СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Дон Карлос. 5 часть.»

"Дон Карлос. 5 часть."

- Лучше умереть, - вскричала она, задыхаясь, и снова оттолкнула его, еще раз громко позвав на помощь.

На этот раз ее зов услышали. Послышались шаги.

- Змея! Так умри же! - сказал дон Карлос, вырвав из-за пояса кинжал.

У ворот дома уже были слышны шаги бежавших на помощь.

Обезумев от страсти и ярости, он ударил кинжалом Амаранту, бессильно упавшую на пол, выбежал из комнаты, оттолкнув кого-то, и исчез в темноте ночи.

XII. Дукечито

- Это славно! Рикардо Малеца, мне каждый день будут подавать шоколад на завтрак? - спрашивал бывший арфист Клементо, с удовольствием прихлебывал шоколад из золоченой чашки.

На нем было нарядное темное бархатное утреннее платье, панталоны самого тонкого сукна и красные кожаные сапожки.

- Ваша светлость все изволите забывать, что вы дукечито, единственный сын и наследник богатого герцога Кондоро, - отвечал Рикардо.

- Да, да, дукечито! Это правда! Видите ли, чтобы привыкнуть к такой перемене, нужны не одни день, не одна неделя! Дукечито! Так, так! Но право, я никогда не думал, что буду каждый день пить шоколад и есть за обедом по десять блюд, право, никогда не думал, Рикардо! Но теперь я дукечито! Ха-ха-ха! - смеялся дурачок Клементо, ощупывая свое платье, глядясь в зеркало и необычайно радуясь сам себе. - Этим я обязан моей матери, дукезе. Очень благодарен ей, что она моя мать, Сара Кондоро. Вы говорите, герцог Кондоро мой отец? Похоже, очень похоже!

- Когда ваша светлость прикажете готовиться к отъезду? - спросил Рикардо, всеми силами стараясь приучить дукечито к новой обстановке.

- О каком отъезде вы говорите, Рикардо?

- Об отъезде к светлейшему герцогу, которому очень хочется увидеть дукечито.

- Так, так, к герцогу! Так ему хочется увидеть меня? Это замечательно, Рикардо, ему хочется меня видеть, а между тем он ведь меня совсем не знает!

- О, как можно! Светлейший герцог знает дукечито, - отвечал старый дворецкий, сильно радуясь, что пропавший сын герцога, наконец, найден.

- Будто? - сказал Клементо, с удивлением взглянув на Рикардо. - А я его совсем не знаю!

В каждом слове, во всех манерах этого арфиста, так внезапно превратившегося в сына герцога, видно было отсутствие не только всякого воспитания, но и всякого природного развития. Нельзя сказать, что Клементо вовсе был лишен разума, но его круглое лицо и бессмысленный взгляд без всякого выражения указывали на очень слабые умственные способности. В народе его иначе не называли, как "дурачок Клементо".

Стоило взглянуть, как он радовался своему новому положению, с каким удовольствием рассматривал себя, чтобы тотчас заметить недостаток его ума. Часто даже страшно было слышать его бессмысленный смех и видеть его кривлянье перед зеркалом.

- Я не знаю герцога, - повторил он, - а он меня знает, говорите вы? Да, меня знают многие!

- Светлейший герцог - отец ваш, и ему очень бы хотелось видеть вашу светлость.

Клементо задумался на минуту.

- Мой отец... а дукеза - моя мать, - пробормотал он, - но почему же мать Кондоро я знаю, а отца Кондоро - нет?

- Светлейший герцог живет не в Мадриде.

- А! Так где же он? - спросил с удивлением Клементо.

- Светлейший герцог с нетерпением ждет дукечито, поэтому я осмелился спросить, когда мы будем собираться, - отвечал Рикардо.

На лице Клементо выразилось неудовольствие.

- Собираться? - спросил он. - Мне бы хотелось остаться здесь, мне нравится, как я теперь живу!

- Но светлейший герцог!

- Пусть он сюда приедет! Отчего его здесь нет?

- Он слишком слаб для путешествия, мы должны сами ехать к светлейшему герцогу.

- Только не сегодня, милый Рикардо, только не сегодня, - просил дукечито.

- Ваша светлость говорили это вчера и третьего дня.

- Говорил, Рикардо? Уж я этого не помню теперь!

- Бедный герцог, - прошептал старый дворецкий, грустно глядя на дукечито, жадно допившего шоколад и вылизавшего даже блюдечко. - С позволения вашей светлости, - остановил его старик, - этого не надо делать, лучше я велю подать вам еще чашку, но с блюдечка не годится...

- Еще чашку! - вскричал обрадованный Клементо. - Отлично, милый Рикардо, принесите мне еще чашку! Я прежде никогда не пил шоколада, я пил только воду из колодца.

Дворецкий позвонил и велел вошедшему слуге принести еще чашку, а сам между тем обдумывал, как бы ему уговорить дукечито поскорее уехать из Мадрида.

Пока Клементо жадно пил принесенный шоколад, Рикардо начал так:

- Вот уж у светлейшего герцога, вашего отца, будет вдоволь шоколада и разных сластей!

Дукечито поднял голову.

- Что же еще такое у него есть? - спросил он.

- Все, что вам так нравится есть и пить, ваша светлость, - и прекрасное пухеро, и конфеты из апельсинов, и вино!

- И вино?

- Какое только пожелаете, ваша светлость!

- Ну, так мы лучше отправимся туда, - решил Клементо.

- Значит, завтра можно, не правда ли?

- Да, завтра, Рикардо! Только мне кажется, я не смогу идти так далеко, у меня разболятся ноги, - сказал дукечито, вообразивший, что они пойдут пешком.

- Но мы ведь поедем по железкой дороге, - объяснил Рикардо.

- Я еще никогда не ездил в этих летящих вагонах!

- Но так удобнее и быстрее ехать, ваша светлость!

- Я боюсь, милый Рикардо!

Новое препятствие. Клементо не хотел ехать по железной дороге, а ехать на лошадях было гораздо дольше.

- Все ездят так, ваша светлость, и не боятся, - успокаивал Рикардо, - и вам понравится, когда вы попробуете.

- И не говорите об этом, мне страшно подумать, - говорил Клементо с невыразимым страхом на лице, - я хотел однажды посмотреть на эти вагоны, да пришлось скорей убежать - не могу их видеть!

- Но я буду с вами, ваша светлость, попробуйте!

- Ах, не говорите об этом, милый Рикардо! - просил Клементо, и лицо его исказилось от страха.

- Святой Антонио, - шептал старик, - что я теперь буду делать?

- Доставьте-ка мне лучше удовольствие, Рикардо, - сказал снова просиявший Клементо, подходя к нему.

- Что прикажете, ваша светлость?

- Вы взяли у меня мою арфу - отдайте мне ее, мою старую, милую арфу!

- Она была расстроена, ваша светлость, - отвечал Рикардо и прибавил, принеся ему из другой комнаты прекрасную, новую: -Вот эта лучше!

- О, нет, не эту!

- Но эта лучше, ваша светлость!

- Дайте мне мою старую, я не хочу новую! - кричал Клементо, отворачиваясь от красивого инструмента в богатой золоченой отделке.

Рикардо покачал головой и принес старую арфу.

- О, благодарю вас, добрый Рикардо! - вскричал Клементо, засмеявшись и радостно захлопав в ладоши.

Он схватил грязную, расстроенную арфу, в которой недоставало половины струн, осмотрел ее со всех сторон и, забившись в угол прекрасно убранной комнаты, принялся сначала тихо трогать струны, потом громче и громче бить по ним.

Рикардо стоял поодаль, смотрел и слушал - грусть и сожаление выразились на морщинистом лице старого слуги. Так вот он, дукечито, наследник миллионов, надежда и последняя отрада больного старого герцога! А дукечито и не знал, и не понял бы того, что чувствовал Рикардо. Сидя в углу со своей ободранной арфой, он вспоминал о старой жизни, которая, несмотря на все ее лишения, была мила ему. Хотя теперь у него было все, чего бы он ни пожелал, его опять тянуло на улицу, потому что эта перемена не давала ему истинного удовольствия, он почти не понимал ее!

Старый Рикардо с тайной грустью думал о герцоге. Его потерянный сын найден, но в каком виде!

Горькие думы дворецкого были прерваны стуком в дверь. Он отворил.

- Это я, я, Рикардо, - сказала, входя, сгорбленная дукеза. - Мне хотелось посмотреть, как идет дело! Вот он - играет, милый человек этот Клементо, такой кроткий, непритязательный - и такой богатый! - Сара Кондоро указывала удивленному и смущенному ее появлением Рикардо на Клементо, который не видел и не слышал ее, продолжая спокойно играть. - Мое сердце не выдержало, - продолжала дукеза, - я не могла больше скрывать истину. Пусть мальчуган будет счастлив! А герцог не заслуживал, чтобы я отдала ему сына. Но я не злопамятна. Прошлое забыто и похоронено! Но что же это у вас такой вид, как будто надо горевать, а не радоваться?

Рикардо не решился высказать свои мысли и чувства. Он молча пожал плечами.

- Вы не благодарите меня, что я открыла вам свою тайну, - продолжала Сара Кондоро, - а?

- Я сожалею, сеньора дукеза, что воспитание дукечито было так заброшено! Это очень огорчит светлейшего герцога!

- Да кому же было заботиться о его воспитании, уж не мне ли? - горячо спросила Сара Кондоро. - Я сама нуждалась во всем, рада, что он хоть жив-то остался! А вы еще с выговорами!

- Я думаю только о светлейшем герцоге.

- Светлейший герцог, все герцог! - с неудовольствием сказала дукеза. - Прежде говорили, что герцог умер бы, если б не нашел своего сына! А теперь его же жалеете, когда этот сын возвращен ему!

В эту минуту Клементо услышал наконец голос старухи и обратился к ней.

- Матушка Кондоро! - вскричал он, протягивая ей одну руку, а другой держа арфу. - Ты здесь, матушка Кондоро?

- Пришла взглянуть, каково тебе здесь, сыночек!

- Хорошо, очень хорошо, матушка Кондоро, у меня и моя старая арфа, видишь? Только знаешь ли, - прибавил он, дружески подмигнув ей, - надо ехать по железной дороге, спроси старого Рикардо, вот история-то будет!

- Уж я знаю, вам не сладить с ним.

- Отчего нам не остаться здесь, матушка Кондоро? Здесь так славно!

- Уговорите, пожалуйста, дукечито, ради герцога, сеньора дукеза, - тихонько попросил Рикардо старуху, - времени нельзя терять.

- Что делать! - сказала Сара Кондоро. - Клементо, несмотря на свою кротость, тоже бывает настойчив!

- Я просто не знаю, что делать!

- Верю, верю, Рикардо, да ничего поделать нельзя. Уговоры ни к чему не приведут, уж я его знаю.

- Мне здесь дают вкусный шоколад, матушка Кондоро, - продолжал Клементо. - А посмотри только, как я нарядно одет!

- Совсем не узнать тебя, сынок!

- А когда мне теперь отдали мою старую арфу, так мне больше ничего и не надо, я совершенно доволен!

- Как он скромен! - расхваливала Сара Кондоро. - Милый Клементо! Его можно вокруг пальца обвести! Рада, рада твоему счастью, сыночек! Но о путешествии и не заикайтесь, - прибавила она, обращаясь к Рикардо, - на это и не рассчитывайте.

- Так что же это будет? Я в большом затруднении, сеньора дукеза! Будьте добры, посоветуйте.

- Ну уж в этом мне нечем помочь вам, Рикардо! Но, послушайте, отчего бы вам не поехать на лошадях?

- Путешествие заняло бы не один месяц!

- Кроме того, Клементо не выдержит жизни в чужой стороне. Он затоскует. Не правда ли, сыночек, ведь ты не хочешь уезжать из Мадрида?

- Нет, матушка Кондоро, здесь лучше всего!

- Но светлейший герцог, ваш отец... - проговорил Рикардо, взглянув на Сару, как бы ожидая от нее совета.

- Поезжай с добрым Рикардо к герцогу, - сказала она, - а потом вернешься в Мадрид.

- Да, да! Вот это славно, милый Рикардо! - согласился Клементо. - Мы вернемся сюда после! Ведь и арфу я возьму с собой?

- Ваша светлость, можете взять все, что хотите, вам стоит только приказать.

- Что хочу? - с довольным смехом сказал Клементо. - Э! Да это хорошо! Но мы ведь вернемся?

- Ну, вот вам, - обратилась дукеза к дворецкому, - долго жить у вас он не останется! Во всем же остальном он настоящий ягненок! Ну, сынок, теперь я видела тебя, знаю, что тебе хорошо, прощай же, мне пора идти.

- Прощай, матушка Кондоро! - равнодушно отвечал Клементо, снова взявшись за арфу и наигрывая на ее немногих оставшихся струнах.

Дукеза ушла, поклонившись старому слуге и унося с собой убеждение, что Клементо надолго не уедет из Мадрида. А это входило в ее тайные планы.

На следующий день все повторилось. Клементо опять давал обещание уехать завтра, хотя сначала, по-видимому, вполне осознал необходимость ехать к отцу, к герцогу.

Старый Рикардо был в отчаянии, он отправился к себе в комнату, чтобы придумать какой-нибудь решительный план, как вдруг к дому подъехал экипаж, и старик услышал, что слуги побежали встречать приезжего.

Подойдя к окну посмотреть, что за знатный гость приехал, он остановился в изумлении, не веря своим глазам. С запяток соскочили двое слуг герцога и откинули подножку. Во втором экипаже были чемоданы.

- Его светлость, сам... - пробормотал в испуге Рикардо.

Слуги высадили между тем болезненного старика, и тут только дворецкий, опомнившись, бросился встречать его.

Герцог Кондоро был высокий, худощавый гранд, правда, годы сильно согнули его. На нем был широкий сюртук, плед, меховые сапоги и серо-зеленая дорожная шапка с огромным козырьком.

У него было морщинистое лицо, впалые щеки, заострившийся нос, седые усы и длинные бакенбарды.

Увидев Рикардо, он оживился, даже глаза заблестели, так ему не терпелось узнать, что же с дукечито.

- А, и ты здесь! Помоги-ка мне, - крикнул он Рикардо.

- Ваша светлость... приехали... - сказал Рикардо.

- Нашел ты его? - спросил герцог, опираясь на своего поверенного и поднимаясь с ним по лестнице, между тем как слуги спешили приготовить для него комнаты и суетились около чемоданов.

- Точно так, ваша светлость, - отвечал Рикардо, знавший наперед, какое горе предстояло старику.

Неописуемая радость выразилась на лице герцога при этих словах.

- Нашел!.. Дукечито здесь! Слава пресвятой Мадонне! Я предчувствовал это и не мог спокойно ждать, сам поехал сюда!

- Но болезнь вашей светлости!

- Я ее теперь и не чувствую, Рикардо! Где же он? Где дукечито?

- На верхнем этaжe!

- Веди меня к нему, Рикардо! Мое старое сердце дрожит от нетерпения увидеть дукечито!

Рикардо не отвечал, помогая герцогу подниматься по ступеням. Он не решился подготовить его к предстоящему удару и вместе с тем боялся той минуты, которая должна будет разочаровать его!

Отец надеялся увидеть цветущего юношу, если и бедного, то все-таки одаренного всеми умственными способностями, и вдруг встретит несчастное существо, обиженное и природой, и воспитанием!

- Что это за странные звуки? - спросил герцог. - Уличная песня, но какая скверная, крикливая музыка, и инструмент совсем расстроен! Что за несносная музыка! Кто это здесь играет?

- Дукечито, - ответил Рикардо. Герцог посмотрел на него во все глаза.

- Дукечито? - спросил он, останавливаясь у дверей своих комнат, чтобы перевести дух. - Где ты нашел его, Рикардо? Ты колеблешься? Говори, я все хочу знать!

- На улице, ваша светлость! Старый гранд содрогнулся.

- Этого и надо было ожидать, - сказал он тихо. - Кем же он был? Ведь, конечно, не...

- Арфистом, ваша светлость.

- И этого можно было ожидать! - отвечал герцог, боявшийся, не преступник ли его сын. - Это тяжело, но еще не так ужасно.

Слуги отворили двери, и Рикардо ввел гранда в комнаты, смежные с теми, которые занимал сам с Клементо.

Старый герцог с минуту стоял неподвижно, прислушиваясь к нестройным, неприятным звукам, доносившимся из соседней комнаты, но эта ужасная музыка начинала теперь казаться ему совсем иной - отцовская любовь отыскала мелодию в самых нестройных звуках. Он молча прислушивался, и вдруг глаза его наполнились слезами... Он задрожал...

- Пойдем, Рикардо... пойдем к моему сыну, - проговорил он и направился к двери.

Растроганный слуга отворил ее.

Клементо не заметил вошедших, весь поглощенный своей арфой, он, вероятно, представлял себя снова на улице, перед толпой, теснившейся к нему послушать его музыку, и кривлялся...

Несмотря на то, что Рикардо позаботился придать его наружности, насколько это было возможно, благопристойный вид, герцог был поражен, увидев дукечито - несчастного идиота!

Этого уж гранд никак не ожидал! Удар был слишком жесток для сердца старика. Глубоко потрясенный, он закрыл лицо руками и не сказал ни слова.

Рикардо отвернулся, чувствуя, что у него на глазах выступают слезы.

Седой сгорбленный герцог выглядел в эту минуту таким несчастным, что верный старый слуга не мог этого вынести. Подойдя к дукечито, он сказал ему вполголоса несколько слов и взял арфу.

Клементо осмотрелся, вытаращив глаза, и встал в сильном смущении.

- Так вы... вы мой отец? - открыто спросил он, с удивлением глядя на герцога, старавшегося скрыть свое горе, боясь огорчить этим своего сына. Он думал, что тот мог заметить и понять его чувство!

Старик раскрыл ему объятия и прижал его к сердцу. Тут уж горе или тяжесть разочарования взяли верх - крупные слезы потекли по его седой бороде.

- Вот это хорошо, сеньор, что вы приехали, - сказал дукечито, - отлично! Теперь ведь мы уже не уедем отсюда, не правда ли?

- Да, сын мой, я приехал сюда, потому что мне хотелось поскорей увидеть тебя!

- Вот славно! Так мы не уедем? А мне здесь очень нравится. Рикардо отдал мне мою старую арфу, мне. дают шоколад, а он такой вкусный...

Старый герцог все смотрел на дурачка Клементо, сделавшегося разговорчивее. Он был так мал ростом, что герцогу приходилось смотреть на дукечито сверху вниз. Так вот дукечито, его сын, наследник его огромного богатства и герцогского титула! "Но он ли это? - спрашивал себя герцог. - Возможно ли, чтобы это был так давно отыскиваемый дукечито?"

После первых приветствий, которые со стороны Клементо были совершенно холодны, герцог попросил Рикардо рассказать ему, что он знает о найденном дукечито, и внимательно выслушал рассказ старика о дукезе и бывшем гувернере.

Сомневаться больше было невозможно - Клементо действительно дукечито! Старый герцог, в первую минуту отшатнувшийся от него, пересилил себя, чтобы не дать заметить этого Клементо. Он решил, что должен любить его как сына, и сожаление понемногу уступило место сочувствию. Недостатки сгладились в глазах старика, и тайная грусть смягчилась утешительным сознанием, что ведь все-таки дукечито найден.

Трогательно было видеть, как старик принуждал себя любить сына, чтобы вознаградить его за долгое время лишений. Он даже решил некоторое время тайно пожить в Мадриде, чтобы избавить дукечито от ненавистного ему путешествия, и велел Рикардо отдать приказание слугам не разглашать его приезда, чтобы к нему не стали съезжаться прежние знакомые.

Тяжко ему было видеть, что дукечито даже не сознает того, что он для него делает, и не любит ничего, кроме старой арфы. И этому, однако же, герцог нашел причину: Клементо слишком долго был одиноким и заброшенным, поэтому не может сразу привязаться к кому-нибудь. Он все извинял своему сыну и заботился только о том, чтобы окружить его всем тем, чего он был лишен волею обстоятельств, но потерянное не восстанавливалось, и дукечито Кондоро по-прежнему оставался несчастным существом, не жившим, алишь прозябавшим.

XIII. Последняя ночь

Карлисты с пленным генералом Мануэлем Павиа остановились сначала в брошенном лагере, в лесу, и здесь ждали Тристани с его отрядом. Отряд этот, обращенный в бегство, через несколько часов в беспорядке начал прибывать в лагерь.

Жиль преследовал их и Доррегарая с его кавалеристами и совершенно разбил их.

Быстро отступая к северу, карлисты тащили за собой и пленника, которому приходилось терпеть страшные оскорбления и лишения, но он переносил их с мрачным спокойствием.

Изидор Тристани послал дону Карлосу верховых сообщить о результатах атаки и о захвате в плен Мануэля, потом велел завязать последнему глаза, чтобы он не знал численности их войска и чтобы не видел дороги, по которой они шли.

Отступление совершалось день и ночь с такой поспешностью, которая доказывала, что карлисты находятся в большой опасности. Это пробудило в Мануэле надежду, что Жиль освободит его, но вскоре надежда исчезла, так как он слышал, что маленький отряд Тристани увеличивается и карлисты громко ликуют.

Они хвастались атакой, говорили о новых нападениях и клялись не оставить в живых ни одного республиканца. Это было для Мануэля тяжелым ударом, и он просил Тристани дать ему какое-нибудь оружие, чтобы поскорее покончить с собой.

Но Изидор отвечал смехом,

- Такая геройская смерть не для вас, генерал Павиа! - говорил он презрительно. - Вы пленник короля Карла VII, и военный суд определит, быть вам расстрелянным или вздернутым на дерево. А пока вы пленник Тристани. Вот ведь судьба-то как изменилась, генерал! Капрал, которого вы прежде едва удостаивали взглядом, теперь ваш начальник, и вы должны относиться к нему с величайшим почтением, а? Кто бы мог ожидать? Не хотел бы ябыть в вашей шкуре! Что вы узнали? - обратился он к двум подошедшим карлистам.

- Не так далеко отсюда, капрал, есть старый замок, - сообщил один из них, - владелец уезжает в Мадрид и оставляет его в полное наше распоряжение. Тут можно устроить отличную тюрьму.

- Только бы нам покрепче запереть пленника, тогда он не станет больше задерживать нас! Вы уверены, что замок надежен?

- Его очень хорошо будут стеречь, а вверху, под крышей, есть комнаты, из которых бежать невозможно, - отвечали оба карлиста.

- Ну, так пусть пленник там ожидает приговора. Кто живет в этом замке?

- Теперь никто, кроме старого кастеляна.

- Отведите туда генерала Павиа Албукерке, да стерегите хорошенько! Вы отвечаете мне за него жизнью!

- Не беспокойтесь, капрал, оттуда не уйдет!

- Завяжите ему сначала глаза, - сказал Тристани. Карлисты увели Мануэля в старый замок, находившийся недалеко от Ираны.

Это было здание старинной архитектуры, в Испании еще встречается очень много подобных построек.

На нем не было никаких украшений, толстые, крепкие, грязно-серые стены его поднимались у подножия крутого горного хребта, поросшего деревьями. Здание имело всего три этажа, окна верхнего и нижнего несколько выдавались вперед. Портал и окна среднего, в котором жил обыкновенно сам хозяин, имели стрельчатую форму. Комнаты здесь были высоки и обширны, как залы.

Тяжеловесные каменные ступени лестницы были так же грубы и лишены украшений, как и стены.

Невысокие окна нижнего этажа, занимаемого обыкновенно прислугой, а теперь одним стариком кастеляном, были заделаны крепкими решетками. На внутреннем дворе, куда выходило широкое мощеное крыльцо, находились конюшни и разные хозяйственные постройки.

Владелец мрачного замка предпочел уехать в Мадрид от беспорядков войны, взяв с собой семейство и драгоценности.

Хозяин рассчитывал, что старый замок, добровольно оставленный карлистам, будет сохранен от разрушения. Замок окружали вековые деревья парка, а невдалеке шла дорога в Ирану. Теперь по ней никто не ездил, кроме карлистских отрядов.

Здесь предстояло Мануэлю ожидать своего приговора и умереть преждевременной насильственной смертью!

Вооруженные с головы до ног карлисты привели его в замок с завязанными глазами. Там их ожидал еще третий.

- Ну что, Джулио? Как дела? - крикнули они ему, подходя.

- Это вы, Педро и Фернандо? Все хорошо, - отвечал он, идя к ним навстречу. - Что это за птицу вы привезли?

- Его надо запереть там, наверху, - сказал Фернандо, - и мы втроем будем стеречь.

- О, да это генерал! - вскричал Джулио. - Я уже вижу по пестрым перьям. Ну, теперь конец его командованию, теперь мы командиры!

- Ха-ха-ха! - смеялся Педро. - Птица-то онемела, не поет!

- Говорил ты с кастеляном? - спросил Фернандо.

- Все устроил. Мы можем распоряжаться и верхним, и нижним этажами, - отвечал Джулио. - В доме много хлеба, вина и мяса, кастелян готов поделиться с нами, а в лесу - бездна дичи.

- Ну и прекрасно, - сказал Педро. - Ступайте, - прибавил он, повернув Мануэля за плечо и подтолкнув к порталу.

Там было совершенно тихо и пусто, так как кастелян поселился в маленькой комнатке нижнего этажа и не показывался оттуда.

- Где ключи от верхней комнаты? - спросил Фернандо у Джулио.

- Там, в двери, - отвечал последний.

- Отведите скорей пленника, заприте его хорошенько, да возвращайтесь, можем поиграть в карты. У меня еще есть несколько реалов, а пока в моем кошельке деньги, я играть не перестану.

- Позаботься о вине, пока мы отведем пленника, - сказал Педро, и Мануэля повели к узенькой каменной лестнице. На площадке перед лестницей, которая вела в верхний этаж, была неуклюжая, толстая дверь, что очень обрадовало карлистов. Они отворили ее и, пройдя наверх, ввели Мануэля в маленькую комнатку. Толстые стены и крепкий замок не позволяли и думать о бегстве отсюда.

В комнате был сводчатый потолок, как в монастырских кельях, кровать с одеялом, стол, несколько старых стульев и низенький шкаф. Свет поступал через небольшое окно. Эта комната производила мрачное, неприятное впечатление, как настоящая древняя тюрьма. Из окна, находившегося как раз под плоской крышей, виден был только кусочек голубого неба.

Бесчисленное множество пауков опутало своими тонкими сетями потолок, все углы и рамы окна, отчего в комнате казалось еще темнее, тем более что пленника привели сюда уже вечером.

Развязав ему глаза, карлисты вышли из комнаты, заперли ее на ключ и сошли вниз к ожидавшему их Джулио. Он уже приготовил вино и карты, и все трое начали играть, пить, ругаться, стучать кулаками и петь.

Мануэль стоял со сложенными на груди руками и неподвижно смотрел в одну точку. Лицо его было мрачно. При нем не было даже оружия, чтобы он мог покончить с жизнью! Это, впрочем, была бы не слишком почетная смерть. Подойдя к окну и сняв паутину, он посмотрел на вечернее небо, загоревшееся первыми звездами. Долго стоял он в глубокой задумчивости, и, наконец, сердце его стало биться спокойнее, хотя грудь по-прежнему тяжело вздымалась. Он решил безропотно перенести все, даже смерть, потому что погибнет за родину, а что лучше такой смерти?

Он не увидит больше Инес, прекрасная девушка останется одна на свете, эта мысль заставляла его страшно страдать! Инес потеряла отца, должна была уйти из отеческого дома, а теперь, с его смертью, лишится последней опоры и всех надежд в жизни. Конечно, патер Антонио готов для нее на любую жертву, но Мануэля она любила со всем жаром первой любви! Его смерть будет для нее сокрушительным ударом! Он не мог даже проститься с ней.

Единственный выход из замка выводил на открытую лесную поляну, где его тотчас настигли бы пули карлистов.

Мануэль молча глядел на звездное небо, мысленно прощаясь со своей любимой. Наконец сон начал одолевать его, он лег и заснул.

На другое утро Педро принес ему хлеб, воду и фрукты. Он ни слова не сказал пленнику и, казалось, еще не опомнился от вчерашней попойки или остался в проигрыше, это заметно было по налитым кровью глазам и черным кругам под ними.

Мануэль подкрепился. Теперь, при дневном свете, он мог лучше рассмотреть свою комнату, а открыв окно, рассмотрел, насколько было можно, и местоположение старого замка.

Он не знал, в каком направлении его вели, но догадывался, что находится недалеко от Логроньо, и твердо знал, что в этой местности сосредоточены главные силы дона Карлоса, так как иначе его не привели бы сюда.

В полдень Педро снова явился, принеся дичь, добытую его товарищами. Мануэль слышал их выстрелы, но приписал их начинавшемуся где-то сражению. Следующие два дня по очереди дежурили Джулио и Фернандо.

Дни проходили за днями в томительном однообразии. Пленнику уже делалось невыносимо, приговор дона Карлоса слишком долго заставлял себя ждать. Наконец однажды послышался топот лошадей, а затем громкие приказания. Немного погодя у его дверей раздались шаги и голоса.

- Отвори дверь, - раздался голос Тристани. Наступила наконец решительная минута! Карлист Педро, открыв дверь, встал на пороге с большим подсвечником в четыре свечи.

Вошел Изидор Тристани с двумя карлистскими офицерами. Мануэль с достоинством встретил их, стоя у окна.

- Мануэль Павиа де Албукерке, - начал Тристани, - я пришел объявить вам приговор! Его величество, всемилостивейший король Карл VII, приказал расстрелять вас завтра рано утром здесь, в лесу, как вождя бунтовщиков, идущих против него с оружием в руках. Следовательно, эта ночь будет для вас последней!

- Я готов умереть за родину, - отвечал Мануэль.

- Мы привели вам патера, который проведет эту ночь вместе с вами и приготовит вас к смерти, - продолжал Тристани и прибавил, обращаясь к Педро, - принеси сюда вина и свечей. Ступай!

Карлист ушел за офицерами, поставив на стол подсвечник.

Мануэль стоял неподвижно. Итак, судьба его решена! Он должен умереть. Смерть была ему не страшна, его мучила только мысль об Инес.

Вскоре ключ опять повернулся в замке, и вошедший карлист пропустил маленького, откормленного монаха, поставил на стол кувшин вина и вышел, заперев дверь.

Монах откинул капюшон и, взглянув на Мануэля, серьезно поклонился ему. У него было круглое лицо и скудный венчик коротких, темных волос вокруг гладко выбритой, огромной лысины. Он опустился на стул, тяжело дыша, - высокая лестница утомила его.

- Я пришел приготовить вас к последнему пути, а завтра, рано утром, приобщить святых тайн, генерал, - сказал он наконец, и таким равнодушным тоном, как будто говорил о самых обыкновенных вещах, но уж никак не о смерти. - Я останусь у вас всю эту ночь, хоть это и нелегко для меня, потому что я болезненный человек, но так повелевает мне святой долг!

Толстяк все продолжал сидеть, по-видимому, сильно утомившись ходьбой. Его лицо отличалось добродушием и очень красным носом.

Вино, стоявшее на столе рядом с подсвечником, казалось, больше всего его привлекало; он беспрестанно поглядывал на кувшин, как будто пытаясь по запаху оценить достоинство вина.

- Несмотря на свою слабость, я решился ехать с этим отрядом благочестивейшего короля Карла, чтобы напутствовать умирающих, - продолжал он. - Лучше было бы, если бы бунтовщиков не существовало, но если уж иначе не может быть, так они должны погибнуть, это их собственная воля!

Мануэль терпеливо выслушал его, не говоря ни слова. Он знал, что невозможно заставить патера изменить свое мнение. Мадридские инквизиторы повелевали всем служителям церкви на севере признать дона Карлоса королем и содействовать всеми силами его планам. Приказание это исполнялось со слепым повиновением.

- Раскайтесь и принесите покаяние перед смертью, - продолжал монах деловым тоном нараспев. - Вся сила в покаянии. Сохрани Бог предстать перед вечностью нераскаявшимся грешником! Да, сын мой, это ваша последняя ночь. Искупление близко! Смерть не должна пугать вас, потому что за вратами ее блаженство... но позвольте один вопрос, не выпьете ли немножко из этого кувшина? Тогда и я позволю себе сделать глоток. Ядолго шел по пыльной дороге, и у меня пересохло горло!

Монах придвинул к себе кувшин и с видимым удовольствием стал тянуть вино.

- Мы, люди, должны заботиться о подкреплении сил во время нашего земного странствия, - заговорил он снова, прищелкивая языком, - но вы завтра уже будете у цели его! Послушайте моего совета, раскайтесь! Вы согрешили, поднимая оружие на своего короля и повелителя, но раскаявшемуся грешнику прощаются все грехи, когда он искупает их смертью. Да, сын мой, я обязан возвращать грешников на путь истины, хотя это и очень мне трудно, силы мои слабы! - и монах снова поднес к губам тяжелый кувшин, довольно долго подкрепляя свои слабые силы, и основательно подкрепил их! Когда он поставил кувшин на стол, тот был наполовину пуст.

Мануэль, стоя поодаль, смотрел на него.

- Свет полон лжи и зла, - продолжал монах, - и потому часто приходится применять наказания. Много крови прольется, но это необходимо для примера! Людей поражает ослепление и безумие, они не хотят признать своего короля! Это-то и терзает мне душу, сынмой! Раскайтесь же и принесите покаяние!

Еще раз подкрепившись вином, монах уже не мог продолжать своих увещеваний, у него заплетался язык, и около полуночи ему уже хотелось спать.

- Видите, какой я хилый, - сказал он слабым голосом. - Если вам не нужна постель, я бы прилег на несколько часов, чтобы потом с обновленными силами приготовить вас к предстоящему последнему пути.

- Я не могу спать, - отвечал Мануэль.

Монах улегся, вздохнул, еще раз пожаловался на свою слабость и хилость и заснул.

Свечи догорали и понемногу потухли совсем. В замке царила глубокая ночь. Кругом было совершенно темно, все спало, под сводами комнаты Мануэля слышался только равномерный храп крепко спавшего монаха. Вино так разгорячило его, что он не только не накрылся одеялом, но откинул даже и свою рясу.

Мануэль думал об Инес, о завтрашней смерти - и глядел в темную ночь, окружавшую его со всех сторон.

Эта последняя его ночь наполовину прошла, а утром он будет расстрелян.

XIV. Салон дукезы

Сеньор Капучио и его супруга договорились с Сарой Кондоро насчет покупки их салона на улице Сиерво, и дукеза, наконец, купила его на деньги, полученные от Рикардо за найденного дукечито.

Она добилась своей цели и тотчас приступила к устройству заведения, еще не виданного в Мадриде. Прежде всего она сняла старую вывеску с надписью черными буквами и прибила новую, золоченую, на которой было написано: "Бальный салон дукезы".

Это было благозвучнее, нежели "Салон Капучио". Капучио - такое обыкновенное имя! Но "Салон дукезы" - совсем другое: сюда пойдет знать, этот салон много обещает!

Хитрой старухе, умеющей обделывать дела, удалось выгодно продать свою ночлежку, и она тотчас же приступила к отделке заведения, ничего не жалея на его убранство.

Между тем сеньор и сеньора Капучио осуществили свой план - уехали к себе на виллу, около Аранхуэса, чтобы наслаждаться полным спокойствием. Они не заботились больше о своих бальных залах, с помощью которых, да еще сводничества, составили себе изрядное состояние.

Что касается декоративного убранства салона, дукеза многое решала сама, припоминая виденное в былое время при дворе, она сама приглашала танцовщиц и певиц, слуг и служанок, выбирая непременно красивых.

Затем она занялась своим костюмом, чтобы выйти на сцену достойной хозяйкой, наняла метрдотеля, который должен был заправлять всем от ее имени, сама же она хотела оставаться только главной распорядительницей.

На открытие салона съехалось много знати. Дукеза достигла своей цели, спустя долгое время опять получила возможность вволю наслаждаться издавна любимым напитком - шампанским, конечно, только в торжественных случаях! Но эти торжественные случаи у нее почти не прекращались, и она блаженствовала.

Салон вызвал общие похвалы в высших кругах аристократии. Все восхищались его убранством.

Главный зал, где давались балы, был убран с восточным великолепием. Пунцовые с золотом обои покрывали стены, в которых сделаны были ниши, закрывавшиеся при желании портьерами. В промежутках между нишами били маленькие фонтанчики или львиные головы выбрасывали воду из пастей. С прекрасно расписанного потолка спускалось множество люстр, зеркала в глубине зала увеличивали его до бесконечности.

Внутренность каждой ниши была отделана пунцовым бархатом, там стояло несколько кресел. С потолка спускалась круглая лампа, а в стене был сделан звонок, чтобы вызывать прислугу.

С одной стороны зала, на галерее, помещался оркестр, а высокая дверь под этой галереей вела в стеклянный, или театральный, зал.

Если бальный зал можно было назвать верхом великолепия, то этот был поистине волшебным.

Нигде не видно было ни одной лампы, а между тем зал был залит морем света. С трех сторон стены обвивала искусственная зелень, с четвертой находилась сцена, предназначенная для танцовщиц и певиц. Верхнюю часть зала занимали ложи, богато украшенные тропическими растениями, потолок и стены были стеклянные, и, глядя сквозь них, гости дукезы переносились в какое-то царство фей. Тут горели мириады разноцветных огней и фонарей, качались высокие пальмы, на освещенных месяцем водах красовались цветы лотоса, и тенистые своды зелени уводили куда-то вдаль. Местами поднимались живописные группы скал и виднелись каменные гроты, освещенные красными и зелеными огнями. Раздвижные двери, искусно устроенные в зелени по углам залы, вели в другие комнаты меньших размеров и отдельные маленькие кабинеты, устроенные со всевозможным комфортом; всякий мог найти здесь то, чего желал и что ему нравилось.

Дукеза при устройстве своего салона позаботилась о том, чтобы они были доступны только высшей знати и первым богачам Мадрида.

Во время длинных осенних и зимних вечеров сюда приезжали посмотреть танцовщиц и послушать певиц или посидеть за бутылкой вина. Скоро салон дукезы стал постоянным местом встреч первых грандов и богачей столицы. Каждую ночь собиралось множество посетителей, а чтобы дать возможность и знатным дамам познакомиться с удовольствиями этого запретного для них места, по временам давались маскарады; под маской они могли беспрепятственно смотреть на прекрасных танцовщиц и слушать певиц, собранных со всей Европы. В большом бальном зале между тем звучали кадрили и полонезы - одним словом, все способствовало развлечению и удовольствию.

Дукеза же, роскошно одетая, сидя в своей ложе, наблюдала за всем и пила вино. Сюда к ней заходили обычно некоторые из посетителей похвалить ее салон, стремясь стать здесь своими людьми, или просто ради забавы посмотреть на оригинальную герцогиню.

На один из маскарадов дукезы съезжались в ее салон любопытные, жадные до удовольствий посетители. У большого подъезда останавливались великолепные экипажи, слуги с галунами бросались откинуть подножку и принять платье.

На этот раз съезжались, как водится, не только мужчины и женщины полусвета, но и графини и герцогини, чтобы собственными глазами взглянуть на прославленные вечера дукезы и на великолепие ее комнат, рассказы о которых возбуждали их любопытство.

Везде шуршали атласные, шелковые, бархатные платья, шитые золотом и серебром, горели бриллианты и драгоценные камни на костюмах, специально для этого вечера выписанных из Парижа. Здесь ведь труднее было блеснуть нарядом, а тем более соперничать, чем на балах в богатейших дворцах: всем известно, что дамы полусвета могут гораздо больше истратить на свой туалет, чем дамы самого высшего круга, самого древнего рода. Поклонники первых не решаются экономить на своих возлюбленных, которые в таком случае тут же покажут им спину. С женами же подобных опасений не существует. Чем дороже наряд какой-нибудь из красавиц, тем выше торжество ее обожателя. Это мало-помалу породило соперничество, которое довело роскошь до высшей степени и сильно почистило карманы молодых богатых донов.

Дукеза, улыбаясь, смотрела из своей ложи на пеструю толпу. Какая разница между ее салоном и прежней ночлежкой! А между тем ей невольно подумалось, что многие из этих дам, разодетых в бархат и усыпанных бриллиантами, вынуждены будут искать убежище в тех же ночлежках, когда пройдут их красота и молодость!

Толпа перетекала под чарующие звуки музыки в большой бальный зал, кто-то, ища прохлады, переходил в стеклянный зал, двери которого были открыты настежь. Все смеялись, шутили - самое заразительное веселье царило кругом.

Выбор маскарадных костюмов как нельзя лучше характеризовал место, где все это происходило, - место, единственным лозунгом которого было бесконечное наслаждение жизнью. То там, то тут беспрестанно появлялись эльфы, танцовщицы или сильфиды в таких открытых костюмах, которые давали полнейшую возможность любоваться их прекрасными формами; они могли служить моделью художнику или ваятелю и возбуждали тайную зависть во многих графинях и герцогинях, выражавших друг другу шепотом свое справедливое негодование.

В соблазнительных сценах также не было недостатка, они напоминали самые дикие оргии и вакханалии, потому что шампанское, лившееся рекой в нишах и отдельных кабинетах, заставляло переходить последние границы приличий. Везде раздавался веселый смех, слышались шутки, пары обнимались и целовались при всех в бешеном разгаре чувственности и жажды наслаждений.

Салон дукезы предназначался для знатной молодежи и высших сфер полусвета; те же, кого влекло сюда любопытство, не должны были возмущаться, наталкиваясь на не совсем приятные для себя вещи. Несколько поодаль от толпы, в глубине зала, стояли рядом два домино, одно очень богатое, а другое гораздо попроще. В последнем зоркий наблюдатель тотчас узнал бы подчиненное лицо. Оба с интересом рассматривали зал и толпу посетителей, потом направились в стеклянный зал, где в эту минуту было пусто, так как на сцене еще никого не было.

Вдруг богатое домино остановилось, взглянуло на ложу, в которой сидела дукеза с раскрасневшимся лицом, еще более отвратительным, чем всегда, напоминавшая хищную птицу, и шепнуло, наклоняясь к своему спутнику:

- Посмотри, только чтоб никто не заметил, на эту ложу вверху, это ли дукеза?

- Точно так, ваша светлость, это сеньора дукеза.

- Я узнал ее только по твоему описанию, в ней нет ничего от прежней дукезы, ни одной сходной черты; мне очень хотелось видеть ее здесь, - сказал старый герцог. - Она выставила на позор мое имя, но я уж не обращаю больше на это внимания, в старости делаешься снисходительнее и равнодушнее. А много здесь народа! Дукеза Кондоро недурно рассчитала.

В эту минуту раздался звонок, и толпа поспешила в стеклянный зал.

Занавес поднялся. На сцену вышли две очень красивые цыганки и стройный цыган. Загремев тамбуринами и защелкав кастаньетами, они начали свой страстный танец. Дамы и мужчины были в восторге: гитанам громко аплодировали, бросали не только венки и цветы, но даже кошельки с деньгами.

Девушки продолжали танцевать еще оживленнее; их слегка прикрытые тела были так гибки, так эластичны и притом так красивы, что танец вызывал все более и более оглушительные аплодисменты.

За ними на сцену вышла парижанка, пропевшая одну из тех двусмысленных шансонеток, которые так легко запоминаются и приобретают таким образом совсем незаслуженную популярность.

Француженка пела прекрасным голосом и с обычной рассчитанной небрежностью, присущей французам, придавая песне особый шарм мимикой и жестами, вызывавшими громкие взрывы смеха.

По окончании шансонетки маски снова вернулись в большой зал, где двадцать человек в польских костюмах танцевали полонез.

Вокруг танцующих составился большой круг зрителей. Только несколько пар ходило взад и вперед по залу.

К высокой маске в рыцарском костюме времен Людовика XIV, стоявшей поодаль, скрестив на груди руки, подошел дон, одетый странствующим певцом.

Рыцарь вопросительно и зорко посмотрел на него.

- Твою руку, маска, если смею просить, - сказал певец и написал на поданной руке Р. и С.

- Это вы, капитан? - спросил рыцарь.

- Точно так, принципе, я явился по вашему приказанию.

- Давно вы здесь? - сказал граф Кортецилла.

- Около двух часов.

- Что скажете?

- Мало хорошего, - отвечал капитан Мигель Идесте, который, как мы помним, и прежде тайно встречался с графом. - Несмотря на поиски всей северной Гардунии, до сих пор следов графини отыскать не удалось.

- А в Пуисерде? - поспешно спросил Кортецилла.

- И там нет.

- Непостижимо! Мне кажется, компаньерос теперь уже не так ревностны, как прежде, - мрачно сказал граф, - иначе они отыскали бы какой-нибудь след. В прежнее время не было ни одной норки, в которую бы не пробралась Гардуния, капитан.

- Начальник Доррегарай, пользующийся теперь полным доверием дона Карлоса, произведен им в генералы, он продолжает искать графиню и скоро надеется достичь успеха.

- Получили вы от него какие-нибудь сведения?

- Точно так, принципе, он сообщает вам, что слухи о браке дона Карлоса справедливы

- Он уже совершен, значит?

- В замке близ По, по ту сторону границы. Принцесса Маргарита Пармская отдала ему свою руку. После того дон Карлос уехал к своим войскам, а супруга его - на воды во Францию.

- Дальше, дальше? - поспешно сказал граф Кортецилла, чтобы скрыть действие, произведенное на него этим известием.

- Затем начальник сообщает, что Мануэль Павиа де Албукерке взят в плен и приговорен к смерти.

- Этому я очень рад!

- Доррегарай ожидает ваших дальнейших приказаний, принципе!

- Пусть пока старается усилить расположение к себе дона Карлоса и продолжает способствовать проникновению членов Гардунии в ряды карлистов. Сообщал он вам, сколько у него компаньерос?

- Больше восьмисот, принципе. Деньги государственной казны в Риво будут выданы Толедскому правителю по квитанции.

- Хорошо. На рассвете вы опять должны уехать, капитан.

- Ожидаю ваших приказаний, принципе.

- На востоке, преимущественно в Картахене, набирает силу новая партия. Поезжайте к правителю Картахены и передайте ему мое приказание поощрять эту партию и втайне поддерживать ее.

- Что это за партия, принципе?

- Недовольные, коммунары! Вы сами должны примкнуть к ним, капитан, и поджигать их недовольство.., но, тише... за нами следит вон та группа...

- Донья и двое мужчин в плащах?

- Да.

- Разве вы их не узнаете, принципе?

- Только сейчас заметил.

- А я видел и раньше. Это овдовевшая герцогиня Медина с доном Альфонсом и своим духовником. Герцогиня и брат дона Карлоса - жених и невеста. Об этом уже говорят в лагере карлистов.

- Пойдемте в стеклянный зал, капитан, - сказал, понижая голос, граф Кортецилла. - Смешайтесь с толпой и уезжайте - вы теперь знаете мои приказания.

Серебряные звуки колокольчика снова позвали публику к сцене.

Капитан Мигель Идесте исчез в толпе и уехал вместе с принципе тайного общества, к которому принадлежал и которое чрезвычайно осторожно выбирало места своих сходок. Принципе назначал их всегда там, где они меньше всего привлекали внимание и где члены общества могли свободнее действовать. В этот вечер салон дукезы был очень удобным местом.

'Занавес поднялся. На сцену вышли четыре пары, готовясь исполнить танец, едва ли заслуживающий этого названия, одним словом - канкан! Этот танец отличается полнейшим отсутствием всякой деликатности, всякого приличия.

Сумасбродная выдумка парижан воспроизводилась здесь, в Испании, в салоне дукезы четырьмя француженками и четырьмя французами именно в том духе, как она исполнялась в Париже, в "Клозери де Лила".

Чтобы дать понятие об этом танце и о представителях коммуны, приводим рассказ одного парижского корреспондента венской газеты.

"Как известно, - пишет он, - у Парижской коммуны есть свое министерство. Министры соперничают в нравственной и внешней беспорядочности. Грязь и неопрятность считаются высшим шиком. Исключение допускается только в дипломатии, перед глазами Европы; тут представители коммуны являются не только в сюртуках, но даже во фраках, даже в белых галстуках, не только в перчатках, но даже с новыми платками в карманах! Невозможно только найти между ними такого, у которого, в довершение ко всем этим достоинствам, хватило бы духу еще и умываться в особенных, торжественных случаях.

На рассвете одного прекрасного утра министры Парижской коммуны, отягченные своими великими заботами, провели целую ночь в пирушке с дамами полусвета, известными под названием кокоток; один из министров пожаловался этим дамам на то, что правительство все еще не в полном составе, так как не могут найти подходящего министра иностранных дел.

Дамы всегда придумывают что-нибудь удачное там, где мужчины заходят в тупик, так и эти дамы вспомнили, что один из их близких знакомых был очень подходящий для данного случая человек. Он был мал и худ, но тем не менее очень мил и красноречив, и хотя природа упорно отказывала ему в бороде, зато прачка каждый день давала напрокат чистый галстук и жабо; образованность его доказана, он сообщал парижским листкам множество самых разнообразных сведений об убийствах, самоубийствах и тому подобных вещах.

Правительство, разумеется, не могло найти лучшего человека для предполагаемого важного поста; оставалось теперь решить великий вопрос, куда его в настоящую минуту закинули бури непогоды.

- Который час? - спросила одна из дам.

- Четыре, - отвечал министр.

- Ну, так теперь он, наверное, в "Клозери де Лила", - сказала она, и через несколько минут все высшее министерство коммуны мчалось в указанное место.

"Клозери де Лила", последнее слово в танцевальных вечерах, принадлежит к достопримечательностям Парижа и славится канканом, доведенным до высшей степени совершенства. Залы, в клубах табачного дыма, всегда набиты народом.

Вот и теперь танцующие едва могли поворачиваться, остальные сторонились, чтобы их не задели в этих витиеватых плясках. Голов женщин было почти не видно, чаще всего мелькали их открытые ноги, а мужчины скакали не только на ногах, но и на руках. Министры коммуны пробрались, наконец, в "Клозери", окунувшись в веселье, шум и гам. Дамы, составлявшие авангард, скоро увидели предмет своих поисков. Он в эту минуту, стоя на руках, выделывал в воздухе соло ногами.

Как кошка, прыгнула к нему одна из кокоток и, громко смеясь, дала такого пинка, что он перекувыркнулся.

Вскочив, взбешенный танцор готов был ответить на милое приветствие, но тут выражение гнева на его лице сменилось выражением восторга, перед ним стояло с полдюжины дружно хохотавших знакомых кокоток.

- Ну-с? Паскаль Груссе, - вскричала маленькая кокотка, вдруг делаясь серьезной, - мы пришли говорить с вами о деле. Перед вами славные министры коммуны, им нужен еще министр иностранных дел, и я рекомендовала вас.

И Паскаль Груссе прямо из "Клозери де Лила" отправился в министерство иностранных дел, где на другой день занял свой пост".

Испания готовилась к подобному состоянию, коммуна уже поднимала в ней голову, в салоне дукезы канкан танцевался совершенно так, как на танцевальных вечерах в латинском квартале Парижа. Наконец пляска кончилась к величайшему сожалению публики, и маски снова перешли в бальный зал, где начались танцы.

Три маски в шелковых плащах стояли несколько поодаль, это были герцогиня Бланка Мария со своим духовником Иларио, не отходившим от нее ни на шаг, и дон Альфонс.

- Вы умно придумали, принц, выбрать это место, - сказал патер Иларио. - Здесь нас никто не узнает, и вы можете говорить обо всем без помехи.

Принцесса и Альфонс, казалось, едва выдерживали присутствие навязчивого монаха.

- Мы договорились уже относительно всех пунктов, - отвечал дон Альфонс.

- Можно и мне тоже узнать о них?

- Нет, к чему же? Это касается только нас с герцогиней.

- Прошу не забывать, принц, что я - поверенный, советник и духовник светлейшей герцогини, и мне вполне подобает...

- Ждать, пока нам заблагорассудится посвятить вас в нашу тайну, патер Иларио, - с досадой перебила его Бланка Мария. - Кто имеет право вмешиваться в подобные дела?

- Никто, светлейшая герцогиня. Но вашему постоянному советнику и духовнику, знающему все ваши тайны, может быть сделано исключение.

Герцогиня едва сдержалась при многозначительных словах патера.

- Вы знаете все тайны герцогини? - сказал Альфонс. - Странно!

- Не удивляйтесь, принц! Все мы нуждаемся в утешении и поддержке, особенно в тяжелое время жизни! Поддержку эту я, по мере сил, оказывал герцогине как до смерти герцога, так и после. Надеюсь, ее сиятельство не оттолкнет и теперь моей руки!

- А если б оттолкнула? - разгорячился Альфонс. Бланка Мария украдкой сжала ему руку, чтобы сдержать его.

- Если б оттолкнула, - повторил Иларио, - тогда я пожалел бы не себя, а ваше дело, принц!

- Что вы этим хотите сказать, патер?

- То, что вы всегда и во всем можете рассчитывать на меня, пока будете следовать моим советам. Если же гордость заставит вас отвернуться от меня, это может иметь дурные последствия для вас и даже для самого короля Карла. Вспомните императора мексиканского;; Максимилиана, принц!

- Отчего это вы напоминаете мне о нем?

- Оттого, что и его дело решилось, когда он отвернулся от нас. Следовательно, моя просьба основательна, принц!

- У вас, добрый патер, всегда найдется пример, чтобы, так сказать, запугать. В таком случае, если мы должны остаться в будущем добрыми друзьями, будьте осторожнее и сдержаннее, - заключил Альфонс. - То, что было условлено между доньей Бланкой Марией Мединой и мной, уже совершилось, и я предоставляю герцогине сообщить вам об этом, если она сочтет нужным. А теперь, надеюсь, вы благополучно доставите ее сиятельство во дворец. До свидания, дорогой друг, - обратился он к Бланке Марии, целуя ее руку, - до скорого свидания! Он уехал. Герцогиня была, по-видимому, в самом дурном расположении духа.

- Уведите меня, патер Иларио, - шепнула она повелительным тоном.

- Повремените несколько минут, ваше сиятельство, этого требует крайняя осторожность. Принца могут узнать.

- В таком случае, только вы могли выдать его, - сердито сказала Бланка Мария.

- О, какой жестокий упрек, ваше сиятельство! Как мог заслужить его я, ваш верный слуга и советник? Я ожидал скорей благодарности и доверия! Вы предполагаете в самом непродолжительном времени соединиться браком с доном Альфонсом, не так ли?

- Опять вы подслушивали?

- Вот еще жестокий упрек, герцогиня! Я не подслушивал, а говорю то, что вижу!

- Я хочу принять участие в борьбе короля Карла, - решительно сказала Бланка Мария, - что вскоре случится, вы увидите.

- Вы бы не должны были избегать моих советов и лишать меня вашего доверия, герцогиня. Подумайте, что могло бы быть, если бы я перестал заботиться о вас и доверять вам? - тихо, с ударением сказал Иларио. - Помните сцену вечером в спальне герцога, я был свидетелем поневоле...

- Молчите! - шепнула сквозь зубы Бланка Мария. - Вы мой злой демон... и молчите!

- А я надеялся быть скорей вашим добрым гением, который бы охранял вас и руководил вами, герцогиня, - мягко сказал Иларио, подавая руку молодой женщине. - Угодно вам уехать?

- Он знает тайну той ночи... я у него в руках, - прошептала Бланка Мария. - Но если он смеет напоминать мне об этом, он умрет... Пойдемте, почтеннейший отец, - прибавила она громко, обращаясь к Иларио, - и простите мои необдуманные слова; мы останемся друзьями, и вы всегда будете моим советником.

XV. Чудесное избавление

Окрестности Ираны и лес, тянувшийся до самого замка, были погружены в глубокое ночное молчание. Только легкий ветер шелестел засохшими листьями, разбрасывая их по земле, окутанной мраком.

Наступало время осенней сумрачной погоды и частых дождей. Облака неслись по небу, и лишь изредка сквозь них выглядывал серп луны.

Старый замок на опушке леса казался какой-то рыцарской крепостью прошлых времен, в темноте он производил еще более мрачное впечатление. Окна и ворота были заперты. У ворот не было ни одного карлиста. Они все спали в галерее, так что пришлось бы наступить на них или разбудить, чтоб пройти. Трое лежало внизу у крыльца, а остальные девять, два офицера и начальник отряда Тристани помещались в комнатах верхнего и нижнего этажей.

Все давно спали; утром надо было рано встать, казнь Мануэля Павиа была назначена на семь часов утра на лесной поляне.

Кругом было темно, но нет, в самом верхнем этаже под крышей мелькнул огонек. Не в окне ли пленника? Нет, этого не могло быть. Вот огонек потух, потом сверкнул в другом окне. Кто-то шел наверх со свечой.

Внизу, однако, царила прежняя тишина, даже крика ночной птицы не раздавалось в чаще леса. Напрасно ждал и надеялся пленник, что вот-вот раздадутся сигналы и выстрелы его солдат!

Да и откуда могли знать его друзья и подчиненные, что он в плену в уединенном замке. Кроме того, вокруг стояли карлисты, превосходившие их и численностью, и силой.

В Мадриде все колебались, не решаясь на крайние меры, и дошли наконец до того, что карлистов стало столько и мощь их так возросла, что теперь победить их было гораздо труднее, чем вначале.

Мануэль смотрел в окно на темную ночь. Монах храпел на постели, свечи давно потухли. Уж и полночь прошла, всего несколько часов жизни осталось! Сознание этого даже для самых отважных, самых преданных и готовых умереть за родину страшнее, чем встреча со смертью на поле сражения лицом к лицу. В сражении гром выстрелов и необходимость действовать не дают человеку задуматься, он, презирая опасность, идет на врага, готовый победить его. Здесь же другое! Мануэль ожидал смерти в одиночестве и бездействии. Другое дело, если б он мог выйти на врагов с оружием в руках и с честью отдать жизнь за родину, но ему в этом было отказано.

Его мучило сознание того, что он пленник. Он не заслужил этого, он стал жертвой какого-то несчастного случая; эта мысль не выходила у него из головы.

Но тут встал перед ним образ его Инес. Воспоминание о ней согнало мрачную думу с его лица. Любовь этой девушки была бальзамом на раны его сердца. Но и с ней ему приходилось расстаться, даже не простившись, не взглянув на нее последний раз!

Он знал, что эта вечная разлука будет и для нее тяжелым ударом, осиротит ее! А как хороша и полна могла быть их жизнь!

Мануэль все смотрел в темную ночь. Он задумался о вечности...

Облака, затемнявшие небо, на мгновенье разорвались, месяц и две-три звездочки блеснули, оживив безотрадный мрак, затем снова все погрузилось во тьму... Мрачно было и на душе пленника: смерть забирала его, полного молодых сил, жаждущего смелых, отважных подвигов, жаждущего жизни и счастливой любви! Монах, вместо того чтобы утешать его и готовить к смерти, спал крепким сном. Мануэль рад был этому: он мог, по крайней мере, беспрепятственно отдаваться своим мыслям, утешения и увещевания патера не принесли бы ему ни малейшей пользы.

Вдруг послышался легкий шум, будто кто-то шел к его комнате. Мануэль прислушался. Шум стих. Мануэль стоял недалеко от постели монаха и смотрел на дверь. Ключ тихонько повернулся в замке, и дверь без шума отворилась...

На пороге стояла женская фигура в белом, освещенная, как сиянием, свечой, которую держала в руке. Это была Инес, его милая Инес! Не сон ли это? Он неподвижно смотрел на нее, она искала его глазами... Нет, нет! Это не сон, она действительно пришла... верно, проститься с ним... как она узнала о приговоре? А если монах проснется и увидит ее?

Мануэль внимательно посмотрел на него и тихо подошел к Инес, протягивавшей ему руку.

- Ты здесь, моя возлюбленная! - прошептал он, целуя ее. - Ты пришла проститься со мной?

- Спасти тебя... - тихо отвечала она дрожавшим от волнения голосом. - Это единственная цель моего прихода.

- Тише, милая, - предостерег пленник, - со мной здесь патер.

Тут только Инес увидела монаха и вздрогнула от ужаса.

- Слава Богу, он спит! Иди скорей!

- Ты подвергаешь себя опасности из-за меня, ведь внизу карлисты!

- Не беспокойся, их нам нечего бояться, - прошептала Инес, - я поведу тебя той дорогой, которая им не известна, по которой я и пришла сюда.

- Но скажи, как ты узнала о моем плене?

- Антонио устроил меня и Амаранту здесь недалеко, в Иране, у одной старушки-вдовы. Тут я и узнала от проезжавших карлистов, что ты в плену... и... о, я не могу и выговорить этого! Уйдем скорей отсюда!

- И ты решилась идти, чтобы спасти меня?

- Не расспрашивай, иди за мной, время дорого нам.

Твоя великая жертва напрасна, моя возлюбленная! Если даже нам удастся уйти из замка, то за его воротами я попаду в руки карлистов, они здесь повсюду.

- Умоляю тебя, беги... а чтоб тебя не узнали по мундиру... вот... - сказала Инес, взглянув на монаха, - его ряса может прикрыть тебя.

Опять вернуться к войскам и вести их против этого разбойника, дона Карлоса... Да, ты права, я должен бежать! - с воодушевлением вскричал Мануэль. - Монах пьян и спит, - прибавил он, указывая на патера - можно попробовать взять у него рясу. Выйди со свечой в коридор, чтоб он не увидел тебя, если проснется!

- Торопись, каждая минута дорога, - просила Инес.

- Ты явилась мне сегодня ночью, как ангел-избавитель! Как я тебе благодарен! - прошептал Мануэль.

Инес ушла в коридор, притворив за собой дверь. Монах все храпел. Желание свободы охватило Мануэля. Он осторожно стал вытягивать рясу из-под патера, но тот всем телом лежал на одном ее конце.

Монах забеспокоился, перевернулся на другой бок и прижал теперь тот край рясы, который был прежде свободен. Мануэлю пришлось начинать сначала. Он стал вытягивать другой конец. Но тут уж монах проснулся совсем.

- Где я?.. Кто вы такой? - вскричал он, озираясь в темноте. - А, это вы! Теперь я вас узнаю. Я немного вздремнул, кажется? Ну, теперь я опять бодр!

Это было вовсе не утешительно для Мануэля. Он проклинал свою попытку.

- Зачем вы потушили свечи, сеньор? - спросил монах.

- Они сами потухли, - отвечал Мануэль. -• Здесь очень холодно, и я хотел взять вашу рясу.

- Возьмите, мне очень жарко... только вот пить хочется.

Эти слова снова пробудили в Мануэле надежду.

- В кувшине осталось вино, святой отец, - сказал он. - Я уступаю его вам.

- Так, так, сынок! Я старше вас, мне оно нужнее. Мануэль подал кувшин монаху, сидевшему на постели.

- Хорошо, хорошо, - похвалил он, - добрый знак, я вам за это после скажу еще утешительное слово.

Выпив вино и пробормотав еще несколько увещеваний, монах наконец уснул снова. Мануэль, завернувшись в его рясу, нетерпеливо следил за ним. Время шло. Инес ждала в коридоре.

Но наконец желанная минута настала. Убедившись, что монах спит крепко, Мануэль вышел в коридор, заперев за собой дверь на ключ. Карлистам осталось только ломать голову над тем, как ушел их пленник. Инес уже начала беспокоиться, свеча ее почти догорела.

В замке никто еще не просыпался, хотя ночь наполовину прошла.

- Пора, пора, завернись хорошенько в рясу, - прошептала она, ведя своего жениха по узкой лестнице к противоположной части замка. Они спустились в нижний этаж, прошли через низенькие ворота и вышли на улицу.

Почувствовав свежий утренний воздух, Мануэль вздохнул свободнее и, глубоко взволнованный, обнял свою спасительницу. Вскоре они уже были далеко от замка.

XVI. Бланка и Альфонс

- Вашему сиятельству пора было бы снять вдовье покрывало, со смерти вашего супруга прошел уже не один месяц, - говорил патер Иларио Бланке Марии, сидевшей напротив него в своей комнате. - О мнении света заботиться нечего, люди суетны и любят болтать. Мы отвечаем за наши поступки только перед Богом!

- Благодарю вас за эти слова, патер Иларио! Я действительно собираюсь второй раз выйти замуж за дона Альфонса!

- Как могло это укрыться от меня? - с циничной улыбкой сказал монах. - Хотя людские страсти чужды мне, тем не менее я хорошо умею угадывать их в других. Ваше расположение к принцу Альфонсу теперь совершенно ясно для меня, и ваш выбор радует меня. Принц - настоящий герой, энергичный и мужественный. Именно такой супруг вам и нужен!

- Вы правы, патер Иларио, и я буду поддерживать в нем эту энергию и мужество! Самое горячее мое желание - принять участие в делах дона Карлоса и дона Альфонса. Я не рождена для спокойной, мирной жизни. Скакать на бешеной лошади рядом с супругом, поощрять войска словом и делом, наказывать изменников и бунтовщиков, жечь их дома - вот удовольствия для дочери дона Мигеля, вот истинная жизнь Бланки Марии де ла Ниевес; вот за что дон Альфонс полюбил меня и предлагает мне свою руку.

- И я могу принимать участие во всем этом, могу оставаться при вас?

- Если желаете, отчего же, патер Иларио, - отвечала принцесса, чтобы обмануть его, - мне очень нужен рядом такой верный советник и благочестивый патер. И вам тогда найдется много дела, потому что, если Бланка Мария будет заодно с доном Карлосом и его партией, дела пойдут с такой силой, которая поразит Европу и приведет в ужас его врагов. Дон Карлос победит только тогда, когда с неустрашимой энергией пойдет к Мадриду по трупам неприятелей. Полумерами он не сделает ничего. Бланка Мария придаст этой войне тот характер, который она должна иметь, и тогда братья победят!

- Все кровь и ужасы! Тяжело мне это будет, но не могу не согласиться, ваше сиятельство, - отвечал с глубоким вздохом Иларио. - Лучше разом, с большими жертвами достигнуть цели, чем двигаться понемногу и в результате в сотни раз увеличить число жертв. Ваши принципы заслуживают полного одобрения, ваше сиятельство, и вы можете рассчитывать на всевозможную поддержку.

- Вы сегодня рано утром были в монастыре Святой Марии, патер Иларио, - сказала принцесса, - какие известия вы принесли оттуда?

- Очень хорошие для вас. Дон Альфонс опять будет сегодня вечером в Мадриде, а вчера он прислал почтенному патеру Доминго гонца спросить, угодно ли будет ему совершить бракосочетание.

- Что же ответил достойнейший отец?

- Он согласен исполнить ваше желание.

- Патер Доминго сказал вам, когда он думает благословить наш брак? - спросила Бланка Мария, не показывая вида, что ее в высшей степени удивили такие подробные сведения Иларио о самых тайных ее планах.

- Так как дон Альфонс подвергается большим опасностям, оставаясь в Мадриде, то достойнейший патер Доминго решил сегодня же ночью совершить священный обряд.

- И вам поручили пригласить меня?

- Да, и проводить вас после полуночи в монастырскую церковь, - отвечал Иларио.

- И вы сообщаете мне такое важное известие в последнюю очередь?

- Мне хотелось знать, пользуюсь ли я снова доверием вашего сиятельства.

- Я вам дала новое высокое доказательство этого, - отвечала Бланка Мария. - Вы хотели испытать меня, я выдержала испытание, сказала вам все.

- И это очень радует меня, - отвечал патер, угадавший ее тайную мысль. - Я ведь столько лет был поверенным ваших тайн! А теперь прошу позволения вашего сиятельства проводить вас сегодня около двенадцати часов ночи в монастырь Святой Марии.

- Буду ждать вас! Отдайте приказания прислуге приготовить к этому часу закрытый экипаж, пусть он ждет меня у заднего крыльца. Дон Альфонс привел с собой свидетелей?

- Нет, принцесса, свидетелями будут почтенные патер Доминго, Амброзио, Бонифацио и неизменный духовник вашего сиятельства.

- Хорошо! Так до свидания!

Иларио поклонился и, неслышно ступая, ушел к себе.

- Ты в моих руках, - шептал он, уходя. - Ты, кажется, забыла о той ночи, когда герцог так внезапно заболел, и о вечере, предшествовавшем этой ночи? Ты даже попробовала отдалить меня, но я сейчас напомнил тебе, что знаю все, теперь ты меня боишься и, конечно, воспользуешься любым случаем, чтобы избавиться от меня, но я буду тоже настороже и заставлю тебя послужить нашему ордену! Мы хорошо знаем друг друга, Бланка Мария!

- Я чувствую твои когти, -думала в то же самое время Бланка Мария, со страшной ненавистью глядя вслед уходившему патеру. - Ты мне их беспрестанно показываешь! Ты знаешь мою тайну, ты мне опасен, и ты умрешь! Но пока я еще нуждаюсь в тебе и буду с тобой добра, чтобы усыпить твою бдительность, а потом разом уничтожить и сделать безвредным. Сегодня же ночью я сделаю первый шаг к цели, которая меня так влечет, тотчас после свадьбы вон из Мадрида, от этой спокойной, бездеятельной жизни, в битву, а когда дон Карлос вступит на престол, Бланка Мария, жена его брата, сумеет взять над ним власть!"

Она ушла в будуар и велела камеристке Фелине достать белое атласное платье и дорогую кружевную вуаль.1 Потом открыла резной ящичек с драгоценностями и вынула оттуда бриллиантовый головной убор, стоивший целое состояние.

Прислуге велено было укладывать в чемоданы все вещи госпожи, цели этого она не объяснила.

Фелина зажгла в будуаре канделябры, Бланка Мария поужинала, а затем стала одеваться к венцу. Камеристка все еще ничего не понимала. Она заметила только, что в этот вечер, несмотря на все свои старания, никак не могла угодить своей госпоже.

Бланка придавала сегодня особенное значение своему туалету/ что еще больше подстрекало любопытство камеристки, которая наконец начала догадываться, в чем дело. Госпожа велела ей укрепить в своих чудесных волосах диадему, украшенную множеством бриллиантов, и миртовой веткой приколоть сзади длинную вуаль.

Тут Фелина уже не могла дольше сомневаться, но не смела спросить, особенно после того, как госпожа приказала ей ничего не рассказывать об этом остальной прислуге. В двенадцатом часу Бланка Мария была готова. Фелина поправила ей длинный шлейф и складки вуали.

В этом наряде Бланка была еще величественнее. Она взглянула в зеркало, чтобы убедиться в безукоризненности туалета. Это была настоящая королева, только не милостивая и кроткая, а жестокая и властная, ожидающая только минуты, когда сможет произнести какой-нибудь кровавый приговор.

Даже Фелину испугало ледяное выражение ее лица. Никогда еще ее госпожа не была такой! Казалось, теперь только она стала сама собой, такой, какой назначила ей быть судьба, теперь только обнаружились ее наклонности и развились вполне мрачные стороны ее характера. Она хотела прославиться и действительно прославится, все узнают Бланку Марию, но имя ее будут произносить с ужасом и отвращением! Не будем, однако, забегать вперед. Дочь дона Мигеля Португальского еще не вступила на свое кровавое поприще.

Через несколько минут, когда стрелка золотых часов на мраморном камине будуара почти подошла к двенадцати, камеристка доложила о патере Иларио.

Монах знал, как держать себя в подобных торжественных случаях. На нем была теперь хотя и простая черная ряса, но сшитая из самой дорогой материи, и совершенно новая, так же как и башмаки, и перчатки.

Он молча поклонился Бланке Марии, пораженный ее величественным видом.

- Я готова, патер Иларио, пойдемте, - сказала она и велела камеристке подать карету к заднему крыльцу. - Неси шлейф!- прибавила она. - Вашу руку, патер Иларио, если позволите.

Иларио с ловкостью и грацией придворного подал ей руку, камеристка взяла шлейф, и они, к новому удивлению последней, прошли через внутреннюю маленькую дверь будуара. Значит, собирались идти задними ходами, чтоб незаметно выйти из дворца. В коридорах не было никакой прислуги, кроме выездного слуги.

Посадив Бланку в карету, патер сел напротив нее, вполголоса велев кучеру ехать на улицу Гангренадо.

Узенькая улица, на которую выходило заднее крыльцо дворца, была совершенно пуста в этот час ночи, никто не видел Бланки.

Карета поехала переулками и наконец остановилась у ворот монастыря Святой Марии

Полуночная месса уже кончилась, братья разошлись по кельям, огни погасли. Только окна маленького монастырского храма были еще ярко освещены.

Иларио позвонил. Брат-привратник отпер ворота, и патер, высадив из кареты принцессу, провел ее через монастырский двор в храм.

Карета осталась на улице, ворота затворились снова.

Бланка и Иларио вошли в храм. Легкий запах ладана встретил их. Принцесса и патер совершили короткую молитву, потом к ним подошел инквизитор Бонифацио и, поклонившись, повел Бланку к ступеням ярко освещенного, обитого пунцовым сукном алтаря; в то же время с другой стороны Доминго и Амброзио подвели дона Альфонса. Жених и невеста, рука в руку, подошли к алтарю, и сам великий инквизитор Доминго начал священный обряд.

Обменялись кольцами, произнесли обычные обеты, Доминго благословил союз, и церемония кончилась.

Патер Иларио первый поздравил новобрачных, и рыжий дон Альфонс на этот раз преодолел свою неприязнь к нему. Затем поздравили остальные патеры, жених и невеста записали свои имена, подписались свидетели, и молодая чета в сопровождении Иларио вышла из храма. Условившись заранее, дон Альфонс и Бланка Мария в четвертом часу утра встретились на станции Северной железной дороги, взяв с собой только самые необходимые вещи. Неотвязный патер Иларио должен был сопровождать принцессу. Прислуги не брали. Каждый приезд дона Альфонса в Мадрид грозил ему опасностью, и потому он рад был поскорее уехать из столицы во владения карлистов. В Мадриде у него теперь ничего не оставалось, так как молодая жена уже была с ним.

Закутавшись в плащи и пледы, новобрачные сели в отдельное купе и помчались на север.

- Когда мы вернемся в Мадрид, дон Альфонс, - сказала Бланка, - мы вернемся через триумфальные ворота или по трупам убитых.

- Да, милая супруга, - отвечал дон Альфонс, - мне приятно слышать это от тебя.

- Но я повторю еще раз мою прежнюю просьбу, - продолжала Бланка. - Ты не должен увозить меня, как твой брат сделал со своей супругой, куда-нибудь в тихое место, где я буду мучиться бездействием и тревогой. Я всегда хочу быть возле тебя. Никогда ты не услышишь от меня жалоб на неудобства лагерной жизни, даю тебе слово!

Мне не нужно экипажей: я буду ездить верхом рядом с тобой, воодушевляя солдат, даже в битвах они будут видеть меня рядом с тобой. Это моя цель, она составляет мое счастье, дон Альфонс! Обещаешь ли ты исполнить мою просьбу?

- С радостью, милая супруга! В этой просьбе я слышу новое доказательство твоего мужества и горячей преданности нашему делу. Я знаю, что ты всей душой отдашься ему.

- С каким блаженством я поеду рядом с тобой во главе твоего отряда! - с пылающим взором воскликнула Бланка. - Я буду вместе с тобой въезжать в покоренные города и первая бросать факел в мятежные селения, превращая их в груды пепла.

- Твое воодушевление и мужество восхищают меня! - вскричал Альфонс. - Твой геройский дух будет иметь необыкновенное влияние на войска. В тебе воскреснет новая Орлеанская дева!

- Я забуду, что я женщина, и не допущу в себе женской слабости. Я буду сильна и неумолима, как мужчина. Пусть никто не скажет, что Бланка Мария поддалась чувству! Только наедине с тобой, в твоей палатке, ты найдешь во мне женщину. Однообразная, пустая жизнь со старым герцогом никогда не удовлетворяла меня и не делала счастливой! Только теперь, принадлежа тебе, Бланка Мария станет такой, какой она хочет быть!

- Благодарю тебя за эти слова, они невыразимо радуют меня! - вскричал Альфонс, схватив ее руку. - Возле меня ты найдешь все, что может доставить тебе счастье. Через несколько часов мы будем перед нашими войсками, жаждущими войны, и они встретят тебя громкими приветствиями. Мы будем служить делу моего брата с хладнокровием, которое всегда ведет к цели. Враги не дождутся от нас пощады!

Некрасивое лицо Альфонса, усыпанное веснушками, горело при этих словах, глаза его сверкали зловещим огнем. Вид этой четы говорил, что она сдержит свое грозное слово и станет бичом страны, в которой она готовилась сеять ужас и несчастья.

Иларио слышал этот разговор. Ему поручено было следить за их планами, и он одобрял их, ведь дон Карлос боролся не за один свой трон, но и за власть духовенства, с которым вступил в союз, чтобы приобрести больше силы.

К вечеру проехали Риво и в скором времени были в Логроньо. Тут уже почти миновала всякая опасность, и новобрачные могли остановиться на несколько часов.

Они отправились к ферме, находившейся недалеко от города, где, как было условлено, их ожидали адъютанты принца Альфонса с лошадьми, каретой и слугами.

Утро чуть брезжило. Донья Бланка приняла поздравления офицеров, и сама приветствовала их. Ей предложили карету, чтобы ехать в ближайший лагерь кар-листов, но она отказалась, заявив, что поедет верхом, вместе с супругом. В экипаж сел один патер Иларио.

По приказанию Альфонса Бланке привели красивую вороную лошадь. Принцесса попросила мужа дать ей выбрать что-нибудь для себя из его костюма и, надев голубой карлистский берет на свои роскошные волосы, вскочила на лошадь. Она так превосходно управлялась с лошадью и сидела в седле так красиво и смело, что вызвала общее изумление и восторг.

Поклонившись офицерам, она поехала с принцем впереди всех. Свита и экипаж следовали за ними. Эта поистине живописная кавалькада вызывала удивление у жителей селений, по которым они проезжали.

Через несколько часов они прибыли в лагерь карлистов, растянувшийся на большое расстояние по откосу холма. Бланка Мария махнула своим голубым беретом в знак приветствия, и отряды отвечали громким "виват" принцу и его супруге. Это зрелище должно было вызвать восторг у приверженцев дона Карлоса.

Авантюристы дивились, глядя на донью Бланку, смело сидевшую на лошади и каждым взглядом, каждым движением доказывавшую свой воинственный характер.

Подъехавшим офицерам она объявила, что будет жить в лагере и делить с ними все лишения и невзгоды. Это вызвало бурные восклицания восторга, и дон Альфонс сразу понял, что такой пример супруги будет оказывать сильное влияние на войска, воодушевляя их и вдохновляя на храбрость.

Он отвел Бланку в свою палатку, стоявшую в середине лагеря; она хотела разделить ее с ним и просила дать ей в распоряжение отряд солдат.

Альфонс охотно исполнил ее желание, у него было сто человек зуавов-телохранителей, он дал такой же отряд и ей, тут же представив ее солдатам.

Бланка выразила желание всегда оставаться во главе их, и начальник отряда, голландец Авилльс, поблагодарив ее от имени солдат за честь и выбор, обещал всегда быть достойным его.

Кроме того, Альфонс командовал еще двумя батальонами пехоты, человек в шестьсот.

Бланка велела сшить себе нарядный мундир зуавоз, и этот алжирский костюм с голубым или пунцовым беретом, а иногда с шапочкой, шитой золотом, так шел ей, что дон Альфонс пришел в восторг. Ее появление в лагере каждый раз вызывало громкое "виват".

Образ жизни этой четы носил самый романический характер. Ночь они проводили под кровом палатки, а весь день - верхом на лошадях.

Вскоре о донье Бланке говорили повсюду, жители Валенсии рассказывали чудеса о молодой чете, которую беспрестанно видели то там, то тут верхом на лошадях.

Вечера Бланка и Альфонс проводили в палатке, обсуждая свои планы. Они делили с солдатами их часто очень скудный стол и тяготились только присутствием Иларио, который неотступно следил за ними.

Избалованная дочь дона Мигеля, бывшего португальского претендента на престол, принцесса, привыкшая к всевозможным наслаждениям жизни, поистине вызывала удивление! Она делила все с мужем и карлистами и не хотела никаких привилегий!

Раз вечером, незадолго до заката солнца, в палатку принца, где он сидел с Бланкой, вошел офицер и доложил, что карлистский начальник отряда Тристани приехал с несколькими своими солдатами и просит быть допущенным к дону Альфонсу и его супруге.

Едва вошел офицер с этим донесением, как вслед за ним неслышно проскользнул и патер Иларио, чтобы из угла незаметно наблюдать за всем, вызвав страшный гнев Бланки Марии, который она, однако, подавила, сделав вид, что не замечает ненавистного монаха.

- Пусть Тристани войдет, - приказал Альфонс. Через минуту Изидор быстро вошел в палатку и поклонился принцу и Бланке.

- Вы - начальник отряда, Тристани? - спросила она с изумлением.

- Точно так, ваше сиятельство! Изидор Тристани, произведенный в капитаны за то, что взял в плен Мануэля Павиа де Албукерке. Я счастлив, что вижу высокую супругу дона Альфонса...

- Мы немного знакомы, - сказала Бланка, обращаясь к супругу, - сеньор Тристани был в штате моего отца, короля дона Мигеля.

- Имя вашего сиятельства, - продолжал Изидор, - переходит из уст в уста; во всех лагерях, во всех отрядах говорят о вас; я счастлив, что в настоящую минуту могу принести к вашим стопам мои верноподданнейшие чувства...

- К делу, к делу! - перебил его Альфонс. - Что вы имеете сообщить мне?

- Я со своими солдатами иду в замок, недалеко от Ираны, принц, и пользуюсь случаем сообщить вам известие, которое вас заинтересует.

- Вы хотите сказать о завтрашней казни генерала? - спросил Альфонс.

- Вашему высочеству это известно? Я иду объявить генералу приговор, который будет приведен в исполнение в лесу, недалеко от замка. Но есть еще новость! Замок, в котором заключен генерал, находится недалеко от местечка Ираны, а в этом местечке недавно поселилась домике одной старой вдовы графиня Инес де Кортецилла с другой испанкой, неизвестной нам...

- Как, графиня Инес? Возлюбленная этого генерала? - вскричала Бланка Мария.

- Она самая, принцесса, я сразу ее узнал.

- Она уже давно пропала из замка отца, и ее никак не могли до сих пор отыскать. Так вот где эксцентричная маленькая графиня! Она, конечно же, ушла за генералом Мануэлем Павиа! Ну, это известие важнее, чем я ожидала, потому что если графиня решилась убежать из дома отца, так, наверное, решится на самый отчаянный поступок ради своего возлюбленного.

- Ваше сиятельство не ошиблись!

- Как, неужели попытка устроить побег? - спросил Альфонс.

- Нельзя знать... - сказал, пожав плечами, Изидор.

- От графини Кортециллы можно всего ожидать, - сказала Бланка. - Я знаю, она по уши влюблена в этого генерала Павиа и не остановится ни перед чем, чтобы спасти его от опасности.

- Так велите усилить караул, - поспешно сказал Альфонс.

- Эта мера уже принята, ваше высочество, только я велел стеречь не пленника, а графиню.

- Это лучше и умнее, - подтвердила Бланка. - Пусть наблюдают за графиней, а ночью или к утру донесут мне о том, что узнают. Графиня, услышав, что сегодня последняя ночь ее возлюбленного, не станет спокойно сидеть в Иране; ступайте теперь в это местечко и прикажите караульному, которому вы поручили стеречь графиню, сообщить мне, что заметит, около четырех часов утра.

- Куда прикажете ему явиться, ваше сиятельство?

- Куда ему прийти, дон Альфонс? - спросила Бланка, обращаясь к мужу и искоса взглянув на патера, стоявшего, как черное привидение, в глубине палатки и слушавшего их разговор.

- Я отдаю это на ваше усмотрение, - любезно отвечал дон Альфонс.

- Так скажите вашему караульному, который, конечно, должен быть вполне надежен, - продолжала Бланка, - чтоб он не являлся с донесением сюда, в лагерь, а пришел на то место дороги между Ираной и старым замком, которое находится на скалистой возвышенности, недалеко от обрыва, где виден между скалами черный крест...

- Я знаю это место, принцесса!

- Ну, так мы будем ждать там вашего солдата! А теперь торопитесь, скоро ночь, а вам еще целый час езды. Смотрите же, в точности исполните мое приказание...

- Слушаюсь, принцесса! Можно ли надеяться, что я буду иметь честь приветствовать ваши высочества завтра при совершении казни?

- Выслушав донесение караульного графини, мы приедем в замок, - отвечала Бланка. - Казнь генерала - это событие, и мы будем присутствовать при ней.

Изидор с поклоном вышел. Начинало темнеть, слуга принес свечи.

Патера, казалось, удовлетворил услышанный разговор; он подошел к принцу и донье пожелать спокойной ночи и вышел из палатки. Как только дверь за ним закрылась, Бланка быстро схватила руку Альфонса.

- Завтрашнее утро избавит нас и от него, - сказала она, понизив голос, - он умрет по своей же вине, именно из-за своей страсти шпионить!

- Как я его ненавижу!

- И я тоже, поэтому мы должны избавиться от него. Теперь представляется удобный случай.

- Как же это можно сделать?

- Иларио слышал разговор с ристани, и я голову даю на отсечение, что завтра, в четвертом часу утра, он будет на том месте, которое я назначила солдату.

- Да, но я не вижу, как это поможет нам избавиться от него?

- Недалеко от того места, где стоит старый черный К рест> - тихонько отвечала донья Бланка, - есть дорога к маленькому мостику, он перекинут с одного выступа скалы на другой и едва держится. На рассвете, когда Иларио проберется туда подслушивать, мост проломится под ним, и монах упадет в расщелину...

- План хорош, если удастся... Но как же мы сами пройдем к назначенному тобой месту в скалах? - спросил дон Альфонс.

- Есть еще другая дорога, по ней мы доедем до подножия крутого обрыва, потом взберемся на него, и когда удем подъезжать к замку, несносного патера, наверно, уже не будет на свете!

- Только бы все это удалось!

- Разумеется, удастся, как же иначе, дон Альфонс? - сказала с удивлением Бланка Мария. - Надеюсь, завтра с нас свалится тяжелое бремя, а пока спокойной ночи!

XVII. Штаб-квартира

Лагерь дона Карлоса тянулся до самой Памплоны, а полученные в последнее время средства дали возможность растянуть его еще дальше.

У принца, кроме министерства в полном составе, был тут еще маленький генеральный штаб, а при нем двести конных телохранителей и отряд зуавов, множество флигель-адъютантов, камергеров, егерей, военные казначеи и, наконец, два патера.

Задумав выпускать газету, где печатались бы сообщения из его лагеря и приказы, он сам набрал людей для этого.

У него были фельдъегеря, служившие курьерами там, где не имелось телеграфного сообщения. Одним словом, все было продумано безукоризненно, и так как лагерь бесперебойно снабжался провиантом и амуницией, то все шло наилучшим образом, обещая большой успех.

Сам дон Карлос, заботившийся главным образом об усилении артиллерии, был полон уверенности в успешном осуществлении своих планов. Из-за границы он получал большую поддержку не только деньгами, но и оружием, и вскоре его войска были настолько хорошо вооружены, что он с гордым самодовольством смотрел на дело своих рук.

Его штаб-квартира находилась в усадьбе около самой Памплоны, владельцы ее уехали со всей прислугой. Дон Карлос и его свита занимали весь огромный дом с прилежащими к нему мелкими строениями и службами, остальной же штат располагался в палатках, недалеко от усадьбы.

Дом, в котором жил дон Карлос и где проходили совещания его министров и генералов, соответствовал своему назначению блестящей обстановкой. Находясь в центре территории, занимаемой карлистскими отрядами, он был очень удобен для осуществления связи между ними и командованием.

Окрестные жители частью из страха, частью из корыстных расчетов без неприязни относились к претенденту на престол.

Дон Карлос только закончил длительное совещание с военным министром и министром финансов и ушел к себе в комнату, как вошедший флигель-адъютант доложил, что дозорные у Памплоны остановили ехавшего патера и провели на главную квартиру, так как он требовал, чтоб его доставили к дону Карлосу.

- Вы его видели и говорили с ним? - спросил принц.

- Да, ваше величество! Он называет себя патером Антонио и говорит, что при нем есть бумаги, предназначенные для передачи вашему величеству, которые могут объяснить, кто он такой.

- Патер Антонио... не из Мадрида ли?

- Из монастыря Святой Марии в Мадриде.

- Пусть войдет, я хочу поговорить с ним, - сказал дон Карлос, подходя к большому круглому столу, на котором лежало множество разных бумаг и карт.

В то время как он, бегло просмотрев некоторые документы, подписывал их, вошел патер Антонио.

Серьезный юноша, почти одних лет с доном Карлосом, нисколько не изменился. В его спокойном достоинстве, удивительном в такие молодые годы, было что-то располагающее. Продолговатое, бледное лицо носило отпечаток самообладания и мягкости характера, а тонкая черта около губ показывала, что у него в жизни было больше горя, чем радости, и что он приучил себя к лишениям.

Антонио в последние месяцы сделался еще серьезнее и еще красивее прежнего. На его лице, отражавшем всю красоту его души, лежал отпечаток беспредельной покорности провидению, доказывавший его истинную, глубокую набожность. Он был, как и во дворце Кортециллы, уже не в монашеской рясе, а в черной одежде светского духовенства.

Когда дон Карлос поднял на него глаза, он поклонился.

Принц с видимым интересом смотрел на молодого патера.

- Мне сказали, что вы хотели быть представлены мне, - начал он. - Кто вы такой?

- Я патер из монастыря Святой Марии, ваше высочество, зовут меня Антонио, - отвечал совершенно спокойно молодой священник.

- Не жили ли вы в монастыре Гангренадо, молодой патер? Я как будто видел вас там.

- Прошу простить, ваше высочество, в последнее время я. не был в монастыре.

- Так, вероятно, я видел вас до вашего поступления туда... Вы, кажется, принадлежите к знатной фамилии. Как ваше настоящее имя, патер Антонио?

- Не знаю, ваше высочество.

- Как не знаете? Я спрашиваю, как зовут ваших родителей?

- Не знаю, ваше высочество, - с невозмутимым спокойствием отвечал Антонио.

- Понимаю, поступая в монастырь, вы окончательно отказались от прошлого и не хотите говорить своего прежнего имени...

- Простите, ваше высочество, мне действительно неизвестно, кто были мои родители и как я очутился в монастыре; точно так же я не знал никогда другого имени, кроме того, каким называли меня монахи.

- И довольны этим? Вам можно удивляться, патер Антонио, до такого высокого самоотречения не многие могут подняться! Но где же вы были до сих пор? Я вас уже не первый раз вижу.

- Я жил целый год во дворце графа Кортециллы в Мадриде.

- Кортецилла... да, да, я вас там и видел, - отвечал дон Карлос, для которого, казалось, это воспоминание было неприятно. - Вы были...

- ...воспитателем графини Инес, ваше высочество.

- А, графини Инес... скажите, пожалуйста, - вы лучше, чем кто-либо, можете мне объяснить - что это за внезапный отъезд графини? Ходили слухи о каком-то похищении...

- Это ложь, ваше высочество, - твердо и строго отвечал Антонио. - Графиня уехала из-за грустной размолвки с графом, ее отцом!

- Дочь, которая из-за размолвки уезжает из дома отца, патер Антонио, не заслуживает, чтобы вы ее защищали. Для меня подобный поступок имеет одно значение.

- Графиня спасалась бегством от такой участи, которая навсегда разрушила бы счастье ее жизни! Графиня - ангел, ваше высочество...

- С каким воодушевлением вы защищаете ее! У вас глаза горят, а между тем вы защищаете дочь, бежавшую из дома отца! Согласитесь, подобный поступок непростителен и бросает тень на ее репутацию.

- Репутация графини Инес и ее поступок не подлежат обыкновенному суду, ваше высочество!

- Но тем не менее общество осудило ее, а это влечет неприятные последствия, в чем ей не позавидует ни одна донья.

Антонио побледнел.

- Простите, ваше высочество, - сказал он дрожащим голосом, - каждая донья имеет основание не осуждать графиню Инес, а удивляться ей: ее душа так же чиста и прекрасна, как ее наружность, им не подняться до нее, она стоит слишком высоко!

Теперь уже дон Карлос побледнел. Он не привык к такому разговору и хотел уже дать понять патеру, что тот зашел слишком далеко, но против обыкновения сдержался. Антонио оказывал на него какое-то особенное действие. Он как будто чувствовал превосходство патера над собой и влечение к нему. И у таких натур бывают минуты, когда возникает потребность в дружбе и осознание, что вокруг них - все ложь и корысть.

Это-то и влекло к нему в данную минуту дона Карлоса.

- Какова же цель вашего прихода сюда, патер Антонио? - спросил он.

- Желание видеть ваше высочество и быть выслушанным вами, - отвечал Антонио, подавая ему письмо великого инквизитора.

Дон Карлос распечатал и прочел.

- Вы будете хорошо приняты, патер Антонио, - сказал он через минуту. - Вы прибыли сюда, чтобы войти в мой штат, не так ли?

- На этот вопрос я пока не могу ответить, ваше высочество, я пришел сюда, чтобы услышать именно от вас, что меня ожидает? - отвечал Антонио.

В этих словах чувствовалось некоторое высокомерие, и дон Карлос заметил это, но ничего не сказал, опять поддаваясь влиянию, которое оказывал на него этот серьезный молодой человек.

- Я исполню ваше желание, патер Антонио, - сказал он, - ив нескольких словах объясню, что ожидает Испанию. Я хочу утвердить свои законные права на престол, а так как против меня восстают, то я начну борьбу за корону и святую церковь!

- Борьбу, ваше высочество, в стране, которой вы хотите управлять и которую думаете осчастливить?

- Если не слушают моих воззваний, тогда поневоле должна заговорить сила. Я решил ничего не щадить ради этой цели и пойду во главе своих войск с мечом в руке, уничтожая все, что будет сопротивляться. От меня не увидят снисхождения и пощады! Чем непримиримее я буду к врагам, тем вернее приду к цели!

- Но как же народ и несчастная страна, ваше высочество?

- Народ за меня, против меня только одна мятежная партия, которую я должен уничтожить. Страна давно нуждается в энергичном властителе и страдает от неурядиц. Я тот властитель, который после короткой борьбы принесет ей мир и истинное благоденствие.

- Но как решить, на чьей стороне право, ваше высочество?

- Решит оружие! Я не отступлю ни от чего и буду безжалостно преследовать своих врагов.

- Но эта несчастная борьба не поведет к цели, ваше высочество! - вскричал Антонио, подходя ближе к дону Карлосу. - О, выслушайте мою просьбу, откажитесь от своего плана!

- Как вы смеете, молодой человек...

- Я у вас в руках, ваше высочество, по одному вашему знаку меня могут схватить! Но я все-таки хочу предостеречь ваше высочество от несчастной войны, на которую вы решаетесь. Какой-то внутренний голос заставляет меня сделать это. Умоляю, ваше высочество, не отвергать моей горячей просьбы! Всякое обращение к силе с вашей стороны погубит Испанию! Еще есть время, откажитесь от своих планов, дайте народу самому

выбрать себе властителя. Если вы начнете войну, она будет бесконечна, а последствия ее ужасны! Я заранее вижу горящие города и селения, несчастных, бегущих от пожара, поля, усеянные трупами, везде стоны и проклятия, которые достигают неба; вечный Отец слышит их и отворачивается от этого зрелища ужаснейшей из войн, войны народной!

- Вы прекрасно обрисовали то, что ожидает Испанию, патер Антонио, - но и это не остановит меня! Испания, или скорей мятежная партия, хочет войны, и я начну ее и поведу с железной настойчивостью и неумолимостью. Если не хотят слушать моих слов, так пусть за меня говорят мои пушки! Оставим этот разговор, - сказал дон Карлос, ослепленный своим честолюбием, в жертву которому готов был принести все.

- Умоляю, ваше высочество, не навлекайте на себя проклятия целой страны и целого народа! Побойтесь гнева Божия, не отвергайте моей просьбы! - вскричал Антонио, в порыве своей любви к родине падая на колени.

Дон Карлос с гневом вскочил и протянул уже руку к звонку.

- Вы говорите, как изменник!

- Убейте меня, но сжальтесь над Испанией!

- Вон отсюда! - повелительно сказал дон Карлос, оставив звонок. - Только ваш сан спасает вас от смерти! Вы заслужили ее своими словами.

Антонио грустно поднялся.

- Мои просьбы отвергнуты, - сказал он, - страшная судьба Испании и ваша свершатся! Я ухожу!.. Но когда в тишине ночи, после жестокой битвы, перед вами начнут вставать тени убитых и протягивать к небу окровавленные руки, вспомните мои слова! Вы человек и не избегнете общей человеческой участи, позаботьтесь о своей душе, дон Карлос! Подумайте о своем последнем часе и суде Божием!

Антонио вышел из комнаты.

Карлос неподвижно смотрел ему вслед и вдруг схватился за пистолет, заткнутый за пояс. Но, казалось, какая-то невидимая сила удержала его руку. Человек, не останавливавшийся ни перед каким кровавым делом, изменил теперь своему обыкновению... И это был последний проблеск человеческого чувства, впоследствии дона Карлоса не сдерживало уже ничего, он уничтожал все, что мешало достижению его честолюбивой цели!

XVIII. Ночь в Альгамбре

Перенесемся с севера Испании на юг, в благословеннейшую из ее провинций - Андалузию.

Над этой полосой земли расстилается вечно голубое, безоблачное небо; здесь гитана наигрывает на своей гитаре то бешено веселые, то грустные песни, нежась под тенью густых каштанов; здесь прекраснее цветут апельсиновые и миндальные деревья, роскошнее распускаются розы, и пальмы качают своими вершинами над душистыми, цветущими кустарниками.

Куда ни обернись - везде сияние солнца и аромат! Вечером в тени деревьев и на берегу реки гуляют красивые девушки и сильные, статные мужчины.

Андалузцы, так щедро оделенные всеми дарами природы, совершенно особенный народ. Беззаботные, довольные малым, радующиеся свету солнца и аромату воздуха, они ведут поистине завидную жизнь.

Кусок хлеба, сигарета, возможность лежать и мечтать - и андалузец счастлив, ему больше ничего не надо.

Гранада! Севилья! Кто не слышал названий этих городов! Окруженные садами, они лежат, как два бриллианта в золотой оправе. Сыны этой любимой солнцем земли беззаботно полагаются на ее плодородие и не любят работать.

С высоты холма на прекрасную старую Гранаду смотрит Альгамбра - живописное, древнее произведение архитектуры.

И теперь еще стена с множеством башен окружает огромную цитадель. Прежде здесь была крепость мавританских королей, владевших этой частью Испании, и до сих пор она осталась крепостью.

За ее огромной стеной скрывается множество строений. Кроме знаменитого мавританского королевского дворца тут есть храм, бывший монастырь, несколько домов и недостроенный дворец Карла V, начатый вместо разрушенного по его приказанию зимнего дворца мавританских королей.

Великолепный парк отделяет Альгамбру от Торрес Бермаяс, другого форта, выстроенного еще, вероятно, финикийцами.

Сам дворец, архитектурные украшения которого показывают, что тут уже не соблюдался больше прежний строгий запрет на скульптурное изображение живых существ, заключает в себе два двора, один из них называется Львиным, потому что там устроен прекрасный фонтан с фигурами двенадцати львов. В эти дворы выходят хорошенькие крылечки с колоннами, их окружают садики с журчащими ручейками, прохладные домики с балконами на наружной стороне; с этих балконов открывается очаровательный вид на окрестные ландшафты и на Гранаду.

Но снаружи Альгамбра имеет строгие, несколько тяжелые очертания, сам дворец давно необитаем, теперь это только памятник давно минувшим дням. С пустынной, обширной равнины, по которой идет дорога в Альгамбру, красные стены ее видны издалека.

На огромном протяжении нет ни холмика, ни леса - только трава, выжженная солнцем, да кое-где маленькие возделанные клочки земли, на которых пытаются выращивать маис, виноград и оливки. Не попадется тут и ни одного селения, никакого человеческого жилья. Разве только изредка по дорогам, перерезающим эту пустыню, тянутся караваны мулов и слышатся однообразные крики погонщиков. Только те места, где проложены железные дороги, немного более оживлены.

Трудолюбие, конечно, могло бы оживить всю эту пустыню, стоило только провести сюда воду, и это было бы щедро вознаграждено, но андалузцы не такой народ. Они лучше уйдут из того места, где надо помочь земле, чтобы она дала все, что им нужно, но обрабатывать ее они не будут.

По этой-то пустынной равнине поздно вечером ехали два всадника, завернувшись в легкие, короткие плащи. Они направлялись от одной из ближайших станций железной дороги туда, где вдали виднелись Альгамбра и Гранада.

Солнце готово было закатиться, и его огромный, пламенный шар окрасил все вокруг в изумительные цвета. Пустыня тонула в море лучей.

Кругом царила торжественная тишина. Становилось свежо. Наступило то время года, когда после заката сразу делается холодно. Вдали вырисовывались мрачные силуэты красного замка и его огромные стены.

- Все готово, принципе, - сказал один из всадников, - теперь достаточно будет малейшего знака, и мятеж вспыхнет.

- Вы позаботились, чтобы часть провинции приняла в нем участие, капитан Идесте?

- Все сделано по вашему приказанию, принципе; вся провинция восстанет, и недовольные соберутся отовсюду.

- Вы говорили о каком-то сеньоре, с которым встретились в Картахене, что это за личность?

- Это офицер, носящий ваше имя, принципе.

- Его зовут Кортецилла? Я и не знал, что у меня есть родственник с этим именем!

- Он происходит от боковой линии. Услышав, что я из Мадрида, он спросил меня, не знаю ли я какого-нибудь графа Кортециллу. Я ответил отрицательно, и тогда офицер сделался разговорчивее. Он рассказал, что настоящее имя этого графа Вэя, он был усыновлен одной из сестер своего отца, называвшейся Кортецилла. Я стал слушать внимательнее, чтобы потом передать все вам, принципе!

В эту минуту разговор был прерван резким криком сыча.

- Чивато1 близко, - тихо сказал граф Кортецилла. - Остановимся и привяжем лошадей там, в кустах.

Капитан прислушался.

Крик сыча повторился. Неопытное ухо могло легко принять его за крик настоящей птицы. Чивато (чивато - новоизбранные члены тайного общества Гардунии) давали знать другим компаньерос о приближении всадников.

Привязав лошадей в кустах у стены, они пошли к тому месту, откуда слышался крик; навстречу им вышел человек, закутанный в большой плед, и окликнул их.

- Во имя Гардунии! - отвечал, понижая голос, граф Кортецилла.

- Спасение заговорщикам, - сказал чивато, низко поклонившись ему.

- Компаньерос здесь? - спросил граф.

- Точно так, принципе, они ждут вас и капитана в замке.

- Кто дежурный офицер?

- Капитан Пеносто.

- Он предупрежден?

- Предупрежден, принципе.

- Сколько компаньерос?

- Четверо, принципе. Суперьоры Кордовы, Севильи, Гранады и Мурсии, - отвечал караульный. - Вчера явился еще один чиновник Толедского банка.

Граф Кортецилла и Мигель Идесте через широкий проход в стене вышли на большую площадь и направились к красному замку. У портала к ним подошел еще чивато.

- Принципе, - сказал он, низко поклонившись, - сеньоры ждут вас в Бассейновом дворе.

- Больше здесь никого нет?

- Капитан удалил караульных, замок пуст.

Граф Кортецилла и Идесте поднялись на крыльцо и подошли к решетчатой двери, выходившей на широкий, четырехугольный мрачный Бассейновый двор Альгамбры, слабо освещенный лунным светом.

С одной стороны шел двойной ряд арок, а с трех остальных двор огораживали мрачные стены, наполовину скрытые кустарником, деревьями и цветами. Посреди двора находился большой четырехугольный бассейн, а возле него бил маленький фонтан; от этого здесь было очень прохладно, даже сыро. Вокруг бассейна шла широкая мраморная панель, так что возле цветущих кустарников можно было прохаживаться совершенно спокойно, не боясь быть подслушанным.

Месяц наполнял двор тусклым, волшебным светом.

Капитан Идесте, пройдя с графом под арки, вернулся назад, а граф один вошел во Двор. Под кипарисами и лаврами стояло пять человек в черном. Когда граф подошел к ним, они поклонились и суперьор Кордовы представил ему нового члена Гардунии, чиновника Толедского банка сеньора Арко.

- Я принял от него присягу в верности, - прибавил он.

- Возвратясь в Толедо, - обратился граф к чиновнику, - вы представитесь суперьору и поступите в его распоряжение, сеньор Арко. Он объяснит вам права и обязанности члена нашего общества.

- Слушаю, принципе, и готов помочь вам изъять три миллиона, внесенные в Толедский банк. Я могу указать, как найти деньги. Они хранятся в подвалах здания, выложенных листовым железом. Ключи от этих подвалов я доставлю для снятия слепков суперьору по возвращении в Толедо.

- За эту услугу вы станете членом Гардунии с годовым окладом, но не забудьте, что малейшее подозрение будет стоить вам жизни.

- Я готов искупить смертью всякую неверность со своей стороны.

- Сегодня я собрал вас, сеньоры, - продолжал граф, - с тем, чтобы выслушать все, что не может быть передано через посланных, и намерен повторять такие встречи, чтобы не возникло никаких разногласий с суперьорами.

- Мы очень благодарны за это, принципе, - сказал правитель Севильи, старик лет восьмидесяти, - я служил уже при трех принципе, и всегда эта мера вела к самым лучшим результатам.

- Для вас будет новостью узнать, что алькальд Гранады поклялся выследить Гардунию! - объявил суперьор Гранады. - Он поехал в Мадрид, по-видимому, для того, чтобы собрать подробные сведения о ней и начать серьезно действовать. Но я боюсь, что он не доедет до столицы и умрет в самом начале своих действий.

- От имени моих собратьев прошу позволения предложить один вопрос высокому принципе! - начал суперьор Кордовы.

- Говорите, я сегодня здесь именно для того, чтобы решать все важные вопросы!

- Дело, о котором я хочу говорить, - продолжал суперьор, - сильно занимает всех моих собратьев, и потому желательно было бы уяснить его. Распространился слух между нами, что высокий принципе выдал дону Карлосу пять миллионов, взятых из северных банкирских контор. Так как эти пять миллионов составляют собственность Гардунии, то я позволю себе спросить, основательны ли эти слухи?

Граф Кортецилла, видимо, не ожидал этого, он был сильно рассержен, но подавил свой гнев.

- Хотя принципе и не обязан давать отчета в своих тайных распоряжениях, - сказал он, - но я сделаю исключение на этот раз и отвечу вам. Дон Карлос действительно получил означенную сумму!

- Принципе не подлежит проверкам, - заметил старый суперьор Севильи, - но должен давать отчет по вопросам управления обществом!

- На это я всегда готов, сеньоры, - высокомерно отвечал граф Кортецилла, - но не забудьте, что принципе имеет полное право распоряжаться всеми наличными средствами для поддержания своего могущественного положения.

- Да, когда дело идет об интересах Гардунии, - прибавил суперьор Мурсии.

- Высокий принципе позволит мне заметить, - сказал суперьор Кордовы, - что его распоряжение относительно этих пяти миллионов относят к его частным делам; ходят слухи, что он отдал их в приданое за дочерью, а не ради целей Гардунии.

- Кто смеет возводить подобное обвинение? - вскричал Кортецилла, хватаясь за шпагу. - Смерть ему! Принципе Гардунии стоит так высоко, что никто не может безнаказанно оскорблять его!

- Простите! Выслушайте! Вы не так поняли наше намерение!.. - вскричали суперьоры, перебивая один другого.

- Принципе не обязан посвящать каждого суперьора в свои тайные планы, - продолжал граф, - он один может судить свои дела! На этот раз я сделаю исключение и объясню вам все, суперьоры Гранады, Севильи, Кордовы и Мурсии! Пять миллионов действительно выданы дону Карлосу, чтобы привлечь его на нашу сторону и заставить молчать! Его деятельность уже принесла громадные выгоды Гардунии.

- Мы привыкли ценить ум принципе, - отвечал суперьор Кордовы, - и далеки были от мысли подозревать его, нам хотелось только выяснить дело, чтобы разом прекратить толки. Нашлись люди, решившиеся говорить, что принципе пожертвовал пятью миллионами для удовлетворения своего честолюбия, для того, чтобы сделать свою дочь королевой!

- Так слушайте же, вот в чем состоял мой тайный план! Я желал этого союза для блага Гардунии, вот документ, который докажет вам справедливость моих слов, - сказал граф Кортецилла, подавая седому суперьору Севильи бумагу. - Сколько выгод принес бы Гардунии такой союз ее принципе с доном Карлосом! Сколько силы и влияния приобрела бы она! Но дон Карлос обманул меня, и я пользуюсь случаем высказать вам это.

- Ваш план прекрасно задуман, - сказал суперьор Севильи, - вы делали все для блага Гардунии!

- Яготов был пожертвовать дочерью, а меня смеют обвинять в эгоистических замыслах! Не задумываясь, объявил бы вам, что дон Карлос заслуживает смерти за нарушение слова, но пока мы еще можем обращать в свою пользу устраиваемые им беспорядки!

- Вы достойны удивления, принципе! - вскричал суперьор Кордовы. - Свою жажду мести вы приносите в жертву интересам Гардунии! Одно это уже бесспорно доказывает вашу мудрость и ваше великодушие!

- Мы скромно преклоняемся перед вашей властью! - заключили суперьоры.

Сходка в Альгамбре разошлась.

XIX. Торжество Бланки Марии

На скалистых горах северной Испании у городка Ираны царило еще ночное безмолвие.

Редко кто заходил в эти большей частью непроходимые места, разве что контрабандисты или люди, хорошо знакомые с тропинками в ущельях. Прежде здесь было, вероятно, еще опаснее, потому что пропасти, попадающиеся на каждом шагу, поглощали множество жертв.

Так, например, несколько лет тому назад один из жителей Ираны, служивший почтальоном в этой местности, возвращаясь рано утром домой, нечаянно оступился и упал в пропасть. Он был вдов и с трогательной заботой относился к своим детям, которых у него после смерти жены осталось десять человек. Две его старшие дочери пришли в такое отчаяние, узнав о случившемся, что тут же побежали на место несчастья и, рыдая, бросились, держась за руки, вслед за отцом. Никто даже не успел' остановить их.

После этого случая окрестные жители отметили опасное место высоким черным крестом. Возвышаясь над расщелиной скалы, он далеко виден и служит как предостережением, так и напоминанием о превратности человеческой жизни и ее последнем часе. Такое предостережение среди этих неприветливых скал, глубокой тишины, величия окружающей природы и постоянной опасности больше чем где-либо возносит мысль к небу. Молчание этих мест нарушается только шумом водопада да криком орла, кружащего над вершинами скал.

Недалеко от черного креста с одного выступа скалы на другой перекинут мостик с перилами. Это просто узенькая доска с такой трещиной, что она должна непременно проломиться от первого прикосновения человеческой ноги. Время ли было тому виной или злое на-мерение - неизвестно. Окрестные жители знали о состоянии мостика и всегда обходили его, но никто не позаботился заменить его новым и прочным.

Темнота осенней ночи, наступившей в это время года очень рано и длившейся почти до пятого часа утра, еще лежала на вершинах скал и в долинах.

Не было и четырех часов, когда к крутому обрыву подъехали дон Альфонс и донья Бланка. Соскочив с лошадей, они бросили поводья сопровождавшему их зуаву и, обойдя мостик, пошли с другой стороны к тому месту, где виднелся в утреннем полумраке черный крест.

Навстречу им пахнуло холодом. Плотнее закутавшись в плащи, они стали подниматься по тропинке обрыва, и не прошло получаса, как были уже у креста. Карлист еще не приходил.

Здесь дорога делала поворот, так что мостик пропадал из поля зрения, кроме того, его заслонял кустарник и мешал разглядеть утренний сумрак.

Бланка, подойдя к повороту, пыталась разглядеть что-нибудь вдали, но никто не показывался. Наконец Альфонс заметил солдата и указал на него Бланке, тотчас вернувшейся к нему.

На ней был пунцовый берет и богатая куртка, в каких ходят зуавы. За пояс, шитый золотом, были заткнуты кинжал и пистолет.

Теперь и она увидела торопливо приближавшегося солдата.

В то время как он подходил к ним, приложив руку к козырьку, внизу, по той дороге, по которой пришли Альфонс с Бланкой, кралась, прячась в кустах, человеческая фигура.

Бланка Мария заметила ее и, казалось, тотчас узнала, кто это был.

- Кто идет? - окликнула она.

Человек не отвечал, пытаясь скрыться в жестком кустарнике.

- Клянусь честью, это шпион! - воскликнула Бланка, обращаясь к Альфонсу и карлисту, и выхватила пистолет из-за пояса.

С поразительной твердостью подняв его, она прицелилась в фигуру, которую с трудом можно было различить между кустами, и выстрелила.

Эхо грозно раскатилось в скалах... Почти в ту же минуту раздался глухой крик и хрустнули ветки.

- Посмотри, кто там, и приди сказать! - хладнокровно приказала Бланка солдату, поспешившему исполнить ее приказание.

Там умирал, истекая кровью, патер Иларио. Когда карлист доложил об этом Бланке, она невозмутимо сказала:

- Патер? Ну, сам виноват, зачем подкрался и ничего не отвечал на мой оклик! Мы живем в военное время!

- Он умер? - спросил Альфонс.

- Умирает, - ответил карлист.

- Оставим это, - сказала Бланка. - Скажи, что ты заметил в Иране? - обратилась она к солдату.

- С наступлением вечера я пробрался к домику с оленьими рогами на фронтоне, где жили две указанные капитаном Тристани женщины, и спрятался в саду, перед окнами. Сеньора и ее подруга сидели в комнате у открытого окна: у них горела свеча, и они долго разговаривали.

- Заметил тебя кто-нибудь?

- Нет, никто! Около одиннадцати часов, когда все кругом стало засыпать, сеньора накинула поверх своего белого капота черный плащ, потушила свечу и вышла из дома.

- Одна? - спросила Бланка.

- Подруга ее тоже вышла в сад, осторожно огляделась и неслышно прокралась на улицу. Убедившись, что никого кругом нет, она сделала знак сеньоре, и та быстро направилась по дороге к замку.

- К замку! Значит, она знала, что генерал Павиа в плену.

- Дав ей отойти на некоторое расстояние, я осторожно отправился следом, держась в тени деревьев, окаймлявших дорогу. Она не замечала меня и бежала так, что было трудно не упустить ее из вида.

- И не боялась! Ну, на такое рискованное дело способна только любовь, - презрительно сказала Бланка.

- Не прошло и часа, - продолжал солдат, - как сеньора уже подходила к замку. Прислушиваясь, она обошла его кругом, чтобы узнать, где стоит караул, но солдаты разместились во дворе, в замке все спало. Тогда сеньора вернулась снова к заднему крыльцу и скрылась из вида. Я вышел из кустов, осмотрел все кругом, но ее и след простыл, она точно растаяла в воздухе. Я подождал немного, был уже второй час, а сеньора все не показывалась. Тогда, боясь не поспеть сюда к назначенному времени, я поторопился уйти...

- Не дождавшись, что будет дальше?

- Я опоздал бы сюда!

- Так отчего же ты не поднял тревогу?

- На это я не получал приказания.

- Дурак! - крикнула Бланка. - Ты умрешь! Графиня прошла в замок!

Карлист испугался.

- Это невозможно, - сказал он, - во дворе стояли караульные.

- Она на все решится, чтобы пройти к пленнику! Что, если ей удастся освободить его!

- Этот солдат настоящий болван! - закричал дои Альфонс. - Он заслуживает смерти!

- О, если графине удастся ее попытка!.. Я дрожу от гнева при одной мысли об этом! - злобно говорила Бланка. - Скорей назад, в лагерь, еще нет пяти часов! Если им и удалось бежать, далеко они все равно не уйдут.

- Следуй за нами! - прибавила она, обращаясь к карлисту, побледневшему при ее угрозе.

- Берегись, если они убежали! - бешено крикнул ему дон Альфонс. - Клянусь всеми святыми, ты умрешь.

И поспешно, вместе с супругой, он спустился с обрыва к лошадям. Проходя мимо патера, Бланка убедилась, что он умер, и велела зуаву позаботиться перенести его после в лагерь. Предоставив карлисту вести отряд сопровождавших их зуавов, дон Альфонс и его супруга быстро вернулись в лагерь, и тотчас несколько конных отрядов выслано было оцепить замок на большом расстоянии. В случае, если пленнику действительно удалось бежать с помощью графини, в погоню за ними решено было выслать еще несколько отрядов.

Сделав все эти распоряжения, Бланка велела солдату, принесшему известие из Ираны, сесть на лошадь и вести их к замку. Несколько зуавов следовало за ними. Бланка рядом с Альфонсом ехала впереди всех, тотчас за ней - карлист, указывавший дорогу и дрожавший за свою жизнь.

Мысль, что ненавистные Мануэль и графиня Инес, казалось бывшие уже у нее в руках, ускользали от нее, приводила Бланку в негодование. Альфонс разделял ее гнев, не зная настоящей его причины. Его приводило в бешенство, что генералу республиканских войск удалось, может быть, бежать из плена.

Маленькая кавалькада мчалась во весь опор по дороге к замку. Недалеко от него они встретили несколько карлистов, впереди которых Бланка тотчас узнала Изидора. Он нахмурился, увидев их.

- Пленнику удалось бежать ночью из замка! - доложил он и воскликнул, увидев карлиста: - Смерть караульному! Побег устроила графиня.

Ярость захлестнула Бланку. Альфонс выдернул шпагу, но жена выхватила ее у него из рук и вонзила в грудь солдата, беззвучно упавшего с лошади.

- Черт возьми! - закричал дон Альфонс. - Он в самом деле убежал! Нужно найти его во что бы то ни стало. Конные отряды уже разосланы?

- Я даже послал разведчиков, ваше высочество, - сказал Изидор, - и сам еду на поиски.

Спутники Тристани хлопотали в это время около своего товарища, так внезапно наказанного Бланкой.

- Если бы этот негодяй был внимательнее, - вскричала она, - они бы не убежали.

- Не беспокойтесь, ваше сиятельство, - старался успокоить ее Изидор, - они опять попадут к нам в руки, далеко им не убежать. Я послал солдат в Ирану и пригрозил сжечь город, если мы не найдем пленного.

- Отлично! - согласился Альфонс.

В эту минуту к ним быстро подъехал конный.

- Сейчас я узнал, что сегодня на рассвете видели какую-то сеньору и монаха, направлявшихся в горы.

- Сеньору и монаха? - спросила Бланка.

- Это так и есть, ваше сиятельство, - пояснил Изидор, - пленный воспользовался рясой монаха, пока тот спал. Я-то считал присутствие патера лучшей защитой от побега.

- Ну так скорей же, в горы! За ними! - вскричала Бланка, сделав знак конвою, и рядом с мужем помчалась по дороге в Ирану.

Солнце стояло уже высоко, и беглецы должны были намного опередить их.

В то время как Бланка и Альфонс приближались к горам, они увидели впереди странную процессию.

Навстречу им двигалась толпа женщин. Три из них вышли вперед и, подойдя к принцу и его супруге, упали перед ними на колени, протягивая руки.

- Сжальтесь, сжальтесь над Ираной! - кричали они. - Мы не виноваты в том, что случилось! Пощадите наши дома и семейства!

Бланка и Альфонс остановились.

- Выдайте нам бежавшего пленного и графиню, в противном случае Ирана будет разрушена, - отвечала амазонка.

- Сжальтесь над мирными жителями! - умоляли женщины. - У нас нет никого из ваших врагов. Пощадите нас!

- Не будет вам пощады, если беглецы не попадут в наши руки! - вскричала Бланка, напоминавшая в эту минуту лицом и голосом безжалостную мегеру. - Прочь с дороги, или мы растопчем вас лошадьми!

Испуганные женщины с отчаянием увидели, что Бланка" и Альфонс готовы исполнить свою угрозу, и с криками ужаса и горя бросились в сторону. Всадники промчались мимо, не обращая внимания на вопли и простираемые к ним руки. Несчастным жителям Ираны нечего было ждать пощады и сочувствия. Городок и их имущество были обречены на гибель.

Бланка рядом с мужем мчалась в погоню за генералом и Инес. Нет, им не избежать ее ненависти и мести! Этот Мануэль оставил ее ради Инес! Ее, которая так страстно любила его! Но теперь она его ненавидит и кровью отомстит ему и своей сопернице. Только из-за этого и оказалась она в лагере дона Карлоса! Не для того же она вышла за Альфонса, чтобы жить возле него, она его никогда не любила!

Но теперь дочь дона Мигеля, узурпатора, который когда-то так же неистовствовал в Португалии, была на своем месте! Теперь она знала свое назначение. Бланка Мария де ла Ниевес готовилась стать ужасом и бичом Испании, превзойти жестокостью красноволосого супруга и кровожадного Карлоса.

Подъехав к обрыву, она, Альфонс и Изидор сошли с лошадей, которых приняли зуавы, и втроем стали подниматься по тропинке, ведущей мимо старого креста к Иране.

Роскошная фигура доньи Бланки в богатом военном костюме была так обольстительна, что Изидор наслаждался, украдкой любуясь ее прекрасными формами, глядя, как она поднимается на скалу. Дон Альфонс, идя рядом с ней, в трудных местах любезно предлагал ей руку, но она не принимала этой услуги и гордо, без всякой помощи, преодолевала все затруднения.

Вдруг она вскрикнула и указала рукой на тропинку, извивавшуюся вдали между скалами.

Там шел монах с сеньорой, закутанной в черное. Они намного опередили своих преследователей, но все-таки их ясно можно было разглядеть.

- Это они! - крикнула с торжеством Бланка. - Они в наших руках!

- Клянусь святыми, монах - это генерал, а с ним - графиня Инес, - подтвердил Изидор с улыбкой.

- Вперед! За ними! - крикнули Альфонс и Бланка.

В эту минуту монах и его спутница заметили своих преследователей.

Молодая графиня схватила руку Мануэля. Бланка увидела это и злобно улыбнулась.

Инес торопила жениха, узнав Бланку. Они быстро шли вперед. Альфонс, Изидор и Бланка - за ними. Лицо принцессы выражало торжество.

Вдруг она быстро подошла к мужу и, схватив его руку, указала на то место, ккоторому направлялись беглецы.

Перед ними был узенький мостик. Черный крест зловеще поднимался между скалами.

Принцесса демонически засмеялась, а Изидор, не понимавший, в чем дело, с содроганием посмотрел в лицо Бланке, искаженное злобным торжеством.

- Они погибли... - пробормотал Альфонс.

Между тем Мануэль и Инес, ничего не подозревая, шли к мосту - он впереди, она следом за ним. Раздался пронзительный крик, такой ужасный, что даже Альфонс и безжалостный Изидор содрогнулись.

Но Бланка Мария только холодно улыбнулась.

Мануэль и Инес упали вместе с мостом в зияющую расщелину...

XX. Гиены поля сражения

Между главными силами карлистов, выступавшими под предводительством главнокомандующего Олло, и войсками республики, которыми командовал генерал Марионес, завязалась битва, продолжавшаяся уже целый день.

Дон Карлос, получив донесение об этом, тотчас отправился к месту действия.

Уже наступил вечер, когда он туда приехал. Гром орудий смолк, и республиканцы, не достигнув никакого успеха, повернули в сторону, вероятно, чтобы соединиться с приближавшимся подкреплением.

Поздно вечером в штаб-квартиру приехал генерал Олло, опытный, искусный полководец, и тотчас явился к дону Карлосу, который с нетерпением ожидал его.

- Я пришел возвестить победу вашему величеству, - сказал Олло, кланяясь. - После десятичасового сражения неприятель оставил свои позиции, и войска вашего величества заняли их!

- Приятное известие, генерал! Расскажите, как было дело.

- Рано утром мои форпосты столкнулись с фланговым отрядом неприятеля, завязалась битва, разгоревшаяся сильнее, когда к неприятелю подоспели новые отряды, а мы, в свою очередь, тоже получили подкрепление. В это время я с главными силами находился милях в двух от поля битвы. Один из посланных мною адъютантов сообщил мне, что значительное неприятельское войско готовится принять участие в сражении, и привел перебежчика, сообщившего важные сведения. Прежде всего мы узнали от него, что у неприятеля девять тысяч человек, и я тотчас же велел своему войску идти форсированным маршем к полю битвы. Солдаты были очень оживлены и с громким "ура" двинулись вперед. Перебежчик между тем сообщил еще одно очень важное известие, а поскольку оно предназначалось, собственно, для вашего величества, то, не удержав его в тайне, мы могли бы возбудить вредные толки и посеять недовольство. Поэтому я велел расстрелять перебежчика, так только выслушал сообщение.

- И хорошо сделали, генерал. В чем же заключалось это тайное известие?

- Вам известно, ваше величество, как войска преданы старому Кабрере, этому опытному генералу, служившему вашим предкам, карлисты не раз побеждали под его началом. Имя Кабреры пользуется огромной известностью

- Я и теперь хочу, чтобы он принял участие в войне.

- Это было бы опасно!

- Как! Что вы хотите этим сказать, генерал?

- Кабрера - изменник!

- Кабрера! Невозможно!

- Он связан с неприятелем.

- Кто это сказал?

- Перебежчик, и готов был дать мне доказательство истины своих слов. Но зная, к каким последствиям может привести подобное событие и в какой тайне надо держать известие о нем...

- Доказательство, доказательство! - нетерпеливо вскричал дон Карлос.

- Конхо, главнокомандующий неприятеля, поддерживает тайную связь с Кабрерой.

- Немыслимо! Невозможно!

- Перебежчик подтвердил свое показание. У одного из неприятельских офицеров было письмо Конхо к Кабрере. Офицера этого можно сразу узнать по адъютантской перевязи на мундире, зовут его Мальвар. В неприятельском войске был всего один адъютант - он убит, как мне сообщили, но мне удалось, не возбудив ничьего внимания, отыскать его труп среди убитых и раненых.

- Вы хорошо сделали, генерал!

- Надо овладеть этим важным документом, но так, чтобы никто об этом не знал! Я счел необходимым получить на этот счет приказания и распоряжения вашего величества.

- Кабрера - изменник!.. В этом надо удостовериться во что бы то ни стало, - пробормотал дон Карлос. - Продолжайте ваш рассказ, генерал, - прибавил он.

- Форсированным маршем мы достигли поля сражения в ту минуту, когда неприятель готов был разбить наш авангард.

Мои солдаты бросились на побеждавшего уже врага, и на всей линии завязался ожесточенный бой! Я бросился во главе своих кавалеристов на неприятельские батареи. С обеих сторон было множество убитых, поле окрасилось кровью! Два раза мы отступали, в третий раз нам удалось подойти к горам и вытеснить неприятеля. Пробился вперед и другой фланг, жестоко билась пехота.

Мои офицеры вели свои войска по трупам лошадей и людей, не останавливаясь, прямо на неприятельский огонь; враги стояли как каменная стена! Несколько часов подряд бой был почти равный. Наступал вечер, мои солдаты ослабевали, я бросился к той части войска, которую больше всего теснил неприятель, и поддержал ее мужество.

После долгих часов битвы наши ряды сильно поредели. В это время Марионес, по-видимому, получил какое-то донесение, и на одном из отдаленных холмов состоялся совет, между тем как битва продолжалась с прежней яростью. Мои офицеры утверждали, что адъютант неприятельского войска убит, и я действительно нигде больше не видел его. Вскоре бой стал заметно ослабевать с обеих сторон, а наступивший вечер совершенно положил ему конец. Неприятель снова занял свои позиции. Солдаты мои были так измучены, что не могли продолжать битвы. Однако, когда неприятель стал отходить сомкнутыми рядами к западу, я бросился со своими полками на поле сражения и занял неприятельские позиции! Кроме того, ваше величество, у меня сорок человек пленных и два неприятельских орудия.

- Благодарю вас за эту победу, генерал, - сказал дон Карлос, протянув ему руку, которую тот поцеловал.

- Благодарность вашего величества - лучшая награда за исполненную обязанность, - отвечал он. - Но уже темно, я должен спешить к войскам, чтобы после краткого отдыха преследовать неприятеля!

- Да, да, сделайте это, генерал, и храните в глубокой тайне донесение перебежчика! Пленных завтра на рассвете прикажите расстрелять. Я хочу показать, что намерен идти вперед без пощады и прощения, чтобы скорее кончить эту борьбу!

- Приказание вашего величества будет исполнено!

- Арьергард еще на поле сражения?

- Да, он разыскивает раненых с докторами и носильщиками.

- А в их руки не попадет адъютант? - поспешно спросил дон Карлос.

- Я отдал строгий приказ не трогать раненых неприятеля. Завтра утром я пошлю несколько солдат, под надзором которых окрестные жители обыщут поле сражения и займутся погребением.

- Утром? Хорошо, генерал! А ночью я позабочусь, чтобы отыскали адъютанта и нашли у него документ.

- Ваше величество, простите, если я напомню, что надо соблюсти величайшую осторожность! Кабрера пользуется огромным влиянием на войска, его имя свято чтится ими. Если узнают о его измене...

- ...это повлечет за собой очень тяжелые последствия, - договорил дон Карлос. - Понимаю, совершенно понимаю, любезный генерал Олло! Предоставьте мне позаботиться, чтобы никто, кроме нас двоих, не узнал ничего об этом, а на себя мы можем положиться!

Олло почтительно поклонился и вышел. Дон Карлос задумался.

- Я должен прочесть депешу во что бы то ни стало, и никто не должен ее видеть, - пробормотал он. - Кабрера действительно пользуется большим влиянием в войсках, Олло прав! А депешу надо добыть. Адъютант убит, Олло никогда не ошибается. Но как обойтись без вмешательства посторонних, без чужой помощи? Есть, впрочем, одно средство - сделать это самому, - продолжал он, когда слуга внес свечи. - Но обирать убитых наказывается смертью. Э, что за вздор! Я должен сам взять депешу, даже если бы адъютант был только ранен, даже если бы мне пришлось убить его! Теперь уже ночь, на поле никого нет. Никто ничего не услышит и не увидит! Поспешу! Овладев депешей, я буду иметь в руках важное доказательство измены Кабреры и узнаю, верно ли известие, а затем можно будет уничтожить документ.

Монолог дона Карлоса был прерван вошедшими адъютантами. Они явились представить отчеты и получить приказания на ночь.

Он сказал, что ляжет спать. Оставшись один, он завернулся по обыкновению в широкий плащ, тем более что на улице было холодно и ветрено, и вышел через задние ворота. Ночи становились темными и холодными, так как наступала зима.

Рядом со штаб-квартирой всегда держали оседланных на всякий случай лошадей. Дон Карлос отправился в ту часть двора, где стояли лошади, и уже хотел взять одну из них, как спавший возле них конюх проснулся.

- Что вам надо, сеньор? - вскричал он.

- Молчи, разве не видишь, что я офицер его величества! - с досадой прошептал дон Карлос, оттолкнув конюха.

- Офицер! - сказал последний. - Но все равно нельзя, это лошади только для свиты!

- Я принадлежу к свите, имею тайное приказание его величества, поэтому мне нужна лошадь! Не для удовольствия же я вышел на улицу.

Конюх не узнал дона Карлоса.

- Извините, сеньор, я этого не знал, - сказал он, подводя лошадь.

- Через несколько часов я вернусь. Ты в эту ночь дежурный?

- Так точно, сеньор.

Дон Карлос вскочил в седло, и бешено заржавшая лошадь помчалась к полю битвы, до которого было около четверти мили.

Ночная тишина окружала кровавую сцену войны.

Везде валялись трупы людей и лошадей, разбитые фуры.

Эта зловещая тишина пугала. Тут было царство смерти, собравшей свою жатву. По временам кое-где слышался стон раненого или последнее хриплое дыхание умирающего. Коршуны еще не успели заметить своей добычи.

Множество тяжелораненых лежало здесь рядом с убитыми, но карлисты не заботились о них, им едва хватало докторов и носильщиков для своих. Из-за бесчеловечного приказа Олло оставить раненых врагов без помощи до утра погибло множество народа. Многие могли еще быть спасены, если б о них позаботились сразу же. Но теперь кто поручится, что они доживут до утра?

Все эти ужасы скрывала ночная темнота. Но нет, вдруг то там, то здесь начали вспыхивать яркие огоньки, они исчезали и появлялись в другом месте. Вот раздался пронзительный крик. Что это? Что значат эти блуждающие огни и этот крик на поле, покрытом мертвыми и ранеными?

Между трупами сновали человеческие фигуры с кинжалами за поясом и фонарями в руках. Они обрезали полы одежд и карманы убитых. Если какой-нибудь раненый пробовал сопротивляться, эти гиены ударом ножа прекращали борьбу и брали свою добычу. Вот откуда был тот крик, раздавшийся среди ночного безмолвия.

Эти люди, пользуясь темнотой, обирали мертвых, не разбирая ни своих, ни чужих, часто отрезая пальцы, чтобы снять кольца.

У нас поле сражения стерегут жандармы, все время объезжая его дозором и стреляя в таких гиен, но у кар-листов они могли свободно и бесстрашно делать свое дело.

Дон Карлос невольно содрогнулся, увидев то там, то здесь сверкавшие огоньки и темные фигуры святотатцев. Но он не мог позвать караул и прогнать их, потому что сам шел сюда за тем же.

Ему во что бы то ни стало нужно было овладеть депешей, оставшейся в руках адъютанта Мальвара.

Соскочив с лошади, он привязал ее к дереву и пошел мимо трупов и разбитых фур по полю битвы, стараясь различить при слабом свете месяца блестящую перевязь адъютанта.

Общество мертвецов, видимо, не очень нравилось ему, холодный ночной ветер пробирал насквозь, он плотнее закутался в плащ. Едва пройдя половину поля, он уже раскаивался, что не взял с собой кого-нибудь из адъютантов. Тогда он мог бы прогнать этих гиен.

Страшная это была ночь. Ветер выл не переставая, тучи то и дело закрывали месяц, а перед глазами со всех сторон изуродованные тела убитых - тут солдат с оторванными ногами, там другой с разбитым черепом, а здесь карлист, лежащий разбросав руки, пуля поразила его прямо в сердце. И только вой ветра да стоны беспомощных раненых нарушали по временам это мертвое молчание.

Вдруг дон Карлос заметил, что несколько темных фигур, бродивших по полю, обирая убитых, пугливо бросились в сторону, выставив руки, как будто защищаясь от какого-то призрака и закрываясь плащами.

Неужели они заметили где-нибудь караульных? Этого не могло быть! Однако гиены исчезли одна за другой, и дон Карлос остался один на всем поле. Только вдали бродила какая-то одинокая черная фигура.

Полночь уже миновала. Холод невольно пробежал по телу этого рвущегося к престолу страшного человека, обычно никогда ни перед чем не дрожавшего. Но он переломил себя и продолжил поиски.

Наконец месяц, выглянув на минуту из-за туч, сверкнул на золотой перевязи, край которой был виден между трупами. Дон Карлос поспешил туда.

Оттолкнув ногой мертвых неприятелей, он наконец добрался до адъютанта генерала Конхо. Лежавший перед ним офицер был, наверно, Мальвар. Дон Карлос нетерпеливо расстегнул ему сюртук и увидел на груди тщательно сложенную депешу. Карлос жадно схватил ее. Вдруг его испугал какой-то шорох.

Быстро оглянувшись, он увидел в нескольких шагах от себя высокую, стройную женскую фигуру. Ее черное платье и черное покрывало развевались на ветру.

Это-то и спугнуло всех остальных с поля битвы. Дон Карлос вскочил, сжимая дрожавшей рукой депешу.

- Кто ты, призрак? - вскричал он. - Что тебе нужно здесь?

Бурный порыв ветра откинул покрывало, мелькнуло бледное лицо - он узнал Амаранту!

Теперь и он с ужасом выставил перед собой руки, пятясь от нее. Амаранта - на поле битвы, между трупами убитых? Ведь он убил ее ударом ножа в ту ночь в порыве страсти!..

А она все стояла неподвижно, бледная и величественная...

Дон Карлос, дрожа всем телом, бросился бежать к тому месту, где привязал лошадь. Еще раз пугливо оглянувшись, он сунул в карман депешу и, вскочив в седло, скрылся в ночной темноте.

XXI. Монах

Антонио после разговора с доном Карлосом в его штаб-квартире с тяжелым сердцем ушел из карлистского лагеря, снова надев монашескую рясу поверх своей обычной одежды патера.

Инквизиторы поручили ему остаться при доне Карлосе и войти к нему в доверие. Это было бы нетрудно, если бы он иначе повел дело, теперь же между ним и принцем встала непреодолимая преграда. Они разошлись в главном и разошлись бесповоротно, служба при доне Карлосе стала для Антонио невозможной.

Она была бы полна смысла, если бы он мог убедить дона Карлоса отказаться от гибельных замыслов и тем самым спасти Испанию, но дон Карлос с гневом отверг его мольбу. Антонио понял, что все попытки его будут напрасны и Испании не избежать своей страшной участи. Кровавая, гибельная борьба уже начиналась, остановить ее было невозможно!

Антонио, лишенный родительской любви, не знавший ничьей привязанности, весь отдался любви к родине. Он не мог служить ей с оружием в руках, поэтому надеялся послужить, находясь при доне Карлосе. Но и это ему не удалось. Принц не хотел отказаться от кровавых намерений, а патер Антонио не хотел быть свидетелем его жестокостей.

Теперь у него здесь, на севере, осталась одна задача - защищать и оберегать двух девушек, которых он на время устроил в домике старой вдовы.

Уже несколько недель он не видел Амаранты и Инес, дольше, чем предполагал, и теперь спешил к ним, чтобы проводить их обеих в Пуисерду, как хотела графиня.

Они, верно, с нетерпением ожидают его. Антонио торопился в Ирану. Это было в тот день, когда Мануэль Павиа бежал из замка с помощью Инес, а потом вместе с ней, на глазах доньи Бланки, сорвался в пропасть.

Но патер Антонио ничего не подозревал. С той минуты, как расстался с девушками, он ничего не слышал о своем друге, он не знал даже, что его захватили карлисты. Патеры, которых он встречал в карлистских лагерях, ничего сами не знали, офицеры не смели рассказывать, а солдаты не думали ни о чем, кроме вина, карт и разбоя.

Он шел в Ирану, утоляя голод в дороге сочными плодами и маисовыми лепешками, а жажду - водой.

Его поразило, когда он увидел, что ворота городка стерегут жители, вооруженные старыми винтовками и охотничьими ножами.

Что это значило?

До сих пор ему как монаху были всегда открыты все двери, теперь же на него вдруг бросились стоявшие в карауле жители и схватили его, крича все разом, так что Антонио решительно ничего не мог понять.

- Вот он! Он должен сдаться карлистам, - кричали со всех сторон. - Это беглец, генерал, причина нашей беды! Он ведь бежал в рясе!

И его с торжеством повели в город, не отвечая ни на какие его вопросы. Только когда увидели наконец, что на нем настоящая монашеская одежда, и по. бумагам, которые он показал, убедились, что он патер Антонио, его отпустили.

К кому бы он ни обращался, все уклонялись от его вопросов, и никто толком не объяснил ему, что произошло. Все это было слишком странно и непонятно.

Антонио поспешил к домику вдовы, но тут его ждали новые загадки: девушек не видно было ни у окна, ни в садике, который, несмотря на осень, все еще буйно зеленел.

Антонио постучал в одну дверь, потом в другую, но никто ему не открыл. Наконец на его продолжительный стук вышла испуганная вдова. Монах поклонился и подошел к ней. Старуха отчаянно всплеснула руками, узнав его.

- Святая Мадонна! Это вы! - сказала она, понижая голос. - Зачем вы сюда пришли? Вы навлекли несчастье и беду не только на мой дом, но на весь город!

Антонио испугался.

- Я не понимаю вас, сеньора, - серьезно сказал он. - Я пришел навестить двух девушек, которых устроил у вас.

- Ну вот из-за этих-то девушек и разразилась страшная беда над всей Ираной! - сердито вскричала матрона. - Чуть не сожгли город. Такие страсти здесь были, что Боже избавь! И всем этим мы обязаны вам.

- Но что же случилось, сеньора? Вы же видите, я ничего не знаю, у меня не было дурных намерений!

- Дурных намерений? Хотите еще казаться благочестивым человеком, а связались с девушками, из-за которых на нас как снег на голову сваливаются карлисты! Очень вам благодарна, что впутали меня в эту распрекрасную историю! Лучше бы вы кому-нибудь другому оказали такую честь и не ко мне привели их, сколько страху я из-за них натерпелась...

- Погодите горячиться, сеньора.

- Как, вы еще мне указываете! Это интересно! Смотрите, чтобы я не созвала жителей да не рассказала всем, что это вы привели сюда девушек, тогда и ряса не спасет вас, все сильно раздражены. Вся Ирана в опасности...

- Успокойтесь, сеньора, и скажите, наконец, что случилось, - серьезно перебил Антонио горячившуюся женщину. - Вы же видите, что я ничего не знаю.

- И не стыдно ли вам, благочестивому человеку, связываться с такими девушками! Они принесут вам большие неприятности, помяните мое слово...

- Но я хочу знать не ваше мнение, сеньора, а факты.

- Ну да, правды ведь никто не любит!

- Прошу вас, расскажите мне, что случилось, - повторил Антонио, - и торопитесь, ради Бога, все это так ужасно!

- А вот извольте: неделю тому назад ночью поднялся переполох из-за одной девушки, никогда еще в Иране не было ничего подобного! Она начала вдруг громко звать на помощь, и, когда сбежался народ, из ее комнаты выбежал мужчина...

- Невозможно!

- Да, все видели!

- Амаранта...

- Да, да, именно она, - сказала матрона.

- Но если это был он...

- На нем был кавалерийский плащ и сапоги со шпорами, но лица рассмотреть не могли, потому что он бежал, как сумасшедший, ранив девушку кинжалом в плечо.

- Он хотел убить ее!..

- Кто их знает, как это все случилось, она ничего не стала рассказывать, верно, сама виновата! Другая поступила еще безумнее. В старом замке по ту сторону гор сидел в плену у карлистов какой-то генерал...

- Республиканский?

- Да, его взяли во время ночной атаки.

- Вы не знаете имени?

- Они называли его Албукерке.

- Дон Мануэль Павиа де Албукерке? - спросил Антонио.

- Да, да! Его должны были сегодня рано утром расстрелять. И тут другая сеньора исчезает ночью из дома. Она убежала в замок. Клянусь всеми святыми, я ничего этого не знала! Вдруг сегодня на рассвете сюда налетели конные карлисты, грозя сжечь всю Ирану, если мы не выдадим беглецов. Пленный бежал с помощью сеньоры, и они преследовали его. В Иране никто об этом ничего и не знал. Взбешенные карлисты клялись сжечь все наши дома, если в течение дня мы не отыщем беглецов: сеньору и генерала в монашеской рясе. Страх напал на жителей, карлисты ведь шутить не станут! Они ускакали дальше, а здесь у нас все в ужасе, не знают, что и делать. И все из-за этих девушек! Послали нескольких женщин просить пощады, а сеньору Амаранту, оправившуюся от своей раны, прогнали из города. О беглецах между тем до сих пор ни слуху ни духу!

- О Господи... бедные... - пробормотал Антонио.

- Да, пожалейте нас! Вам ведь мы обязаны своим несчастьем! Три женщины, посланные просить о пощаде, вернулись ни с чем. Донья Бланка прогнала их. Теперь все еще больше боятся, того и гляди нагрянут карлисты и исполнят свою угрозу. Тогда все мы пропали!

- А беглецов так и не могут найти?

- До сих пор не могут! Кто их знает, где они спрятались.

- Их преследуют! Что же с ней будет? Где искать Амаранту?

- Не знаю. Что за несчастье! - жаловалась вдова. - Если их не найдут, карлисты сожгут Ирану! Они ничего не щадят.

- Это настоящие разбойники! - вскричал с негодованием Антонио. - Да защитит небо Мануэля и девушек! Мне и в голову не приходило, - обратился он к матроне, - что такое может случиться, иначе я не воспользовался бы вашим кровом. Вы испанка и всей душой принадлежите родине, а не дону Карлосу и его сообщникам. Не одной Иране, всей Испании грозит гибель. Вы говорите, что я виноват в вашей беде, но вы просто не знаете всего. Теперь некогда объяснять, мне надо спешить, но верьте, у меня не было дурных намерений. Я обещал быть защитником этих двух девушек и свято исполню свой долг до конца. Не теряйте надежды на Бога, что бы ни случилось! Святая Мадонна да защитит вас и Ирану!

Старуха сложила руки...

- И я молюсь об этом, - сказала она.

- Не проклинайте меня и не сердитесь напрасно! Надо спешить к несчастным и помочь им. Благодарю вас за все, что вы сделали, и верьте, что мы честные, порядочные люди, хотя и навлекли невольно беду на ваш город. Прощайте, да защитит вас Бог!

Антонио ушел из домика старой вдовы. Был уже поздний вечер, когда, выйдя из городка, он направился к далеким горам.

Где искать Инес? Уныние охватило его. Мануэля чуть не расстреляли, Инес, презрев опасность, сумела спасти его. Она его любила, Антонио знал это, любила самоотверженно, поэтому и решилась на такой отчаянный шаг.

Как должен был страдать Антонио при мысли, что Инес потеряна для него навсегда, что она любит Мануэля и живет только для него одного!

Но Мануэль был другом Антонио, и молодой патер решил, не колеблясь, что он заставит молчать свое чувство и смирится с мыслью, что та, которой он отдал свое сердце, любит другого.

Выйдя к горам и поднявшись на первые холмы, Антонио взглянул на вечернее небо, усеянное звездами, и эта величественная картина наполнила благоговением его душу и вознесла его мысли к Богу. Опустившись на колени и подняв глаза к небу, к другим, далеким мирам, управляемым волей Божией, он стал молиться. Эта молитва, излившаяся из глубины его сердца, скорей дошла до престола Всевышнего, чем все песнопения и молитвы, в которых участвовало не сердце, а язык и руки, отсчитывавшие положенное число косточек на четках. Этот молившийся монах был действительно набожным благородным человеком, на деле доказывавшим свою набожность и всей душой стремившимся к Богу.

Закончив молитву, Антонио стал подниматься выше по узенькой горной тропинке. Он хотел отыскать Мануэля и Инес, но решительно не знал, какого направления держаться. Может быть, они уже попали в руки своих преследователей и палачей1 Эта мысль мучила его, тогда ведь они погибли!

Подойдя к тому месту, где прежде был мост, Антонио в раздумье остановился у обрыва; внизу шумела вода. Вдруг ему показалось, что кто-то глухим голосом зовет на помощь. Он подошел к самому краю обрыва. Крик раздался снова, и патер ясно различил, что голос доносится снизу.

Не случилось ли с кем несчастья? Сломанный мост тоже говорил, что это возможно. Неужели кто-то упал и лежит там внизу без всякой помощи? Мысль эта привела его в ужас. Несчастный мог оказаться и карлистом, но все равно ему нужна была помощь.

В ночной тишине снова раздался глухой крик, и Антонио начал осматриваться в поисках места, где удобно было бы спуститься.

Долго бродил он кругом, пока не нашел наконец такое место.

Он поспешил вниз, то пробираясь между кустами, то перепрыгивая с камня на камень. Внизу клокотала вода, слева поднимались скалы, поросшие кустарником. Монах не боялся ничего. Наконец путь стал пошире, густой мох и роскошные растения покрывали здесь утесы, но внизу было совершенно темно от подымавшихся с обеих сторон скал.

Вдруг издалека опять донесся крик, значит, Антонио шел верно, но крик был уже так тих, в нем слышалось такое отчаяние, как будто звал на помощь умирающий. Что если он придет слишком поздно? Позабыв всякую опасность и поручив душу Богу, Антонио еще прибавил ходу, перепрыгивая с камня на камень, рискуя каждую минуту сорваться и упасть в воду.

Крик слышался все ближе.

- Потерпите, к вам идет помощь! - крикнул Антонио.

Послышался тяжелый вздох...

- Скорее! - слабым голосом проговорил несчастный.

- Я здесь! Где вы? - спросил Антонио.

- Монах! О, слава Богу! - голос раздался совсем рядом. - Помогите, я и сеньора упали с моста.

Патер Антонио поспешно подошел к темной фигуре, склонившейся над кем-то, неподвижно лежавшим на поросших мхом камнях.

- Помогите этой сеньоре, благочестивый отец, - сказал голос, заставивший Антонио содрогнуться.

- Это ты, Мануэль? - вскричал он, подходя ближе.

- Боже мой... Антонио! Слава Богу!

- А графиня Инес?

- Она без сознания! Я тоже был без сознания, а когда очнулся... Инес висела там, на дереве, зацепившись одеждой за какой-то сук... Я перенес ее сюда, положил на эту рясу, смачивал виски водой, но она не приходит в себя. Без тебя мы погибли бы здесь!

Монах сложил руки... Чудо помогло ему отыскать Инес и Мануэля.

Он не слышал, что говорит Мануэль, он стоял на коленях, не сводя глаз с бесчувственной девушки. Наконец она тихонько вздохнула, и надежда снова оживила сердце Антонио.

- Бог поможет нам, - сказал он, - он услышал мою молитву, я нашел вас.

- Ты нас искал, Антонио?

- Да, я узнал, что произошло.

- Я слабею, Антонио, - прошептал Мануэль, голова его была в крови, лицо и руки сильно поранены. Страх за Инес поддерживал в нем силы, заставлял забыть собственные страдания, но теперь силы покинули его, и он упал без чувств на землю возле нее.

Антонио не знал, что ему делать, как помочь несчастным? Место было безлюдное, выбраться из этого ущелья слишком трудно, всякое жилье далеко, а между тем нужна была быстрая помощь.

Тут он вспомнил, что недалеко, в горах, есть монастырь, в котором он жил ребенком и провел долгие годы послушничества. Ему давно хотелось посетить любимый старый монастырь, разузнать, может быть, о своем происхождении, о своих родителях, повидаться с добрым братом Пабло, воспитавшим и любившим его, как родной отец. Образ этого старика не изгладился из памяти Антонио. Здешние монахи жили совершенно в стороне от остального мира и в былое время всегда с готовностью помогали всем несчастным. Не пойти ли туда, к достойному Пабло?

Однако, принимая генерала, преследуемого карлистами, монастырь подвергался опасности, потому что эта местность была в полной их власти. Но эти монахи не посмотрят на мундир, они любому охотно окажут необходимую помощь. Надо воспользоваться ночью, чтобы перенести туда Мануэля и графиню, только тогда их можно будет спасти.

В монастыре им окажут и врачебную помощь, потому что один из братьев хорошо изучил медицину. Да, медлить больше нельзя.

Быстро поднявшись, Антонио вернулся наверх прежней трудной дорогой.

Уже наступила ночь, но он хорошо знал окрестность, потому что восемь лет прожил в этом монастыре. Было за полночь, когда он подошел к монастырским воротам. Высокие ели и сосны окружали огромное старое здание.

Грустные чувства вызвал в душе патера вид высоких стен. Когда он увидел через решетчатые ворота пустой монастырский двор, где так часто бродил юношей, старые деревья, колодец и больницу, в которой столько несчастных находили приют и помощь, его охватили воспоминания! Ему казалось, что он пришел в свой отчий дом. И понятно, ведь его отдали сюда маленьким беспомощным ребенком, здесь прошли его детство и юность. Правда, с годами его стали манить другие стены, ему хотелось найти дом своих родителей, узнать, что-нибудь о них, но теперь он думал только об одном - как бы поскорее помочь несчастным.

Антонио позвонил у ворот. Через несколько минут их отворил брат-привратник, вышедший с фонарем посмотреть, кто пришел в монастырь в такую позднюю пору.

Антонио внимательно вгляделся в него и понял, что это не прежний привратник, бывший в его время. Ему стало немножко грустно, он сразу почувствовал, что чужой тут.

- Что вы хотите, благочестивый брат? - спросил привратник, когда Антонио попросил позволения войти.

- Я пришел просить вас оказать помощь двум несчастным в горах, брат мой, - отвечал Антонио, входя во двор.

- В таком случае вы не напрасно обратились сюда, благочестивый отец! Я сейчас разбужу настоятеля!

- А кто настоятель? - спросил Антонио.

- Старый патер Пабло.

- О, как я рад!

- Вы его знаете, благочестивый отец?

- Да, знаю и люблю! Скажите ему только, что пришел Антонио из монастыря Святой Марии.

Брат поклонился и пошел по темным переходам монастыря, погруженного во мрак и сон. Антонио следовал за ним. Все было тут знакомо ему: и красные каменные плиты портала, и маленькие глубокие окна, и башенка с колоколом, часто призывавшим его к мессе! Каждый камень, каждое дерево было ему знакомо и дорого, теперь хотелось только увидеть патера Пабло, о котором столько времени он ничего не слышал.

Наконец в длинном коридоре показался луч света.

- Где он, где Антонио? - раздался знакомый голос. - Где мой прилежный, милый брат, друг и сын!

Рядом с привратником стоял менах, наскоро накинувший на себя темную рясу. Длинная седая борода, редкие седые волосы и морщинистое лицо говорили о глубокой старости. Несмотря на это, он был еще бодр и крепок на вид. С нетерпением и радостью раскрыл старик объятия, и Антонио бросился к нему.

- Антонио, милый Антонио! - говорил седой настоятель. - Как ты обрадовал старого брата Пабло! Я уже не надеялся больше увидеться с тобой. Пойдем скорей ко мне в келью.

- И я так рад, дорогой отец, только радость моя в душе, выразить ее я не умею!

- Все тот же! Ну, дай же посмотреть на тебя, вот какой славный стал, и в таких молодых летах достиг почестей... но ты заслуживаешь их, ты приобрел такие большие знания...

- Большей частью которых обязан тебе, твоей помощи, брат мой! Но я еще долго не пришел бы сюда, если бы меня не привело важное обстоятельство, несчастный случай в горах.

- Несчастный случай? - тревожно спросил старик. - Говори скорей, в чем дело?

Антонио вкратце рассказал настоятелю о случившемся. Старик тотчас велел дежурным братьям взять ивовые носилки и отправиться на помощь к несчастным. Он я сам пошел с Антонио к тому месту, где лежал Мануэль рядом со все еще бесчувственной графиней. По дороге молодой патер рассказал брату Пабло об этих двух несчастных и о том, что они значат для него.

На востоке уже забрезжило утро, когда монахи добрались до Мануэля и Инес. С помощью Пабло и Антонио их уложили на носилки, закрыли и осторожно понесли. Когда, наконец, все счастливо выбрались на горную тропинку, Антонио поблагодарил Бога в душе, самая трудная часть пути была позади! Солнце уже взошло, когда процессия достигла монастырских ворот. По приказанию Пабло больных положили в двух свободных кельях больницы, где во избежание опасности позаботились снять с Мануэля его мундир. Для ухода за молодой графиней настоятель выписал из женского монастыря, сходившегося в какой-нибудь четверти мили от них, сытную пожилую сестру.

Антонио поблагодарил седого патера за помощь, теперь можно было надеяться, что несчастные будут спасены. Он сам руководил уходом за ними и обещал старому Пабло остаться у него в монастыре до тех пор, пока состояние здоровья Мануэля и Инес не станет значительно лучше.

Монах, лечивший их, не говорил еще ничего определенного, так как пострадали оба довольно серьезно, но обещал сделать все возможное, чтобы возвратить больных к жизни.

XXII. Неожиданный гость

Дукеза сидела в своей ложе, в стеклянном зале, с удовольствием и гордостью разглядывая толпу гостей, великолепие обстановки и сцену.

Губы ее тихонько шевелились, дукеза Кондоро по обыкновению говорила сама с собой. Цвет ее носа показывал, что она опять предалась любимому занятию.

На ней было фиолетовое шелковое платье, ожерелье из драгоценных камней того же цвета и вуаль на седоватых волосах, но весь этот богатый наряд сидел так небрежно, во всей ее фигуре было видно такое полное отсутствие заботы о себе, что прежней герцогини невозможно было узнать. В этой старухе все говорило о том, что былые манеры утрачены, что она отвыкла теперь от порядочного общества, потому что слишком долго жила на самом дне.

Она, видимо, наслаждалась своим заведением и получала огромное удовольствие от пения и танцев, исполняемых на сцене. Все это дукеза устраивала по своему вкусу, и публика была явно довольна, потому что залы все время были полны посетителей.

Главной притягательной силой салона дукезы были несколько хорошеньких женщин полусвета, среди которых особенной красотой и грацией отличалась одна, лег шестнадцати.

Никто не знал ее настоящего имени, все звали ее просто Альмендрой, Миндальным Цветком. Сна была родом из Гранады. Многих знатных донов очаровала она своей стройной фигурой, роскошными формами, блестящими черными волосами, огнем темных глаз и тонко очерченным личиком, многих отличала в свою очередь и Альмендра, но никто не мог похвастать более близкими отношениями с ней.

Это казалось очень странным, так как Миндальный Цветок, принадлежа к полусвету, всегда являлась в великолепных костюмах и дорогих украшениях.

Убранством своего будуара и образом жизни она могла соперничать с любой графиней или герцогиней.

Между тем это была бедная безродная сирота, завидовавшие ей приятельницы рассказывали, что ребенком она сидела в лохмотьях на ступенях храма в Гранаде и продавала букетики полевых цветов.

С недавнего времени Миндальный Цветок стала каждую ночь появляться в салоне дукезы. Восхитительно прекрасная, она входила в зал с уверенностью королевы и с бешеным наслаждением предавалась танцам. Но вдруг Альмендра исчезла, прошло несколько недель, а ее все не было в салоне! Кругом громко заговорили об этом, доискиваясь причины, так как многочисленные посетители вечеров дукезы только затем и приезжали, чтобы посмотреть на красавицу. Кому удавалось побыть возле нее и заслужить несколько приветливых слов, тот гордился, как будто получил особенный знак отличия, а кому доставалось танцевать с ней, тот уже, верно, был лучшим танцором, в продолжение нескольких минут он пользовался завидным счастьем видеть так близко это прекрасное лицо.

Все посетители салона и все знатные доны Мадрида знали, что у Миндального Цветка есть постоянный поклонник, маркиз де лас Исагас, молодой, чрезвычайно богатый офицер, который с ума сходил от нее, сорил деньгами и исполнял каждую ее прихоть. Разумеется, посещение Альмендрой салона дукезы было ему неприятно, но ей очень этого хотелось, и он, скрепя сердце, каждый вечер ехал с ней туда из оперы.

Квартира ее в бельэтаже, на Пуэрто-дель-Соль, была так роскошно отделана, что самые знатные дамы не пренебрегали приезжать, когда Альмендры не бывало дома, посмотреть на обстановку, камеристка водила их везде и показывала комнаты.

Особенно замечателен был будуар. В гардеробной, подобранные по оттенкам цветов, висели самые модные костюмы, выписанные из Парижа.

Больше всего Альмендра любила розовый цвет того же оттенка, что и цветок миндального дерева, отчего и получила свое прозвище.

Внезапное исчезновение прекрасной царицы салона произвело сильное волнение среди посетителей вечеров дукезы. Думали, не заболела ли Альмендра? Однако некоторые из мужчин видели ее в опере с маркизом. Возникли споры и предположения.

В тот вечер, о котором мы хотим рассказать, в салоне распространился слух, не только вполне объяснявший дело, но и настолько интересный сам по себе, что быстро облетел залы.

Одна знакомая Миндального Цветка разузнала все и вследствие этого сделалась героиней дня или, лучше сказать, ночи. Общее внимание было обращено теперь на нее. Живая, резвая Пепилья, воспользовавшись минутой, когда Миндальный Цветок разоткровенничалась в порыве до тех пор неизвестного ей чувства, выспросила все, что хотела знать, и теперь очень выгодно этим пользовалась: всякий, кто хотел услышать историю прекрасной Альмендры, должен был ставить бутылку шампанского.

Сама дукеза проявила большой интерес к исчезновению Миндального Цветка и пригласила Пепилью к себе в ложу, чтобы послушать ее рассказ.

Маленькая веселая Пепилья вошла с недопитым бокалом в руке, поклонилась с улыбкой и уселась в кресло напротив дукезы.

- Миндальный Цветок не могла лучше позабавить нас, как придумать такую комедию, - начала она, смеясь, - ах, сеньора дукеза, вы не можете себе представить, какая умная эта Альмендра, как она хорошо все рассчитала! Заметив, что звезда ее начинает бледнеть, она придумала такую штуку, которая снова сделала ее героиней дня! О, Альмендра мастерица! Она разыгрывает теперь несчастную влюбленную... Ха-ха-ха!.. Просто умрешь со смеху!

- Да разве она уже разошлась с маркизом? - спросила дукеза.

- Как можно! Миндальный Цветок знает ему цену, ведь он тратит на нее полмиллиона в год, - отвечала Пепилья.

- Так отчего же она перестала приезжать в салон?

- А, тут важная причина! Альмендра уверяет, что салон перестал развлекать ее с тех пор, как она влюбилась. Но поверьте, долго она не выдержит.

- Кто же, однако, предмет ее любви, и как это случилось?

- Я сегодня была у нее и нашла сильно изменившейся, такая печальная, убитая! Но все это одна комедия, сеньора дукеза. Мы позавтракали, и Альмендра сделалась разговорчивее. Тут-то я и узнала причину ее перемены. Тихонько вздыхая, она рассказала мне следующее: на днях вечером она пошла пешком, что очень редко с ней случается, к своему ювелиру и, проходя по одной из улиц недалеко от Пуэрто-дель-Соль, заметила вдруг, что потеряла очень дорогую серьгу.

В эту минуту к ней подошел какой-то необыкновенно высокий стройный мужчина, с чрезвычайно благородной и важной осанкой, как она говорила. У него была роскошная темно-русая борода и такие выразительные глаза, что взгляд их проник в самую глубину ее души. Он нашел серьгу и подал ей. Она поблагодарила, у них завязался короткий разговор. На следующий вечер Альмендра опять пошла к ювелиру и опять встретила красивого сеньора... одним словом, она страдает от несчастной любви!

- Кто же этот сеньор?

- Миндальный Цветок не знает ни имени его, ни звания, но уверяет, что это непременно какой-нибудь знатный дон, он, по-видимому, в свою очередь любит ее. Ей случилось еще раз увидеть его, но на этот раз сеньор был очень сдержан. Теперь воспоминание о нем не выходит у нее из головы, и она ни днем, ни ночью не знает покоя. Ха-ха-ха! Миндальный Цветок платонически любит прекрасного незнакомца, ничто не радует ее с тех пор, как она его увидела.

- А что если маркиз узнает?

- Вот тут-то и вся штука, сеньора дукеза! - вскричала Пепилья с многозначительной миной. - О, эта Альмендра такая умная! Маркиз стал к ней холоден... он увидел незнакомца возле нее и так приревновал, что устроил ей сцену. Чтоб успокоить его, она обещала больше не давать ему повода к ревности и в доказательство искренности своих слов объявила, что не хочет больше ездить в салон... А, как вам это нравится? Тройную выгоду приобрела! Во-первых, угодила маркизу, во-вторых, не должна больше ездить туда, где ей теперь невесело, и, в-третьих, за счет этого снова сделалась предметом общего интереса!

- В самом деле она славная актриса, - заметила Сара Кондоро.

- Теперь здесь все только и говорят, что о Миндальном Цветке. Меня тысячу раз заставляли повторять рассказ о ее несчастной любви... посмотрите, как все ищут меня! Вот выгода, которую я извлекаю из этого происшествия; жаль, если Миндальный Цветок на какое-то время останется верной своему слову...

В эту минуту разговор был прерван стуком в дверь. Ложа была заперта изнутри, Сара хотела встать и отворить, но Пепилья предупредила ее. Резвушка закончила свой рассказ, и ей хотелось вернуться в залы, чтобы снова повторять повествование о несчастной любви Миндального Цветка. Она быстро распахнула двери и в изумлении попятилась. Там стоял человек, совсем не подходящий для салона дукезы. Он походил на бродягу, с которым не совсем приятно было бы встретиться с глазу на глаз. Это был высокий, широкоплечий, мощный, как Геркулес, мужчина, с отвратительным лицом.

Пепилья вопросительно взглянула на него, потом на дукезу, которая не могла прийти в себя от удивления: перед ней стоял прегонеро, явившийся в неопрятном, неподходящем для данного места костюме помощника палача.

Он, по-видимому, не замечал ее удивления и не обращал на него внимания, а смело пройдя мимо Пепильи, поспешившей уйти, вошел в ложу и запер за собой дверь.

Сара Кондоро не совсем приветливо смотрела на неожиданного гостя, появление которого, видимо, стесняло ее, и прегонеро заметил это.

- Как здесь роскошно, - сказал он, - довелось и мне наконец увидеть салон!

- Как ты попал сюда? - спросила дукеза.

- Спросить так - все равно что сказать: "Лучше бы тебя здесь не было". Знаем мы это!

- В таком костюме...

- Ну так что же, у меня нет лучшего.

- Сам виноват. Мало разве тебе дали денег? Но ты делаешься все скупее. Кто тебя провел сюда?

- Один из слуг.

- Какая досада! Что подумают люди, увидев тебя здесь?

- Пускай их думают, что хотят! Мне надо поговорить с тобой, - отвечал прегонеро и, не ожидая приглашения, уселся в кресло. - Давно я не сиживал на таких мягких шелковых креслах. Ты опять чертовски разрядилась... а все на деньги за Клементо...

- Молчи! - повелительно остановила его Сара Кондоро, и глаза ее сверкнули. - Услышат!

- Мне надо поговорить с тобой!

- Только не здесь, ты не умеешь...

- Держаться, ты хочешь сказать, - перебил ее прегонеро. - Ну разумеется, за это время разучился! Ты, кажется, стыдишься меня, но ведь не в первый раз тебе приходится рядиться в шелк и бархат, чтобы потом опять разом все спустить.

- Уйдем отсюда, ты говоришь такие вещи, о которых не все должны знать! - с досадой сказала дукеза, вставая.

- Но мне здесь очень нравится!

- Да мне не нравится, иди за мной! - повелительно сказала Сара Кондоро своему прежнему возлюбленному и пошла к двери.

- Куда ты ведешь меня?

- Увидишь, пойдем.

Прегонеро последовал за ней. Они вышли в коридор. Убедившись, что кругом никого нет, она быстро подошла к потайной двери, отперла ее маленьким ключом, и они очутились на ярко освещенной винтовой лестнице. Спустившись по ней в узенький коридор, они вошли в очень нарядно убранную комнату, в которой стояло фортепиано.

Здесь дукеза обычно отбирала певцов и певиц для своего салона.

- Здесь мы можем говорить спокойно, - сказала старуха уже мягче, - садись. Зачем ты пришел?

- Да вот, видишь ли... это очень щекотливое дело, - задумчиво отвечал прегонеро, садясь так бесцеремонно, точно был у себя дома. - Мне надо откровенно сказать тебе кое-что, только ты не горячись.

- Говори! Тебя обычно занимают такие вещи, которые не всякого касаются. Интересно знать, что еще тебе пришло в голову.

Георг Ф. Борн - Дон Карлос. 5 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Дон Карлос. 6 часть.
- Человек не волен в своих мыслях, - отвечал прегонеро. - Умны они или...

Дон Карлос. 7 часть.
Таким образом, наши путешественники устроились очень хорошо. Священник...