от киоска, где уже был накрыт стол. Они не обращали внимания на то, что вечер быстро сменился ночью, что последние красные лучи солнца исчезли и сумрак сгущался - им ведь и хотелось помечтать в темноте, чтобы никто не мешал.

Посреди густо насаженных деревьев, окружавших дорожки, где проходили королева и ее подруга, стало совсем темно. Будучи углублены в свои мечты, они и не заметили наступления ночи и все глубже и глубже проникали в безлюдную часть Аранхуэсского обширного парка. Они не боялись, потому что любовь сопровождала их и овладевала ими с такою силою, перед которой исчезало все остальное. Мысли их принадлежали генералам Серрано и Нарваэсу.

- Когда они окончательно победят врагов, - шептала Изабелла, - и мы снова вернемся в Мадрид, тогда будет назначен карнавал. О Евгения, представь себе, что они вернутся в столицу увенчанные славой, и мы узнаем их под масками, они будут искать нас и найдут.

- Это будет восхитительно, королева, и я ничего так сильно не желаю, как победы их над врагами.

- Это не так легко, как ты думаешь, Евгения! Дон Карлос, брат моего высокопоставленного отца, станет искать всевозможные средства, чтобы отнять у меня трон. Но тем-то и должны мы гордиться, что наши возлюбленные сражаются за нас! Это нечто такое романтическое, чудное, - с энтузиазмом говорила королева, схватив руку Евгении и горячо сжимая ее. - Франциско Серрано так красив и так благороден, что я буду его любить вечно, хотя я не имею на это права. Дело в том, что моя высокопоставленная мать сообщила мне вчера...

- Вы плачете, ваше величество?

- Что я должна пожертвовать своей любовью во имя этикета и политики!

- Не плачьте только, ваше величество, это для меня ужасно!

- Ты должна знать все, Евгения, потому что ты чувствуешь, как горячо я его люблю. Во время карнавала нам предстоит прием принца Франциско д'Асси, желающего посетить наш двор. Угадываешь ли, по какой причине?

- Чтобы повидать инфанту Луизу.

- Ты не угадала, Евгения.

- Чтобы посетить вашу светлейшую матушку, а его тетку?

- Нет, Евгения.

- Как, так неужели принц едет для того, чтобы...

- Чтобы развлечься при дворе и притом, к моему несчастью, посвататься ко мне, - рыдая, прервала молодая королева свою поверенную.

- Но ведь этого можно будет как-нибудь избежать, - утешая, заметила Евгения.

- Да, ты права, я тоже надеюсь на это! О, мой план уже готов, патер Маттео не смягчит меня, я заметила, что он стоит за принца. Я обезображу себя, я буду так дурна и так нелюбезна, как только возможно; я испугаю его, и если будет нужно, то скажу ему, что я его ненавижу и что я никогда не буду принадлежать ему, - говорила печально Изабелла, в то время как грудь ее сильно вздымалась, а сама она передвигалась порывисто. - Я скажу ему все, скажу, как люблю Франциско Серрано, и тогда он увидит, что ему лучше всего следует вернуться в Неаполь.

- Что бы это такое было? - внезапно промолвила Евгения, бессознательно прижав руку Изабеллы к своему сердцу. - Вы ничего не слышите, ваше величество?

- Ты говоришь про этот шум? Это не что иное, как ветер, играющий верхушками деревьев. О Евгения, если меня будут принуждать...

- Клянусь именем Пресвятой Девы, королева, мы слишком далеко зашли. Вы ничего не видите?

Изабелла так углубилась в свои сердечные дела, что до сих пор ничего не замечала своими отуманенными от слез глазами; она только видела песок на дорожке, по которой шла рядом с Евгенией, но, испуганная возгласом подруги, остановилась и огляделась.

В первую минуту она ничего не увидела, но Евгения как бы окаменела и лишилась возможности двинуться или крикнуть, увидев близ решетки, отделявшей парк от окрестностей замка, фигуру какого-то человека. Обе девушки были здесь совершенно удалены от многолюдной части парка, даже их призыв о помощи едва бы достиг киоска, где только что собрались придворные гости.

Тут и Изабелла заметила чернобородое лицо итальянца, который неслышно подкрался сюда и поднялся из-за куста. Прежде чем они были в состоянии крикнуть, к Филиппо близко подошел Олимпио, а Клод де Монтолон стоял позади, как бы представляя стражу.

Евгения опомнилась скорее, чем молодая королева, которая в первую минуту приняла итальянца за садовника. Но всякая попытка к бегству была бесполезна. Обе попытавшиеся удалиться девушки после нескольких сделанных ими шагов были уже настигнуты и схвачены, два слабых голоса о помощи едва ли нарушили тишину ночи, царившей в этой части парка.

Вблизи не было ни одного камергера, ни одного адъютанта, ни одного лакея, которые бы могли оказать помощь обеим, так внезапно застигнутым девушкам.

Филиппо схватил молодую королеву и, несмотря на сильное ее сопротивление, смело взял ее на руки, чтобы теперь со своей прекрасной ношей проложить дорогу через кустарники и поспешить к Клоду, который с лошадьми ожидал недалеко от решетки ограды. Три похитителя избрали удобное место огороженного парка, так как там, где для слуг находились решетчатые ворота, легче всего было перелезть через железную ограду и выйти на свободу.

В то же время Олимпио Агуадо догнал прелестную Евгению, схватил ее и нежно поднял на руки. Она старалась сопротивляться - испуганно взывала о помощи; все громче и громче звучали жалобные крики обеих девушек, но никто их не слышал.

Тогда Евгения начала вымаливать настойчивыми просьбами свободу, себе и молодой королеве, сердце ее сильно билось - она не знала, что значило это ночное похищение, подумала о злобных, кровожадных разбойниках, и ее объял сильный страх, так что девушка вся тряслась и, чувствуя свою беззащитность, горько плакала. Это, казалось, тронуло ее похитителя.

- Будьте спокойны, прекрасная донна, - сказал Олимпио, - вам не будет нанесено никакого оскорбления.

- Сжальтесь же и освободите королеву и меня, - умоляла Евгения в то время, как Филиппо со своей прекрасной ношей подошел к лошади и посадил на нее обессилевшую Изабеллу.

- Это невозможно, графиня Теба, - тихо возразил Олимпио, узнавший подругу королевы. - Вы пленница дона Карлоса.

- О святые, - рыдала Евгения, - мы пропали - нас убьют.

- От верховой езды в ночное время вы не умрете, прекрасная донна, - сказал Олимпио, подсадив прелестную девушку через решетку и затем сам ловко перескочив через нее. - Положитесь на меня без страха, вы непременно почувствуете уважение, которое каждый кавалер должен оказывать такой молодой и такой прекрасной донне.

Евгения поняла, что все попытки освободиться бесполезны, еще раз закричала о помощи и залилась слезами, увидев королеву, лишившуюся чувств в руках Филиппо. Подошел маркиз и уверил, что все попытки освободиться тщетны, и попросил, чтобы дамы доверились своей судьбе.

Олимпио же постоянно должен был следить за прелестной Евгенией, которую он похитил с риском для своей жизни, и он поцеловал ее руку, чтобы показать, какой он преданный кавалер и что просит ее подчиниться обстоятельствам.

Через несколько секунд три всадника, скача со своей добычей, оставили замок Аранхуэс и повернули по направлению к каштановой роще, где они прежде отдыхали. Похищение в эту ночь удалось им.

VI. ДОЧКА СМОТРИТЕЛЯ ЗАМКА

- А, ты тоже уже встала, - сказала старая Энсина, одна из хранительниц королевской серебряной посуды, проходя через большой двор замка молодой девушке, стоявшей у окна, - подвязываешь свои розы, чтобы украсить оконную решетку? Отец Кортино, наверное, еще спит?

- Мне не хотелось бы будить его, Энсина, я думаю, что ночью он спал немного! - проговорила девушка у окна.

- Пусть спит, он уже стареет, и сон для него имеет важное значение.

- Что же в замке могло быть ночью? Я совсем не спала, - заговорила девушка, обвивая прутья зеленым украшением, - было какое-то смятение, беготня и крики.

- Я расскажу тебе, хотя это еще тайна, - шепнула со строгим выражением лица старая хранительница королевского серебра, подойдя к низкому окну и присев, чтобы таким образом спокойно поговорить с дочерью смотрителя замка. - Разве ты еще ничего не слышала?

- Боже избавь, милая Энсина, я не хотела ночью беспокоить отца вопросами. Верь мне, он бывает иногда ворчливым, но при этом добрый человек!

Итак, дело было до полуночи - мы только что убрали серебро, которое принадлежит инфанте и контесе Теба, то есть графине Марии.

- Совершенно верно, милая Энсина, ведь графиня Евгения с королевой в Аранхуэсе.

Хранительница серебра при этом имени сложила руки и обратила взор к небу.

- О, она терзает сердце - эта молодая кровь! Итак, мы только что вычистили серебро и в порядке убрали его на место, как вдруг на большой двор замка прискакал всадник, даже искры высекались из камней, говорю я тебе, Долорес. Я тотчас вниз, ведь постоянно надо знать, что происходит. Могли приехать шайки разбойников, ужасные карлисты, которые не щадят ни женщин, ни детей!

- Неужели это так как ты говоришь, Энсина!

- Как, - вскричала раздраженная старуха, - ты все еще веришь, что эти шайки разбойников пощадят нас? Куда только они ни придут, везде разбойничают, грабят, насилуют. Послушай только дальше, ты еще не знаешь ужасов войны и ее последствий. Спроси твоего отца, старого Кортино, он тоже может кое-что рассказать. А посмотри, что это за отверстие в мадридском королевском замке? Его сделало пушечное ядро этих свирепых карлистов! Они хотели весь замок сжечь, тогда ты говорила бы, конечно, совсем другое. Итак, я поспешила вниз. Там я нашла офицера на измыленной лошади, который тотчас уведомил стражу замка, что... - о, это слишком страшно, чтобы я могла еще повторить!

Старая хранительница серебра проронила несколько слезинок. Вообще она плакала охотно, когда, рассказывая, приходила в экстаз, так как ежедневно было что-нибудь, что пробуждало в ней сострадание, в этот же раз, казалось, она была тронута совершенно иначе.

- Ты подвергаешь меня пытке, Энсина.

- Итак, господин офицер был весь в поту, а его шпоры - в крови, вытекавшей из боков трясущейся от напряжения лошади. Он прискакал прямо из Аранхуэса. Там случилось несчастье, несчастье, говорю тебе, Долорес, и графиня Мария Теба, когда спешила ночью к своей матери, была похожа на безумную,

- Но ты совсем не говоришь мне, какое случилось несчастье, - заметила ей с укором девушка.

- Да, - продолжала старая хранительница серебра, ближе наклонившись к решетке окна, чтобы следующее сказать тихим голосом. - Карлисты похитили королеву и ее подругу графиню Евгению.

- Пречистая Дева, что, если бы это была правда!

- Не сомневайся, дитя! Господин офицер известил об этом. Но, к счастью, вблизи от Аранхуэса был авангард генерала Конха, и говорят, что всадникам удастся отнять у страшных убийц их драгоценную добычу. Подумай же, Долорес, что, если бы они убили молодую королеву и прекрасную графиню!

- О, этого они не сделали бы, Энсина, но, может быть, держали бы их в плену - это слишком смелая выходка, - сказала дочь смотрителя замка.

- Смелая и ужасная выходка, - повторила хранительница серебра, сжимая свои руки, - подумай же, Долорес, две такие высокочтимые и знатные дамы - во власти грубых карлистов. Но горе тем, кто сделал это и попадет в руки наших храбрых солдат! Горе им! Старый Вермудец имел бы работу. Ведь это оскорбление ее величества!

- Несчастные ослепленные, - вслух подумала дочь смотрителя замка с сострадательным видом.

- Как, ты еще сожалеешь о постыдных людях, Долорес? Это с твоей стороны мне вовсе не нравится. Но я хорошо знаю, почему это делается. О, старая Энсина все видит и слышит! У тебя все еще в голове красивый и высокий дон Олимпио, который прежде жил со своей старой матерью там внизу, в окруженном виноградником домике. Старая милосердная женщина была добра и любезна, лучше меня этого никто не знает. Но с того времени, как она умерла, от дикого и заносчивого дона Олимпио житья не было. Почему же он не поступил в королевское войско? Почему же он пошел тогда ночью во время тумана к преступным карлистам?

Дочь смотрителя замка тихо вздыхала.

- Я хочу, - продолжала старуха, - об этом тебе сказать. О, он порасскажет тебе, прощаясь тайно за стеной, так, чтобы твой отец не мог бы этого знать, чудных вещей, повторяя "моя милая Долорес", "моя сладкая Долорес". Но ты знаешь истинную причину, почему он пошел к карлистам? Потому что там позволяется больше похождений и проказ. Старая, добрая донна Агуадо должна в могиле перевернуться!

- Энсина, ты несправедлива к Олимпио.

- Это только я и предполагала услышать. Никому другому подобного не говори. Дона Олимпио ты берешь под защиту?

- Иначе я не могу, милая, добрая Энсина.

- Так всегда говорят, когда влюблены. Но ты своим искренним рассказом вовлечешь себя с ним в несчастье, Долорес, вспомни, что я тебе сказала. Ведь я ничего не имею против этого - он привлекательный человек, такой высокий и сильный, какого только можно желать.

- И такой добросердечный и верный, - прервала девушка очень болтливую старуху.

- Кому верный? - продолжала та. - Если он тебе так же верен, как своей королеве, то это прискорбно. Почему же он не заодно с нашими солдатами, если он тебя так любит и так уважает твоего отца? Почему он охотится за приключениями у карлистов, у этих разбойников? Может быть, уж скольких девушек...

- Молчи, Энсина, я об этом ничего не хочу слышать.

- Следовательно, правду мы не хотим знать. Делай себя несчастной, Долорес! Я искренне сожалею о тебе. Но на что же ты надеешься? Кто имеет любовника, тот желает быть его законною женой, но с доном Олимпио ты этого не достигнешь. Я желаю тебе истинно всего лучшего, тебе и твоему старому отцу, потому что люблю тебя, как каждый во всем замке, но о доне Олимпио не думай. Кто же может знать, жив ли он еще, не попался ли уже в руки наших солдат и не расстрелян ли по военному суду. Послушай меня и выкинь из головы искателя приключений. Он недостоин тебя.

Старая Энсина поднялась, Долорес, дочь смотрителя замка, опустила голову, она не отвечала, да и что она должна была говорить на убедительные и добросердечные увещевания старухи?

- Ты не знаешь, что у меня на сердце, Энсина, - сказала она наконец тихо, - зачем я только его встретила на своем пути, но теперь...

- Соберись с духом и выбрось из головы эти мысли, - сказала старая хранительница серебра и затем пошла к главному входу замка.

Девушка осталась одна у решетчатого окна жилища, находившегося в нижнем этаже. Долорес, которую постоянно называли цветком, потому что она походила на розовый бутон и, кроме того, постоянно разводила на своем окне прекрасные розаны, находилась в задумчивости - ей представились картины прошлого, нахлынули приятные воспоминания из недавнего времени.

Старая Энсина знала о ее любви к молодому дворянину, и некоторые из слов старухи дышали правдой. Но разве пылающее любовью сердце думает о последствиях?

Долорес была единственной дочерью старого смотрителя замка, Кортино. Мать ее уже давно умерла, и тогда маленькой девочке часто покровительствовала живущая вблизи замка донна Агуадо, старая, знатная вдова, на что со стороны очень занятого отца не было препятствий. Старый Кортино хорошо воспитывал бы сына и сделал, возможно, из него дюжего солдата, каким был сам, но воспитание девочки было ему чуждо.

Донна Агуадо находила удовольствие в общении с красивой дочерью смотрителя замка, и случалось так, что Долорес проводила часто целые дни у богатой, доброй и знатной вдовы. Та имела сына, который составлял совершенную противоположность своей матери, которая часто покачивала седеющей головой по поводу его диких проказ. В то время как она была кротка, ласкова и озабочена, Олимпио находил удовольствие только в военных упражнениях и в диких лошадях. Ни один товарищ не был сильнее его, ни одна лошадь не была для него высока, ни одно оружие не было для него тяжело. Часто по целым дням его не было дома, и потом поздно вечером усталый и весь в пыли он приходил в маленький, окруженный зеленью дом своей матери, как будто иначе не могло быть.

Когда добрая старая донна решалась сделать выговор четырнадцатилетнему мальчику, то он бросался ей на шею, целовал ее и просил прощения до тех пор, Пока мать, смеясь, не прощала его.

- Он оказался еще беспокойнее и смелее, чем его отец, - часто говорила она, - дай только Бог, чтобы он мог когда-нибудь посвятить свою силу и свое мужество хорошему делу.

Олимпио делал отличные успехи в военных упражнениях и скоро перерос свою мать. При этом он понравился Долорес, которую знал с детства и встречал в своем родительском доме. Это чувство с годами росло и наконец, превратилось в тайную любовную связь, о которой ни донна Агуадо, ни прямодушный смотритель Кортино ничего не знали.

Последний очень любил мужественного и смелого Олимпио и часто говорил, что тот был бы славным офицером, и Долорес тайно при этом улыбалась от гордости и спешила к воротам замка, когда он проезжал на своем становящемся на дыбы коне и любезно раскланивался.

Несколько лет продолжалось это прекрасное, чудное время, раздувавшее чистую и нежную любовь, которая росла с обоими детьми. И когда Долорес сделалась девицей, а Олимпио юношей, то их душевное сходство так их связало, что они более не думали о разлуке.

Между тем добрая старая донна Агуадо почувствовала, что последний час ее близок, и Долорес по ночам сидела у ее кровати, чтобы за ней ухаживать и прислуживать - ее маленькая, нежная рука клала подушки так осторожно и искусно в желаемое больной положение, она так хорошо понимала капризы старой женщины, что никто другой, как только она, не мог угодить донне. Сын ее, Олимпио, увидев свою добрую мать на смертном одре, вдруг сделался серьезным и нежным. Он имел доброе, верное сердце, хотя внешне часто казался бесчувственным, диким и свирепым. Он с глубокой печалью переживал предстоящую ему разлуку, разлуку со своей матерью, которую он вместе с Долорес любил больше всего.

Если сердца девушки и юноши были уже связаны, то их любви было дано благословение на смертном одре доброй старой вдовой, которой они закрыли глаза.

Долорес сильно рыдала, встав на колени перед постелью умершей, и Олимпио, глубоко тронутый и старавшийся удержать слезы, прижал к своему сердцу бесхитростную девушку, которая так преданно ухаживала за его матерью. И у смертного одра вдовы они поклялись в вечной любви и обменялись первыми поцелуями, когда благословляющая рука матери распростерлась над ними.

Старый смотритель Кортино тоже вошел в комнату умершей, взял в руку свою шапку и молился, не замечая дочери и Олимпио, стоящих под руку.

Через несколько дней от маленького, окруженного виноградниками домика, который теперь для Долорес был заперт, потянулось через город большое великолепное похоронное шествие; отец ее следовал тоже за доброй донной Агуадо, и Долорес бросила в могилу букет цветов, которые она сама вырастила и любила.

Вечером Олимпио пришел в скромное жилище смотрителя замка, он, благородный дон, к безродному старику, который был этим очень польщен. Они сидели друг подле друга и разговаривали. Потом посещения Олимпио стали гораздо чаще, ему было приятно проводить время у старого смотрителя и у его дочери, которую Олимпио горячо полюбил.

Долорес чувствовала иногда нечто вроде упрека совести за то, что она скрывает свою любовь от отца, но она сама первой ничего не хотела говорить, надеясь, что это сделает Олимпио.

Долго все проходило счастливо и мирно, пока молодой дон Агуадо не познакомился с одним итальянцем, живущим в Мадриде, и вместо того чтобы поступить в войска королевы - старый Кортино ничего другого и не ожидал от Олимпио, - он однажды пришел, чтобы проститься, и объявил, что через генерала Кабрера вступает в войско дона Карлоса! Долорес от испуга побледнела, увидев лицо отца.

- Святой Антонио! - вскричал старый Кортино. - Благородный господин, что натолкнуло вас на такую несчастную мысль? Ваш сиятельный отец стоял за королевский дом, а вы хотите идти к мятежникам.

- Королевы имеют достаточно хороших защитников, - отвечал Олимпио, который под темным рыцарским плащом носил уже мундир карлистов, - я хочу посвятить свои силы слабейшим! Кто же, Кортино, дал право королю Фердинанду VII посадить на престол свою дочь? Женодержавие для меня ничто! Я иду под знамена Кабрера!

Долорес залилась слезами.

- Подобный поступок с вашей стороны мне не нравится, благородный дон, - сказал с серьезным покачиванием головы старый смотритель, - не плачь, дочка, когда мы, мужчины, говорим между собой. Ступай, оставь нас одних.

- Вы суровы и ворчливы, старый Кортино, - хотел было Олимпио заступиться за свою возлюбленную, но Долорес знала своего строгого в такие минуты отца, потому и вышла из комнаты, преклонив голову.

- Я ничего не могу вам приказывать, благородный дон, - говорил смотритель, который, видимо, был тронут, - но если бы вы спросили у меня совета, то получили бы иной. Я, конечно, старый солдат и незнатный кавалер, как вы, но сердце у меня на своем месте, и я сказал бы вам: не ходите в банду дона Карлоса - пристаньте к королевским войскам. Однако все случилось наоборот, и я не могу сделать ничего другого, как пожелать лично вам всего лучшего. Я вас очень любил, благородный господин, потому что я знаю вас с малолетства, и радовался, глядя на вашу смелость и мужественный облик, теперь же это все прошло. - Старый смотритель махнул рукой и отвернулся, чтобы скрыть свое огорчение. - Теперь все кончено. Пречистая Дева, помоги вам!

- Старик, - вскричал Олимпио и протянул свои руки, - посмотрите же еще раз сюда. Разве вы не хотите на прощание подать мне вашу руку?

- Я не могу видеть того, что вы носите под плащом, дон Агуадо, - возразил старик, отвернувшись, - руку же свою я охотно подам вам на прощание. Дай Бог, чтобы в один из дней, который буду прославлять, встретил бы вас в ином виде, чем сегодня.

- Еще одно, Кортино, - заговорил Олимпио мягким голосом, держа за руку старика, - у меня еще кое-что есть на сердце. Сегодня должно быть все высказано, потому что, кто знает, встретимся ли мы еще когда-нибудь.

- Будем надеяться, в другом мундире.

- Так вы карлисту Агуадо не вручите и руку вашей дочери?

- Что вы говорите, благородный господин, руку моей дочери...

- Я люблю вашу Долорес, Кортино, и она меня любит - это я и хотел вам высказать, прежде чем уйти. Вы делаете удивленный вид, глаза ваши мрачно блестят.

- Никогда, благородный господин, Кортино не отдаст руку своей дочери карлисту - будь это сам дон Карлос. Скорее я пущу себе пулю в лоб, чем изменю тем, кому всю свою жизнь служил верно и честно! К тому же вы знатный дон, древней богатой испанской фамилии - я же смотритель мадридского замка, а это совсем непристойно, мой благородный господин. Я вас очень любил, люблю и теперь еще, но выкиньте из головы мою Долорес. Быть вашей супругой она не может, для вашей...

- Позвольте, Кортино...

- Дайте мне высказать, мой благородный дон. Жаль отдать ее вам в куртизанки. Распростимся, наши дороги сегодня расходятся, прошлое минуло.

- Вы странный и суровый старик! Если я люблю вашу дочь и поклялся ей в верности, то в этом вы ничего не можете изменить. Я люблю ее честно, Кортино, слышите, честно! Этим все выражено. Теперь же прощайте! Надеюсь, что мы встретимся.

Старый смотритель оцепенел, не поднимал своего взора, чтобы не видеть ненавистный мундир, который носил Олимпио. Отвернувшись, он пожал протянутую ему руку, но не проронил ни слова, между тем как молодой карлист, закутавшись в свой плащ, оставил комнату.

В последующие дни старый Кортино безмолвно ходил по коридорам замка; внизу, в своем жилище, он бывал мало, как бы избегая говорить с Долорес об Олимпио и об их отношениях; он допускал, что мог быть несправедливым и вспыльчивым и потому не хотел встречаться с дочерью. Кроме того, бросив на нее быстрый взгляд, он заметил, что Долорес была бледна и изнурена печалью.

Она распростилась с доном Олимпио. Тот был в веселом расположении духа, чтобы не увеличивать страдания плачущей девушки, и обещал ей вскоре возвратиться и перед Богом и людьми сделать своей женой, а она уже давно поклялась верно ждать Олимпио. Теперь же ее терзали скорбь, тоска и боязнь; и глаза Долорес, этой прекрасной девушки, которою всякий любовался, часто были красными от тайных слез, которые она в тихие ночи проливала о возлюбленном.

Так проходили месяцы. Никакого известия, ни одного поклона не было послано Долорес. Она не знала, жив ли еще Олимпио, но уповала на Деву Марию.

- Злосчастная война, - сказала она про себя, когда старая хранительница серебра исчезла в здании замка, - скорей бы ей конец! Это вечное кровопролитие, эти убийства и борьба за победу и честь! Если б это касалось меня, если б я была королевой, то протянула бы руку сыну дона Карлоса и через бракосочетание положила бы конец ужасной междоусобной войне! Но, Долорес, и ты бы это сделала? Если ты отдашь свою руку сыну инфанта, тогда ведь ты должна будешь отказать милому Олимпио и, таким образом, будет ли хорошо молодой королеве? Она будет по-прежнему любить другого. О Матерь Божия, сколько же горя и борьбы на земле!

Долорес, стройная, черноглазая девушка, лицо которой прежде было таким цветущим, а теперь от тоски побледнело, села на старый резной стул возле убранного цветами окна и взяла работу, чтобы разогнать мучительные мысли; она была образцом милого, невинного существа. Черты лица дочери смотрителя выражали уныние, в ее глазах чудились прекрасные качества ее сердца: верность, преданность и смирение, но их освящала любовь, пылавшая в ней.

Она сидела у маленького окна комнаты и пела народную песню. Голос ее был нежен и прекрасен, когда она пела. Работа спорилась в ее руках.

- Так я и думал! Она уже опять сидит, поет и томится печалью о знатном господине, что перешел к жалким изменникам, которых земля зря носит! - раздался вдруг сердитый, резкий голос, внезапно прервавший песню.

Долорес испуганно оглянулась... В дверях стоял отец, держа в руке большую связку ключей.

- Как мне тяжело, лишь только я подумаю, что из тебя вышло, - продолжал он, - я всегда молчал и ни на что не обращал внимания. Но люди меня уже спрашивают, что случилось с Долорес, которую никто не узнает. Что мне им отвечать?

- Не сердись на меня, - сказала Долорес и подошла к отцу, у которого было грозное выражение лица, - ты ведь все знаешь! Сказать тебе, что я сокрушаюсь об Олимпио?

- Не говори мне об изменнике, - вскричал взволнованно старый смотритель, - я ничего не хочу о нем больше слышать, и ты забудь его! Разве я не должен стыдиться, сознавая, что дочь, моя плоть и кровь, сокрушается о карлисте?

- Отец, ты говоришь не то, что думаешь. Я знаю, что ты тоже любишь Олимпио.

- Я любил его, да, Долорес. Я его любил, как своего сына, теперь же он для меня мертв. Нет, еще хуже, чем это! Если бы он был мертв, нам всем было бы лучше.

- Ужасно! Его смерть - это и моя смерть. О, помилуй, отец мой.

- Я должен отречься от тебя и проклясть, если ты не забудешь твою любовь! Я не могу любовницу карлиста назвать своею дочерью, - вскричал в гневе и в отчаянии старый смотритель. - Выбирай, выбирай между твоим отцом и Олимпио!

Долорес, терзаемая такими жестокими и страшными словами старого отца, упала перед ним на колени и протянула к нему свои руки. Прежде чем смотритель смог ответить и Долорес подняться с колен, раскрылась дверь и в комнату вбежал придворный курьер.

- Эй, Кортино, скорей в портал! Королевы едут из Аранхуэса, карлисты разбиты, весь двор возвращается! Молодая королева и графиня Евгения счастливо вызволены из рук трех отважных предводителей! Слава Пречистой Деве! Самого яростного ведут сюда алебардщики. Он должен идти в подземелье, а через три дня на эшафот.

Старый Кортино быстро подошел к курьеру, который принес такое радостное известие; его только что серьезное и сердитое лицо быстро прояснилось и, когда Долорес встала, он сказал:

- Святой Антонио, известие меня поддержало! Карлисты разбиты, весь двор опять здесь, и виновный в оскорблении ее величества пойман - это ведь истинное благословение. Подождите только одну минуту!

Смотритель забегал взад и вперед в восторге и радости.

- Подождите, я только надену праздничный сюртук, ведь это радость... карлисты разбиты... изменник пойман!

Долорес, безучастно стоявшая рядом, тоже услышала известие, приведшее ее отца в такое радостное волнение, что он едва мог найти свои вещи, бывшие всегда у него на месте; она поправила свои темные, мягкие волосы, и из больших прекрасных глаз, с длинных ресниц закапали слезы. Казалось, известие это заключало в себе нечто печальное.

Ужасное предчувствие овладело дочерью смотрителя, когда она подошла к окну и через благоухающие розаны взглянула на двор замка. Отец, следуя за курьером, спешил в вышитом золотом мундире к порталу на свое место. Отчего же Долорес так внимательно смотрела, как бы ожидая нечто ужасное? Ведь она часто видела придворный въезд в замок. Что так сковало ее тело?

Между тем во двор въехали экипажи, сопровождаемые многочисленными алебардщиками, шлемы и латы которых ярко блестели на солнце. Королева благосклонно кланялась присутствующим. Вскоре прибыли кареты с придворными дамами и кавалерами, многие из последних были на лошадях; потом прислуга, обоз с багажом; казалось, что въезду не будет и конца. Наконец-то во двор замка въехал экипаж. Затем показались новые ряды солдат - это были алебардщики герцога Витторио. Долорес узнала их. Она приподнялась, чтобы увидеть, кого они ведут в цепях, слышалось ужасное бряцание. Это был предводитель карлистов, о котором уже рассказывал придворный курьер. Но кто? Войско приблизилось, была минута мучительного ожидания. И вдруг Долорес увидела пленника королевы, раздался пронзительный крик, и дочь смотрителя замка упала в обморок!

Среди блестящей стражи герцога Витторио гордой и твердой походкой, несмотря на цепи, обременявшие его, шел дон Олимпио Агуадо. Старый Мануил Кортино, увидя это, закрыл лицо руками.

Олимпио Агуадо был посажен в подземелье и как государственный преступник передан смотрителю Кортино.

VII. СТО ПРОТИВ ТРЕХ

Теперь мы должны еще раз возвратиться к той ночи, в которую три отважных офицера дона Карлоса насильно увезли с собой упавшую от страха и ужаса в обморок королеву и придворную даму Евгению Монтихо.

Это была такая романтическая, даже неслыханная проказа, что три карлиста, удаляясь во весь опор со своей ценной добычей из замка Аранхуэса, едва могли скрыть свою радость и удовлетворение. Они не надеялись даже при таком смелом расчете на скорую и полнейшую удачу в выполнении их рискованного плана. Они были теперь в прекрасном расположении духа, когда с маркизом Монтолоном впереди, словно с форейтором, как это подобает королеве, достигли равнины и по ней с быстротой ветра скакали взапуски.

Исчезновение королевы и Евгении не могло в замке долго оставаться незамеченным. Придворные и слуги, без сомнения, исходили с факелами весь парк, тщательно ища пропавших. Но от них и следов не осталось.

Маркиз не упускал из виду все направления, так как ему известно было, что Конх, генерал королевы, находится со значительным войском на дороге в Толедо, чтобы там соединиться с Нарваэсом и отбросить карлистов в ущелья Сьерры-де-Гвадарамо.

Молодая королева, которую крепко держал в своих руках итальянец Филиппе, при этом в совершенстве владеющий своей лошадью, находилась все еще в состоянии беспокойства. Евгения, которую на своем сильном скакуне с нежностью держал Олимпио, напротив, казалась совершенно беззащитной в руках ее похитителя, если только счастливый случай не освободит ее из плена, в который она так неожиданно попала.

Она и Изабелла, как сказал Олимпио, оказывается, приглашены к дону Карлосу, королю лесов. Какой бы ужасной участи подверглись они, если б действительно попали в руки дяди молодой королевы! Какие были бы последствия этого плена! Дон Карлос, имея в своих руках Изабеллу, мог бы продиктовать условия мира и занять испанский трон, полководцев королевы отправить в тюрьмы или в ссылки... и Нарваэса, которого она любила, тоже. Эта мысль так овладела Евгенией, что она, оценив опасность, пришла к решению во что бы то ни стало спасти себя и королеву из рук похитителей. Но как бы ей удалось это? Как беспомощны две слабые девушки в руках таких смелых предводителей карлистов! Только если б счастливый случай вывел на их дорогу королевский отряд, если б Нарваэс, возвращаясь в Толедо, увидел трех всадников и преследовать их, то это могло быть для пленниц спасением. Чтобы из Аранхуэса спешили им на помощь, ожидать было нечего, так как там не смогли бы догадаться, кем и куда они были увезены.

Действительно, положение, в котором находились Изабелла и Евгения, было отчаянное и ужасное! Все дальше удалялись они на быстрых лошадях карлистов от увеселительного дворца, все скорее исчезала всякая надежда на спасение, все боязливее осматривала Евгения равнину и с сильно бьющимся сердцем молилась Пресвятой Деве.

Олимпио с возрастающим удовольствием смотрел на прелестную добычу, которую он вез с собой, он должен был себе признаться, что фрейлина Монтихо в страхе казалась еще прелестнее, чем он находил ее раньше.

Ее озабоченно и печально смотрящие по сторонам глаза, ее густые белокурые волосы, ее восхитительный стан - все это молодой дворянин видел так близко, что не мог не удивляться красоте Евгении. Этому способствовало и романтическое мерцание, окружавшее пленницу как первую красавицу света.

Об опасностях не думали ни он, ни его товарищи, по крайней мере, они не боялись последствий, потому что на каждом шагу был риск, с которым они встречались и которому многократно вынуждены были подвергаться.

- Исчезло ваше опасение, графиня? - подскакав к Филиппо, спросил Олимпио Евгению. - Вы находитесь в руках дворян.

- Все мои опасения касаются ее величества, - прошептала фрейлина. - О, эта ночь ужасна!

- Предайтесь вашей участи, графиня, я ручаюсь, что вам не будет нанесено ни малейшего оскорбления.

- Я теряюсь от страха за ее величество, разве вы не видите, что она, как мертвая, покоится на руках всадника? И страшит далекий путь, который нам предстоит.

- Пожалуйста, подождите еще немного, потом вы сможете приказать, если пожелаете отдохнуть.

- Только из-за королевы умоляю я вас об отдыхе, - тихо сказала Евгения Олимпио, - вы привезете дону Карлосу труп.

- Ваше опасение рисует перед вами грустные картины, графиня, молодая королева не умрет от этой вынужденной поездки. Ваше желание исполнится, по ту сторону каштановой рощи мы будем ждать утра.

Евгения вздохнула. Всевозможными средствами она хотела прервать ненавистную поездку, надеясь, что появится какая-нибудь возможность на спасение.

- Сжальтесь и остановитесь у рощи, - попросила она дона Олимпио, который теперь обратился к итальянцу, чтобы под каштанами, у которых маркиз и он прежде ожидали возвращения Филиппо, дать слабой королеве возможность прийти в себя и обеим похищенным дамам предоставить покой.

Клод направился, как бы имея то же намерение, прямо к роще, и таким образом итальянец, который охотнее продолжал бы ночью свой путь, должен был подчиниться, хотя это ему не нравилось. Он был убежден, что Изабелла и без этого досрочного отдыха придет в себя, и он боялся, что это могло иметь самые плохие последствия. Но вокруг не было заметно никакого признака близости неприятеля, и он решил после нескольких часов, на протяжении которых будет сторожить пленниц, требовать продолжения пути.

Три всадника приблизились к роще, не ожидая ничего необыкновенного. Прежняя удача их плана все больше порождала в них веру в безопасность, так что они охотно демонстрировали себя перед обеими прекрасными пленницами учтивыми кавалерами, которые после такой короткой дороги уже готовы были предоставить им отдых.

Маркиз поскакал в рощу, осмотрительно объехал ее, прежде чем его товарищи успели ссадить на мох своих прекрасных пленниц, и объявил, что он не нашел ничего подозрительного, что бы могло помешать отдохнуть здесь несколько часов.

Только Филиппо соскочил с лошади, как Изабелла пришла в себя и, увидев вблизи незнакомого итальянца, издала негромкий крик ужаса, тогда к ней подошла Евгения, которой Олимпио уже помог сойти с лошади. Бедная придворная королевы, утешая, обняла ее. Изабелла немного успокоилась, увидев около себя свою подругу, но потом начала громко рыдать и, узнав об опасности, и вспомнив случившееся, упала на грудь Евгении.

- Не бойтесь, ваше величество, - прошептала молодая графиня Теба, - еще не все потеряно. Я надеюсь, что нас спасут, если бы мы какими-либо средствами могли помешать нашему непредвиденному путешествию.

- Ты самая верная моя подруга, - сказала тихо Изабелла.

- Притворитесь очень больной и слабой, ваше величество. Наши похитители как истинные кавалеры обратят на это внимание, выполните мою просьбу, не робейте, - шептала Евгения, - я не робею. - Затем графиня к этому громко добавила: - О святые, вы колеблетесь, ваше величество, я умру от страха... Боже мой!

В то время как карлисты привязывали своих лошадей в тени деревьев, Евгения подвела безутешную молодую королеву к кустарникам, составляющим край рощи. Она положила голову Изабеллы, вновь упавшей без чувств, на свои колени и попросила карлистов не трогать их, но доставить королеве на некоторое время покой, на что, как она надеялась, они охотно согласятся.

Это было совершенно естественно и безопасно, так как обе девушки не были в состоянии убежать от своих похитителей, и последние, после краткого совещания, согласились на просьбу графини.

Сами же они хотели с трех сторон стеречь рощу в то время, пока похищенные предавались отдыху. Хотя вокруг, насколько позволял полумрак, ничего не было заметно похожего на опасность, все-таки друзья хотели принять все меры предосторожности и потому, удалившись от отдыхающих дам, стали караулом вокруг рощи, лежавшей среди обширной, необитаемой равнины,

Евгения подвела молодую, отчаявшуюся королеву, которая не осмеливалась уже больше надеяться на всякое спасение, к кустарникам, находившимся на краю рощи. Она убедилась, что Олимпио и Филиппо легли в мох на склоне на равном от них расстоянии и что маркиз де Монтолон перешел на другую сторону рощи. Это было так удобно, как только возможно, но все-таки для них это не могло иметь никакой пользы, так как невозможно было убежать от трех врагов, которые со своих мест видели всю окрестность.

Несмотря на это, графиня думала о пути к спасению. Как королева, так и она, были хорошими наездницами, так что если бы она и Изабелла подкрались к лошадям офицеров, на которых, казалось, последние не обращали внимания, вскочили на них и ускакали бы прежде, чем неприятели в состоянии были помешать им, то они бы спаслись. Евгения решилась бы на такую смелую попытку к освобождению, но королева?

Изабелла тихо плакала. Она все еще не могла свыкнуться с мыслью, что она пленница! Прежде королева на все решалась быстро, но в этом положении она казалась совершенно разбитой. Нечего было и сомневаться, что карлисты дадут им для отдыха только короткое время, и потому нетерпение Евгении становилось все мучительнее. Она намерена была шепотом сообщить королеве свой план, как совсем близко от них у толстого каштанового дерева зашелестели листья, как будто там вдруг зашевелилось человеческое существо.

Евгения вскочила, она думала, что к ним приближается кто-нибудь из карлистов, но те лежали на своих местах. Каштановое дерево, за которым что-то пошевелилось, стояло у самого края леса и почти между Олимпио и Филиппо.

Изабелла тоже испугалась и тихо вскрикнула, когда темная человеческая фигура показалась у ствола дерева. Евгения смело поднялась. Она тотчас узнала в неожиданном пришельце монаха, разговаривающего в Аранхуэсском парке с генералом Нарваэсом. Это ободрило ее.

- Ваше величество, - шепнула она испуганной молодой королеве, - это монах, он спасет нас. Мы не должны пренебрегать им.

Показавшаяся фигура откинула немного назад свой клобук и в знак осторожности и молчания приложила к губам палец. Потом подождала, чтобы удостовериться, близко ли стерегущие карлисты и не слыхали ли они крика Изабеллы. Олимпио и Филиппо не шевелились. Тогда монах осторожными шагами приблизился к обеим с нетерпением ожидавшим его девушкам.

- Вы попали в руки постыдных искателей приключений, - сказал монах, - доверяйте мне. Меня тоже обманул такой же карлист, и я ношу монашескую рясу, только чтобы от них скрыться и чтобы им мстить. Посмотрите.

Монах раскрыл свое темное одеяние и снял клобук, так что ясно обрисовалась фигура девушки.

- Маскировка, - тихо проговорила Евгения, очень удивленная, королеве. - Посмотрите, ваше величество, монах, который прежде нам встречался, - девушка.

- Ради всех святых, осторожно, - прошептала Жуана, - если Филиппо нас услышит и меня здесь найдет, то мы все пропали. Я пришла в рощу в то время, как вас привезли сюда три всадника, я поклялась убить этого Филиппо. И его смерть послужит вам спасением. Я быстро укрылась за этот толстый ствол, чтобы узнать, что с вами будут делать эти смелые карлисты. Нарваэс недалеко. Если я отсюда, не будучи замечена карлистами, через поле поспешу на дорогу, ведущую из Аранхуэса в Толедо, то я его еще застану.

- О, сделайте это, поспешите к Нарваэсу, скажите ему, что королева и Евгения Монтихо попали в руки своих врагов. Он не замедлит сделать все для нашего спасения, он благороднейший военачальник, которого только носит земля.

Жуана с любопытством, почти с безмолвным состраданием взглянула на Евгению.

- Вы любите его, - прошептала она, - не лишитесь счастья вашей жизни так же, как и я, привязывая свое сердце к мужчине, примите мое предостережение. Однако теперь я поспешу, чтобы призвать на помощь и освободить вас из рук Филиппо. Приложите все усилия, чтобы еще некоторое время удержать здесь этих карлистов, которые хотят увезти вас в плен. Это вам удастся, если вы умны и ловки, потому что эти три предводителя не предчувствуют, что кто-нибудь теперь отнимет у них их драгоценную добычу. Я раньше знала, что они вынашивали смелый план. Я знаю Филиппо Буонавита. Недаром я предостерегала генерала Нарваэса. Не робейте! Я вас спасу!

- Спеши, девушка, - произнесла королева, прислушивавшаяся с большим вниманием к словам Жуаны, - ты не останешься без вознаграждения.

Жуана не слушала больше обещаний Изабеллы. Она, казалось, очень хотела погубить этих трех карлистов. Быстро завернулась она в монашескую рясу и стала незаметно пробираться за деревьями, чтобы достигнуть края рощи.

Изабелла и Евгения с волнением следили за ее движениями. Как ловкая и шустрая кошка, прошмыгнула она через кусты и достигла того места, которое одинаково было далеко, как от подстерегающего Филиппо, так и от менее внимательного Олимпио. Темное одеяние монаха и его осторожность помогли ему выбраться из рощи. Он ложился на землю и полз и таким образом остался незамеченным.

- Слава Пречистой Деве, - шептала Евгения, - теперь у меня другая надежда, ваше величество. Эта девушка смела и ловка! Нам следует здесь задержать врагов на несколько часов, и это нам удастся, если вы притворитесь изможденной и больной. Они не смогут проигнорировать ваш недуг, а нам главное - выждать время.

- Я хочу последовать твоему совету, - тихо ответила Изабелла и легла, положив свою голову на руки Евгении.

Монаха уже не было видно - казалось, как будто призрак, он бесследно пропал во тьме ночи. Какое-то время спустя Евгения заметила, что маркиз подошел к своим обоим приятелям и пригласил их немедленно продолжать поездку. Олимпио и Филиппо тоже поднялись, три офицера тихо между собой разговаривали, но все еще не было слышно или видно приближающейся помощи. Что, если Жуана не застала генерала Нарваэса... Олимпио подошел к девушкам.

- Извините, - сказал он, - нам нельзя больше отдыхать, мы должны ехать.

- Еще невозможно, - решительно возразила Евгения. - Вы - кавалер? Королева еще не в состоянии продолжать путь, сами посмотрите, как она изнурена и больна! О, уважьте и сжальтесь, мой благородный дон, или вы хотите нас убить?

Олимпио подумал немного - озабоченное лицо прекрасной Евгении произвело на него впечатление. Казалось, что Олимпио находил во фрейлине Монтихо большое очарование, поэтому слова ее поколебали его решимость. Он не почувствовал, что графиня, чья красота его очаровала, стала для него сиреной, которая прельстила его на погибель.

- Вы много требуете, донна, - сказал он нерешительно, - наша предосторожность требует продолжать путь перед рассветом.

- Посмотрите, моя повелительница не может подняться! Вы не будете так бесчеловечны, чтобы и далее везти за собой обессилевшую.

Олимпио, казалось, благосклонно отнесся к ее словам, но тут подошел Филиппо.

- Нельзя оставаться дольше, - нетерпеливо закричал он, - скорее вперед, иначе беда, - и, обратившись к Олимпио, тихо прибавил: - Клод уверяет, что вдали слышен шум приближающихся войск, и мне тоже так показалось, когда я приложил свое ухо к земле.

Молодая королева поднялась, опираясь на Евгению, она чувствовала, что была беззащитна во власти врагов и что от Жуаны нечего ждать никакой помощи. Графиня с королевой, которую она подвела к опушке леса, была уже наготове, когда топот приближающихся лошадиных копыт стал ясно слышен.

Филиппо, вскочивший на своего рысака, поскакал по опушке рощи, чтобы посмотреть, что означал этот шум, между тем как Клод и Олимпио держали своих лошадей наготове, чтобы при действительной опасности немедленно вскочить в седла.

Изабелла тревожно пожала руку Евгении, и, полная беспокойного ожидания, крепко прижала ее к себе другой рукой. Послышался голос генерала Нарваэса.

- Занять рощу, - раздалось в ночной тьме довольно ясно, чтобы могло быть услышано всеми обитателями рощи. Щелкали курки многочисленных винтовок. Со всех сторон ясно был слышен топот копыт.

- Измена! - вскричал вернувшийся Олимпио. - Нас окружают! На лошадей - нужно выдержать борьбу!

Прежде чем увидим, как геройски сражались в эту минуту карлисты, мы должны в нескольких словах объяснить, каким образом совершилось это молниеносное нападение.

Нарваэс, возвращаясь из увеселительного дворца в Толедо, не мог отказаться от незначительного изменения своего маршрута, чтобы, если только возможно, напасть на след трех опасных врагов. Он наткнулся на авангард генерала Конха, который состоял почти из ста хорошо вооруженных всадников, с которыми он продолжал теперь свои розыски, между тем как армия остановила свой форсированный марш в Толедо.

По счастливому случаю, три похитителя из войска карлистов не встретились на своем пути от Аранхуэса к роще с авангардом Нарваэса, поэтому монаху удалось за несколько тысяч шагов от леса попасть на королевские форпосты, где он немедленно, по его желанию, был представлен генералу.

Нарваэс узнал девушку. Он услышал от нее, что три всадника с похищенными дамами находились в роще, и тотчас же повел своих сто человек под мраком ночи к тому месту, на которое ему указала Жуана.

Маленький лесок легко было обложить. Превосходство силы предрешило исход схватки. Сотня воинов под предводительством опытного Нарваэса бросилась на трех карлистов - офицеров, которые за несколько минут, без сомнения, могли бы спастись, но единогласно предпочли борьбу. Они не могли предположить, что им трем придется сражаться против ста отлично вооруженных солдат, но даже если б они и знали о численном превосходстве врага, то не замедлили бы начать бой, который происходил у рощи. Это было не в первый раз, когда они противопоставляли превосходящей силе противника свою удаль и мужество.

Пока карлисты прицеливались из своих винтовок, Изабелла и Евгения убежали в чащу, чтобы там найти защиту. Вслед за тем грянули ружья.

Олимпио, увидев генерала Нарваэса, повернул свою лошадь в ту сторону, где находился последний, между тем как Филиппо и Клод де Монтолон бросились почти на двадцать человек атаковавших их солдат. Была жаркая битва, разгоревшаяся на опушке леса. Королевские воины вскоре почувствовали, что они имеют дело с опытными и смелыми бойцами, потому что после нескольких минут понесли большие потери.

Олимпио сражался как лев, и казалось, как будто направленные на него пули отскакивали от него. Темень ночи для него была благоприятна, а его подвижность стала причиной того, что пули пролетали мимо, не задевая его. Олимпио думал о Нарваэсе, с которым давно желал помериться силой, но сперва он должен был проложить себе к нему дорогу, так как генерал, озабоченный обстановкой, скакал вокруг рощи и теперь только приблизился к сражающимся.

Олимпио бросил свою винтовку, так как невозможно было и думать о том, чтобы ее зарядить, когда со всех сторон наступают враги. И оба свои пистолета он разрядил - трое из его врагов поплатились своими жизнями. Теперь он выдернул свою саблю и вступил с нею в сражение.

Нарваэс видел, что карлисты произвели ужасное опустошение среди его людей, и он должен был признаться, что это сильно распалило его, и, наконец, ему удалось по убитым найти себе дорогу к Олимпио, который послал ему приветствие и пригласил к борьбе.

Столкновение, происшедшее теперь, было очень сильным. Нарваэс бросил пистолеты и также вытащил саблю, чтобы иметь со своим врагом одинаковое оружие. Так кинулись Нарваэс и Олимпио друг на друга, чтобы помериться силой и мужеством!

Но генерал королевы был бы убит доном Олимпио Агуадо, если бы не подскакали к нему двое из его людей, увидев, что Нарваэс был в смертельной опасности. Прежде чем Олимпио смог оборониться против этих двух и отправить их на тот свет, сабля одного из солдат ранила его в правую руку, в то же время пуля сразила под ним лошадь. Сделав дикий скачок, та упала, придавив ногу храброго наездника.

Олимпио, не будучи в состоянии сражаться правой рукой, взял саблю в левую и все еще сильно отбивался ею, хотя мертвое животное удерживало его на месте. Между тем Филиппо и маркиз безостановочно бились со своими врагами, но они сознавали невозможность стать победителями. Потому они решились, причинив чувствительный урон королевскому войску, пробиться. Сражаясь, они искали Олимпио и увидели, как он изнемогал от наседавших солдат. С истинным мужеством бросились они на врагов, окружавших упавшего, но, приняв Олимпио за убитого, смело пробились через обступившее их войско и достигли свободной равнины.

Нарваэс приказал преследовать их, между тем как дона Олимпио, который был ранен и лежал под свой лошадью, он взял в плен. Если бы не гибель лошади, то вряд ли генерал дожил до этого весьма сомнительного триумфа увидеть в своих руках смелого Олимпио.

Пленный был, как и весьма утомленная молодая королева и от ужаса закрывшая глаза графиня Евгения, еще ночью увезен в Аранхуэс, где все находились в мучительном страхе.

Когда на другой день из Толедо от Конха пришло радостное уведомление, что карлисты после упорного боя отброшены, то Мария-Христина и Эспартеро решились со двором возвратиться в Мадрид.

VIII. ВЕРМУДЕЦ, МАДРИДСКИЙ ПАЛАЧ

Королева, возвратясь в покои мадридского королевского замка, после такого опасного приключения чувствовала себя больной. И Евгения казалась утомленной и жалкой, потому что только теперь проявились неизбежные отрицательные последствия пережитого страха и потрясения.

Но Мария-Христина была в страшном гневе и легко достигла того, что спустя уже несколько дней был вынесен смертный приговор пойманному преступнику, виновному в оскорблении ее величества, который находился в подземелье замка. Странный рассказ о похищении молодой королевы тайно и тем усерднее переходил из уст в уста. Со стороны двора употреблялись все усилия, чтобы его скрыть.

В испанской столице начало уже смеркаться. Наступил канун того дня, когда публично на плацу Педро в Мадриде должна была совершиться казнь дона Олимпио Агуадо. Последние лучи заходящего солнца золотили бесчисленные купола церквей и охватывали багровым пламенем окна высоких зданий.

По уединенной большой дороге в вечерние сумерки ехали верхом из Ла-Манча в Мадрид два всадника, закутанные в черные плащи. Прекрасным их лошадям, казалось, не шло плестись шаг за шагом, как при погребальной процессии, потому они беспрестанно фыркали и нетерпеливо поднимали и опускали свои головы.

Оба всадника были серьезны и молчаливы. Свои черные, остроконечные шляпы они надвинули на глаза и, если бы выглядывающие из-под их плащей концы сабель из чистого золота не показывали, что они носят под темным покровом, то их могли бы принять за дурных путников, с которыми на большой дороге встречаются неохотно.

Вскоре перед ними открылся королевский город со своими тысячами острых колоколен, которые, подобно мачтовому лесу, возвышались в заходящем солнце и выступали высокими куполами Святого Исидора и Святого Франциско. Правее от Мадрида они заметили скит святого Исидора, маленькую часовню, высоко почитаемую жителями города. У одной группы деревьев, вершины которых затеняли большую улицу, они сделали привал.

- Еще светло, Филиппо, - сказал один всадник, - обождем здесь, пока не стемнеет. Нам нужна предосторожность. Если нас узнают, не будет спасения Олимпио! Мы спокойно так далеко пробрались, теперь же должны подумать о цели приезда - об освобождении пленного Олимпио.

- Я горю нетерпением, Клод, - отвечал итальянец.

- У тебя слишком горячая кровь! Подумай, что мы должны проникнуть в королевский замок, который хорошо охраняется, - сказал серьезный, храбрый маркиз, не забывающий никогда об опасностях, которые им как карлистам угрожали в Мадриде, - я питаю надежду на дочь смотрителя замка. Я знаю, что эта девушка любит Олимпио!

- Тогда, без сомнения, она нам поможет, - рассуждал Филиппо, - нет лучше союзника, чем влюбленная девушка, к тому же если она дочь тюремщика!

- Не забудь, что эта Долорес должна сделать выбор между своим отцом и Олимпио! Если она освободит пленника королевы, который осужден на жестокую кару, то она погубит своего отца, ведь он отвечает за того. Это тяжелая борьба, которая предстоит ее сердцу, и мне нелегко вовлечь в нее бедную девушку. Если без ее помощи возможно освободить Олимпио из подземелья, тогда...

- Оставь бесполезные размышления, Клод, - прервал Филиппо маркиза де Монтолона, - без девушки освобождение немыслимо! Если тебе и удастся тайно пробраться в замок, то как же ты хочешь тогда проникнуть в подземелье, в особенности же открыть железные двери, которые так крепко закрывают старые тюремные камеры. Нет, нет, ты должен оставить свои бесплодные мысли. Олимпио должен быть вызволен из рук королевской партии, это намерение нас сюда привело, и тут не нужно долго размышлять.

Маркиз молчал. Он чувствовал, что Филиппо был прав, но, несмотря на это, он не мог отделаться от мысли о душевной борьбе, предстоявшей девушке.

В то время как итальянец в диком своеволии не имел к подобным мыслям никакого сочувствия, душа Монтолона была тронута глубже и серьезнее, может быть, потому, что его прошлое проложило путь к этому. По его прекрасному, благородному, серьезному взгляду часто можно было заключить, что это прошлое было весьма трогательно и в сердце этого благородного человека задело струны, которые при воспоминании часто еще колебались и уныло звучали. В тихие минуты, когда никто не обращал на маркиза внимания и никого не было вблизи, тяжкие впечатления давно прошедшего времени, казалось, так глубоко проникали в его душу, что кроткие, прекрасные глаза делались влажными и на его серьезном лице являлись следы прискорбного воспоминания. Если тогда кто-нибудь к нему подходил, то он обыкновенно своей нежной и красивой рукой стирал со лба морщины и скрывал предательские слезы.

Маркиз никогда не говорил о своем прошлом. Даже Филиппо и Олимпио, его вернейшие друзья и сподвижники, до сих пор не проникли в грустные тайны жизни маркиза Клода де Монтолона. На нем заметны были только последствия их: они сделали его кротким; через них он стал великодушным, бескорыстным, благородным человеком, который с истинной храбростью соединил в себе все прекрасные качества мужчины, почитавшего дружбу как высочайший и святейший дар богов. Наверное, он узнал в этой жизни, что любовь из-за корыстолюбия не может быть такой чистой и свободной, как дружба.

Начало уже смеркаться, когда оба карлиста, закутавшись в свои плащи и проехав опасную дорогу до самых ворот Мадрида, чтобы снасти пойманного Олимпио, все еще находились под тенью деревьев на большой дороге.

- Ночь настает, - сказал Филиппо, беспокойный итальянец, - мне кажется, что нам надо поспешить!

- В эту ночь Олимпио еще не сошлют или не передадут палачу, - вслух размышлял маркиз.

- Нет ничего хуже, как доверять этой Марии-Христине, Клод, меня одолевает мучительное беспокойство о нашем друге.

- Так отправимся, Филиппо! Пречистая Дева, помоги нам освободить Олимпио, не совершив преступления!

Итальянец медленно затянул поводья своей лошади, которая так же нетерпеливо, как и ее господин, прискакала к Толедскому мосту, ведущему через реку Мансанарес. И маркиз тихо подъехал к мосту, проследовал через него за своим спутником, Филиппо. Затем, спустившись немного с крутой улицы, они подъехали к школе тореадоров, бойцов с быками.

Наконец приблизились они к серым каменным воротам Толедо, которые представляют главный вход в Мадрид и ведут в улицу Толедо. Они беспрепятственно вошли в последнюю и постучались в один из домов, которых кругом было много, чтобы оставить в нем своих лошадей, и остальную часть пути продолжать пешком.

Закутавшись в свои плащи, шли они по мрачной, страшной улице, оканчивающейся площадью Де-ла-Себада, которая с некоторого времени была переименована в площадь Педро. Достигнув большого, окруженного домами плаца, они увидели, что на середине его устраивались подмостки. Филиппо при виде этого невольно остановился. Он узнал, несмотря на царившую вокруг темноту, помощников палача, которые ревностно занимались сооружением подмостков.

- Per Dio, - пробормотал он, - это худой признак, Клод.

- Что такое? - тихо спросил маркиз.

- Там устраивают эшафот, - отвечал итальянец, указав на середину плаца.

Это был ужасный факт для переодетых офицеров из войска карлистов. Худая встреча - Филиппо был прав.

Помощники палача стаскивали с запряженной двумя мулами телеги окровавленные доски. Другие вкопали уже в землю несколько столбов и по наставлению одного весьма высокого, одетого в черное платье мужчины наколачивали на них доски.

Удары молотков жутко отдавались в тишине ночи, и можно было наблюдать, как проходящие мимо с боязливым видом отворачивались от постройки, подымающейся посреди плаца. Филиппо не ошибся! Во мраке только что наступившей ночи устраивали эшафот. Высокий, одетый в черное мужчина с длинной седой бородой, стоявший на страшных подмостках, был Вермудец, мадридский палач, который получил приказание к будущему дню приготовиться к исполнению кровавого приговора.

Старый Вермудец привык к тому, чтобы быть аккуратным, если нужно было служить закону. Он стоял серьезно и важно, руководя работой своих помощников и удостоверяясь в безопасности и крепости эшафота; работа шла без перерыва. Палач стоял у колоды, в середине которой была гладкая прорезь для шеи осужденного, а по бокам находились крепкие ремни, которыми его притягивали.

Старый Вермудец привык к своей кровавой должности. Более тысячи голов отсек он у приговоренных в течение своей долголетней службы, и про него говорили, что он никогда дважды не поднимал своего блестящего топора. На вид палач был почтенным и величественным. Холодное, мертвое спокойствие лежало в чертах его лица, обросшего седой бородой.

Помощники его исполняли свою работу с грубыми шутками. На них были черные брюки и пестрые рубашки с засученными рукавами. На их головах с растрепанными, длинными волосами красовались красные горилласки*. (Свешивающиеся на сторону шапки.) Уже четыре угловых столба и пол эшафота были готовы, и теперь, тщательно сделав тяжелую колоду, подручные палача приступили к широким ступеням, ведущим к последней. Черное сукно, которым обтягивали страшную постройку, было уже приготовлено, и работа быстро шла к завершению.

Не говоря между собой ни слова, Филиппо и Клод, как бы имея один и тот же вопрос, приблизились к старому Вермудецу, который не обращал никакого внимания на проходящих мимо, ибо был занят только эшафотом.

- Эй, старик, - обратился к нему маркиз, - вы палач, как я догадываюсь.

Вермудец взглянул и безмолвно осмотрел с ног до головы закутанных в плащи господ.

- Да, господин, - сказал он без всякого изменения в выражении своего, как из камня высеченного, лица.

- Скажите, старый друг, вы, как я вижу, устраиваете черный трон, - продолжал Клод де Монтолон. - Вам работа заказана к утру?

- К раннему утру! Через несколько часов вы увидите площадь Педро заполненной любопытными. Мадридский народ постоянно стекается на такое зрелище.

- Per Dio, мы тоже бы рады посмотреть, старик, - заявил Филиппо. - Кто же это такой, кого вы на целую голову сделаете короче?

- Вы, должно быть, издалека пришли сюда, - сказал Вермудец, рассматривая обоих господ, - что вы спрашиваете меня об этом! Предводитель карлистов, Олимпио Агуадо, рано утром взойдет на эшафот.

Маркиз должен был собраться с духом, чтобы при этих словах не выдать себя.

- Олимпио Агуадо. - повторил Филиппо, побледнев, - он должен быть казнен!

- Вы удивляетесь этому, господин? Если бы он был простым солдатом, тогда был бы расстрелян. Но он считается мятежником и к тому же еще он виновен в оскорблении ее величества, поэтому попадает под топор Вермудеца. О, господа, не ужасайтесь так, я уже скольких генералов отправил на тот свет, когда суд произносил приговор. От этой руки пала голова Piero, мой топор казнил генералов Леона и Борзо. Почему же не должен мне повиноваться и предводитель карлистов Олимпио Агуадо!

Клод и Филиппо обменялись многозначительными взглядами.

- Он и еще кое-кто другой, кто этого сегодня не предчувствует, - сказал Вермудец странным пророческим голосом, - уже с гордым видом осмотрел эшафот, если бы я сделался его врагом, то через короткое время и он попал бы в мои руки!

- Пресвятая Дева, избавь нас от вас, - полушутливо, полусерьезно сказал итальянец и потянул за собой маркиза.

Мадридский палач посмотрел им вслед и опять обратился к своим помощникам, которые покрывали теперь окровавленные доски черным сукном.

- Ради святого креста, - шептал Филиппо, с мрачным видом идя с Клодом, - мы придем в последнюю минуту.

- Этого я не думал! Олимпио в руках палача! Этого не должно случиться, или я умру с ним!

- Время худое, Клод, слышишь? Башенные часы бьют полночь, - тихо сказал итальянец, - к утру окружат его монахи, и в шесть часов на дворе замка будут находиться войска, чтобы оказать Олимпио последние почести.

- Клянусь всеми святыми, я выбью его из их толпы и освобожу! Мы придем в самую пору!

- Еще одно. Что ты думаешь о графине Евгении Монтихо? - спросил итальянец. - Попытаемся через нее достигнуть освобождения Олимпио? Она может всего добиться через королеву.

- Не нужно никакого прошения, никакой милости, мой друг. Я освобожу пленника из замка, хотя бы ценой моей жизни! Старый Вермудец должен хоть раз напрасно наточить свой топор. Олимпио не должен пасть от руки палача, лучше я подам ему свой меч, чтобы он сам мог себя им пронзить.

Оба господина достигли плаца Де-Палацио и увидели перед собой большой четырехугольный замок с его бесчисленными окнами и балконами. Налево от них простиралась низкая, серая долина, которая отделялась от Мадрида протекающей перед замковым парком рекой Мансанарес, и простирается от ворот святого Винсента до ворот Сеговии. Направо от них лежал бугор El-Peztil, у подножья которого находились боковые постройки дворца.

На этой стороне замка, украшенной колоннами коринфского ордена, находились трое ворот со сводами. Между ними взад и вперед ходили часовые, держа в руках оружие, - их размеренные шаги глухо раздавилась на мраморных ступеньках портала. Филиппо и маркиз повернули во двор правого флигеля замка, в котором они надеялись отыскать лазейку во дворец.

IX. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ ПРИГОВОРЕННОГО

Старый смотритель замка, Мануил Кортино, который был так строг к своей дочери и проклял ее любовь, который оттолкнул сына донны Агуадо, когда тот поступил к карлистам, этот, по-видимому, такой суровый и требовательный человек был молчалив и мрачен. Он должен был вести в темницу Олимпио, которого он все-таки еще любил!

Престарелому смотрителю замка за всю его жизнь ничто не было так тяжело, как этот час и это приказание! Но он должен был повиноваться. Его обязанность была для него превыше всего. Он принес бы ей в жертву и Долорес, свое единственное дитя! Но его сердце обливалось кровью при мысли, что Олимпио, государственный изменник, был его пленником, этот мужественный, прекрасный, сильный Олимпио, который мог бы быть одним из первых офицеров королевского войска, а теперь должен был пасть от руки палача.

Кортино ходил молчаливым и сгорбленным. Он не говорил ни одного нежного слова ни своей дочери, заплаканных глаз которой не хотел видеть, ни Олимпио - тот казался суровым и холодным. Только что позволяли ему его обязанности, то он исполнял по отношению к пленнику, и более ничего.

Когда Кортино услышал приговор суда, о котором знал раньше, что Олимпио на следующий день должен быть публично казнен на площади, то, конечно, он должен был крепко стиснуть зубы, чтобы остаться господином своей скорби. Он совсем не спускался в свой нижний этаж. Долорес услышала ужасное известие от старой Энсины. Казалось, что он боялся за состояние своей дочери и не мог быть к ней суровым, так как ведь все на следующий день должно было кончиться.

Смотрителю замка принесли вино, которое пленнику полагалось в последний вечер. Старый Кортино получил все для последней трапезы преступника и должен был быстро выйти из караульни гвардии, которая была над его жилищем, в пустой коридор, чтобы никто не видел, что силы ему вдруг теперь отказали. Но он подавил свое смущение и постарался опять сделаться жестоким при мысли, что тот, к кому он теперь должен идти, был карлист, государственный изменник!

Итак, держа в одной руке вино, в другой ключи и свой фонарь, начал спускаться он по ступенькам, которые вели к подвалу замка, что находился глубоко под часовней во флигеле, в котором помещались караульная гвардия и его жилище. Старик должен был спуститься, пройти через многочисленные низкие повороты и затем опять идти по старой каменной лестнице, которая вела к тюремным камерам замка.

Скверный, удушливый, гнилой воздух переполнял эти глубокие подвалы, в которых ходы со сводами жутко освещались красноватым, мерцающим светом его фонаря. Здесь внизу была постоянная ночь, только в продолжение дня через маленькие, обнесенные решетками окна проникал скудный свет в камеры, тогда как в проходах царил вечный мрак.

Смотритель подошел к одной из низких железных дверей, находившихся по обе стороны коридора. Он выбрал из своей связки ключ и отпер тяжелую, маленькую дверь, послышался отвратительный, пронзительный звук. Кортино вошел в камеру Олимпио, узкую и низкую, в ней было совсем темно, так как уже наступила ночь. Жалкая кровать, стол с черным распятием и один стул - вот все, что заключала в себе камера, в которую проник свет фонаря.

Олимпио сидел на своей кровати и казался углубленным в свои мысли. Теперь он очнулся. По нему было видно, что он не был угнетен своим заключением, он и теперь еще был сильным и прекрасным юношей, которого боялись враги и которого любили друзья.

Конечно, перед его глазами могла бы предстать другая картина. Олимпио видел в своих грезах, как это часто случалось в последние дни, прекрасный образ графини Евгении, который произвел на него глубокое впечатление и незаметно вытеснил из сердца милую, прелестную Долорес. Казалось, что он только и думал о той, которую недавно носил на своих руках. Теперь же он видел перед собой старого, серьезного смотрителя замка.

Старик опустил фонарь на пол и приблизился к столу, чтобы поставить на него принесенное им вино рядом с кружкой для воды и хлебом. Олимпио наблюдал за каждым движением смотрителя.

- Как, Кортино, - сказал он, поднявшись, - что это значит? Вы приносите мне вино? Так действительно правда, что приближается мой последний час?

- Это так, благородный господин, приготовьтесь и откажите вашу душу Матери Божьей - перед утром прочтут вам приговор, что вам за государственную измену топором отрубят голову.

- Топором, Кортино, вы неправду говорите! Нет, ложь никогда еще не выходила из ваших уст, честный старик! Значит, меня хотят казнить, как бесчестного преступника? Меня хотят передать палачу?

- Это так, как вы сказали, дон Олимпио, - отвечал старый смотритель, - теперь конец вашему геройскому поприщу, на котором вы так много ждали себе лавров. О, если бы вы послушались старого Кортино!

- Без упреков, старик! Я знаю, что вы всегда желали мне добра. Я знаю тоже, что ваша Долорес меня очень, очень любила. Но я не был этого достоин, Кортино!

- Не говорите мне этого! Кто бы сказал мне это, тот имел бы дело со мной, даже если бы это были вы сами! Вы были прекрасный кавалер и прямодушный дон, каких только Мадрид заключал в своих стенах. Не рисуйте себя дурным передо мной, мой благородный господин, я знаю вас лучше!

С видом, выражавшим смущение, посмотрел Олимпио на старика, который так ревностно его защищал и отстаивал. Высокий, сильный юноша при мерцающем свете фонаря казался еще внушительней. Он протянул к смотрителю замка свои руки.

- Простите мне все, что я сделал вам и вашей дочери, Кортино! Передайте от всего сердца мой поклон Долорес и скажите ей, чтобы она обо мне много не грустила, потому что я этого не заслуживаю.

Я - беспокойный, неверный, дикий искатель приключений! Жизнь в армии ничего мне не обещала, и также я был бы, наверно, плохим мужем. Только скажите ей это, Кортино, слышите? Скажите Долорес, чтобы она не плакала обо мне! Но если она захочет принести умершему Олимпио букет из ее розанов на могилу, которую она будет искать в стороне у стены, где лежат самоубийцы и казненные, - там, Кортино, где разрастается плевел и не раздаются молитвы, тогда, говорю я, она сделает доброе дело для Олимпио Агуадо, который некогда ее очень любил. Да, Кортино, скажите это Долорес - тогда, может быть, хоть одна душа придет на мою могилу, чтобы за меня помолиться.

- Не одна, мой благородный господин, две придут, это - Долорес и ее отец, - вскричал теперь старый смотритель, у которого от печали навернулись слезы и сильно билось сердце. - Две придут, и ваша могила не должна быть опустелой, ее должны украшать самые лучшие цветы и лавровое дерево, хотя вы и ходили с карлистами. Я не знаю, отчего это, но в последние дни мне постоянно приходит на память ваша сиятельная мать, мой благородный господин.

- Молчите, Кортино, не напоминайте мне в эту ночь о моей матери! Слава Богу, что она не дожила до завтрашнего дня. Это удивительно, Кортино, чем становишься старше, тем больше узнаешь добродетелей и всемогущество промысла! Прежде я плакал у гроба моей матери и сокрушался, что она так рано отправилась в мир иной, теперь только я узнаю, почему это случилось! Прощайте, добрый старик, и поклонитесь от всего моего сердца Долорес. Милая девушка закрыла глаза моей матери! Слышите, Кортино, передайте ей этот поцелуй, который я запечатлел на вашей щеке! Теперь же оставьте скорби. В случившемся ничего нельзя изменить!

- Чтоб это я еще пережил, - говорил старик совершенно невнятным голосом, затем, ободрясь, он взял свой фонарь. - Не имеете ли еще какого-нибудь желания, или дела, или приказания, мой благородный господин? - спросил он, вытирая глаза.

- Да, Кортино, хорошо, что вы мне об этом напомнили! Домик, в котором умерла моя добрая мать, я завещаю вам и Долорес.

- Благодарю за вашу любовь, мой благородный господин, но мы, конечно, не перейдем в него.

- Почему, старик? Но если когда-нибудь вы будете жить милостынью и не в состоянии больше будете исполнять свою службу, тогда в окруженном виноградниками домике вы с Долорес могли бы жить хорошо, я думаю.

- Прекрасно, дон Олимпио, но вы забываете, что ваше состояние... - Старый смотритель остановился.

- Да, об этом я не подумал, Кортино! Все конфисковали! Тогда, конечно, я более ничего не имею! Последнее же мое желание: не гневайтесь на меня и передайте мой поклон Долорес. Прощайте!

Олимпио с глубокой признательностью пожал руку старого прямодушного смотрителя; даже фонарь затрясся, так глубоко был тронут Мануил Кортино этим последним прощанием со своим пленником. Он вышел через низкие двери и быстро их запер. Старый отставной солдат, может быть, за всю свою жизнь не испытал такой тяжелой сердечной борьбы, как в эту последнюю ночь карлиста Олимпио Агуадо!

В то время, когда внизу, в подвале, происходила эта трогательная сцена, Долорес сидела в комнате нижнего этажа, решетчатое окно которой выходило на большой двор замка. Она не зажигала свечей и стояла у маленького обвитого розанами окна. Цветы поникли своими верхушками, словно бы скучая, как и Долорес, ведь она совершенно забыла свои розаны и не поливала их, чего обыкновенно никогда не случалось с ней; они могли теперь все, все повянуть. Долорес больше не находила в них удовольствия.

Девушка стояла и смотрела своими прекрасными, помрачневшими и печальными глазами во мрак наступившей ночи. Темнота была ей приятна, теперь она могла совершенно спокойно думать и мечтать.

Плакать она не могла. Казалось, что слезы ее вдруг совершенно иссякли. Олимпио был осужден на смерть, последняя ночь его наступила.

Ей показалось вдруг, что к окну, у которого она находилась, кто-то приближался тихими осторожными шагами. Кто же ходил еще по дворцу! Опять сделалось тихо, и Долорес не обратила на это больше внимания, так как бывало иногда, что какая-нибудь любовная чета имела свои тайные свидания в столь поздний час ночи. Но через короткое время на дворе снова зашумело, и теперь Долорес ясно видела, что возле самого окна присела, скорчившись, черная фигура.

В другое бы время девушка при виде этого громко закричала от испуга - но странно, теперь она не знала никакого страха! Казалось, что тоска этой ночи отняла у бедняжки его весь. Она внимательно посмотрела на стоявшую на коленях фигуру и узнала теперь очертание мужчины, одетого в черный плащ.

- Сеньорита Долорес, - раздался тихий голос.

- Матерь Божья, что со мной случится, - шептала Долорес, не узнавая голоса и не догадываясь, кто появился у окна.

- Сеньорита Долорес Кортино, - раздалось яснее, - если вы внизу, в комнате, так дайте мне скорее знать.

- Кто это называет меня по имени? - спросила девушка.

- Вы одна, сеньорита? Вблизи нет вашего отца, смотрителя замка?

- Кто вы такой, кто из окна хочет сделать вход? Конечно, я одна, потому и говорите!

- Никто не может нас подслушать? То, что я имею вам сказать, никто не должен слышать.

- Так вы?.. - спросила вдруг Долорес, подумав о возможности, которая до сих пор ей не приходила в голову, и подойдя ближе к окну.

- Маркиз Клод де Монтолон, карлистский офицер! Теперь я весь в ваших руках, и достаточно одного вашего слова, чтобы и меня передать палачу, - прошептал стоявший у окна на коленях.

- О святые, никто не может вас там увидеть и найти! Чего хотите вы, благородный дон?

- Я все сделаю для Олимпио, которого хочу спасти.

- Матерь Божья, что я слышу!

- Все удастся, если вы захотите мне помочь, сеньорита!

- Чувства мои в смятении, - прошептала Долорес, поправляя обеими руками свои темные волосы. - Вы хотите спасти Олимпио?

- Потому и пришел я сюда, сеньорита! Но мы должны поспешить! Дон Филиппо ожидает нас с лошадьми на El-Pertil, около пятидесяти шагов отсюда. Если удастся нам освободить пленника из камеры, то через несколько часов он с нами будет далеко от Мадрида.

- Из камеры, - повторила Долорес, которая была поражена вдруг предложенным ей планом.

- Ваш отец, смотритель замка, имеет ключи, - шептал Монтолон.

- Вы рассчитываете, что я тайно должна взять ключи и открыть камеру,

- Вы только должны дать мне ключи, остальное предоставьте мне.

- Но мой отец, - говорила тихо Долорес, в душе которой действительно началась борьба, которую предвидел маркиз.

- Бедная девушка! Найти бы мне другое средство! Если бы приговор не должен был исполниться в наступающий день, то я не приготовил бы для вас этой борьбы.

- Мой отец обязан отвечать за пленников королевы. Что мне делать?

Клод де Монтолон от отчаяния ударил саблей о землю, он очень жалел Долорес!

- Скройте все! Отца вашего ни в чем не обвинят, если поутру не будет пленника и если он поклянется, что не отпирал дверь. Олимпио может быть освобожден с помощью поддельного ключа, - сказал он тихо.

- Да, да, вы правы, я должна его спасти, он не может умереть, - прошептала беспомощная девушка, - меня бьет дрожь. Мне кажется, что в моем сердце происходит борьба: что победит - справедливость или несправедливость? О Матерь Божья, что это за мучение!

- Время идет! Ни одной минуты мы не должны терять - уже за полночь!

- Я должна спасти моего Олимпио, вам нужны ключи. Если только никто не увидит вас на дворе...

- Никто не знает, что маркиз де Монтолон здесь, у вашего окна, меня скорее сочтут за вашего любовника! Где смотритель замка?

- Тише, прочь, я слышу его шаги, он возвращается из тюрьмы.

Предводитель карлистов исчез от окна. Тотчас после этого вошел в комнату Мануил Кортино. Он поставил на стол фонарь и положил около него ключи. Долорес видела, что он был взволнован.

- Я пришел от Олимпио, - проговорил он уныло, - состоялось последнее прощание! Он посылает тебе свой поклон.

Долорес поколебалась, не зная, что делать от безысходности и печали. Она видела своего отца глубоко тронутым и огорченным, она должна была скрыть от него намерение освободить своего любовника. Мучение, какое она претерпевала, было невыразимо! Рыдая, упала она на грудь старого отца, он понял, что она плакала об Олимпио. Что было вернее этого мнения?

- Мужайся и положись на Матерь Божью, - сказал он низким голосом, - она даст нам силу и спокойствие! Аминь!

Долорес почти задыхалась от печали и слез! Но она ничего не могла рассказать отцу о своем плане, хотела все сделать по совету друга, который не побоялся никакой опасности, чтобы сюда проникнуть.

Старый смотритель снял с гвоздя другие ключи и, словно искал еще занятия, чтобы рассеять свои мысли, ушел из комнаты. Долорес хотела его догнать, удержать и все ему рассказать, но она опустила в изнеможении свои белые руки.

Через несколько мгновений маркиз опять показался у окна.

- Скорее, ради всех святых скорее, сеньорита, иначе все пропало, - торопливо прошептал он.

Долорес подошла к столу, трясущимися пальцами взяла ключи, она была бледна, как смерть, и лихорадочно возбуждена. Девушка прислушалась, никто не идет. Как тень, подошла к окну.

- Я опять принесу вам их, сеньорита, - сказал Клод де Монтолон, осторожно беря ключи.

Сказал... и быстро скрылся, между тем как Долорес, закрыв лицо руками, рыдала. Внутренний голос говорил ей, что теперь жизнь ее на распутье и что ей предстоит пережить что-то ужасное.

X. БЕГСТВО

В это время при Мадридском дворе происходили очень странные дела, которые отчасти, в особенности для несведущего, носили таинственный характер, но, однако, все могли быть сведены к весьма естественной причине.

Не только распространившиеся в народе слухи о появлении Черной Звезды, но и удивительные события, происшедшие позже, долго составляли предмет разговоров.

Как рассказывали солдаты, стоявшие на часах в королевском замке, часто в полночь дух умершего короля Фердинанда VII ходил по длинным коридорам. Молва подтверждала, что привидение постоянно выходило из парка, тихо минуя проход, и затем исчезало во флигеле королевы-матери. Смелые солдаты уже несколько раз окликали его, но никогда не получали ответа.

По старым преданиям, которые все еще находят в народе верующих, почти каждый замок имеет свои легенды о привидениях; и странствующего короля часовые больше не трогали. Хотя он им казался очень страшным, они предпочитали не нарушать его покоя.

Незадолго до ночи, о которой мы рассказываем, молодой офицер из гвардии королевы, дон Франциско Серрано, встретил странное явление на перекрестке коридоров. Но храброму офицеру пришлось не совсем хорошо, так как привидением, пронзившим саблей Серрано, был не кто другой, как отставной лейб-гвардеец Мунноц, возлюбленный королевы-матери, который представлял эту комедию, чтобы беспрепятственно и неузнанным входить в покои Марии-Христины.

Дон Серрано получил вразумительное предостережение не беспокоить больше привидений замка и был отослан в армию, что, конечно, ему было кстати, так как там он нашел случай отличиться. Без сомнения, ему было бы гораздо хуже, если бы молодая королева Изабелла не находила удовольствия в общении с прекрасным, вежливым доном и потому не взяла его сторону против своей очень разгневанной матери. Тень короля между тем продолжала странствовать.

Когда маркиз де Монтолон исчез от окна Долорес, генерал Нарваэс, принесший в Мадрид точное известие о победе над карлистами, имел аудиенцию у Изабеллы, при которой, кроме старой дуэньи Мариты, находилась только графиня Евгения.

Нарваэс был очень милостиво принят молодой королевой, и теперь ей доставляло большое удовольствие просить его проводить фрейлину Монтихо через коридор замка до ее покоев. При этом Изабелла подтрунивала над своей подругой, так что Евгения хорошо поняла, что означал прощальный взгляд молодой королевы.

- Я даю его тебе в проводники, чтобы ты имела случай побыть с ним четверть часа наедине, в то время как он проводит тебя до твоих комнат.

- Благодарю, ваше величество, - проговорила Евгения, кланяясь своей царственной подруге, когда Нарваэс также прощался с молодой испанской королевой.

- Ведь вы знаете, генерал, что в нашем замке являются всякого рода привидения, поэтому для нас истинное утешение, если вы проводите графиню Теба до флигеля больной инфанты Луизы, моей дорогой сестры, - говорила Изабелла, отпуская Нарваэса и Евгению. - Еще одно! Ради всех святых не трогайте привидений.

Генерал раскланялся, в знак согласия отвечая улыбкой королеве, и оставил будуар.

Прекрасная графиня льстила себя надеждой, что Нарваэс, на котором останавливался ее взгляд с тем порывом, который порождает первая, пылкая любовь, теперь также оказывает ей свое обожание. И эта мысль совершенно разволновала Евгению, когда она под руку с возлюбленным оставила флигель королевы, чтобы возвратиться в свои покои, находившиеся во флигеле инфанты.

Нарваэс был весьма внимательный кавалер. Он не мог не согласиться на все для завоевания расположения к себе подруги молодой королевы.

Точно как любящее сердце старается относиться благосклонно ко всему, что ему встречается, так и Евгения была склонна принять любезность генерала за признание его взаимной любви. Он предложил ей, идя по длинным, уединенным коридорам, свою руку, и Евгения приняла это с тайным чувством невыразимой радости.

Так шли они через тускло освещенные ходы флигеля и приблизились к покрытой дорогими коврами лестнице, которая спускается в перекресток, разделявший четыре флигеля и соединявший главный вход с маленьким двором, а парк с большим двором замка.

Чтобы достигнуть флигеля, в котором жила инфанта Луиза, нужно было, идя от королевы, пройти проход, который из парка вел к покоям королевы-матери, к караульной гвардии и во двор замка. Грудь Евгении сильно вздымалась, когда она рядом с Нарваэсом спускалась по лестнице.

- Ошибаюсь ли я, или сердце ваше действительно так сильно бьется, мадонна? - тихо спросил генерал. - Теперь мы приближаемся к перекрестку.

Графиня не могла тотчас найти ответа, она чувствовала, что ее сильное волнение выдавало ее.

- Конечно, - вздохнула она наконец, - перекресток, через который дует сквозной ветер и в котором так мрачно, всегда влияет на меня как-то неприятно.

- Вы со мной, вам нечего бояться, графиня.

- С вами, дон Нарваэс, я готова пройти катакомбы, - отвечала Евгения шепотом, - ведь вам мы обязаны освобождением из рук того человека, который взойдет завтра на эшафот. Но все это вызывает во мне чувство какого-то необъяснимого страха, - прибавила прекрасная графиня и, побуждаемая страхом и любовью, крепко прижалась к руке генерала.

Они достигли перекрестка, мрачного и неприветливого, на котором не видно было ни одной человеческой души. Нарваэс думал не о графине, опиравшейся в эту минуту на его руку, но о другой красавице. Ослепляла ли его власть, или прельщала рано развившаяся фигура Изабеллы, но ее образ всюду преследовал молодого генерала, между тем как Евгения предавалась надежде, что Нарваэс любит ее так же горячо, как и он любим ею.

Вдруг графиня еще крепче прижалась к руке генерала, и легкий крик испуга вырвался из ее прекрасных уст. В ту минуту, как они проходили через перекресток, заскрипела дверь, которая вела из парка в замок, и в ней показалась фигура человека в длинном черном плаще и испанской остроконечной шляпе, надвинутой на глаза, напоминавшая короля Фердинанда, когда тот отправлялся на тайные похождения или возвращался после них в замок.

Нарваэс проследил за испуганным взглядом графини и также увидел появившийся призрак у двери из дворцового парка.

- Я бы заговорил с привидением, мадонна, - прошептал, улыбаясь, генерал, - если бы ее величество не приказала оставлять их в покое и дать им полную свободу прогуливаться по дворцу. Поэтому не бойтесь призрака, графиня. Если мы не тронем его, он тоже не навредит нам.

Взгляд Евгении все еще был устремлен на темную фигуру, подошедшую к перекрестку, когда они проходили, спеша, к украшенным золотом ступеням лестницы, ведущей в покои придворных дам. Ничем непоколебимая смелость генерала, руку которого она так близко чувствовала около себя, его ироничная улыбка и ее горячая любовь к нему скоро преодолели в графине страх, и она быстро стала приближаться с ним к лестнице, устланной коврами, между тем как призрак пошел дальше по перекрестку.

Приблизившись к флигелю королевы-матери, не остановленный стражей, прохаживающейся взад и вперед, призрак, оглядевшись, направился не к ступеням, ведшим в покои Марии-Христины, а к маленькой лестнице в подвал,

Это был маркиз де Монтолон, смелый, рассудительный человек, который разыгрывал в эту ночь роль герцога Риансареса, что было нетрудно, так как последний уже несколько часов находился у королевы-матери, и можно было спокойно носить его маску. Одно, что тревожило маркиза, - был вопрос, каким способом увести Олимпио из замка. Он сам мог легко вернуться прежней дорогой и выйти во двор замка, если бы не пожелал перелезть через забор, но как быть с пленным королевы?

Аллея, слившаяся с одной стороны с парком, вела с другой стороны в караульную гвардии, через которую можно было выйти во двор замка. Клод знал, что в караульне всегда находилось несколько офицеров, и потому было невозможно идти этим путем.

В главном квартале также стояла стража, которая пропустила бы его, приняв за тень короля Фердинанда, но не преминула бы задержать Олимпио.

Да поможет нам святой Бернардо! - прошептал маркиз и, спускаясь по лестнице, вынул из-под плаща маленький потайной фонарь, затем осторожно прошел мимо квартиры смотрителя замка, находившейся тут поблизости, и стал спускаться по скользким ступеням в подвал, где находилась камера его заточенного друга.

Маркиз остановился и стал прислушиваться, не шевелится ли что-нибудь наверху или внизу, и потом только пошел по коридору, по обеим сторонам которого виднелись железные двери арестантских камер. Он знал, что теперь нельзя было терять ни минуты, потому что в этот же час мог явиться один из судей или духовников, чтобы прочесть заточенному приговор или совершить над ним соборование. Он быстро вынул из-под плаща ключи, которые вручила ему Долорес.

- Олимпио, - воскликнул он негромко, - сюда пришел Клод де Монтолон, чтобы освободить тебя. Отзовись, в какой ты камере?

Одну минуту господствовала прежняя тишина.

- Клод де Монтолон, - раздался глухой голос вблизи затаившегося маркиза.

- Ради всех святых, Олимпио, постучи в дверь, которая отделяет тебя от меня.

В эту минуту заточенный, казалось, уже не сомневался больше в том, что здесь был действительно маркиз. Он постучал, и Клод поспешил к двери, за которой сидел Олимпио. Он быстро перепробовал несколько ключей и наконец нашел подходящий; ключ со скрипом повернулся в старом замке, дверь подалась - и приятели бросились друг к другу в объятия.

- Возможно ли! Ты здесь! - проговорил Олимпио, понизив голос. - На что ты решился ради меня!

- Я выполнил только свою обязанность, - ответил маркиз, поднимая потайной фонарь, чтобы посветить своему другу, - но не будем терять ни секунды. Последуй за мной. Через час, может быть, уже будет поздно.

- Мог ли я думать, что ты придешь сюда, чтобы освободить меня, - сказал тронутый Олимпио, крепко пожимая руку своего друга. - О Клод, это такая услуга, на которую способен только ты.

- Пустяки! - пробормотал маркиз. - Филиппе хотел оспорить у меня право освободить тебя, но он слишком вспыльчив, поэтому ты видишь здесь меня, между тем как он ждет нас в лошадьми на El-Pertil. Следуй за мной. Теперь еще надо вывести тебя из замка.

- Где ты достал ключи?

- Теперь не время спрашивать об этом, мой друг. Уйдем скорее отсюда.

Олимпио вышел в коридор подвала. Клод снова запер железную дверь камеры и затем пошел вперед к лестнице, что вела в верхнюю часть замка.

До сих пор все удалось лучше, чем даже маркиз ожидал. Но теперь настала самая опасная минута. Клод убедился, что Олимпио закутался в длинный черный плащ, похожий на его, но недоставало шляпы, а между тем он был хорошо известен не только всем жителям замка, но и караульным, тогда как маркиза не все могли бы легко узнать. Поэтому, не медля ни минуты, он снял свою шляпу и передал ее другу, прося надеть ее и надвинуть поглубже на лоб.

- Что же наденешь ты, чтобы скрыть лицо? - спросил Олимпио шепотом.

Клод приложил палец к губам.

- Не заботься обо мне, - прошептал он и стал подниматься по лестнице.

Когда они оба прошли мимо квартиры смотрителя замка и готовились уже выйти на перекресток, маркиз остановился и, схватив Олимпио за руку, начал прислушиваться.

- Черт возьми, - пробормотал он, и глаза его мрачно заблестели, - кажется, сюда идут судьи, чтобы посетить тебя в камере.

Клод был прав - наверху ясно послышались голоса и шаги нескольких человек.

- Мы погибли, - прошептал Олимпио.

- Еще нет. Следуй за мной скорей, мы спрячемся вот за тем выступом.

- Они спустятся и найдут пустую камеру.

- До тех пор мы уже должны быть далеко отсюда. Смотритель замка не так-то скоро найдет ключи.

- Черт возьми! Так у тебя ключи Кортино.

- Тише, - прошептал маркиз и повел за собой Олимпио в один из углов подвала, быстро спрятав фонарь под плащ.

Глубокий, непроницаемый мрак покрывал в эту минуту лестницу и все пространство. Вдруг раздался голос Мануила Кортино - Олимпио узнал его.

- Позвольте, господа, - сказал старик, - пройти мне вперед и посветить вам.

- Сделайте одолжение, господин смотритель, - послышался голос первого судьи.

Слабый свет проник до выступа, за которым стояли Клод и Олимпио. Они были в ужасной опасности; если им не удастся воспользоваться следующей минутой для бегства, они погибли.

- Осторожно, благородные доны, - сказал Кортино. Маркиз, едва заметно высунув голову из-за угла, взглянул на то место, где они только что стояли; он увидел судей, закутанных в длинные темные плащи, из которых первый нес в руке свернутый пергамент. Смотритель замка светил внизу, чтобы они не оступились. За ними следовали монахи в рясах. Все шли к арестанту Агуадо, чтобы прочесть ему приговор и приготовить его к смерти. Когда они спустились с лестницы и достигли коридора, смотритель замка сказал, что отправляется за ключами.

- Потрудитесь подождать здесь, господа, пока я вернусь, - сказал Мануил Кортино. - Оставляю вам фонарь, я найду дорогу без огня.

- Хорошо, господин смотритель, - ответил первый судья, и после того как один из монахов принял из рук Кортино фонарь и пошел с ним вперед, все общество последовало за ним.

Маркиз похвалил себя за то, что снова запер дверь камеры после освобождения из нее Олимпио, но в то же время представил себе положение бедной Долорес, которая должна была видеть, как ее отец напрасно ищет ключи.

- Уйдем скорее отсюда, - прошептал он, обращаясь к другу, и оба стали быстро подниматься по ступеням. - Проходи мимо караульных, не оглядываясь, через главный вход, - сказал Клод. - Я попробую пройти через караульню королевской гвардии, так как офицеры, кажется, все крепко спят. Как мне кажется, они сегодня праздновали победу, потому что на столе стоит множество опорожненных бутылок. Мы встретимся за забором, где нас ждет Филиппо.

- Ты подвергаешь себя опасности, - сказал Олимпио, колеблясь.

- Если тебе дороги твоя и моя жизни, то поспеши и сделай так, как я тебе сказал, - ответил маркиз.

Олимпио, закутанный в плащ, смело и не оглядываясь, прошел мимо колонн главного портала, за которыми взад и вперед расхаживала стража. Она не осмелилась остановить его, приняв за герцога Риансареса. Могли ли они предположить, что этим обстоятельством воспользовался офицер карлистов, чтобы освободиться из заточения.

Таким образом Олимпио достиг террас. Он направился к левой стене, окружавшей двор, ожидая маркиза под прикрытием темноты.

Клод де Монтолон, увидев, что друг его хорошо исполнил возложенную на него роль, быстрым и твердым шагом подошел к стеклянной двери караульни. Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться, что все офицеры крепко спят, выпив, видимо, несколько лишних стаканов за здоровье армии. Улыбка удовольствия скользнула по красивому, благородному лицу маркиза и, казалось, в голове его созрел еще один план, который он хотел привести в исполнение, так как на это не требовалось много времени.

Он быстро отворил дверь и смело вошел в ярко освещенную комнату. В одном из ее углов стоял стол, на котором находилась протокольная книга стражи, перо и чернила. Не теряя ни минуты, маркиз подошел к столу, взял перо и твердой рукой вписал в раскрытую книгу: "Клод де Монтолон, офицер царя лесов"*. (Так называли дона Карлоса.) Затем он снова положил перо на стол и хотел удалиться из караульни. В это мгновение один из офицеров проснулся и широко раскрытыми глазами и смущенный взглянул на маркиза.

Но последний, вспомнив Долорес и зная, что ему невозможно больше оставаться здесь, отворил дверь, выходившую во двор замка, и в то время как офицер снова погрузился в сон, не обратив внимания на стоявшего перед ним призрака, Монтолон, никем не замеченный, вышел во двор и направился к окну Долорес, чтобы вернуть ключи дочери смотрителя замка; затем он, плотнее закутавшись в свой плащ, вышел со двора и встретился с Олимпио.

Филиппо громко вскрикнул от радости, увидев приближающихся к нему друзей. Он по-братски обнял Олимпио, затем они вскочили на лошадей и поскакали по направлению к плацу Педро, чтобы взглянуть на напрасно устроенный эшафот. Но прежде Олимпио поскакал к домику своей матери, стоявшему у подножья холма и окруженному садиком, сорвал одну из лучших роз и послал ее со старой служанкой прекрасной Евгении в замок.

Клод де Монтолон, видевший это и думавший, что роза предназначается Долорес, похвалил его, когда они выехали из Мадрида, говоря, что без нее для пленника никогда бы больше не блеснул луч свободы. Чувствовал ли Олимпио, влюбленный в прекрасную Евгению, тяжелый упрек, заключавшийся в этих словах маркиза?

В замке настало тяжелое время для Мануила Кортино. Нашли, что пленный королевы исчез каким-то необъяснимым способом. Железная дверь была цела и заперта, и когда наконец вошли в пустую камеру, смотритель замка не поверил своим глазам. Затем он впал в ужасное отчаяние, чувствуя, что на него, готового пожертвовать всем ради выполнения своего долга перед королевой, падает подозрение, будто он освободил пленного, находившегося под его присмотром.

Мануил Кортино был привлечен к суду, но дело это не могло быть еще рассмотрено, так как старый смотритель замка впал в сильную лихорадку и слег в постель.

XI. ПРИДВОРНЫЙ БАЛ

Королева-мать и Эспартеро считали нужным доказать мадридской аристократии и гражданам, что слухи, распространившиеся о молодой королеве, совершенно неосновательны. Для этого предполагалось дать придворный бал для празднования победы Конха над карлистами.

На этот бал были приглашены не только гранды столицы, но генералы и офицеры, находившиеся в то время в Мадриде. Мария-Христина, обнаруживающая всегда и во всем свой ум и проницательность, ловко надела на себя маску великодушия и велела разрушить эшафот в день придворного бала.

История о бегстве нескоро дошла до народа, и поэтому быстрее распространилось известие о том, что регентша отменила наказание. Решение это народ оценил высоко, так как все знали, что заточенный был испанским доном, который, борясь за свои убеждения и сражаясь за них, во всяком случае, был достоин уважения. Рассказы о необыкновенной храбрости трех героев дона Карлоса покорили много сердец, и поэтому все еще больше хвалили великодушный поступок регентши. Таким образом, хитрая Мария-Христина сумела воспользоваться происшествием, чтобы возвысить себя в глазах народа.

Но этого придворного бала, кроме того, желали еще во многих кругах. На нем в то же время должен был в первый раз быть представлен молодой королеве принц Франциско д'Асси приехавший из Неаполя для посещения испанского двора.

Изабелла, которая знала намерение своей матери обручить ее с этим принцем, надеялась встретить на балу любимого дона Серрано. Евгения радовалась встрече с Нарваэсом. Графиня, ее мать, полная ожидания, позаботилась о том, чтобы графиня Мария надела розовый, а Евгения голубой шарф. Нарваэс мечтал увидеть на этом балу молодую королеву и наконец узнать, любит ли она его или действительно предпочитает ему молодого дона Серрано.

Как видно, самые пламенные надежды и желания были связаны с предстоящим празднеством, которое должно было иметь место в великолепном, богатом Филипповом зале и прилегавших к нему покоях.

Число приглашенных было велико, экипажи бесчисленных гостей длинными рядами теснились около портала замка, громадные канделябры которого излучали яркий свет. Какой контраст! Внизу, в подвале замка, бедная Долорес, плачущая у изголовья своего больного отца, наверху в Филипповом зале - ослепительная роскошь.

Этот главный зал, казавшийся необозримым из-за высоких зеркальных стен, был наполнен ослепительным светом множества люстр и канделябров. На середине зала, вмещавшего в себя более четырех тысяч человек, был устроен на это празднество фонтан, вода которого распространяла аромат и приятную прохладу. В углах находились буфеты, украшенные знаменами, где услужливые лакеи подавали шоколад, шампанское, мороженое и сладости.

Этот громадный зал вел в зал для аудиенций, меньшую, круглую комнату, заставленную тропическими растениями, из которой был ход на широкую террасу, выходившую в волшебно освещенный парк. С левой стороны Филиппов зал вел в так называемую раковинную ротонду - длинное, матово освещенное пространство, состоявшее из двух полукругов, разделенных небольшим проходом. Каждый из этих овальных полукругов образовывал прелестный, богато украшенный раковинный грот, в котором бил фонтан и мягкие стулья и диванчики, манили к сладостному отдыху. Эти гроты освещались сверху и представляли волшебное зрелище.

В Филипповом зале уже собралось блестящее общество, разделившееся на группы. Все разговаривали шепотом. Графиня Теба де Монтихо, дочери которой должны были появиться в свите королев, беседовала с богатой герцогиней Лерма, одетой в тяжелое белое атласное платье, украшенное бриллиантами. Генерал Нарваэс расхаживал по залу с молодым герцогом Альба. Серрано разговаривал с Олоцаго. Маленький, невзрачный принц д'Асси - ему на вид было не более двадцати лет, хотя он был десятью годами старше - говорил о чем-то с патером Маттео, который хотел недолго поприсутствовать на празднестве. Немного неуклюжий герцог Риансарес приблизился к только что вошедшему Эспартеро, между тем как кругом расхаживали посланники, генералы и министры кто в простом черном фраке, украшенном орденами, кто в блестящем мундире или любимом костюме испанских грандов: в шитом золотом полуплаще, белых бриджах и доходящих до колен бархатных панталонах.

Королевы со своей свитой долго заставили себя ждать, наконец, появились камергеры, придворный интендант подал капелле знак, и звуки национального гимна возвестили о приближении Изабеллы и Марии-Христины.

Придворные гости, сверкавшие золотом и бриллиантами, образовывали круг; Эспартеро приблизился к высокой двери, чтобы приветствовать молодую королеву, а герцог Риансарес - королеву-мать.

Мария-Христина, все еще красивая женщина с небольшими блестящими черными глазами, была одета в тяжелое бархатное платье желтого цвета, поверх которого была накинута испанская мантилья, между тем как в черных ее волосах блестела бриллиантовая диадема.

Рядом с ней вошла в зал Изабелла, очаровательная молодая девушка, которую превосходила в красоте только следовавшая за ней графиня Евгения. На молодой королеве было розовое атласное платье, убранное белыми цветами. Ее прекрасные темные волосы украшал венок из изумрудов, образовавший впереди маленькую корону.

Обе графини Монтихо были в одинаковых белых шелковых платьях и только в различных шарфах: на графине Евгении был голубой, а на Марии - розовый шарф. Маленькая, грациозная маркиза де Бельвиль, взгляды которой украдкой искали между гостями дона Олоцаго, надела на этот вечер голубое атласное платье, только что полученное из Парижа, сшитое по последней французской моде. И прочие придворные дамы демонстрировали не меньшую роскошь и великолепие костюмов, но все должны были сознаться, что обе молодые графини Теба были лучшим украшением бала.

Евгения осторожно окидывала глазами зал, между тем как королевы приветливо отвечали на поклоны присутствующих и удостаивали некоторых немногими словами; молодая графиня искала того, кого так страстно любила. Взгляд Нарваэса ни разу не встретился с ее взглядами, и ее поразило то, что он, стоя в глубине зала, пристально смотрел на молодую королеву. Изабелла, на губах которой в эту минуту невольно появилась ироническая улыбка, заговорила со своим двоюродным братом, принцем Франциско д'Асси, но взгляд ее был устремлен на стоявшего позади него дона Серрало. Заметил ли это Нарваэс? На его лбу появились складки, и глаза, имевшие иногда суровое, ледяное выражение, мрачно засверкали.

Мария-Христина подала руку возлюбленному, герцогу Риансаресу, который подвел ее к креслам, украшенным короной и поставленным вблизи зеркальной стены для нее, Изабеллы и их свиты. Затем она приняла его приглашение на танец, и вскоре под звуки прекрасной музыки по залу неслись молодая королева с принцем Франциско д'Асси, богатая герцогиня Лерма с Серрано, графиня Теба с молодым, элегантным герцогом Альба, между тем как Евгения была приглашена доном Олоцаго. Она, танцуя и весело разговаривая с ним, заметила, что ее сестра Мария танцевала с французским посланником, а маркиза де Бельвиль с Нарваэсом.

На всех лицах сияли радость и удовольствие. Со свойственной испанцам страстью гости предавались танцам и даже сама Мария-Христина, казалось, находила большое наслаждение в них, хотя герцог Риансарес, как она потом, смеясь, сказала ему, танцевал немного неуклюже.

Изабелла поблагодарила маленького принца, которого она называла в интимном кругу не иначе, как - "своим скучным двоюродным братом из Неаполя", и предпочла принять приглашение более красивого, мужественного дона Серрано, с которым она, с восторгом беседуя, так долго кружилась в танце по зеркальному паркету громадного зала, как будто не могла с ним расстаться.

Герцог Альба сообщил матери обеих графинь, что объявит свой выбор в кадрили. Графиня была в неописуемом восторге. Какой бантик увидит она на его богатом полуплаще - голубой или розовый?

Евгения беседовала с доном Олоцаго, но взглядом следила за маркизой де Бельвиль, которая, вероятно, чтобы отдохнуть после танца, направилась под руку с генералом Нарваэсом к раковинной ротонде.

Лакеи подавали мороженое, фрукты и холодное, пенящееся шампанское.

Эспартеро стоял недалеко от королевы-матери, когда герцог Риансарес, держа в руке недопитый стакан, приблизился к нему.

- Известно ли вам, господин герцог, - начал он, - как сильно взволнованы недавним происшествием три представителя королевской гвардии?

- Вы думаете, что они виноваты в бегстве того смелого карлистского офицера? - спросил Эспартеро.

- Конечно! И их вина намного больше, чем вы, по-видимому, знаете, - продолжал герцог Риансарес так громко, что королева-мать и ее свита начали прислушиваться к его словам, - это неслыханное происшествие. Дону Олимпио Агуадо, как выяснилось, помог в бегстве один из его друзей.

- Совершенно верно, мне назвали маркиза де Монтолона, - добавил Эспартеро.

- Эти оба офицера дона Карлоса, как видно, никем не замеченные, прошли через караульную комнату гвардии, так как в протокольной книге было найдено имя, написанное изящным почерком: "Маркиз Клод де Монтолон".

- Это неслыханная смелость, - воскликнул герцог Витторио, не знавший прежде об этом приключении, и на лицах всех окружающих выразилось неописуемое удивление. Мария-Христина же спокойно улыбнулась.

- Во всяком случае, надо непременно заполучить нам таких смелых офицеров и поручить им дело тех господ, которые совершили такое важное упущение, - сказала она, саркастически улыбаясь. - Дону Карлосу можно позавидовать, что у него есть такие храбрые офицеры, имена которых генерал Нарваэс сообщил нам в Аранхуэсе.

- Ваше величество, я проведу по этому делу строжайшее следствие, - грозно произнес Эспартеро.

- Ваше следствие запоздало, господин герцог, - возразила Мария-Христина с некоторым неудовольствием на вмешательство Эспартеро. - Те смельчаки, вероятно, возвратились теперь в свою армию, где их геройский поступок привел в восторг всех.

При этих словах, сказанных королевой-матерью с язвительной усмешкой, герцог Витторио побледнел.

В то время как в Филипповом зале еще долго рассуждали об этом неслыханном деле, Евгения Монтихо, не замеченная никем, вошла в зал, разделявший оба раковинных грота. Она заметила, как Нарваэс с маркизой незадолго до нее вошли туда, и ей во что бы то ни стало хотелось узнать, о чем они говорят так таинственно. Хотя Евгения не опасалась Паулы де Бельвиль, так как знала о ее безмерной любви к дону Олоцаго, но ее все-таки несказанно мучила ревность. Она видела, с какой любовью глаза генерала следили за всеми движениями Изабеллы.

Эта мысль неотвязно преследовала ее и ужасно мучила неуверенность. Дыхание ее прерывалось, когда она, взволнованная, вошла в зал, разделявший раковинные гроты, скрытые от глаз любопытных тяжелыми портьерами.

Вдруг прекрасное лицо ее просияло торжествующей улыбкой - зал был пуст. Нарваэс и маркиза, по всей вероятности, удалились в одну из ротонд. Евгения хотела поместиться в другой ротонде, где надеялась удовлетворить свое любопытство.

Осмотревшись кругом и удостоверившись, что никто не следует за ней, она бесшумно дошла до середины небольшого зала, в ротонде направо послышался шелест платья - значит, не оставалось сомнения, что тут находятся маркиза и генерал.

Быстро и неслышно Евгения подошла к гроту, находившемуся рядом с тем, откуда послышался шелест, дрожащей рукой распахнула портьеру, - слабо освещенный грот был пуст.

Бледное лицо прекрасной графини просияло довольной улыбкой. Плотно закрыв портьеру, она направилась в глубину грота, где виднелись в полумраке мягкие, удобные диваны. Евгения уселась на одном из них, с сильно бьющимся сердцем приложила ухо к стене и ясно услышала голоса.

- Не сердитесь, маркиза, - произнес Нарваэс с заметным волнением в голосе, - вы доверенная королевы, вы постоянно находитесь при ней - удостойте меня ответа только на один вопрос.

- Но, господин генерал, говорите спокойнее, встаньте. Что подумают, если нас тут увидят, - с некоторым страхом произнесла Паула де Бельвиль.

- Вы по моему волнению можете судить о том, до какой степени меня мучает неуверенность. Извините за мою навязчивость. Мне говорили, что вы одна знаете все, и поэтому я возлагаю единственную свою надежду на вас!

- Не понимаю, из чего вы могли сделать такое заключение, - я решительно не знаю, что вы желаете меня спросить, дон Нарваэс!

- Выслушайте меня. Вы должны оказать мне услугу, маркиза, может быть, когда-нибудь и мне предоставится удобный случай доказать мою преданность вам. Меня давно мучает неуверенность, повторяю вам, и на этот раз я твердо решился не оставлять Мадрида до тех пор, пока полностью не успокоюсь. на этот счет. Я люблю королеву.

- Господин генерал, что, если нас подслушивают, ваши слова так странны.

- Мне ли теперь обдумывать слова - вы вошли бы в положение, если бы об этом вам сказал кто-нибудь другой. Постарайтесь же понять и меня в этом случае, и, ради Бога, не отказывайте мне в просьбе, будьте со мной откровенны!

- Прекрасно, дон Нарваэс, - ответила Паула де Бельвиль, немного смущенная, - но только не здесь, вы забываете...

- Все на свете, - перебил ее генерал, - все, если думаю о королеве. Называйте меня сумасшедшим, я боготворю прекрасную донну Изабеллу.

- Говорите скорее, что вы желаете знать.

- Я хочу знать, маркиза, кого любит королева. Мучительное сомнение терзает меня. Временами озаряет луч надежды, порой же необъяснимый страх овладевает душой.

Евгения слушала с напряженным вниманием, мертвенная бледность, покрывшая ее лицо при страстном признании генерала, все еще не исчезла. Слова Нарваэса глубоко поразили ее душу, так как она до этой минуты горячо любила его.

- Я попробую узнать это, - ответила маркиза.

- Благодарю вас, о, благодарю вас! Когда же вы обещаете мне сделать это?

- Еще сегодня, дон Нарваэс! Завтра я сообщу вам результат.

- Только завтра - это поздно, маркиза. Я рано утром должен отправиться в войска. Если я получу утешительный ответ, вы скоро услышите о моем геройстве. Позвольте мне подслушать ваш разговор с королевой.

- Но это никак невозможно, господин генерал.

- Вы будете в будуаре королевы - я же через задние коридоры проберусь в комнату старой дуэньи Мариты, по соседству с будуаром.

- Стража вас не пропустит.

- О, об этом не заботьтесь, маркиза.

- Ах, Боже! Но что, если вас увидят? Я дрожу от страха при этой мысли.

- Генерал Нарваэс никогда не дрожит от страха, маркиза! Заранее благодарю вас за любезность. Завтра чуть свет я буду уже на пути в Алькалу. Наконец-то я узнаю что-нибудь определенное!

- Возвратимся к гостям, чтобы не заметили нашего отсутствия, господин генерал, - произнесла наконец маркиза де Бельвиль.

Евгения поднялась с места. Она слышала затем шелест тяжелого платья придворной дамы, и шаги генерала и маркизы стали удаляться по направлению к Филиппову залу.

Всего услышанного было достаточно для гордой, самолюбивой Евгении - она поняла, что ей предпочли другую. Потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться и снова собраться с силами, грудь ее сжималась, сердце надрывалось от боли.

- Будь мужественна, - прошептала она наконец, - успокойся, бурное сердце. Я отомщена прежде, чем думала. Изабелла не любит тебя, и ты почувствуешь тоже, что испытываю я теперь. Но надо поспешить в зал! О, Евгения блеснет! Ах, - воскликнула она вдруг, и бледное лицо ее озарилось холодной, торжествующей улыбкой, - герцог Альба. Я совершенно забыла, что сегодня он будет выбирать. В ослепительно сияющей короне, при жизни, полной наслаждений, я постараюсь забыть то, что генерал причинил мне сегодня. Да, Евгения, ты должна блистать, тебе должны все завидовать, только это может совершенно вытеснить из твоей памяти испытанное в сегодняшнюю ночь.

Графиня чувствовала в себе достаточно сил, чтобы совершенно спокойно войти снова в большой зал. Голубой шарф ее грациозно ниспадал на белое платье.

Подали сигнал к кадрили. Евгения быстро вышла из раковинной ротонды в большой зал. Взгляд ее невольно упал на Нарваэса, но тот не заметил ее. Пары уже занимали свои места. Графиня глазами искала герцога Альба.

Вдруг она увидела в стороне графиню, свою мать, которая, встав с места, протянула руку подошедшей к ней паре. С напряженным вниманием Евгения смотрела в ту сторону, как будто не доверяя своим глазам. На плече герцога Альба красовался розовый бант, и он вел под руку Марию, ее сестру.

Так и он пренебрег ею, и он посмел предпочесть ей другую, хотя бы ее родную сестру! Собравшись с последними силами, Евгения с гордостью выпрямилась.

- Этого еще не доставало, - прошептала она дрожащим голосом, - несмотря на все это, ты должна будешь блистать перед всеми, тебе еще позавидуют все, кто тебя окружает.

XII. ПРЕКРАСНАЯ ЕВГЕНИЯ И БЕДНАЯ ДОЛОРЕС

Покои молодой королевы выходили окнами частью в сад, частью на плац Де-Палацио. С этой стороны они соединялись с тронным залом, в котором сохранялись государственные драгоценности и из которого можно было пройти маленькими залами и коридорами в Филиппов зал.

Во флигель королевы было два входа. Один из них, с парадного портала, где постоянно находилась стража, вел в приемные залы. Широкие мраморные ступени были покрыты тяжелыми коврами, а на золоченых галереях были расставлены мягкие бархатные диваны.

Такая же лестница на другой стороне портала вела во флигель королевы-матери. Кроме того, во флигель Изабеллы был еще другой вход, предназначенный для доверенных королевы, которым она часто пользовалась сама, желая незаметно оставить свои покои. Подъезд этот выходил на перекресток и находился в нескольких шагах от двери, ведшей в дворцовый парк.

Мы видели, что Евгения и Нарваэс избрали именно этот путь в ту самую ночь, когда Клод де Монтолон только что выходил из парка на перекресток. Теперь Нарваэс нашел очень удобным воспользоваться этим входом, чтобы подслушать у будуара королевы ее разговор с маркизой де Бельвиль.

План его был очень рискованный, так как, если бы его увидели, он мог быть уверенным в том, что подвергнется весьма чувствительному наказанию за такой дерзкий поступок. Но в эту минуту Нарваэс не побоялся бы ничего на свете; в его воображении рисовалась молодая королева в своем волшебном будуаре, окруженная придворными дамами; он мысленно видел уже перед собой прекрасную, роскошную донну Изабеллу, слышал ее веселый, беззаботный смех и шутки с дамами. Какая же сила могла заставить его отказаться от этого намерения!

Обе королевы скоро после полуночи оставили Филиппов зал и вместе с придворными дамами отправились в свои покои. Мария-Христина желала поболтать со своим доверенным, герцогом Риансаресом, с которым она вскоре намеревалась сочетаться браком. Изабелла же после придворных празднеств любила посидеть в своем будуаре с придворными дамами и поговорить обо всем услышанном и увиденном.

Она нисколько не заботилась о своем государстве, и эта беспечность осталась в ней и тогда, когда она, по совершеннолетии, взяла бразды правления из рук матери и Эспартеро. Никто не подозревал, что это повлечет за собой ее падение; никто не наводил юную королеву на более серьезные размышления. Мария-Христина, по известным обстоятельствам, не могла служить хорошим примером своей дочери, а иезуиты, окружавшие обеих королев, раболепствовали и вполне одобряли их образ действий, для того чтобы приобрести себе расположение августейших дам и тем самым незаметно забрать власть в свои руки.

По этой причине мадридский двор уже с этого времени начал свое падение, главную вину за которое, без сомнения, следовало бы приписать влиянию иезуитов. Их цель состояла в том, чтобы молодая королева вышла замуж за принца Франциско д'Асси, слабого физически и нравственно. При дворе в Неаполе также преобладали иезуиты. И именно после успеха в этом деле они достигли того влияния, которого добивались, и поэтому патер Маттео, духовник и советник королевы-матери, употреблял всевозможные средства, чтобы этот брак состоялся. Мария-Христина, разумеется, также вполне одобряла этот план, только герцог Витторио, ясно предвидевший гибельные последствия, насколько было в его силах, восставал против приведения в исполнение этого плана. Поэтому иезуиты усердно подкапывались под него, чтобы удалить его от престола. К тому же Мария-Христина несколько раз сама выражала желание устранить Эспартеро, но для этого требовалось немало ловкости, так как соправитель королевы-матери был любимец народа и без побудительных причин его невозможно было удалить. Но в скором времени представился случай заменить его другим, более влиятельным человеком.

После того как королевы удалились со своими придворными дамами, Нарваэс направился через зал аудиенций на террасу, ведшую в парк, и таким образом незаметно скрылся от прочих гостей. Он прошел несколько аллей и, пройдя большой фонтан, увидел, что высокие окна будуара королевы освещены и открыты, чтобы наполнить очаровательную комнату свежим ароматом цветов.

Генерал, не любивший до этого времени ничего, кроме своей шпаги, славы и чести, этот холодный, строгий человек, черты лица которого были грубы и суровы, смотрел на окна юной королевы, как влюбленный, ожидающий с трепетом свидания со своей возлюбленной.

Нарваэс подошел к высокой двери, выходившей на перекресток, чтобы через задние коридоры достигнуть флигеля, занимаемого молодой королевой. С минуту он находился в нерешительности, которой не испытывал даже тогда, когда собирался атаковать неприятеля. Генерал и не подозревал, что ему грозит опасность, что графиня Евгения Монтихо знала о его тайном намерении.

Он достиг лестницы, ведущей в коридоры, и смело стал подниматься наверх. Ковры, покрывавшие ступени, заглушали шум шагов, и он дошел до верха незамеченный стражниками, ходившими взад и вперед по верхней площадке, так что те совершенно растерялись, когда генерал вдруг предстал перед ними.

Стража стала во фронт перед дверью, ведущей в покои королевы. Тут только Нарваэс почувствовал, что совершает отчаянный поступок, но и эта мысль не могла удержать его от задуманного; он прибегнул ко лжи.

- По приказу королевы, - шепнул он стражнику, охранявшему дверь в комнату старой дуэньи Мариты, - и солдат не посмел остановить генерала.

Нарваэс осторожно и тихо отпер дверь и увидел перед собой слабо освещенную комнату служанки, отделенную только тяжелой, шитой золотом портьерой, от будуара Изабеллы. Он уже слышал приглушенный смех молодых дам, что привело его в неописуемый восторг!

Счастье улыбнулось ему! Дуэньи не было в комнате, и он тихо запер за собой дверь. Старая служанка, вероятно, находилась в спальне молодой королевы, смежной с будуаром, где помогала ее камерфрау стелить роскошную постель для прелестной обитательницы этого земного рая.

В комнате Мариты для Нарваэса было слишком светло - он не хотел, чтобы входившие могли видеть его, поэтому неслышными шагами он направился по мягкому ковру к обоим бра, загасил свечи и затем подошел к портьере, разделявшей его от возлюбленной и ее придворных дам, которые снимали с королевы убор и наливали шампанское в бокал, стоявший на маленьком изящном столике, поддерживаемом золотыми амурчиками.

Будуар Изабеллы сиял роскошью. Все, что могло придумать воображение, было размещено тут с величайшим вкусом. Через открытые окна в эту комнату, освещенную бледно-красноватым светом проникал чудный аромат. Верхушки пышных деревьев достигали высоких окон, и все это вместе представляло такое великолепное зрелище, какое едва ли была в состоянии изобразить кисть художника.

Кресла и диванчики с позолоченными подлокотниками; оттоманки с маленькими мраморными столиками, поддерживаемыми лукаво улыбающимися амурчиками; драгоценный персидский ковер, заглушавший шум шагов; бледный, мягкий свет, распространявшийся от красноватых ламп; свежий аромат душистых цветов и только что распустившейся зелени - все это придавало комнате вид храма. Прелестная обитательница ее - роскошная, прекрасная Изабелла - казалась богиней красоты.

Графиня Евгения опустилась на колени перед возлежавшей на диване Изабеллой и горячо поцеловала ее маленькую ножку, обутую в изящный белый атласный башмачок, между тем как Паула де Бельвиль снимала изумрудный венок с волос молодой королевы, спускавшихся толстыми и тяжелыми косами на прекрасную шею.

Маркиза колебалась, она боязливо и робко поглядывала временами на портьеру, за которой, как предполагала, стоял Нарваэс. Поэтому она медленно снимала с Изабеллы убор и ее роскошный наряд. И Евгения внимательно посмотрела на портьеру в то время, когда подносила молодой королеве драгоценный бокал с вином и поставила золотую вазу с фруктами на маленький мраморный столик, находившийся возле дивана. Лицо ее выражало явное нетерпение и сильное волнение.

- Ты так взволнована, Евгения, - проговорила Изабелла, протягивая графине свою маленькую руку, украшенную бесчисленным количеством драгоценных колец, - если я не ошибаюсь, то ты дрожишь. Скажи мне, что тебя мучает. Мне кажется, что ты любишь герцога Альба, который, по всей вероятности, женится на твоей сестре, так как выбрал ее на кадриль, скажи мне, что тебя беспокоит?

- Ничего, ваше величество, ровно ничего! Но меньше всего меня мучает любовь. Я жалела бы сама себя, если бы отдала свое сердце какому-нибудь дону.

- Но, Евгения, разве ты не знаешь, что я люблю, и ты можешь говорить подобные слова?

- Извините, ваше величество, так вы и в самом деле любите? - спросила графиня с недоверчивой улыбкой, между тем как Паула радовалась тому, что разговор перешел на эту тему без ее содействия.

- Так ты разве забыла то, о чем мы говорили с тобой в парке Аранхуэса? Ты не заметила, с кем я сегодня так много танцевала?

- Моя королева, вероятно, говорит о принце д'Асси.

- Евгения, - с небольшой досадой произнесла Изабелла, - ты хочешь пошутить надо мной! Я ненавижу принца, ведь он даже не говорит, как все люди, а пищит.

- Так, вероятно, это дон Франциско Серрано, прекраснейший кавалер при дворе? - спросила Евгения громко и с намеренно сильным ударением.

- Так ты же знала, злая Евгения! Ах, я безмерно люблю Франциско Серрано. Представь себе, что я каждую ночь вижу его во сне. Как великолепно мы с ним мчались по Филиппову залу, я мечтала продлить эту минуту до бесконечности.

- Я вижу, что моя королева очень любит дона Серрано, а заметили ли вы генерала Нарваэса?

- О, он отвратителен, извини меня, Евгения.

- Вам нечего извиняться передо мной, ваше величество, - смеясь, произнесла графиня, - так как я полностью разделяю ваш вкус!

- Это меня радует, Евгения! Кажется, будто он никогда не в состоянии улыбаться, лицо у него почти четырехугольное.

Положение маркизы было неловким.

- Знает ли моя королева, - перевела она наконец разговор в иное русло, - что бедный старый Кортино болен?

Графиня с горькой усмешкой посмотрела на Паулу, так как поняла ее цель, но Евгении казалось, что подслушивающий Нарваэс не слышал всего того, что ей хотелось ему высказать. Она думала о том, как и когда удобнее было бы пристыдить его за этот гнусный поступок. Евгения стала презирать Нарваэса с той минуты, как узнала, что он пренебрег ее любовью.

Королева, кажется, не слышала слов маркизы.

- Принц мне просто невыносим, Нарваэс же ужасно неприятен. Я не знаю, почему, - продолжала она, - но при виде Нарваэса в моем воображении рисуются ужасные кровопролития.

- Но дон Серрано тоже ведь герой сражений, ваше величество, - возразила Евгения, - кажется, он гораздо храбрее генерала Нарваэса.

- Черты его лица так благородны, Евгения. О, он бесподобно прекрасен!

В эту минуту разговор молодой королевы и ее придворных дам был прерван криком ужаса, раздавшимся где-то за пределами будуара; Изабелла, вскочив с места, быстро накинула на обнаженные плечи кружевную шаль.

Евгения от испуга остановилась посреди комнаты, маркиза, сразу угадавшая, что крик раздался из соседней комнаты дуэньи, побледнела как полотно.

- Valga me dios!* (Господь да сохранит меня!) - произнесла королева, с удивлением осматриваясь вокруг. - Что бы это могло быть?

Крик повторился с меньшей силой, и молодым дамам стало ясно, что он раздался из соседней комнаты дуэньи, отделенной от будуара лишь портьерой.

В эту минуту портьера быстро распахнулась, и на пороге показалась Долорес, дочь смотрителя замка, бледная от испуга, с выражением страха в блуждающих глазах; она протянула руку и стала приближаться к королеве, боязливо оглядываясь на темную комнату, как будто видела там ужасное привидение.

Евгения раньше всех собралась с духом, и прежде чем Изабелла успела схватить колокольчик, она смело подошла к портьере и распахнула ее. Во мраке соседней комнаты она едва различила фигуру человека.

- Как! - воскликнула графиня с притворным удивлением. - Кто смеет входить в покои ее величества... но что я вижу, в комнате дуэньи генерал Нарваэс!

Испуганная внезапным криком и возгласом Евгении, королева опустила руку, и прекрасное лицо ее приняло выражение страшной злобы: темные ее глаза засверкали, Изабелла была в состоянии передать в руки стражи уважаемого генерала за дерзкое нарушение тишины.

Маркиза была в отчаянии: то, чего она опасалась, действительно сбылось.

- Как, - воскликнула Изабелла, - кто смеет подслушивать нас в наших покоях? Это неслыханная дерзость, но мы постараемся теперь наказать этот поступок таким образом, чтобы ни одному придворному кавалеру не приходила в голову подобная мысль.

Евгения, стоявшая возле рассерженной королевы, с усмешкой с ног до головы рассматривала бледного, немного растерявшегося Нарваэса, между тем как дочь смотрителя замка, невольно выдавшая Нарваэса, стояла в стороне. Крик ужаса вырвался из ее груди, когда она, приближаясь к будуару, увидела в комнате старой Мариты в темноте очертания человеческой фигуры.

- Выслушайте меня, ваше величество, - произнес Нарваэс, почтительно поклонившись раздосадованной королеве, - я не решался отправиться на битву, не выразив вам еще раз своей безмерной преданности!

- Ах, но странно, что вы для этого выбрали потайной вход и в такое время, генерал. Если бы почтенная дуэнья не была так стара, - продолжала Изабелла, - я стала бы подозревать ее в том, что она назначила вам у себя свидание.

При этих унизительных словах Нарваэс побледнел еще больше.

- Или, - продолжала королева, - может быть, одна из дам... - И она вопросительно посмотрела на маркизу, бледную от волнения, и на Евгению, которая иронической улыбкой ответила на ее взгляд.

- Я один виноват во всем, ваше величество, и поэтому покорно жду наказания за необдуманный поступок!

- Прекрасно, господин генерал! Мы тут же на месте объявим вам наш приговор. Дочь смотрителя замка всколыхнула в нашей памяти историю трех офицеров дона Карлоса, поступок которых нам не хотелось бы оставлять безнаказанным. Поэтому мы полностью забудем ваше сегодняшнее поведение и щедро наградим вас, если вам удастся взять в плен и привести сюда тех трех храбрых предводителей карлистского войска.

- Благодарю за милость, ваше величество! Генерал Нарваэс возьмет в плен тех трех офицеров и приведет их сюда.

- Вы говорите уж слишком самоуверенно, - произнесла Изабелла, насмешливо улыбаясь, - а если же вам не удастся привести их?

- Тогда вы услышите о смерти генерала Нарваэса, ваше величество.

- Ну, это ужасно! Мы предпочитаем возвращение с теми тремя храбрецами. Желаем вам счастья!

Королева любезно кивнула генералу, почтительно раскланивающемуся, и в то время как Нарваэс удалялся, она обратилась к Долорес, с трепетом ожидавшей этой минуты.

Бедная девушка была худа и бледна. Ее темные ввалившиеся глаза свидетельствовали о бессонных ночах, проведенных ею в слезах, сердце Долорес страдало и сильно билось.

Какая разница была между нею и графиней Евгенией, с холодной усмешкой провожавшей глазами удалявшегося Нарваэса! Убитая горем, Долорес сильно страдала из-за своей безмерной любви. Евгения же старалась заглушить свои чувства насмешкой, искала славы и роскоши. Долорес робко подошла к королеве.

- Ты, вероятно, пришла просить за своего отца, - начала Изабелла, обращаясь к дочери смотрителя замка. - Я очень жалею его, но не в состоянии освободить от военного суда.

- Мой отец невиновен, ваше величество, - твердо произнесла Долорес, - я пришла сюда в это время, потому что не нахожу себе нигде покоя, я одна виновата в бегстве Олимпио.

- Как, ты? - спросила Изабелла. - У тебя доброе, благородное сердце, Долорес, ты хочешь освободить своего отца и поэтому берешь всю вину на себя.

- Вы обо мне лучшего мнения, ваше величество, я этого недостойна. Отец мой совершенно невиновен! Я способствовала бегству приговоренного.

- Не думаю, бедная Долорес, что суд примет во внимание твои слова.

- Но он должен выслушать меня, ваше величество, если в нем царят правда и милость. Он должен наказать меня одну, так как я дала маркизу де Монтолону ключи от тюремных камер.

- Как, Долорес, ты была в состоянии подвергнуть неприятностям своего отца? О, я не могу поверить этому. Полно, Долорес, ты прибегаешь ко лжи, чтобы оправдать старого Кортино, - сказала королева мягче, между тем как Евгения вертела в руках розу, вынутую ею из букета, украшавшего ее на балу.

- Будьте милостивы, ваше величество, выслушайте меня, - произнесла Долорес, опускаясь на колени перед королевой, - клянусь именем всех святых, что я без ведома отца отдала ключи, с помощью которых освободили Олимпио из подземной темницы.

После этих слов Изабелле негоже было больше сомневаться в их правдивости, она гневно и с удивлением посмотрела на стоявшую перед ней на коленях девушку.

- Почему же ты это сделала? Что побудило тебя к измене? Я не могу понять! Этим поступком ты подвергла себя и отца немалым испытаниям. Ну, говори же, что именно побудило тебя освободить заключенного?

- Я люблю его, ваше величество, - едва слышно прошептала Долорес.

- И ради любви к нему ты изменила своей королеве и своему отцу, - проговорила Изабелла, - в таком случае на тебя одну падает вся вина.

- Как, - перебила графиня, - ради любви ты решилась на такой поступок, безумная?

- Не называйте меня изменницей, простите меня, - умоляла Долорес со слезами на глазах, - я много выстрадала. Олимпио, приговоренный к смерти, давно уже занимал первое место в моем сердце. Наша любовь была чиста! Но тут он вступил в армию дона Карлоса, я долго не видела его, но мы по-прежнему были связаны тесными узами и оставались друг другу верны. И вот я увидела его после долгой разлуки в цепях! О, будьте милосердны - посудите сами, могла ли я не оказать помощь в освобождении из заточения горячо любимого мною человека.

Евгения насмешливо улыбнулась, и в то время как королева села за письменный стол, чтобы написать несколько слов в защиту Долорес, графиня обратилась к стоявшей на коленях девушке.

- Безумная, - сказала она саркастически, - неужели ты до того свято веришь в преданность этого человека, что решилась обречь на беды себя и своего отца?

- Да, графиня, я свято верю в него.

- Так смотри же и кайся в том, что ты сделала. Розу эту мне прислал твой дон Олимпио в ту самую ночь, когда покидал Мадрид, - продолжала Евгения, вполне довольная своим торжеством, и презрительно кинула розу бедной девушке.

- Олимпио, - повторила Долорес дрожащим голосом, и глаза ее засверкали неестественным блеском, - не послышалось ли мне, графиня, - Олимпио?

- Да, он прислал мне розу! Ты, я думаю, сама понимаешь теперь, как необдуманно, почти безумно ты поступила, причинив столько горя своему отцу.

- Что со мной? - прошептала девушка, проводя дрожащей рукой по лбу и глазам. - Мои мысли путаются. Олимпио...

- Возьми это письмо, Долорес, - произнесла королева, подавая исписанный лист бумаги дочери смотрителя замка, смотревшей вдаль блуждающими глазами.

- Марита, отведи бедняжку к ее отцу.

Старая дуэнья, только что вошедшая в будуар, взяла из рук королевы бумагу и затем обратилась к Долорес, онемевшей от удара, постигшего ее так внезапно.

- Пойдем, бедняжка, - сказала Марита мягко и нежно, - опирайся на меня, тебя от души жаль.

- О святая Матерь Божья, - прошептала едва слышно девушка, с трудом дойдя в сопровождении старой Мариты до квартиры отца.

Она в изнеможении упала возле постели старого Кортино и долго и горячо молилась. Отец вполне сочувствовал горю своей дочери и не делал ей горьких упреков.

На другой день он почувствовал себя лучше и был в состоянии явиться в суд, но только он в сопровождении дочери намеревался отправиться туда, как посланный принес ему приговор. Были найдены смягчающие вину обстоятельства, так как суд принял во внимание то, что в этом деле были замешаны гвардейские офицеры. Его лишали теперешней должности.

При чтении этого известия старый смотритель замка опустился на стул в полном изнеможении. Долорес подошла к нему и нежно поцеловала его руку и морщинистые щеки, орошенные слезами.

- Будь мужественным, отец! Вечером мы уйдем с тобой отсюда. Матерь Божья не оставит нас. Даже если мы лишимся всего на свете, в нас останется вера в Бога, и мы не погибнем.

- Ты права, Долорес, - произнес Мануил Кортино, выпрямившись, - ты права, дочь моя, будем же надеяться на милосердие Божье.

Он не сказал ей ни одного грубого слова, не делал никаких упреков - но Долорес с сильной болью в сердце видела, как тяжело ему было расставаться со старой квартирой в замке, в которой он провел несколько десятков лет, и как он был слаб после стольких бессонных ночей, проведенных им в невыразимом отчаянии.

Долорес надо было собраться с последними силами, чтобы перенесли все испытания, навалившиеся на нее. Но последний удар, нанесенный ей Евгенией, окончательно добил ее - Долорес содрогалась при мысли о словах графини. Ради Олимпио она принесла в жертву себя и отца, и он же, Олимпио, в то же время изменил ей.

Этого не в состоянии было спокойно вынести уже и без того изболевшееся сердце девушки. Долорес не хотела верить в правдивость слов графини, она то опасалась чего-то и лихорадочно дрожала, то опять светлые надежды озаряли ее - во всяком случае, она решилась повидаться с Олимпио, и у него у самого узнать то, что так несказанно мучило ее.

Когда вечером старый смотритель замка, окончив в последний раз свои занятия, сидел грустный и задумчивый, к нему подошла неслышными шагами Долорес. Он и без слов понял то, что она хотела сказать. С несчастным видом он протянул ей руку - Долорес вывела своего отца из комнаты и вместе с ним оставила замок.

Когда при выходе старый смотритель еще раз обернулся, чтобы навсегда проститься с любимым жилищем, Долорес увидела навернувшиеся на глаза слезы, ее сердце готово было разорваться от боли, и она судорожно показала рукой на окно, в котором показалась фигура прекрасной графини.

- Горе тебе, - едва слышно прошептала несчастная девушка, - ты лишила меня последнего, единственного счастья. Ты, знатная и богатая, достигнешь той славы, которой добиваешься, но никогда не быть тебе счастливой. Горе тебе! Я бедная и бездомная - и тебе придется со временем бродить, подобно мне, без отдыха и покоя, покинутой твоими друзьями.

Но слова эти, в которых несчастная излила всю свою накипевшую боль, не долетели до ярко освещенных, высоких окон. Там, наверху, все предавались наслаждениям и безмерному веселью, и прекрасная графиня не подозревала, что слова несчастной, изгнанной Долорес оправдаются.

Долорес, взяв за руку своего старого, слабого отца, скрылась с ним в тишине царившей ночи.

Все было тихо в маленькой квартире смотрителя замка; и розы, посаженные Долорес, грустно поникли.

XIII. АББАТСТВО В ГОРАХ

- Отворите нам скорее, почтенный старец, нам нужно войти! - громко приказал офицер, закутанный в плащ, и со всей силой постучался в ворота старого уединенного монастыря Санта-Крус. Возле офицера стоял дон, одетый в военную шинель, с. бледным лицом и с белой повязкой на голове, между тем как на заднем плане, возле низких уродливых пиний, испанских сосен, столпились шесть солдат королевского войска.

- Кто вы и зачем стучитесь в такую пору? - спросил густой голос за старой, высокой монастырской стеной.

- Мы из королевской армии, брат привратник, но не расспрашивай, а отворяй! Мы привели с собой раненого.

- Святой Бенедикт, что за времена-то настали! Погодите немного, господа! Я сперва должен спросить благочестивого патера Целестино.

- Черт возьми! Ты глупец, старик! Разве благочестивого Томаса, графа Маторо, нет в аббатстве?

- Благочестивый брат спит и беспокоить его нельзя, - возразил привратник.

- Так вы смело можете разбудить его и доложить, что генерал Нарваэс, тяжело раненный в лоб, немедленно желает видеть его.

- Я иду, милостивые государи, - поспешно проговорил монах, и вскоре шум торопливых шагов его замер на монастырском дворе.

- Нам нужно еще сегодня ночью захватить их, - тихо сказал Нарваэс своему адъютанту, рассерженному медлительностью привратника, - удобней случая нам ожидать не следует. Я родственник графа Маторо со стороны матери, поэтому он не откажет нам в содействии, а те три офицера с удовольствием отдохнут тут несколько часов, так как мы хоть и порядочно утомили их, но и сами утомились.

- Маркиз ранен!

- Клянусь честью, они отчаянные храбрецы, - произнес Нарваэс, - я был уже почти уверен, что они в моих руках. Сколько человек осталось у нас?

- Шесть, господин генерал.

- Так, стало быть, в сражении убито десять человек! Дон Олимпио Агуадо поистине Геркулес.

- Маркиз де Монтолон, с которым вы сражались, господин генерал, не уступает ему в силе, а третий увертлив, как кошка. Кажется, как будто он прирос к лошади. Я никак не мог попасть в него.

- Мы тут в монастыре завладеем ими, - сказал Нарваэс, - они должны попасть к нам в руки, или в Мадрид привезут мой труп. Я клялся в этом королеве!

В то время как оба офицера ожидают у монастырских ворот возвращения привратника, мы можем воспользоваться минутой, чтобы осмотреть местность.

Аббатство и монастырь Санта-Крус находились в Гвадарамских горах, а именно там, где горная цепь между Дуэро и Ксалоном тянется на север. У подножья этих непроходимых и покрытых вечным снегом гор простирается густой лес - чем выше поднимаешься, тем беднее становится растительность, а вокруг монастыря не видно ничего, кроме уродливых пальм и пиний, а также голых и пустынных гор.

В этой-то неприветливой части гор и находился старинный монастырь, у ворот которого мы оставили Нарваэса, его адъютанта и шесть солдат, которые с трудом взобрались по крутым утесам, таща за собой лошадей. Нарваэс и его адъютант в борьбе с тремя предводителями карлистов лишились своих коней.

Несколько пиний окружали монастырь Санта-Крус, в котором жили монахи-бенедиктинцы. За стеной находилось, кроме монастыря с большой церковью, еще аббатство, при котором жил благочестивый граф Маторо, человек богатый и старинного знатного рода. На содействие этого-то графа Нарваэс и рассчитывал в своем нынешнем затруднительном положении.

Наконец за старой стеной послышались торопливые шаги, приближавшиеся к воротам.

- Ну, доложили ли вы о позднем госте, благочестивому графу? - спросил адъютант.

- Аббат Томас просит его к себе, - ответил привратник и с шумом повернул ключ в маленькой железной двери.

- Вы будете вознаграждены за труд и причиненное вам беспокойство, мой друг, - сказал Нарваэс, когда дверь отворилась и монах почтительно поклонился ему, - впустите в монастырь тех шестерых моих солдат и накормите их и лошадей.

- Святой Бенедикт! Шесть солдат с лошадьми - у нас тут нет конюшни, милостивый государь, - возразил брат-привратник.

- Но вы должны принять их и укрыть так, чтобы они были не видны во дворе, в том случае если приедут другие гости, - повелительно произнес Нарваэс. - Это должно быть так, монах, вот возьмите! - И он подал привратнику полный кошелек.

- Я всеми силами постараюсь уладить это дело, милостивый государь, - уверял монах, обрадованный щедрым подарком. - Помещения на заднем дворе у нас довольно вместительные. - И он кивнул солдатам, чтобы вводили во двор своих лошадей.

Нарваэс остановился недалеко от ворот.

- При первом выстреле спешите ко мне, - сказал он тихо, обращаясь к солдатам, - и будьте наготове постоянно, в случае если я пришлю за вами моего адъютанта!

Привратник снова запер дверь и хотел показать генералу дорогу мимо монастыря в аббатство, но Нарваэс пожелал видеть, где он поместит солдат и лошадей. Старик привратник повел их мимо монастыря, на одной стороне которого находилась церковь, а на другой аббатство.

Между этими двумя строениями были расположены несколько деревянных построек, служивших для склада разных припасов. Привратник отпер одну из них, достаточно большую для размещения в ней лошадей. Солдаты изъявили желание остаться при них, чтобы каждую минуту быть готовыми для выполнения приказа генерала. Услужливый монах, ощупавший тайком содержание полученного кошелька, вынес им из монастырского погреба несколько кружек пива, за что и получил благодарность от генерала, который прежде всего заботился о своих солдатах.

Тут в деревянной постройке, за стенами высокого монастыря, никто не мог подозревать о присутствии шести солдат с лошадьми. Нарваэс приказал брату-привратнику не говорить о нем, если трое всадников постучатся в ворота, а впустить их, как прикажет аббат, в монастырь и отвести им отдельную келью.

Оставшись полностью довольным сделанными распоряжениями, Нарваэс попросил монаха показать им дорогу к благочестивому патеру Томасу, аббату Санта-Крус.

Проходя мимо громадного здания с толстыми, крепкими стенами, Нарваэс сознавал, что не могло существовать более удобного места, где бы можно было легче овладеть тремя предводителями карлистов. Когда Нарваэс и его адъютант в сопровождении монаха подходили к старому серому зданию, с несколькими широкими ступенями перед невысоким порталом, в дверях показалась высокая фигура, одетая в длинный черный плащ.

- Благочестивый отец вышел сам, чтобы принять благородного господина, - произнес брат-привратник, остановившись у порога и почтительно кланяясь со скрещенными на груди руками.

- Этот почтенный господин сам аббат? - тихо спросил его Нарваэс, так как не знал в лицо своего родственника.

- Да, милостивый государь, это благочестивый патер Томас, аббат Санта-Крус.

- Извините, благочестивый отец, - произнес Нарваэс, быстро взойдя По лестнице и протягивая руку стоявшему в дверях высокому господину, одетому в черное. - Извините, что я осмелился побеспокоить вас в такую пору и, пользуясь нашим близким родством, решился просить у вас ночлега.

- Приветствуем вас, господин генерал, - густым звучным голосом произнес аббат, - я давно уже желал видеть храброго героя нашей юной королевы, с которым связан родственными узами!

- Мой адъютант, - сказал Нарваэс, так как благочестивый отец с удивлением рассматривал сопровождавшего его.

Граф Маторо почтительно поклонился адъютанту и затем снова обратился к своему двоюродному брату.

- Что я вижу, дорогой мой генерал, - воскликнул он и ввел Нарваэса в портал, где стоял лакей с драгоценным зажженным канделябром, - у вас на лбу белая повязка. Пресвятая Дева, у вас сочится кровь!

- Это небольшая рана, благочестивый отец, но о таких легких ссадинах не стоит и говорить. Если вы угостите меня стаканом вашего монастырского вина, я совершенно забуду о ней!

- О, так вы поистине храбрец, и слух, что вы считаетесь первым генералом нашей молодой королевы, вовсе не преувеличен, - проговорил аббат и повел Нарваэса и его адъютанта по широкой лестнице, устланной драгоценными коврами, наверх в приемные залы аббатства.

- Я знаю, мой благочестивый брат, что вы верный приверженец королевы!

- Да, это правда, и потому-то мне чрезвычайно приятно принять вас не только как моего дорогого родственника, но и как предводителя христиносов, - проговорил аббат, вводя генерала и адъютанта в свои покои, где попросил их расположиться в удобных креслах и отдал несколько приказаний слугам.

Через некоторое время на старинном резном столе появилось вино в серебряных графинах, между тем как усердные слуги вносили холодное жаркое, фрукты и свежее печенье. Оба гостя с жадностью ели и дружно чокались с благочестивым отцом за здоровье королевы и за процветание победоносной ее армии.

- Слава этой ночи и моей ране, которая меня привела в ваш монастырь, - сказал Нарваэс, - потому что я вижу в вас благородного и гостеприимного человека.

- Не будь этого случая, я бы не имел счастья познакомиться с моим храбрым двоюродным братом, - ответил аббат и приказал наполнить порожние кружки лучшим вином, какое только было в богатом монастырском погребе.

Когда прислуживающие братья выполнили его приказ и удалились из кельи, аббат собственноручно закрыл дверь на замок и заверил своего двоюродного брата, что теперь тот смело может доверить ему свою тайну.

- Да, это тайна и к тому же важная, так как она касается личной безопасности королевы, - начал Нарваэс.

- Если я могу чем-нибудь послужить вам, брат, то рассчитывайте на меня, - ответил аббат, кланяясь.

- Вы знаете, что войско дона Карлоса дошло до самого Мадрида и жизнь королевы находилась в опасности.

- Говорят даже, - прошептал аббат, - что трое из особенно смелых офицеров неприятельского войска намеревались похитить королеву.

- Совершенно верно! Мне удалось расстроить их план! Теперь дело в тех трех офицерах дона Карлоса, которым я обязан этой раной.

- Стало быть, вы взялись преследовать их.

- Верно угадали, благочестивый брат! Я дал слово королеве доставить в Мадрид трех карлистских офицеров пленными или...

- Я предчувствую, что вы дали обещание, которое я должен назвать грешным, - прервал аббат.

- Вы говорите правильно, но у нас, воинов, другие взгляды. Мой труп или трех карлистских офицеров - вот мое обещание, и я хочу сдержать его, - продолжал Нарваэс. - С шестнадцатью всадниками и моим храбрым адъютантом я пустился в погоню за ними!

- Про этих смельчаков рассказывают чудеса, - сказал аббат, - они то здесь, то в другом месте, за двадцать миль. В народе существует даже поверье, что они в союзе со злым духом.

- Вы в эту же ночь познакомитесь с ними, благочестивый брат, - сказал Нарваэс, улыбаясь.

- Как? Что вы говорите? Три предводителя карлистов...

- Я их заманю в ваш монастырь, чтобы захватить здесь.

- Пресвятая Дева! - вскрикнул аббат, вскочив с места. - Погасим же здесь свечи, так как они, приближаясь сюда, могут увидеть эти окна.

- Не тревожьтесь и садитесь, благочестивый брат, сейчас они еще далеко отсюда.

- Вы их не знаете, если говорите так спокойно. Для этих предводителей карлистов не существует расстояний.

- Положитесь на мое слово и садитесь. Вы должны сначала узнать все. Мы преследовали их и наконец напали на их след в Гуалении, у подножья гор.

- Говорят, что они знают все окольные пути и горные проходы.

- Это было известно и нам, но нас не остановило. Мы разделились на три группы и стали обыскивать все горы и леса. Вчера мы встретились с ними в Гуалении, и дон Замора, мой друг и адъютант, напал на их след. Не медля ни минуты, мы вскочили на лошадей и пустились в погоню за ними. Это была такая скачка, какой я не желаю испытать во второй раз.

- И это что-нибудь да значит, - подтвердил аббат, между тем как дон Замора улыбнулся в знак согласия.

- Мы скакали весь вечер, догоняя преследуемых, мимо пропастей по таким узким тропинкам, что лошади едва могли идти по ним через расщелины, где один неправильный скачок мог погубить любого; и когда наконец стемнело, мы увидели их на опушке леса. С быстротой молнии мы подскочили к ним, чтобы схватить, но те, как дьяволы, вскочили на лошадей и, прежде чем мы успели выстрелить, трое из моих солдат уже лежали на земле.

- Ужасно! О, эта несчастная война!

- Мы начали стрелять, хотя безостановочно гнались за ними. В одно мгновение те трое остановились, поставили своих лошадей так, чтобы они образовали треугольник, и начали с такой силой махать саблями, что к ним невозможно было подойти. Мы должны были попробовать разделить их, так как я увидел, что потеряю всех своих людей, если буду дальше продолжать сражаться против их треугольника. Через несколько минут из моих шестнадцати всадников осталось только десять. Я бросился на карлистов, и мне действительно удалось разделить их, но в следующее же мгновение я, лишившись чувств, упал с лошади, пораженный в лоб ударом сабли...

- Вы - безрассудно смелый, пощадите свою жизнь, - увещевал аббат.

- Я прежде всего хотел сдержать слово, - продолжал Нарваэс. - Один из карлистов, маркиз де Монтолон, француз по происхождению, получил такую же рану, как и я. Но когда я упал и Замора подскочил ко мне, чтобы помочь, мои остальные солдаты пали духом, и три предводителя карлистов ускакали.

- Значит, слухи о них не преувеличены?

- Они необычайно смелые и доблестные, - подтвердил адъютант.

- Тем более мы обязаны завладеть ими. Когда я пришел в себя, так как рана незначительна и только сильный удар ошеломил меня, к нам приблизился монах.

- Монах? Не бенедиктинец ли?

- Нет, благочестивый брат, он был не из вашего монастыря, но странный монах, который уже раз предостерег меня и которого я тотчас же узнал. Под рясой этого монаха скрывается девушка, которая смертельно ненавидит одного из предводителей карлистов.

- Девушка - это странно! - повторил аббат.

- Этот монах принес нам холодной воды, освежившей нас немного, и сообщил, что три офицера дона Карлоса также остановились на некотором расстоянии от нас, чтобы перевязать рану маркиза. О новом нападении с моими истощенными людьми нельзя было думать. Тогда монах сказал мне, что тут поблизости, в полумиле, в горах, находится аббатство и вызвался заманить трех офицеров в монастырь Санта-Крус, где я и хочу напасть на них. Я вспомнил, что благочестивый аббат Санта-Крус мой двоюродный брат, и поэтому немедленно же принял предложение монаха.

- Клянусь именем Пресвятой Девы, план этот очень рискованный, дорогой брат!

- Нисколько! Послушайте, мы намереваемся устроить все. Ведь вы приверженец королевы?

- Это я повторяю с гордостью.

- Хорошо! Вы со своими монахами не будете подвержены никакой опасности.

- Карлисты подожгут монастырь со всех сторон, если победа будет на их стороне, - сказал аббат.

- Этого они не сделают, благочестивый брат, не бойтесь! Ручаюсь за это! Мои шесть солдат уже спрятаны в монастыре. Вы укроете нас здесь, в аббатстве. Все свечи будут потушены, поэтому никто не догадается, что здесь засада. Три офицера дона Карлоса в сопровождении монаха подойдут к монастырю и попросят убежища...

- Я в ужасной тревоге. Дальше! - попросил аббат.

- Привратник впустит их в монастырь и крепко затворит за ними дверь. Затем он заманит их в уединенную келью и известит нас об этом. Тогда мы, хорошо вооруженные, ворвемся в келью и нападем на них, ничего не подозревающих о нашем заговоре. Не сомневайтесь в успехе и будьте уверены, что вы не напрасно будете рассчитывать на благодарность королевы за услугу, которую вы окажете нам.

- Я с тяжелым чувством покоряюсь вашим распоряжениям, Дорогой мой друг, - ответил озабоченный аббат и принялся сам тушить свечи в канделябрах, что вызвало на лице генерала ироничное выражение.

Нарваэс отвел своего адъютанта в сторону и отдал ему еще несколько приказаний, после чего тот вышел из комнаты.

- Вернитесь в вашу спальню, - проговорил Нарваэс, обращаясь к аббату, - будьте совершенно покойны и предоставьте все мне!

- Да охранят все святые вас и меня! Сегодня будет ночь, подобной которой не переживал еще монастырь. Здесь, где царили только мир и вера...

- Завтра утром вы уже больше нас не увидите здесь, так как мы с рассветом вернемся с пленными в Мадрид, - закончил Нарваэс разговор со встревоженным аббатом.

XIV. НЕМОЙ МОНАХ

Битва, происходившая в диких Гвадарамских горах, была ужасной. Войска дона Карлоса после победы, одержанной Конхом над Кабрера, перебрались через Дуэро, чтобы снова собраться с духом и стать твердой ногой в равнинах этой реки.

Три предводителя, вернувшиеся из Мадрида, должны были поэтому ехать окольными путями и имели многочисленные маленькие стычки с рассеянными кругом солдатами королевских войск, прежде чем достигли гор, в ущельях которых считали себя в безопасности от нападений.

Олимпио были хорошо известны все тропинки, ведшие к равнине, и он узнал от пастухов, стада которых паслись в долинах гор, что карлисты расположились на берегах реки Дуэро.

Гвадарамские горы представляют весьма романтическую картину. Между тем как у подножья они окружены роскошными каштановыми лесами, над которыми в долинах виднеются верхушки огромных, гордых пальм, на высоте они нескольких сот футов, дики и пустынны. Каштановые деревья сменяются здесь пиниями и ивами, в расщелинах растет высокая трава, папоротники, маленькие пальмы и уродливые сосны, в ветвях которых гнездятся орлы и другие хищные птицы.

Глубокая, торжественная тишина господствует в этих обширных, скалистых горах, где на протяжении целого дня не увидишь ни одной человеческой души. Деревни и города находятся далеко отсюда, у подножья этих громадных гор, простирающихся вдоль всей Испании. Только в низменных частях изредка наткнешься на пасущиеся стада и бедные лачужки пастухов. Но чем выше поднимаешься, тем пустыннее и мрачнее становится местность; следы человеческого жилья исчезают полностью; редко встречаются дороги, ведущие через долины; скалы становятся все выше и темнее, между тем как на их вершинах блестит снег; тропинки попадаются все реже и часто даже еще опаснее, чем в Швейцарии, так как они прерываются расщелинами; и только на мулах, приспособленных для подобной местности, можно пробраться по этим дорогам. Лишь хорошо знавший горные дороги осмеливался идти по страшным теснинам, окруженным вокруг пропастями.

Но Олимпио был отличный проводник и взялся выбирать такие тропки, по которым можно было проехать на лошадях. В первый день это опасное путешествие закончилось благополучно. Предводители карлистов были в самом веселом расположении духа и надеялись через несколько дней присоединиться к дону Карлосу.

В котловине, обросшей мохом, где маленький лесок, они остановились под вечер, чтобы закусить, отдохнуть и потом, если настанет светлая ночь, продолжать путешествие.

Здесь настиг их Нарваэс со своими шестнадцатью всадниками, и тогда разгорелась та кровавая схватка, о которой он рассказывал аббату Санта-Крус. Десять солдат его были убиты - они не знали о храбрости трех предводителей карлистов и поплатились жизнью. Сам Нарваэс был ранен, а его падение с лошади лишило мужества остальных шести солдат, и, таким образом, герои дона Карлоса без потери закончили сражение, так как легкая рана, полученная маркизом в левую руку, была незначительной.

Христиносы отнесли Нарваэса в лесок и оставили карлистов в покое. А те, одержав блестящую победу над противником, превосходившим их в численности, решились найти для отдыха ночлег в чаще леса.

Теперь только оказалось, что раненый маркиз де Монтолон был очень слаб, вследствие значительной потери крови, и между тем как Олимпио оставался при нем и перевязывал ему рану, Филиппе пошел искать ручей, чтобы принести маркизу свежей воды.

Они находились на расстоянии полумили от монастыря Санта-Крус, о существовании которого и не подозревал Олимпио Агуадо, иначе бы он, без сомнения, предложил отправиться туда и попросить ночлега.

Маркиз де Монтолон лежал на траве под деревьями, Олимпио стоял возле него на коленях и по всем правилам искусства врача перевязывал ему рану, которая была глубже, чем они это предполагали.

- Я думаю, ты сам промолчал бы о ране, если бы я не заметил крови, Клод, - сказал Олимпио, - ведь пуля вошла в мякоть на полдюйма, и если бы у тебя не была такая полная рука, то она бы повредила тебе кость. Филиппо больше пострадал бы в таком случае.

- Значит, тем лучше, что пуля попала в меня, - ответил, улыбаясь, маркиз, - но ты напрасно беспокоишься, Олимпио, подобные раны легко заживают.

- Я счастлив, что могу оказать тебе маленькую услугу, делая эту перевязку.

- Ты это дело знаешь мастерски! Клянусь всеми святыми, в тебе, широкоплечем исполине, мудрено предположить такую ловкую, нежную руку, - сказал маркиз. - Ты ухаживаешь за раной так осторожно и искусно, как будто бы ты специально этому обучался.

- Нужно все знать, мой старый друг, нужда превосходная учительница. Черт возьми, ты не доехал бы до наших войск с этой открытой раной!

- Что так приятно освежает рану?

- Листья альбуса, они облегчают боль.

- Благодарю, Олимпио, это действует превосходно. Нарваэс наш злейший враг! Я думаю, он не оставит нас в покое, - сказал Клод де Монтолон.

- Черт его побери! Он снова почувствует мою саблю, если пойдет против нас. При следующей же встрече я примусь за него и тогда расплачусь с ним за сегодняшний вечер.

- Он хорошо владеет саблей.

- Видел, Клод. Но против пули сабля его не защитит. Если бы на нем не было кольчуги, в чем я даже не сомневаюсь...

- Как, ты думаешь?..

- Я думаю, что у него есть кольчуга, иначе твоя сабля пронзила бы его сегодня насквозь.

- Ты прав, Олимпио.

- Я видел, как ловко ты ударил его саблей и, не попав в цель, размахнулся во второй раз и тогда только поразил его в лоб, ведь на голове у него не было этой проклятой штуки.

- Ведь и мы можем носить кольчуги, Олимпио, этого не запрещает воинский устав.

- Черт возьми, мне было бы совестно! Я не хочу ничем вооружать свою грудь! - воскликнул храбрый Олимпио и лег возле маркиза с заряженным ружьем в руке, чтобы насладиться несколькими часами отдыха.

Филиппо в это время пробирался сквозь чащу леса к указанному месту, чтобы принести воды для маркиза. Ему наконец удалось найти проход между скалами, и он приблизился к ручейку. Филиппо быстро наполнил свою ладанку свежей, холодной водой, сам напился и только собрался вернуться назад, как вдруг увидел вдали человеческую фигуру, быстро исчезнувшую затем в лесу.

- Per Dio, - пробормотал Филиппо, - что это за явление в этом безлюдном месте?

Он поспешил за фигурой и увидел ее недалеко от себя между кустами. Карлист прибавил шагу и крикнул незнакомцу, чтобы тот остановился, если ему дорога жизнь.

Слова эти, казалось, произвели желаемое действие. Филиппо подошел ближе и увидел, что остановившийся человек был монах, плотно закутанный в рясу.

- Ого, - крикнул он, - куда идете вы, благочестивый брат?

Монах показал рукой, что он не может говорить, что он немой.

- Это достойно сожаления! - сказал Филиппо и пошел рядом с благочестивым братом, который произвел на него какое-то неприятное впечатление, так как тот не глядел на него и еще ниже спустил капюшон своей рясы на лоб.

- Но слышите ли вы? - спросил Филиппо. Монах утвердительно кивнул головой.

- Куда вы идете в такое позднее время по такому густому лесу? - снова спросил итальянец, не спуская с монаха своего недоверчивого взгляда.

Монах остановился и начертил на земле дом, окруженный забором.

- В монастырь? Разве тут есть поблизости монастырь?

Монах снова кивнул головой и показал на вершину горы.

- Там, наверху? Вот как, благочестивый брат, я и не знал этого. Но зачем же вы вышли в такую пору?

Монах начертил на земле ружье.

- А, вы слышали выстрелы и идете теперь за своими братьями, чтобы схоронить убитых?

Монах утвердительно кивнул головой.

- Ну, - продолжал Филиппо, - предоставьте это христиносам. Сколько монахов в вашем монастыре?

- Ага, аббат. А еще?

Немой снова показал на пальцах.

- И сорок монахов. - понял Филиппо. приближаясь со своим странным спутником к месту, где лежали его друзья. - Вот немой монах, - крикнул он, обращаясь к ним, - который знаками дал мне понять, что тут на вершине горы находится монастырь с аббатством.

- Монастырь, - повторил Олимпио. - Да, да, помню, на расстоянии в полумили отсюда, на самом горном хребте. Скажите, благочестивый брат, это не аббатство ли Санта-Крус?

Монах утвердительно кивнул головой, скрестив руки на груди. Филиппо нагнулся к маркизу и подал ему ладанку с водой, которую тот осушил залпом.

- Благодарю, - проговорил Клод, - вода освежила меня. Где ты встретился с монахом?

- На обратном пути от ручья. Он немой, по крайней мере, так показывает, - ответил Филиппо.

- Я не доверяю этим благочестивым братьям, - сказал шепотом Клод де Монтолон.

- Этот еще юноша и слабого, нежного телосложения, как видно по его рукам, - возразил итальянец также шепотом, - мне кажется, подозревать нечего.

Олимпио поднялся с земли и приблизился к монаху, который покорно склонил голову.

- Ты пришел очень кстати, благочестивый брат, - сказал он, задумав найти приличное убежище для маркиза и глоток хорошего вина для себя. - Как ты думаешь, дадут ли нам ночлег в монастыре?

Монах сделал утвердительный знак.

- Это было бы недурно, - сказал Олимпио, обращаясь к своим друзьям. - Благочестивый брат уверяет, что мы найдем убежище в монастыре и кружку вина за деньги? - спросил он монаха, который и на этот вопрос ответил утвердительно.

Филиппо подошел к Олимпио, пристально всматриваясь в немого.

- Клод опасается, что монах из партии королевы, - проговорил он шепотом.

- Тогда мы свернем ему шею, - ответил Олимпио.

Немой сделал вид, что не слышал слов итальянца.

- Мой товарищ думает, что ты предатель. Не говорил ли ты с нашими врагами, королевскими приверженцами?

Монах отрицательно покачал головой и опять сложил руки на груди.

- Ну, во всяком случае для предосторожности, мы не отпустим его ни на шаг от себя и оставим в монастыре при себе в качестве заложника, - сказал практичный Олимпио.

Немой при последних словах не показал ни одним движением, что его испугало это предложение.

- Так будет лучше, - прибавил Филиппо, - с немыми я обыкновенно не люблю иметь дела.

- Мне кажется, что чем скорее мы отправимся в путь, тем лучше, - попытался убедить друзей маркиз. - Мне что-то не нравится эта задержка. Отдохнем здесь еще несколько часов и с рассветом поспешим дальше, чтобы как можно скорее соединиться с нашими войсками.

- Я боюсь, что тебя слишком утомит это далекое путешествие, Клод, - возразил Олимпио. - Тебе бы не мешало отдохнуть в удобной постели, и к тому же, сознаюсь, глоток хорошего вина был бы мне очень полезен, так как пища моя в подземной темнице была очень скудна, а вина палача в том, что я не успел напиться...

Монах стоял со скрещенными руками, покорно склонив голову на грудь.

- Генерала Нарваэса с его уцелевшими шестью всадниками нам, во всяком случае, нечего бояться, - сказал Филиппо, - так как, прежде чем к нему придет подкрепление, мы уже будем за горами.

- В таком случае, я охотно принимаю ваше предложение, - согласился маркиз, - но мне бы хотелось, чтобы монах остался при нас не потому, что я боюсь, а потому, что мы отправляемся в отдаленную местность, совершенно неизвестную нам. Немой отведет нас в монастырь, будет прислуживать там и получит за это хорошее вознаграждение. Согласны ли вы на это, благочестивый брат?

Монах отрицательно покачал головой и дал понять знаком руки, что он не нуждается в вознаграждении и не может принять его.

- Так отдай деньги в монастырскую кассу, монах, - воскликнул Олимпио, - мы не хотим оставлять твоих услуг без вознаграждения. Вот, возьми!

Немой сначала отказывался, но, сообразив, что от этих денег зависело посещение карлистами монастыря, принял их, поклонился офицерам и спрятал червонцы в карман своей широкой коричневой рясы.

- Пусть будет по-вашему, несколько часов отдыха укрепят мои силы, - проговорил маркиз и поднялся со своего ложа. - Идите вперед, благочестивый брат, Филиппо поведет наших лошадей.

Олимпио, как заметил Клод, все еще следил за каждым движением монаха, и маркиз был вынужден попросить итальянца следовать за ними с лошадьми.

Тем временем совершенно стемнело. Немой шел впереди и, казалось, хорошо знал дорогу к монастырю, лежавшему на горном хребте. Он заботливо показывал все тропинки между пиниями, следя также за лошадьми, которых вел под уздцы Филиппо. Но вдруг дорога стала крутой и скользкой. Монах остановился и показал рукой, что лошадей нельзя вести дальше, а нужно оставить их здесь до утра, привязав где-нибудь к дереву. Это, как видно, не понравилось карлистам.

- У вас нет конюшен в монастыре? - спросил Олимпио, останавливаясь.

Монах отрицательно покачал головой в ответ и дал понять знаком, что лошадей можно смело отставить здесь, так как к уединенному монастырю не приближается ни одна человеческая душа.

Олимпио обменялся взглядом с маркизом, и последний предложил довести лошадей хоть до монастырской стены и оставить их там. Но он уже сожалел о том, что уступил просьбе друзей и своей усталости, так как им овладело какое-то странное чувство беспокойства.

Немой монах, не обращая внимания на сомнение трех карлистов, продолжал путь в гору. Вскоре они увидели перед собой темную стену монастыря. Олимпио взглянул на аббатство, крыша которого была выше стены, и убедился, что там было совершенно темно.

Филиппо было трудно подниматься с лошадьми в гору, но наконец они прибыли на место, и он привязал усталых лошадей к одному из стоявших поблизости деревьев. Вдруг карлист случайно увидел во мху ясный отпечаток лошадиных копыт; он остановился и подозвал Олимпио.

- Эй, монах, - закричал широкоплечий испанец, - подойди сюда! Что это такое?

Олимпио показал на ясный след, и немой на мгновение смутился. Но затем он дал понять знаком, что несколько дней тому назад в монастыре нашел убежище какой-то изгнанный из войска карлист.

- Ну, - прошептал Филиппо, обращаясь к Олимпио, между тем как маркиз, прислушиваясь, подходил к монастырским воротам, - во всяком случае, нужно быть осторожными.

Кругом все было тихо и безмолвно. Полуночное бдение было окончено, и монахи, вероятно, уже крепко спали. Клод де Монтолон стоял у ворот монастыря и ждал своих друзей. Немой показал, что хочет постучаться - маркиз не остановил его. Олимпио и Филиппо тоже приблизились к воротам. Монах громко постучался, и вслед за тем послышались приближающиеся шаги привратника.

- Кто там? - спросил густой голос.

Клод взглянул на немого монаха, желая узнать, как он теперь объяснится, тот схватил ручку двери и три раза постучал ею; затем послышалось, как ключ повернулся в замке и ворота отворились.

Брат-привратник, по-видимому, изумленный, взглянул на поздних гостей, но немой быстро объяснил ему все знаками, после чего привратник, поклонившись незнакомцам, почтительно пропустил их и затем снова запер за ними ворота.

Перед предводителями карлистов находился теперь старый, серый монастырь, с его бесчисленными решетчатыми келейными окнами и открытым порталом, где царил глубокий мрак.

- Есть ли у вас место для ночлега? - полушепотом спросил маркиз привратника.

- Если благородные господа удовольствуются малым, то все будет устроено, - ответил старый монах и пошел вперед по направлению к порталу.

Три героя дона Карлоса и немой последовали за ним. Достигнув больших переходов, брат-привратник направился к кельям, находившимся в глубине обширного здания.

- Благородные доны должны удовлетвориться только двумя кельями, больше свободных нет, - сказал он и отворил старые, коричневые двери двух небольших комнат, которые находились не рядом, а разделялись несколькими комнатами.

- Нам достаточно этой одной, которая побольше, - ответил маркиз.

- Но в ней только одна постель.

- Мы перенесем постель из другой комнаты, - подхватил Олимпио, - и если вы принесете нам еще кружку вина и лампу, мы вам будем очень благодарны.

Не дожидаясь ответа привратника, который, по-видимому, колебался, Олимпио и Филиппо схватили постель из другой кельи и перенесли ее в ту, где уже расположился маркиз.

В эту минуту от проницательного Клода не ускользнуло, что привратник и немой обменялись несколькими словами, но в следующую минуту он подумал про себя, что ошибся, так как немой объяснялся только знаками.

Привратник хотел удалиться, чтобы принести лампу и кружку вина, и Олимпио заметил, что немой монах приготовился идти вместе с ним.

- Нет, - воскликнул Олимпио, понизив голос и подскочив к нему, - это против договора, благочестивый брат. Назад! Брат-привратник может принести лампу и вино один, без твоей помощи.

Черт возьми, что у тебя за мягкие нежные ручки, монах, совершенно, как у женщины! Не монахиня ли ты?

Олимпио схватил руку немого и потащил его с собой в комнату, между тем как брат-привратник медленно удалился, чтобы принести то, что требовали.

Монаху, по-видимому, не понравилось грубое обращение и слова Олимпио. Он отошел в сторону и стал наблюдать за, каждым движением карлистов, которые вполголоса советовались о том, не нужно ли им будет по очереди сторожить комнату.

- Разумеется, речь может идти только о нас двоих, - сказал вполголоса Олимпио, обращаясь к Филиппо. - Маркиз должен отдыхать.

- Я думаю, если мы оставим немого здесь и положим оружие возле себя, то мы поступим достаточно осторожно, - ответил маркиз.

- Мы, во всяком случае, осмотрим келью при свете и тогда только окончательно решим, как поступить, - предложил Филиппо, между тем как в проходе появился брат-привратник с монастырской лампой и огромной каменной кружкой в руках.

- Клянусь именем всех святых, этот монах мне нравится! - закричал Олимпио, подходя к привратнику. - Какой сорт ты нам принес, благочестивый брат?

- Мальвазию, благородный дон, - ответил старый монах своим низким голосом и поставил маленькую лампу на коричневый стол, на котором возле распятия стояло несколько стаканов.

Клод и Филиппо стали оглядываться кругом. В комнате находились, кроме двух поставленных рядом постелей, еще два коричневых жестких стула и маленькое решетчатое окно. Келья была высокой и со сводом; коричневая дверь с задвижкой, по-видимому, не имела замка.

Олимпио, казалось, принял на себя роль хозяина. Он подал привратнику несколько червонцев, схватил каменную кружку, наполненную до самого края, и при неровном свете маленькой лампы налил вино в стаканы.

- Вино имеет превосходный вкус и аромат, - сказал он, после чего привратник, пожелав господам спокойной ночи, вышел из кельи и запер за собой дверь.

Немой стоял в стороне, около стены, со скрещенными на груди руками, с поникшей головой.

- Тебе надоест стоять, монах, - сказал Олимпио, - возьми стул, я сяду на другой, а мои товарищи лягут сейчас спать. Пейте, мальвазия, кажется, очень хороша!

Он подал маркизу и итальянцу полные стаканы, один - немому, и потом сам попробовал вино.

- Черт возьми, вино лучше на вид, чем на вкус! - сказал он, смеясь. - Как, ты не хочешь пить, монах?

Немой, севший на пододвинутый ему стул, сделал отрицательное движение.

- Не прикидывайся, мы это знаем лучше, - продолжал Олимпио, между тем как Клод и Филиппо осушили стаканы. - Ты должен пить, когда находишься в нашем обществе. Или у вас есть еще лучшее вино?

Монах объяснил знаком, что это лучший сорт, какой только есть в монастыре.

- Так и следовало ожидать, потому что в хорошем доме гостям подают всегда что только есть наилучшее. Пей, монах, подойди сюда, я чокнусь с тобой.

Олимпио схватил стакан - монах увидел, что должен уступить просьбе карлистского офицера. Он чокнулся с ним, и в то время, как Олимпио, который любил хорошее вино, осушал стакан, монах осторожно и незаметно вылил вино на свою темную рясу.

Маркиз, казалось, был очень утомлен. Он лег на подушки, накрылся своей шинелью; и Филиппо, выпив второй стакан вина, вдруг почувствовал такую усталость, что охотно принял предложение Олимпио предоставить ему сторожить первую половину ночи.

Вскоре тяжелое дыхание Монтолона и итальянца обнаружило, что они крепко спят. Олимпио, тоже выпивший второй стакан вина, заметил, что и монах заснул, сидя на стуле.

Кругом царила мертвая тишина. Лампа горела тускло и неровно. Какая-то непреодолимая усталость все больше и больше овладевала Олимпио, а вскоре и он погрузился в глубокий сон, как после снотворного напитка.

XV. ПОМОЩЬ В НУЖДЕ

В эту же самую ночь старый смотритель замка и его дочь покинули свое жилище. Они рука об руку брели по темным улицам Мадрида по направлению к Толедским воротам, чтобы бежать из этих мест, где они так долго мирно и счастливо жили.

Мануил Кортино не говорил ни одного слова, он не хотел причинить еще больше горя своей дочери. Долорес же чувствовала, что была виновата в несчастье, постигшем ее отца, и сердце ее разрывалось от боли. Но она легко перенесла бы тяжелые испытания, она была бы крепкой опорой для своего убитого горем отца, если бы ее не терзали мучительные слова, сказанные графиней Евгенией. Не слыша тех слов, Долорес гордо вышла бы из замка с отцом, так как она чувствовала, что сделала только то, что повелевало ей сердце. Она бы утешала Мануила Кортино, она бы стала умолять его о прощении, и он ради своей любви все бы забыл и простил ей. Но теперь все было иначе. В душу закрались сомнения, лишившие ее покоя и сделавшие ее жертвой отчаяния.

Отец и дочь с глубокой грустью покидали город. Уже Толедские ворота остались далеко позади, но бедные путники шли, подавленные своим тяжелым горем, по пустынной дороге, по обеим сторонам которой тянулись необозримые леса и луга.

Куда же они шли? Они сами не знали этого, и только желали всей своей душой, как можно скорее уйти из тех мест, откуда были позорно изгнаны. В воображении Долорес рисовался образ Олимпио. Она вспомнила, как он прощался с ней, отправляясь в войска дона Карлоса, как снова поклялся ей в вечной любви, прижал возлюбленную к своей груди, поцеловал в губы, дрожавшие от горести разлуки. Возможно ли, что Олимпио забыл ее? Не подобает сомневаться в Боге и человечестве. Нет, та прекрасная, знатная графиня сказала неправду, можно ли доверять ей больше, чем возлюбленному. Но ведь он, покидая замок, не простился с ней и не послал ей даже поклона!

"Не сомневайся в нем, - шепнул ей внутренний голос, - верь его любви. Ведь Олимпио тайно бежал из замка, мог ли он прийти к тебе? Ты выполнила свою обязанность, ты спасла приговоренного и поэтому терпеливо переноси тяжелое бремя испытаний. Он вернется, чтобы сделать тебя счастливой, не нарушит своей клятвы, свидетельницей которой была Божья Матерь, и наконец он - о несказанное блаженство! - назовется твоим".

- Да, отец, - вскрикнула Долорес, останавливаясь и целуя руку старика, - он вернется, чтобы осчастливить нас.

Отец с тоской посмотрел на свою любимую дочь и, покачав головой, сказал:

- Не слишком надейся, не обманывай себя блестящими ожиданиями, дочь моя: он воин! Ведь ты знаешь, что и я люблю его, но будем надеяться только на свои силы. Не печалься! Я чувствую, чту не ослаб еще полностью, что могу прокормить себя и тебя трудом своих рук, мы найдем место, которое даст нам честный кусок хлеба. Забудь свое горе! Испытание это нам послано небом, но оно справедливо, и Господь поддержит нас в беде.

- Твои слова утешают меня, отец, - прошептала Долорес и бросилась в объятия старика, а тот с любовью прижал ее к груди, - ты меня прощаешь за то, что я тебе принесла столько горя?

- Да, да! Я даже говорю, что ты, любя, не могла поступить иначе!

Долорес нежно прижалась к отцу, и горячие слезы оросили ее прекрасное лицо.

- Мужайся, дорогая, не падай духом, и будем надеяться на лучшее и продолжать свой путь, - проговорил Кортино. - Я уверен, что мы найдем убежище, где будем в состоянии преклонить голову Вот уже ночь сменяется днем, видишь на востоке алеет заря.

Долорес улыбнулась сквозь слезы и, схватив руку отца, покрыла ее горячими поцелуями. Идя дальше рука об руку с горячо любимым ею отцом, Долорес обратила его внимание на видневшийся вдали дом, окруженный густыми деревьями. Подойдя ближе, они увидели, что это была одна из уединенных гостиниц, тех, что встречаются на проселочных дорогах Испании.

- Отдохнем тут на скамейке, в тени цветущих гранатовых деревьев, - проговорил старый Мануил Кортино, показывая рукой на скамейку перед дверью, над которой виднелась старая вывеска с оставшимися на ней едва заметными очертаниями фигуры льва.

- Я вижу, - проговорил старик, - что эта гостиница находится в богатых владениях молодого герцога Медина, герб которого изображает льва.

- Это не тот ли веселый герцог, появлявшийся иногда при дворе?

- У него еще на левой щеке остался шрам от дуэли, на которой он дрался из-за девушки еще в то время, когда воспитывался в Мадриде.

- Так я видела его, - прибавила Долорес. - Неужели он так богат?

- Все деревни и села на пять миль окрест принадлежат ему, - объяснил старый Кортино, опускаясь на скамейку в тени цветущих гранатовых деревьев, - замок Медина находится в центре его владений. В Мадриде же у герцога есть младший брат, который так же беден, как и мы.

- Как же это так, отец? - спросила Долорес, а в это время из гостиницы вышло несколько пьяных погонщиков мулов, громко разговаривавших между собой.

- Так случилось, что старший унаследовал все владения, младший же получил после смерти отца только законную часть, которую и не замедлил растратить за короткое время! Теперь же он вынужден жить за счет своего брата, ведущего крайне неумеренный образ жизни.

Погонщики, проходя к своим навьюченным мулам мимо скамейки и заметив на ней старика и красивую молодую девушку, сказали вслух в их адрес несколько весьма оскорбительных замечаний. Долорес заметила, что отец побледнел от гнева.

- Оставь их, прошу тебя, не обращай внимания на их слова, - успокоила его девушка.

Погонщики, видя, что совершенно безнаказанно могут дать волю своим языкам, продолжали издеваться над стариком и подошли к Долорес.

Мануил Кортино, выведенный из терпения дерзкой выходкой погонщиков, быстро вскочил с места.

- Ступайте своей дорогой, picari*. (Негодяи.) - грозно произнес он, - и оставьте в покое эту девушку, не то вы узнаете меня!

- Ого, ты, старый нищий! - вскричали в один голос в свою очередь задетые за живое погонщики мулов. - Мы свернем тебе шею, если ты посмеешь сказать еще хоть одно слово! Чего ты привязался к девушке, старый дурак.

- Не трогайте ее, или вы узнаете, с кем имеете дело!

Дикий хохот встретил угрозу старого Кортино.

- Столкни его со скамейки, Лоренцо, - закричали они, обращаясь к своему сильному, плечистому молодому товарищу, черная густая борода которого придавала ему вид разбойника. - Вот еще дерзкий человек! Отдай нам эту девушку, старый негодяй!

Долорес пришла в отчаяние, видя, что пьяные погонщики бросаются на ее отца; неоткуда было ожидать помощи, так как кругом ни души, а хозяин гостиницы, видевший эту сцену из своего сада, только улыбался, потирая от удовольствия руки.

Плечистый погонщик, которого товарищи называли Лоренцо, был, как ей показалось, их главарем. Он уже собирался, по-видимому, кинуться с кулаками на Мануила Кортино.

- Будьте милостивы, сеньор, - вскрикнула девушка, вдруг вся задрожав от страха, - сжальтесь над моим бедным отцом!

- Так ты должна поплатиться за него, красавица, - возразил Лоренцо, - наказания вы не минуете!

- Будьте милостивы, сеньор, отец мой стар и слаб!

- Но он дерзок! Нет, милая, не защищайся, ты должна идти с нами!

- Пресвятая Дева, спаси нас! - воскликнула Долорес в отчаянии, так как погонщик уже схватил ее сильной рукой, что привело в дикий восторг остальных его товарищей.

- Прочь, негодяи! - изо всех сил крикнул Мануил Кортино, бросаясь на Лоренцо, который, отпустив девушку, с яростью накинулся на седого старика.

Еще минута - и сильный кулак погонщика опустился на голову старого смотрителя замка. Долорес испустила крик отчаяния, бросилась между Лоренцо и отцом, но она была не в силах защитить его.

Вдруг в это время послышались громкие удары кнута, и на проселочной дороге показался изящный, легкий экипаж, запряженный прекрасными лошадьми. Хозяин, увидев его, принялся кричать испуганным голосом на погонщиков мулов, которые все еще с громкими ругательствами набрасывались на старика и его дочь.

- Не слышите разве, назад! - повторил он громче, с заметным страхом. - Сам герцог едет, эти негодяи не видят ничего. Ну, вот он и остановился.

Молодой герцог Медина, с изящно закрученными усами, со шрамом на левой щеке, с немного бледным лицом, увидев на обратном пути из Мадрида в свой замок, неравный бой перед дверью гостиницы, послал своего ливрейного лакея разузнать, в чем дело.

Хозяин с обнаженной головой почтительно подошел к экипажу молодого герцога, который желал узнать, что случилось перед гостиницей.

Пьяные погонщики не слышали и не видели ничего, что происходило вокруг. Они со страшной яростью нападали на беззащитных, которые были не в состоянии ответить на их удары. Положение хозяина гостиницы становилось незавидным, так как это приключение могло лишить его столь доходного места.

- Что там случилось? - гневно спросил он, обращаясь к хозяину гостиницы. - Что требуют эти люди от старика и девушки?

- Это всего лишь шутка, ваше сиятельство, - объяснил хозяин с улыбкой, желая придать разыгравшейся сцене, по возможности, меньшее значение, - они поспорили о чем-то друг с другом...

- Вы называете это шуткой? Разве вы не слышите крика о помощи? - возразил герцог, обнажая свою шпагу и намереваясь оставить экипаж, так как он ясно видел, что погонщики не слушаются его лакея.

- Как, ваше сиятельство, вы хотите сами... - спросил удивленный хозяин.

- Разумеется, я должен своей шпагой отогнать дерзких людей, так как вы о том не позаботились раньше! Ведь девушка и старик беззащитны! Клянусь именем всех святых, не будет от меня пощады этим злодеям.

Хозяин, в отчаянии ломая руки, поспешил вслед за разгневанным герцогом к тому месту, где не умолкал дикий крик, так как никто не заметил приближения герцога Медина.

Долорес, первая увидевшая внезапную помощь, посланную в минуту отчаяния самим небом, вырвалась из рук Лоренцо и протянула дрожащие руки навстречу герцогу, который с обнаженной шпагой подходил к погонщикам мулов.

- Назад, негодяи! - грозно крикнул он. - Или, клянусь именем Пресвятой Девы, вы дорого поплатитесь! Старик, иди сюда, под мою защиту! Пять таких сильных злодеев напали на двух беззащитных!

При этих словах хозяин с силой оттащил Лоренцо в сторону от слабого Кортино и во всеуслышание объявил, что это приехал сам герцог. Это известие как громом поразило обезумевших от ярости погонщиков: за минуту до этого они свирепо кричали на дона, у которого находились в услужении, как вдруг упали перед ним на колени, словно кающиеся грешники.

Эта быстрая перемена была до того смешна, что герцог, наверное, презрительно улыбнулся бы, если бы вид растерявшегося старика и дрожавшей девушки не возбудил в нем глубокого сострадания.

Георг Ф. Борн - Евгения, или Тайны французского двора. 1 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Евгения, или Тайны французского двора. 2 часть.
- Не показывайтесь мне на глаза, негодяи! - гневно произнес он. - Тепе...

Евгения, или Тайны французского двора. 3 часть.
В ту минуту как Паяро приближался к узкой части гавани, где кончались ...