СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Дон Карлос. 3 часть.»

"Дон Карлос. 3 часть."

- В таком случае я проведу вечер у него, и если у меня будут посетители, то приму их здесь, - сказала Бланка Мария, располагаясь в одном из низких мягких кресел. Иларио встал в стороне позади одного из стульев, как становятся обычно слуги.

- Вы доставите редкую радость герцогу, сиятельнейшая герцогиня, только бы это не была радость перед несчастьем, как это по большей части и случается с нами, смертными, - проговорил вполголоса патер и остановился.

- Что вы хотите сказать, отец Иларио? Продолжайте вашу мысль.

- Я хочу сказать, сиятельная герцогиня, что на земле не бывает полного счастья, чаще всего нам случается испытывать радость перед тем, как приходит какое-нибудь несчастье! Не случалось ли вам испытывать или наблюдать, что нет радости, которую не пришлось бы искупить горем? Ведь герцог увидит в вашем присутствии здесь доказательство вашей любви к нему, вашей привязанности, и он будет счастлив, но кто знает, что за этим последует!

- Как я должна понимать ваши слова? - спросила Бланка Мария, бледнея.

- За радостью следует горе, и смерть часто приходит внезапно, когда мы чувствуем себя вполне счастливыми.

- Поберегите для другого, более подходящего случая ваши мрачные предсказания, отец Иларио, - ответила герцогиня, стараясь уверить себя, что все, сказанное патером, было сказано случайно, без всякой задней мысли. - В настоящую минуту я вовсе не расположена их слушать!

- Прошу извинения, но все эти мысли как-то невольно теснятся в моей голове, вот я их и высказал! Все на свете суета и более ничего, дни наши сочтены. Сегодня герцог счастлив и весел, завтра он, может быть, навсегда закроет свои глаза и прекратит свое земное странствие. Но он всегда готов предстать перед высшим судьей, и за душу его я не опасаюсь, он набожный, благословенный муж.

Бланка Мария бросила испытующий взор на отца Иларио. В голове ее опять мелькнуло сомнение: не видел ли он, что она сделала, и не угадал ли в этом преступления. Слова его слишком совпадали с тем, что должно было произойти.

- Вы никогда так не говорили, отец Иларио, - сказала она.

- Повторяю, что нынче мысли эти не выходят из моей головы, и я не могу от них отделаться. Но не будем об этом, я слышу шаги герцога, он идет сюда. Какая радость, какое неожиданное счастье ожидает его здесь! - прошептал патер так выразительно, что герцогиня почти не сомневалась уже, что он проник в ее тайну.

Она встала со своего места, так как герцог входил в эту минуту в комнату. Он казался на вид слабым, болезненным человеком, лет шестидесяти, если судить по лицу, хотя, в сущности, ему только что исполнилось пятьдесят. Борода его и волосы были почти белые, лицо худое, щеки впалые. Ростом он был меньше своей супруги и при этом очень худощав. Несмотря на его гордую осанку и на манеру держать себя слишком надменно, в лице этого гранда и во всей его наружности было, однако, что-то располагающее. В его чертах отражались строгая справедливость и сердечная доброта, которых не могло скрыть гордое, надменное выражение, свойственное аристократам. И действительно, герцог был очень добр, он много помогал бедным, действительно заслуживающим участия и помощи, и все это делал так, что никто не подозревал о его благотворительности.

Видимо, он был очень удивлен, найдя в своей гостиной жену в обществе патера.

- Позвольте мне, дон Федро, побыть с вами сегодня вечером, - сказала герцогиня. - И позвольте также принять моих гостей, если кто-нибудь посетит меня, в вашем салоне. Мне надоело одиночество.

Бланка Мария видела, что патер не спускает с нее глаз, что острый, жгучий взор его проникает ей прямо в душу.

- Я очень рад видеть вас у себя, донья Бланка, а равно и вас, отец Иларио, - ответил герцог. - Я только что из дворца, опять готовится переворот, и мне нужно обдумать и принять меры, чтобы не быть застигнутым врасплох.

- Сядемте, - сказала Бланка Мария. - О каком перевороте вы говорите?

- Король Амедей решил оставить Испанию, на днях он покидает столицу, о чем лично сообщил мне сегодня для того, чтобы я тоже принял свои меры, так как, разумеется, после этого я не останусь в Мадриде, здесь житья не будет от беспорядков, дикого произвола и всякого насилия. Я намерен отправиться в мои владения, находящиеся близ Гранады, куда, надеюсь, вы, донья Бланка, и вы, отец Иларио, согласитесь сопровождать меня!

- Без всякого сомнения, супруг мой, я поеду с вами, - ответила герцогиня.

Патер также изъявил свое желание.

- Вероятнее всего, провозгласят республику, что еще больше усилит общую неурядицу и суету.

- Которые прекратятся только с восшествием на престол дона Карлоса, - заметила Бланка Мария.

- О, спаси нас и помилуй, пресвятая Мадонна, от такой беды и напасти! Карлисты - это просто разбойники, их действия против регулярных войск, а равно и против жителей ужасны и заставляют просто содрогаться! Я хочу отстраниться от всех этих переворотов и неурядиц, и потому, как только его величество выедет из Мадрида, я вслед за ним также уеду.

- О, превосходно, дон Федро, я с удовольствием отправлюсь с вами в Гранаду.

- Ну и прекрасно, завтра же можно начать приготовления, ибо я не останусь ни одного часа после отъезда короля, поскольку совершенно уверен, что смуты и перемены начнутся сразу же после того, как он оставит столицу.

В эту минуту в дверях гостиной показался камердинер герцогини.

- Генерал Мануэль Павиа де Албукерке, - доложил он.

- Просите! - воскликнул дон Федро.

- Просите! - повторила герцогиня.

Взор патера опять остановился на герцогине, он с пристальным вниманием следил за ней.

Слуга створил двери, и Мануэль вошел в гостиную.

Он поклонился герцогине и старому герцогу, который, сделав несколько шагов ему навстречу, радушно приветствовал его. Бланка Мария тоже привстала со своего места и со злобным торжеством заметила, что Мануэль сильно взволнован и бледен как смерть.

Обменявшись вежливыми приветствиями с герцогом, Мануэль подошел к Бланке Марии и поцеловал у нее руку, патеру поклонился он вскользь, что, впрочем, последнего нимало не смутило и не заставило оставить салон. Он только отошел чуть далее, в глубину комнаты.

- Вы, вероятно, уже слышали о несчастье, постигшем дом графа Кортециллы? - спросил Мануэль после взаимных приветствий. - Во всяком случае вам, герцогиня, это, разумеется, небезызвестно!

- Графа Кортециллы? - спросил герцог. - Что там такое случилось?

Все сели.

- Представьте себе, - сказал Мануэль, обращаясь к герцогу, - граф Кортецилла имел намерение выдать свою единственную дочь, прелестную, очаровательную графиню Инес за дона Карлоса.

- Это невероятно! Что за странность! - воскликнул герцог.

- К величайшему горю нашего гостя, - заметила герцогиня с усмешкой, которая была ей к лицу.

- Графиня Инес умоляла отца не принуждать ее к этому браку, но он не хотел ничего слушать и не отступал от своего намерения, - продолжал Мануэль.

- Непостижимо! - повторял герцог, качая головой. - Я всегда считал графа человеком рассудительным и разумным.

- Не обращая внимания на просьбы дочери, он решил на днях везти ее за границу и там отпраздновать ее свадьбу с доном Карлосом. Это довело до отчаяния молодую девушку, и прошлой ночью она убежала из отцовского дома. Страшно представить себе ее положение в настоящую минуту, такая молодая, неопытная - и совершенно одна, без всякой опоры и без приюта! Сколько бед и несчастий может с ней произойти!

- Да, необдуманный поступок, - заметил старый герцог.

- Если бы она позволила себя увезти, - воскликнула, смеясь, герцогиня, - тогда, по крайней мере, все это происшествие имело бы романтический характер и не грозило бы всякими неприятностями и опасными последствиями. Не правда ли, генерал Павиа? Что вы об этом думаете? Ну, признайтесь же, ведь дело не совсем так дурно, как вы его представили!

- Что вы хотите сказать, герцогиня? Вы полагаете...

- Я полагаю, что в бегстве графини Инес вы не совсем безучастны!

- Честью клянусь...

- Ну, не клянитесь же напрасно.

- Ничего подобного не может прийти в голову никому, - сказал старый герцог с упреком.

- Я хотела только предложить вам быть посредницей между вами и графом Кортециллой, если бы оказалось, что вам нужно посредничество, - сказала Бланка Мария, обращаясь к Мануэлю. - Простите меня, что подозревала возможность вашего участия в этом деле, а если бы мои подозрения оказались верными, то это, несомненно, было бы гораздо лучше для графини, чем то, что ждет ее, если ваши предположения верны, и она убежала без всякой надежды на какую-либо поддержку и защиту!

- Да это так и есть, она бежала одна, без всякого постороннего участия или содействия, - горячо уверял дон Мануэль.

- О, это страшный удар, ужасное несчастье для графа! - сказал герцог, задумчиво качая головой. - Молодая графиня поступила безрассудно, опрометчиво в высшей степени!

- Я уверена, что улетевшую птичку скоро найдут и поймают, - сказала, смеясь, Бланка Мария. - Я убеждена, что все это не более как комедия, которую графиня разыгрывает для того, чтобы напугать отца и заставить его отказаться от задуманного им плана. Конечно, средство она избрала слишком смелое и небезопасное.

- Я боюсь, герцогиня, что вы опять ошибаетесь в ваших предположениях, так как до сих пор все попытки отыскать следы графини были тщетными, никто не знает, куда она исчезла, - ответил Мануэль. - Я надеялся узнать от вас что-нибудь.

- Вот видите, я была отчасти права, предполагая, что вам нужна посредница, - сказала герцогиня.

Вслед за этими словами герцог заговорил о политике, интересовавшей его более всего, и Бланка Мария встала со своего места.

- Позвольте мне проститься с вами, - сказала она, обращаясь к мужчинам. - Я ухожу к себе и надеюсь, дон Мануэль, что вы проведете остаток вечера в обществе моего мужа.

- Надеюсь, генерал, - воскликнул герцог, - что вы не лишите меня удовольствия побыть в вашем обществе.

Затем, обратившись к жене, он пожелал ей доброй ночи.

Мануэль тоже простился с герцогиней, и она ушла на свою половину, а он пробыл еще более часа у герцога. Было около двенадцати часов ночи, когда он встал и начал прощаться go старым грандом, любезно проводившим его до дверей. Вообще, дон Федро был так приветлив и общителен, что Мануэль, уходя от него, остался с самыми приятными воспоминаниями и нашел его весьма интересным собеседником.

Настроение его было незавидное с той минуты, как Бланка Мария высказала свои подозрения по поводу его участия в бегстве Инес. С тех пор он сидел как на горячих углях, потому что, получив записку, он решил, что у герцогини есть сведения об Инес, а поняв свою ошибку, опять вернулся к мучительным раздумьям о том, где же ее искать. Он продолжал думать об этом, уже покинув дворец герцога Медины, шагая по темным улицам Мадрида.

Герцог Федро, проводив гостя, ушел в свой кабинет и, позвонив в колокольчик, вызвал камердинера. Старый гранд велел, как всегда, налить стакан вина, и, когда приказание было исполнено, с помощью слуги принялся раздеваться.

Базилио был старый, доверенный слуга герцога, вполне изучивший все его привычки и сделавшийся ему необходимым вследствие этого. Часто камердинер рассказывал своему господину о разных мелких происшествиях во дворце с шуточными замечаниями от себя, что весьма забавляло старого гранда.

Раздевшись, в этот вечер герцог, как обычно, выпил стакан вина, налитого камердинером из известного уже нам графина, и, отпустив Базилио, отправился в спальню.

Камердинер погасил газовые лампы, горевшие в кабинете, так что остался лишь слабый, мерцающий свет лампады. Исполнив эту последнюю обязанность, Базилио тоже ушел в свою комнату, находившуюся по соседству со спальней герцога.

Вдруг ночью старого слугу разбудил громкий звук звонка, проведенного в его комнату из спальни герцога.

Базилио вскочил и зазвонил, в свою очередь, колокольчиком, чтобы разбудить прочую прислугу, а сам тут же принялся одеваться. Ему представилось, что воры или. разбойники забрались во дворец, одним словом, что случилось что-то особенное. Так как герцог не имел привычки беспокоить прислугу ночью из-за пустяков, Базилио не решался идти один.

Но наконец он собрался с духом и направился в кабинет.

Тихонько пробравшись туда, он стал прислушиваться, пытаясь рассмотреть, что делается в спальне: ни воров, ни разбойников не было видно, однако он услышал странные стоны.

- Базилио, я умираю! Да придите же кто-нибудь! - взывал герцог слабым голосом.

Камердинер, узнав голос герцога, бросился в спальню и увидел своего господина, бледного, измученного, в страшных судорогах. Герцог попросил холодной воды напиться, чувствуя жгучую боль в желудке, и приказал бежать за доктором.

К счастью, на помощь Базилио явились другие слуги. Один бросился за доктором, другие побежали на половину герцогини, чтобы уведомить ее о случившемся.

Базилио понял с первого взгляда, что болезнь старого гранда опасна, что надежды на его спасение мало. На его осунувшемся лице лежал отпечаток близкой смерти, потому Базилио распорядился, чтобы герцогиню разбудили тотчас же, чего хотел и сам герцог.

Бланка Мария не заставила себя долго ждать, вскоре она была уже в комнате умирающего супруга и спрашивала, что случилось.

Дон Федро ужасно страдал и корчился от боли, она говорила слова сочувствия, велела подать ему воды со льдом. К утру герцог потерял сознание.

Позвали отца Иларио, и он сейчас же распорядился исполнить над ним предсмертные религиозные обряды.

Явился наконец и доктор герцога, пожилой человек с серьезным лицом. Осмотрев больного, он объявил, что это колики, от которых тот страдал иногда и прежде. Предпринятые им меры привели герцога в сознание.

Отец Иларио и Бланка Мария спросили врача о положении больного. Врач сказал, что на этот раз припадок так силен, что должен окончиться смертью, и герцогу осталось жить несколько часов.

Больной сам это чувствовал, он простился с женой, с доктором, с прислугой, окружавшей его, исповедовался и приобщился святых тайн.

Пока Иларио читал вслух молитвы у постели умирающего, Бланка Мария стояла тут же, убитая, по всей видимости, горем. Доктор, наблюдая за агонией своего пациента, вдруг заметил некоторые признаки, противоречащие его диагнозу. У него возникли другие предположения, и он попросил Базилио вспомнить, что герцог ел накануне вечером.

Базилио подробно рассказал ему обо всем, что знал, упомянув, между прочим, и о стакане вина, который он ему подал перед самым сном.

Доктор, собрав эти сведения, незаметно налил в пузырек вина из стоявшего на столе графина и вернулся к постели герцога, у которого начались уже предсмертные судороги.

Герцогиня стояла по одну сторону смертного одра, отец Иларио - по другую, в глубине комнаты толпились слуги, горько плакавшие о своем господине.

Наконец, дон Федро Медина испустил последний вздох.

Доктор засвидетельствовал смерть, затем отправился к себе и исследовал вино, принесенное из кабинета. Его подозрения оправдались. В вине он нашел сильный растительный яд. Он опять поехал во дворец, весьма осторожно расспросил Базилио и узнал, что в последний вечер у герцога был только Мануэль Павиа де Албукерке.,

Это ничего не объяснило доктору, и он схоронил до поры до времени в своей груди тайну смерти герцога, о которой во дворце никто, по-видимому, и не подозревал.

XXIV. В камере пыток

Через несколько дней после бегства Инес из отцовского дома граф Кортецилла вышел в темный, ненастный вечер из своего дворца через ту самую дверь павильона, которой воспользовалась для своего бегства его дочь.

Заперев за собой эту дверь, граф прислонился к стене, окружающей парк, и впал в глубокую задумчивость, очевидно, мысли о постигшем несчастье постоянно преследовали его.

Вдруг недалеко от того места, где он стоял, отделился от стены человек и, приблизившись к графу, вывел его из раздумья. Человек этот был одет в широкий плащ, один конец которого, закинутый на плечо, образовывал спереди широкую складку, красиво драпируя фигуру незнакомца. На голове его была шляпа с широкими полями и с пером, длинные, покрытые пылью сапоги для верховой езды довершали костюм.

- Во имя Гардунии! - сказал он тихо, подходя к графу.

- Спасение заговорщикам! - ответил граф Кортецилла.

Слова эти, очевидно, имели тайный условный смысл. Услышав ответ графа, незнакомец подошел к нему поближе и низко раскланялся.

- Это вы, принципе (принципе - высший, первый, а также - принц)? Я к вам с поручением!

- Кто вы? Я не узнаю вас, - спросил граф Кортецилла.

- Капитан Мигуэль Идеста!

- Приветствую вас, капитан, - ответил Кортецилла, отходя от стены парка вместе со своим собеседником. - Кто еэс прислал?

- Начальник Толедо!

- Проводите меня до монастыря Святой Марии. По дороге расскажете мне о деле. Улицы, по которым мы пойдем, в этот час обычно пустынны, думаю, мы никого не встретим и можно будет говорить без опаски.

- Как прикажете, принципе, я к вашим услугам, - почтительно ответил капитан.

- Когда вы приехали?

- Час тому назад. Мой проводник остался у заставы с лошадьми.

- Когда вы думаете вернуться в Толедо?

- Я отправлюсь сразу, как только передам вам, принципе, то, что имею сообщить.

- Состоялось ли собрание начальников в прошлую ночь в Толедо?

- Да, принципе, состоялось.

- Сколько их было?

- Тринадцать человек.

- Говорите, что у вас, капитан, - приказал Кортецилла.

- Начальник поручил мне засвидетельствовать вам, принципе, свое нижайшее почтение и готовность исполнить приказания, которых ждут от вас. Затем он покорнейше просит назначить общую встречу в монастырских развалинах, чтобы доложить вам о результатах деятельности общества во всех пунктах края. В последнее время в Гардунии было сделано очень много.

- Собрание можно назначить на ночь новолуния. Прошу вас, капитан, передайте это от моего имени начальникам.

- Еще мне поручено спросить вас, принципе, будет ли выхлопотана отсрочка казни Алано Тицона?

- Казнь будет отсрочена.

- На встрече, о которой начальники просили вас, они рассчитывают представить на ваше усмотрение их планы насчет Алано Тицона, - продолжал капитан. - У Рубена Валмонка, помощника предводителя, брат служит сторожем в городской тюрьме.

- Я знаю это.

- Через брата Рубен имеет возможность связываться с Алано, он передал ему об ожидающем его освобождении.

- Было бы лучше, если бы этого не делали, так как в благонадежности сторожа мы не уверены!

- Под Сантандером капитан Ириццо попал в руки карлистов.

- Один он и больше никто?

- Их было четверо, принципе! Их заставили принести присягу дону Карлосу!

- Это сообщает начальник Сантандера?

- Да, принципе.

В эту минуту шепотом разговаривающие между собой собеседники приблизились к стенам монастыря Святой Марии.

- Много ли средств получено из провинций? - спросил Кортецилла.

- Начальник Толедо внес в банк три миллиона, - ответил капитан.

- Он слишком поторопился, деньги эти нужно было разделить.

- Насколько мне известно, начальники сделали это не без основания, у них были на это какие-то тайные причины, они сами намерены вам их сообщить.

- У вас есть что-нибудь еще, капитан?

- Мне остается только засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение.

- Итак, передайте от меня поклон начальнику Толедо, а также то, что я вам сказал относительно нашей встречи, - сказал граф Кортецилла, завершая разговор с капитаном благородным движением руки и легким поклоном, в ответ капитан низко раскланялся.

Вслед за этим собеседники расстались, капитан исчез в вечернем мраке, а граф, позвонив у монастырских ворот, которые вскоре отворились перед ним, вошел во двор и направился в аббатство.

Отца Доминго не было, и дежурный послушник сходил за отцом Бонифацио.

- Все готово, мы ждем вас, граф Кортецилла, - сказал патер с сухим неподвижным лицом. - Я сам руковожу пыткой.

- Итак, вы решились?

- Этого не избежать, такие, как она, покоряются только физической боли, - отвечал Бонифацио. - Мы предпринимали все, пробовали разные средства, чтобы смягчить душу этой женщины и переломить ее упрямство, но она твердит свое, и мы так и не смогли добиться от нее признания, хотя принц в ее присутствии отрекся не только от связи, но даже от знакомства с нею, а Изидор Тристани открыто сознался, что он былее любовником.

- Зачем вы пригласили меня?

- Мы считаем, что вы должны быть свидетелем пытки и признаний этой женщины, которые не могут не иметь значения для вас!

- Да, прежде я мог ими интересоваться, но не теперь.

- Что значат ваши слова?

- Разве вам неизвестно, святой отец?

- Что неизвестно? Что случилось, граф Кортецилла? Говорите, ради Бога!

- Дочь моя, графиня Инес, тайно ушла от меня. О, если бы вы знали, как я страшно страдаю! До сих пор я секретно принимал все меры, чтобы отыскать ее, и старался скрыть от света мое несчастье, это опозорит мое имя, если станет известным.

- Графиня ушла? - спросил Бонифацио с расширившимися от гнева и изумления глазами.

- Да, она ушла!

- Если бы это услышал дон Карлос!

- Не думаю, что он может это знать, он уехал.

- Когда случилось это невероятное происшествие?

- Ночью, три дня назад.

- И вы не нашли никаких следов?

- Ни малейших, ни-че-го.

- Безрассудная! Нужно принять все меры, чтобы найти ее и возвратить вам!

- Разумеется, я ничего не упущу из виду.

- Несчастье это нужно скрыть от всех.

- Я бы очень хотел этого, но не думаю, однако, чтобы это было возможно, - прислуга, отец Антонио, который ушел от меня...

- Как, отец Антонио не у вас, граф Кортецилла? - спросил Бонифацио. - Я как раз хотел спросить, знает ли он чего-нибудь.

- У нас вышел очень неприятный разговор, и он оставил мой дворец! Я опасаюсь, что он причастен к бегству моей дочери.

- Если это так, он сильно за это поплатится!

- Я боюсь большего!

- Говорите же все, граф Кортецилла!

- Внутренний голос подсказывает мне, что отец Антонио злоупотребил доверием, которым он пользовался в моем доме.

- Как, вы думаете, что отец Антонио вступил в предосудительные отношения с вашей дочерью?

- Теперь я почти убедился в этом, - она пропала, и он ушел от меня, а в монастырь не вернулся.

- Есть ли у вас какие-нибудь доказательства ваших предположений?

- Недавно я застал графиню Инес с патером в парке, и беседа их показалась мне подозрительной. Когда вскоре после этого я объявил ей мою непреклонную волю насчет ее брака с принцем, она убежала.

- И вслед за ней исчез патер, - невнятно проговорил Бонифацио. - Да, это подозрительно, я тоже начинаю опасаться, что ваши предположения верны. Но будьте спокойны, граф Кортецилла, его-то мы найдем.

- Теперь вы понимаете, надеюсь, мою озабоченность. Несмотря на мои старания, все, конечно, станет известно, и тогда слух о происшествии дойдет до принца.

- Этого не должно быть! Брак этот должен состояться, - сказал Бонифацио. - Во что бы то ни стало мы отыщем графиню! Антонио не осмелится нарушить своего обета.

В этот самый момент в комнату вошел послушник и прервал разговор.

- Отец Антонио! - доложил он.

Бонифацио и граф Кортецилла быстро переглянулись.

- Проводи его сюда, - сказал инквизитор, обращаясь к послушнику.

Вслед за этим на пороге показалась строгая фигура отца Антонио. Он был бледнее обыкновенного, но другой перемены в его наружности было незаметно. Увидя графа, он остановился и хотел было выйти.

- Оставайся! - закричал Бонифацио громовым голосом.

- Извини, почтенный брат, - спокойно отвечал Антонио, - но я полагаю, что лучше отложить наш разговор, так как я вижу здесь светского гостя.

- Граф Кортецилла, которого ты здесь видишь, - отвечал Бонифацио строгим, повелительным тоном, - может слышать все, что ты будешь говорить.

- В его присутствии я не буду говорить, достопочтенный брат мой, тем более что он, вероятно, уже рассказал тебе все!

- Далеко не все! Оставайся! Я требую этого! - повелительно заметил Бонифацио.

Антонио подчинился приказанию, делая над собой явное усилие, тогда как Бонифацио внимательно следил за выражением его лица, стараясь проникнуть в глубину его души.

- Где ты провел последние три дня? - спросил патер.

- В городе.

- Но не в монастыре, к которому ты принадлежишь и куда должен был явиться немедленно после того, как оставил свое место у графа Кортециллы!

- Мне помешало немедленно явиться в монастырь выполнение одной весьма важной обязанности.

- Что же за обязанность лежала на тебе?

- Я искал графиню Инес!

- Ты искал ее? И каков результат твоих трудов?

- К несчастью, я не нашел графини.

- Что же, наконец, привело тебя сюда?

- Я пришел просить позволения отправиться за город для продолжения моих поисков.

Неподвижное лицо инквизитора принимало все более и более грозный вид.

- Ступай в свою келью, она слишком долго стояла пустой, там ты получишь ответ на свою просьбу, - сказал Бонифацио, видимо, делая усилие над собой, чтобы удержаться от гнева, бушевавшего в его душе.

- Считаю долгом, достопочтенный брат, обратить ваше внимание на то, что следы бежавшей с каждым днем будет все труднее обнаружить, и потому было бы весьма желательно, чтобы я мог отправиться на поиски немедленно.

- Ты никуда не пойдешь, знай это, - повысил голос Бонифацио в ответ на слова Антонио, сказанные тихим, спокойным тоном. - Это был бы открытый соблазн.

- Твоя строгость неуместна, она вредит делу! А потому еще раз прошу тебя дать мне позволение отправиться на поиски!

- Я остаюсь при том, что сказал, и моего позволения ты не получишь!

- В таком случае, как это ни тяжело для меня, но я отказываюсь подчиниться твоей воле! Где почтенный отец Доминго? Я обращусь к нему.

- Ты должен повиноваться моему приказанию! Тебе известны последствия ослушания, - воскликнул Бонифацио.

- Ты не можешь предать меня проклятию, мой почтенный брат, ибо я решился на ослушание из-за важного, не терпящего отлагательства дела!

Инквизитор пришел в ярость, гнев душил его.

- Говорю тебе, иди в свою келью! - вскричал он прерывающимся от злости голосом. - Я приказываю, - продолжал он, указывая на дверь. - Ступай немедленно! Мое приказание - для тебя закон!

- То, что велит мне мое сердце и долг, я ставлю выше твоих приказаний! Будь что будет, я исполню свой долг, - сказал Антонио и вышел из комнаты.

- Иди же, безумец, к своей погибели! Уйди ты хоть на край света, наши руки и там достанут тебя, - тихо, почти беззвучно проговорил инквизитор и затем обратился к графу Кортецилле: - Следуйте за мной, я должен распорядиться пыткой Амаранты, и вы должны присутствовать, чтобы услышать признания грешницы.

После этого оба вышли из комнаты, за дверьми которой их ожидал монах с зажженной церковной свечой в руках; он пошел впереди, освещая темные переходы и лестницы, по которым они проходили.

Спускаясь и поднимаясь по каменным ступеням, пройдя несколько коридоров, они вошли наконец в ту часть здания, где находились казематы и камеры пыток.

Монах, приблизившись к большой двери, отворил ее, и граф с инквизитором вошли в пустое обширное помещение со сводами, с почерневшими от сырости стенами и с полом, вымощенным плитами. Прикрепленные к сводам факелы освещали красноватым ярким светом страшную комнату, посреди которой стоял деревянный станок около шести футов в длину и около трех в вышину. В станке были сделаны отверстия для шеи, рук и ног несчастных, приговоренных к пытке. Крепкие кожаные ремни и железные кольца висели на гладко отшлифованном блоке, внизу находилась толстая доска с двумя дырами для гвоздей, которыми прокалывали ноги страдальцев.

В стороне стояли жаровня, ведро с водой, лестницы и другие орудия пыток, от которых не избавлены и сами монахи.

Получение признаний с помощью пыток сохранилось в Испании, ибо инквизиция, официально считавшаяся уничтоженной, продолжала действовать тайно и особенно часто прибегала к так называемым легким пыткам, которые она использовала всегда, когда нужно было выбить из кого-нибудь признание. Высшие светские власти не волновало, что эти варварские меры продолжают применяться к монахам и монахиням, ибо ответственность за них лежала на их монастырском начальстве.

Таким образом, в монастыре Святой Марии камеры пыток не были еще уничтожены, и хотя святым отцам редко приходилось пускать в дело орудия пыток, они сохраняли их на всякий случай.

Впрочем, для легкой пытки требовалось совсем немного орудий.

Впервые инквизиция была отменена еще в 18С8 году, после того как, по данным Лорента, с 1481 года она в одной Испании предала смерти через пытки более 290000 человек и через сожжение - не менее 31912. Эта отмена не помешала инквизиторам продолжать свое тайное дело, пока, наконец, в 1834 году инквизиция не была вторично отменена по всей Испании, а имения, принадлежавшие ей, не были отданы в уплату публичных долгов. Но и после этого могущественное учреждение продолжало втайне свою неутомимую деятельность, простиравшуюся до самых отдаленных концов страны.

Инквизиторы вели свои процессы следующим образом.

Обвиняемого или обвиняемую в чем-либо обычно приглашали явиться в секретное судилище. Если они являлись, их арестовывали, если же, предвидя свою участь, они игнорировали приглашение, то за ними посылали сыщиков, те находили их и, взяв под арест, доставляли в инквизицию. После ареста заключенных сразу же бросали в известные уже нам казематы, куда почти не проникал дневной свет.

Если арестованный признавался в том, в чем его обвиняли, его могли отпустить, лишив перед этим имущества и подвергнув какому-нибудь покаянию, но в большинстве случаев казнили, а иногда заключали в душный каземат, где он и оставался, пока смерть не освобождала его.

Если же кто-то обвинялся в ереси, его, пусть он и успевал оправдаться, в течение длительного времени подвергали разным наказаниям, покаянию и облачали в позорящие одежды. Но любого из этих оправдавшихся ожидала неминуемая гибель, если к инквизиторам поступало вторичное обвинение, - тогда их предавали смертной казни, чаше всего сжигая на костре. Легко представить себе, сколько невинных жертв погибло из-за ложных доносов, если вспомнить, что инквизиция никогда не заботилась о проверке их истинности, а добивалась лишь признания обвиняемых, мнимые преступления которых доносчики сочиняли по большей части из личной вражды и ненависти. Для получения признаний иногда достаточно было заточения в каземат, если это не помогало, в ход шли пытки - пытали веревками, водой и огнем. Но если и после всего этого жертва не сознавалась, ее все равно ждала смерть или заключение в смертную камеру, откуда никто не выходил живым. Если же под пытками обвиняемый признавался, то и тогда, чаще всего, его продолжали истязать, чтобы он оговорил еще кого-нибудь из неугодных инквизиции людей.

Прежде главный инквизиционный трибунал находился в Валенсии и только после 1808 года был переведен в Мадрид, в Санта-Мадре, а оттуда - в аббатство Святой Марии.

В то время власть инквизиции официально была ограничена гораздо сильней, чем при королевах Христине и Изабелле, мужья которых покровительствовали этому варварскому учреждению и, оставив в его подчинении все храмы, ордена, приходы, монастыри, все духовенство, помогли инквизиции, несмотря на ее официальный запрет, сохранить всемогущество. Неудивительно поэтому, что из аббатства Святой Марии она продолжала править в Испании, не признавая над собой никакой власти на земле, кроме генерала иезуитского ордена в Риме.

Когда граф Кортецилла вошел с отцом Бонифацио в камеру пыток, монахи, или так называемая служащая братия, вытянулись перед инквизитором и низко поклонились ему.

Бонифацио отдал им вполголоса какое-то приказание, и вслед за этим в страшную камеру была приведена Амаранта.

Она обвела диким, блуждающим взором всех присутствующих.

Граф Кортецилла стоял в стороне, прислонившись к одному из каменных столбов, поддерживающих свод.

Амаранта, увидев отца Бонифацио, быстро подошла к нему и бросилась перед ним на колени.

- О, сжальтесь! - воскликнула она. - Делайте со мной, что хотите, но верните мне моего ребенка!

- Ребенок твой находится в хороших руках, Амаранта Галло! Приди в себя и сознайся в истине! Там, на этой скамье пыток, ты должна сделать свое признание!

- Что же я могу еще сказать? Вы слышали уже от меня все, что я знаю, - ответила Амаранта. - Я говорила правду, могу и теперь это повторить, хотя бы целый свет доказывал противное! Отпустите меня, наконец, избавьте от этих мучений и страданий, верните мне мое дитя, моего мальчика! О, сжальтесь над горем матери! Сжальтесь, верните мне его!

Сострадание было неведомо очерствевшим сердцам инквизиторов. Бонифацио стоял как каменная статуя перед прелестной женщиной, валявшейся у него в ногах, ее мольбы нимало не трогали его, никакого участия не было ни в его лице, ни в его безучастном жестком голосе.

- Итак, ты не хочешь отречься от своих показаний? - сказал этот железный человек и подал знак одному из своих братьев-прислужников. - Долг повелевает мне заставить тебя признаться в истине, признаться, что ты из корыстных целей оклеветала принца Карлоса, будто это он соблазнил тебя и находился с тобой в преступной связи, а не Изидор Тристани, твой любовник и соблазнитель! Положите ее на скамью, она должна, наконец, сознаться. Прикрепите ее хорошенько!

Страшный крик отчаяния и испуга вырвался из груди несчастной, но и он не тронул сердца палачей.

Амаранта в одну минуту была положена на доску и прикреплена к ней ремнями, так что не могла шевельнуться.

Граф Кортецилла присутствовал при этом, продолжая спокойно стоять у своего столба. Его, по-видимому, страдания несчастной и вся эта сцена трогали так же мало, как и прочих присутствующих, он оставался немым свидетелем всего происходившего.

- Еще раз тебя спрашиваю, хочешь ты сознаться, что все, сказанное тобой до сих пор, была ложь, выдуманная с целью обеспечить себя и ребенка? - сказал Бонифацио. - Хочешь ты сознаться, что не принц Карлос, а Изидор Тристани был твоим любовником?

- Нет, не хочу и не могу утверждать ложь, я повторяю, что не Изидор Тристани, а дон Карлос клялся мне в любви и верности, ничего другого не могу сказать. Помоги мне, Господи, аминь!

- Пытайте ее! - раздался голос инквизитора. Несколько рук накинули в одну минуту на рот и нос несчастной мокрые тряпки, пропитанные водой так, что воздух едва проникал сквозь них. Затем один из служащих братьев схватил кувшин с водой и начал, капля за каплей, через тряпку вливать ей в рот эту воду, которую она вынуждена была глотать беспрерывно, движение это все ускорялось, капли падали ей в рот чаще и чаще, лишая ее воздуха. Она задыхалась, глаза выкатились из орбит.

Инквизитор знаком остановил пытку, палачи стащили тряпки с лица Амаранты, которая до того ослабла, что не могла перевести дыхания, чтобы вздохнуть наконец полной грудью.

- Признаешь ты теперь или нет, что твои показания ложны? Признаешь ты, что Изидор Тристани отец твоего ребенка? - спросил Бонифацио.

- Можете убить меня, но и перед смертью я скажу, что отец моего ребенка дон Карлос, - проговорила мученица слабым умирающим голосом. - Сжальтесь, дайте мне умереть!

Инквизитор опять подал знак.

Еще раз положили тряпки на рот Амаранты, снова начала она захлебываться каплями воды, и, наконец, руки и ноги ей стали сводить судороги, глаза безжизненно остановились, она лежала как мертвая, потеряв сознание.

Пытка водой, изобретенная отцом Бонифацио, была окончена.

Тогда помощники инквизитора отвязали безжизненное тело от скамьи и подняли его. По-видимому, в нем не осталось ни малейших следов жизни.

- Отнесите эту закоренелую грешницу назад в ее келью, - приказал Бонифацио. - Она не призналась, но вина ее доказана показаниями Изидора Тристани. Позаботьтесь привести ее в чувство.

Пока палачи выносили Амаранту из камеры пыток, святой отец обратился к графу Кортецилле со следующими словами:

- Как только она поправится, она будет обвенчана с Изидором Тристани, и тогда все препятствия устранятся, надеюсь, что это вас удовлетворит?

Граф утвердительно кивнул головой.

- Исполните единственную мою просьбу, единственное мое требование, - сказал он тихо, причем лицо его оставалось так же холодно и бесстрастно, как во все время истязания несчастной Амаранты. - Отыщите мое пропавшее дитя.

- Будьте покойны, граф Кортецилла, - ответил Бонифацио, выходя вместе с ним из камеры пыток, на пороге которой их ожидал прежний их проводник, монах, освещавший им путь своей свечой. - Мы найдем ее! У нас есть свои средства для этого, свои пути, и я обещаю вам почти наверняка, что на днях же наши сыщики найдут ее!

- Желаю, чтобы ваши труды увенчались успехом, тогда я немедленно уеду с Инес за границу, чтобы встретиться с принцем в условленном прежде месте, - сказал граф Кортецилла, направляясь к выходу из аббатства. - Примите благодарность за вашу готовность оказать мне содействие, и дай Бог, чтобы оно привело нас к цели!

С этими словами он поклонился инквизитору и ушел.

XXV. Нищий цыган

Вечером на другой день после рассказанных нами событий в аббатстве на углу улицы Толедо и площади Кабада стоял старик в одежде испанского цыгана. На нем были короткие, доходящие до колен панталоны, из когда-то черного, а теперь порыжевшего от времени бархата, белая рубашка и сандалии. Он был подпоясан пестрым поясом, а на шее в качестве украшения висела цепь, состоявшая из металлических шариков, сверху довольно больших, а книзу все меньших и меньших.

С плеч его сзади спускался потертый короткий плащ в заплатах, а седые волосы были прикрыты остроконечной черной бархатной шляпой, впрочем так полинявшей от дождя и солнца, что первоначальный цвет ее с трудом угадывался.

Лицо и руки старого цыгана были смуглые, загорелые. Возле него сидела огромная, косматая собака.

Прислонившись к стене дома и поставив посох возле себя, он снял висевшую у него на поясе старую, грязную скрипку и начал играть. Инструмент, расстроенный от долгого употребления и непогоды, издавал нестройные звуки, но цыган не смущался и продолжал наигрывать то жалостные, то зажигательные мелодии, сняв предварительно шляпу с головы и положив ее на мостовую между собой и собакой для сбора подаяния. Многие, проходя мимо музыканта с развевающимися от ветра седыми волосами, бросали мелкие монеты в эту импровизированную кружку, за что старик благодарил их наклоном головы.

Собака сидела над сокровищницей своего хозяина и, угрюмо понурив голову, стерегла ее, как верный сторож.

Серьезное лицо цыгана, покрытое глубокими морщинами, заставляло думать, что он очень стар. Брови его и борода были совсем белые, шея и пальцы худые, нос тонкий и острый, а глаза, которые он постоянно прикрывал, казались очень утомленными.

Очевидно, в молодости он был красавец, и музыкант, должно быть, был очень неплохой; несмотря на дребезжащие звуки его инструмента, музыкальная даровитость, столь свойственная вообще сыновьям этого странствующего, бездомного племени, слышалась в каждой ноте старого цыгана-нищего.

Он играл довольно долго у стены углового дома на улице Толедо и успел уже собрать порядочно мелких монет, когда поблизости от него остановились два человека, привлекшие, по-видимому, его внимание.

Наружность этих людей не внушала доверия. На одном из них был короткий камзол и панталоны до колен, какие обыкновенно носят погонщики вьючных ослов, на другом - короткий плащ, накинутый на плечи. У обоих на головах были старые испанские шляпы, а на ногах низкие башмаки. Ни лицом, ни костюмом эти люди не внушали доверия.

- Эй! Фрацко, как ты здесь оказался, - проговорил один из них, - небось поступил в войско карлистов?

- Это никуда не уйдет, там пока много не добудешь; не больно-то выгодно, Рамон! Ну, а ты что слоняешься в Мадриде? Все еще у контрабандистов на службе или ушел от них?

- Тише, - заметил Рамон, - вон здесь сколько народа, поосторожнее говори!

- Большое дело, можно подумать, этому народу до нас с тобой! - возразил Фрацко.

- Взгляни-ка сюда, - прошептал Рамон, распахивая свой камзол и показывая находившийся под ним знак в виде креста, в середине которого находилось сияющее солнце.

- Ого! - проговорил Фрацко со смехом. - И у меня то же самое, вот так славно! Сами того не зная, мы попали в один цех с тобой! - Он распахнул свой плащ, и на шее у него блеснул тот же отличительный знак.

- Удачно свела нас судьба, - сказал Рамон. - У меня важное поручение от великого инквизитора, и его легче исполнить вдвоем, чем одному, в этом я убедился сегодня, прошатавшись целый день в поисках и совершенно напрасно! Поручение важное и секретное.

- Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

- Дело стоит того, Фрацко!

- А сколько можно заработать?

- Тысячу реалов, итого придется по пятьсот на брата!

- Не больно-то много, ну да и этим пренебрегать нечего!

- Ты все такая же ненасытная душа, как и прежде, - заметил со смехом Рамон. - Слушай же!

- Только не здесь, - проговорил тихо Фрацко, - зайдем куда-нибудь, да там за бутылкой и поговорим обстоятельно!

Он взял Района за руку и потащил за собой на улицу Толедо.

- Я всегда готов угоститься, - смеясь, заметил последний, - да посмотри только, есть ли у тебя в кармане деньги!

- Ну, иди что ли, - отвечал Фрацко, и товарищи весело и шумно направились по улице Толедо.

Старый цыган внимательно наблюдал за ними и видел мельком их блестящие кресты. Когда они направились на улицу Толедо, он засунул скрипку за пояс, вынул из шляпы собранные деньги и, надев ее на голову, направился вслед за ними. Собака встала и последовала за хозяином.

Вскоре товарищи, состоявшие на службе в тайной полиции инквизиции, повернули с улицы Толедо в маленький переулок и вошли в харчевню, посещавшуюся в основном цыганами, погонщиками ослов и монахами, собирающими милостыню; комната, в которой собирались гости, находилась внизу и была уже полна народа, когда туда вошли Рамон и Фрацко.

Заведение это считалось в округе роскошной харчевней и вместе с тем пользовалось дурной репутацией, позади были расположены большие сараи и хлевы, служившие ночлегом для цыган и других бродяг.

Прислуживали гостям сам хозяин и две его дочери, очень смуглые высокие девушки. Сестры были сильны, смелы и энергичны - качества, весьма необходимые в подобном месте. При виде их мужественной наружности у посетителей не возникало желания нахально шутить или любезничать с ними, внешность их ясно говорила, что они постоят за себя и сумеют дать хороший отпор. В описываемое нами время они были уже не первой молодости, но прежде должны были быть очень хороши собой, следы красоты еще оставались в их облике, хотя сама красота уже улетучилась.

Рамон и Фрацко уселись за длинным столом, выкрашенным красной краской, и спросили вина. Едва успели они занять места, как на пороге показался старый цыган и, смешавшись с другими гостями, устроился позади Фрацко и остался незамечен агентами инквизиции. Он также, казалось, не обращал на них внимания и занят был, по-видимому, только блюдом, поданным ему, которое с жадностью поедал.

Одна из увядших красавиц, дочерей хозяина харчевни, подала друзьям бутылку вина и, получив за нее плату, удалилась.

- Как подурнела эта Жуанита, не стоит теперь ни гроша! - заметил Фрацко, указывая приятелю на удалившуюся девушку и наполняя вином стаканы. - Стала костистая да мускулистая, точно мужик, да и Катана, ее сестра, не лучше выглядит, тоже похожа на переодетого мужика!

- Гм! Не беда, какие ни есть, а любовников найдут себе, - отвечал Рамон и с удовольствием принялся тянуть из своего стакана. - Нет ничего лучше и приятнее на свете, чем глоток хорошего вина!

- Вполне согласен с тобой - как выпьешь хорошенько, так готов весело за всякое дело приняться!

- Здесь, кажется, нам никто не помешает, можем поговорить спокойно!

- Да, можешь говорить, что нужно делать!

- Дело щекотливое в высшей степени, и то, что я предлагаю тебе принять в нем участие, доказывает мое дружеское отношение, - сказал Рамон. - Тысяча реалов, это обещано, но я готов голову дать на отсечение, что сверх той тысячи мы получим еще одну!

- Тем приятнее будет выслушать твое сообщение!

- Но смотри, Фрацко, язык держать за зубами, это самое главное в деле, а само по себе оно сущие пустяки, работы немного!

- Это я люблю, когда мало работы и высокая плата!

- Кто этого не любит, - смеясь, заметил Рамон. - Так вот в чем дело: на днях, не знаю точно когда, пропала дочь богатого графа Кортециллы, молодая графиня Инес, и оплакивающий ее отец не может нигде найти ее следов!

- Да ведь, наверное, не одна убежала, а с кем-нибудь, - заметил Фрацко. - Насколько мне известно, граф Кортецилла - богатейший гранд в Мадриде, и, разумеется, у его единственной дочки недостатка в обожателях не было!

- Этого я не знаю! Единственное, что мы знаем, - молоденькая графиня убежала, и куда она девалась, никому не известно!

- Что будем делать?

- Мы должны ее выследить!

- Это, полагаю, вполне возможно!

- Великий инквизитор обещал тысячу реалов, если я ее отыщу, и, думаю, нам придется крепко потрудиться, чтоб получить это вознаграждение! Не совсем даром оно достанется нам! По всей вероятности, в Мадриде нашей графини уже нет!

- В таком случае пойдем искать ее за городом!

- А когда найдем, Фрацко, постараемся так обделать дельце, чтоб с графа Кортециллы получить еще тысячу реалов, кроме обещанных инквизитором, понимаешь, небось!

- Это уж мы устроим, Рамон! Ясное дело, что заставим раскошелиться, такой случай не каждый день представляется!

- Совершенно верно! Ну, слушай же дальше! Недавно как-то иду я по улице Гангренадо и встречаю - кого же? Изидора Тристани!

- Как! Мошенник жив еще?

- Да, не быть бы ему живым, если б на свете все делалось справедливо! Ну, да не об этом речь, дело в том, что я его встретил. Он рассказал мне, что поступил к карлистам и на днях будет произведен в капралы; разговорились мы о том, о сем, между прочим коснулись мимоходом графини Инес, и Изидор заметил, что Мануэль Павиа де Албукерке, наверное, лучше, чем граф Кортецилла, знает, куда делась его дочка!

- Ну вот, мы и нашли след!

- В это самое время по ближайшей улице шла похоронная процессия - хоронили герцога Медину. Изидор, указывая на великолепную колесницу с богато украшенным гробом, промолвил сквозь зубы, что вдова покойного тоже, конечно, лучше графа знает, где его дочь, да, слово за слово, рассказал мне еще, что он доверенное лицо вдовы-герцогини! По его словам, графиня Инес не могла находиться далеко от Мадрида, и найти ее не больно мудрено!

- Пожалуй, еще и он получил то же поручение! Рамон отрицательно покачал головой.

- Нет, он не смеет показываться открыто, не то его опять схватят, и тогда ему уже не отвертеться, казнят бездельника!

- Надо воспользоваться его указаниями насчет Албукерке, - сказал Фрацко, - будем за ним следить!

- Поздно, - сказал Рамон, - он выехал нынче из Мадрида!

- Как! И он уехал?

- Да, уехал, и с целым отрядом солдат, они направляются на север!

- В таком случае, мы пойдем по той же дороге. Готов биться об заклад, что, следуя за ними, мы нападем на след графини.

- Я тоже надеюсь и почти уверен в этом, но осторожно, Фрацко, осторожно!

Старый цыган, следя за ними, ожидал, по-видимому, услышать что-нибудь другое и, не дождавшись конца их беседы, встал со своего места и ушел из харчевни. Его верная косматая собака побрела за ним. Они направились к заставе Толедо и, выйдя из города, скоро исчезли во мраке ночи, удаляясь от города по дороге, которая вела в горы.

Теперь вернемся к той ночи, когда Инес оставила отцовский дом.

Быстро прошла она несколько улиц, не чувствуя никаких опасений, и наконец очутилась за городом. Поспешно и храбро направилась она к одному из находившихся тут деревенских домиков, к тому, в котором жила Амаранта.

Было уже далеко за полночь, когда она подошла к окну этой хижины. Сначала она постучала в оконную раму легонько, потом сильней и еще сильней. Никто не выходил, никто не отворял ей двери. Неужели Амаранта так крепко спит, что не слышит? Инес направилась к дверям дома, толкнула их - они открылись, дверь в комнатку Амаранты тоже была незапертой. Она вошла и изумилась - там господствовал страшный беспорядок, постели измяты, все было перерыто, веши валялись на полу.

Где Амаранта с ребенком, что случилось с ними?

Инес заперлась в этой маленькой комнате и решила тут переночевать. "Может быть, Амаранта утром вернется!" - думала она.

Усталость превозмогла, наконец, все заботы, тревожившие сердце бедной Инес, и она заснула; солнечные лучи пробудили ее ото сна и, оставив свой ночлег, она узнала от одной из жилиц дома, что Амаранты с ребенком нет уже несколько дней и что никто не знает, где она, когда возвратится и возвратится ли вообще.

Выслушав все это, Инес поняла, что ей опасно оставаться здесь, и, утолив голод и жажду, отправилась дальше. Обдумав свое положение, она решила уйти к сестре своей покойной матери, которая была в ссоре с ее отцом, графом Кортециллой. Причина их ссоры была неизвестна Инес, но она знала, что они больше не встречались. Она решила искать убежища у этой тетки, хотя та жила далеко, в одном маленьком городке, в Пуисерде, близ Пиренейской границы. Инес помнила, что она жила там со своим мужем, отставным военным генералом, вспомнила также, что старая родственница навещала ее года два тому назад в монастыре, где она воспитывалась. Любовь и ласки старушки глубоко запали в сердце молодой девушки! Поэтому, почувствовав свое одиночество, свою беспомощность, Инес твердо решила отправиться к ней! Но как отправиться? Вот в чем была задача. Ехать в Пуисерду на поезде было немыслимо по двумя причинам, во-первых, потому что она боялась, что ее увидят и узнают, куда она отправилась, а во-вторых, еще и потому, что у нее было слишком мало денег. Все богатство ее заключалось в нескольких монетах, случайно оказавшихся в кармане, когда она бежала из дома.

Стало быть, ей оставалось только одно - отправиться в далекое путешествие пешком, и, не думая ни об опасностях, ни о трудностях такого странствования, графиня отважно пустилась в путь.

Конечно, направление к северу ей было известно, но надо было держаться его, следуя по уединенным дорогам, на которых немудрено заблудиться, запутаться и пойти к югу вместо севера. Но это не смущало ее! Она закуталась в свою темную накидку и бодро отправилась по северной дороге.

Быстро и уверенно шла она весь день, но с наступлением вечера ею овладело беспокойство - идти дальше она не могла, потому что страшно устала, но где она переночует?

Несчастье и беспомощность, впрочем, хорошие советники, они делают людей находчивыми, так и Инес - подумала, что ей делать, и нашлась. Осмотревшись кругом, она увидела соломенный шалаш, устроенный пастухами в поле, заглянула - там никого не было, забралась в него и уснула.

Утром, умывшись в ручье, протекавшем неподалеку, она снова отправилась в путь и через некоторое время пришла наконец в селение, где купила у одной крестьянки хлеба, молока и фруктов и утолила свой голод. Она узнала у старухи дорогу и была очень довольна началом своего путешествия. Она держалась в стороне от большой дороги, ведущей к северу, шла узкими тропинками, которые, скрещиваясь между собой, сбили, наконец, Инес с верного пути, и к великому горю на другой день своего путешествия она увидела, что находится в местах, хорошо ей знакомых, опять вблизи тех домиков, где жила прежде Амаранта и откуда она, Инес, отправилась в далекое путешествие. "Что делать, - подумала она, - надо отправляться опять!"

Она не пала духом! Переночевала в одной из крестьянских хижин, на другое утро она снова пустилась в путь, утешая себя тем, что теперь она опытнее и не ошибется больше, будет внимательней и осторожней.

День был жаркий, солнце палило, и когда, уже за полдень, Инес вошла в лес, раскинувшийся у подножья гор, она с наслаждением продолжала свой путь под его прохладной сенью до самого вечера.

Не видя поблизости ни села, ни даже уединенной хижины, где бы можно было отдохнуть, Инес решила наконец найти себе место для ночлега прямо в лесу. Вскоре она обнаружила естественную беседку в чаще кустарников, со сводом из древесных ветвей; под сенью этого лиственного покрова усталая странница быстро уснула, убаюкиваемая шелестом листьев.

Проснувшись утром, она поблагодарила Творца за приют, укрывший ее на ночь, и снова пустилась в путь. Она дошла наконец до берегов Мансанареса, который, спускаясь с гор, быстро катит свои воды по широкому ложу между высокими берегами, покрытыми густым лесом.

Но тут исчезла узкая тропинка, по которой так долго шла Инес, и бедная девушка остановилась, не зная, куда ей теперь идти. Поблизости не видно было ни человеческой души, ни хижины, ни шалаша.

Она решила, что если пойдет вниз по течению реки, то найдет опять затерявшуюся тропу, которая, по ее соображению, должна была вести на север. Весь оставшийся день она потратила на поиски, но наступил вечер, сделалось темно, а тропинку она так и не нашла.

Сердце у нее заныло от страха и беспокойства, она ясно представила себе всю свою беспомощность, чувствуя себя глубоко несчастной в своем одиночестве. В отчаянии бросилась она на колени, умоляя пресвятую Мадонну послать ей силу и крепость духа.

- О, помоги мне, спаси и помилуй меня! - молилась она. - Не могу я вернуться домой, не могу отдать своей руки человеку, которого не люблю и который так бесчеловечно поступил с бедной Амарантой.

Она просила простить ее за то, что оставила отца, и слезы при этом лились ручьем из ее глаз.

"Но и мне нелегко ведь было с ним расстаться", - говорила она себе, как будто оправдываясь перед своей совестью, а воображение рисовало ей в ответ горе и отчаяние отца; тут она опять начинала уверять себя, что он ее не любит, что он хочет принести ее в жертву своим тайным целям, и при этой мысли она чувствовала себя еще более одинокой и несчастной. В тоске и слезах бросилась она на мягкий мох, и опять ночной ветерок, шелестя листьями, начал ее убаюкивать, наконец она заснула тихим, спокойным сном, забыв на время свое горе и тревоги.

Но вдруг она очнулась от сладкого забытья, услыхав возле себя какой-то шум, вскочила и увидела в темноте два блестящих зеленых глаза, в упор смотревших на нее.

Она оцепенела от страха, боясь пошевелиться; черная тень с зелеными глазами лишила ее воли и разума. Впрочем, она скоро оправилась от испуга и, всмотревшись, увидала, что это была большая косматая черная собака. Инес пришла в себя, она уже не боялась, хотя собака продолжала стоять над ней и даже начала ее обнюхивать.

Через несколько минут вблизи раздался человеческий голос, звавший собаку. "Верно, охотник какой-нибудь", - подумала Инес.

Собака отозвалась на зов лаем, и ветви кустарников, под которыми лежала девушка, начали раздвигаться. Между тем занялась заря, и бледный свет наступающего утра обрисовывал предметы яснее и резче с каждой минутой.

В раздвинувшихся кустах показался человек в остроконечной испанской шляпе, в коротком плаще; увидев, что собака обнаружила девушку, он с изумлением посмотрел на последнюю.

- Кан! - крикнул он. - Сюда!

Собака подчинилась приказанию с видимой неохотой и продолжала оборачиваться на вставшую со своего места Инес.

- Не бойтесь, сеньора, - сказал появившийся человек, в котором графиня сразу узнала цыгана. - Кан не сделает вреда!

- Вы цыган, не так ли? - спросила Инес, которой понравился мягкий, приветливый голос старика.

- Да, сеньора, я старый странствующий цыган, меня зовут Цимбо!

- Вас удивляет, наверное, что ваш Кан нашел меня здесь? - сказала Инес, подходя ближе к цыгану, увидевшему с первого взгляда, что перед ним молодая, хорошо одетая сеньора. - Я заблудилась и, не зная, что делать, с горя начала молиться, а потом опустилась на мягкий мох и заснула! Поэтому вы и нашли меня здесь!

- Если смогу вам помочь, буду очень рад, все дороги здешние я хорошо знаю, - ответил цыган.

Инес задумалась.

- А в какую сторону вы направляетесь? - спросила она старика.

- Я иду на север, сеньора!

- Счастливая встреча! - воскликнула она. - Я тоже направляюсь на север, в Пуисерду!

Старый цыган с испугом и крайним удивлением взглянул на девушку, в которой и по речи, и по платью сразу видна была особа знатной фамилии.

- В Пуисерду? - повторил он. - Это слишком дальний путь, сеньора, для ваших маленьких ног!

- Но мне нужно. Ехать я не могу, у меня нет денег для этого! Да и потом я должна держаться в стороне от больших дорог, так как, вероятно, меня ищут, а я не хочу, чтоб меня нашли!

- Вы идете из Мадрида, сеньора?

- Да!

Цыган замолчал, очевидно, что-то соображая, что-то обдумывая, и наконец нашел разгадку, объяснение заинтересовавшей его ситуации.

- О! Позвольте мне идти с вами, - сказала Инес, протягивая руку старику. - Мы отправимся вместе на север, возьмите меня под свою защиту! Вы согласны?

- Но вы ведь не знаете старого Цимбо, сеньора? Может быть, он способен злоупотребить вашим доверием.

- Ваши седые волосы, ваша белая борода внушают мне доверие, - проговорила Инес дружеским голосом, - в вашем лице нет ничего отталкивающего, напротив, оно мне симпатично, да и зачем, за что вы причинили бы зло бедной, беспомощной девушке? Не за то же, надеюсь, что, находясь в безвыходном положении, она обратилась к вам!

При последних словах она протянула руку старику, которую он, наклонившись, поцеловал.

- Вы правы, сеньора, - сказал он, - бедный, одинокий цыган не сделает зла бедной, одинокой девушке!

Пока они говорили, сделалось совсем светло.

- Так вы соглашаетесь взять меня под свою защиту? - спросила Инес, между тем как собака беспокойно ее обнюхивала со всех сторон.

- Если вы этого хотите, да будет так!

- Тогда идемте, идемте скорей, мне нужно быстрей оказаться в Пуисерде, - воскликнула Инес с нетерпением, почти с испугом.

- Идемте, сеньора, я готов!

- Странно, что вы не спрашиваете меня, кто я и как это случилось, что я одна пустилась в такой путь, что я так одинока и беззащитна?

Цимбо покачал головой.

- Что ж мне до этого, сеньора? - ответил он. Инес взглянула на старика, и он показался ей таким почтенным, внушающим доверие старцем, что она готова была открыть ему всю душу свою, хотя цыгане вообще не пользуются хорошей репутацией.

- Под вашей защитой мне не страшны никакие опасности, и я хочу отблагодарить вас за это, - сказала она. - Вот у меня немного денег, возьмите их, а в Пуисерде тетка моя заплатит вам за все!

- Я беден, сеньора, но мне не нужно вашего вознаграждения, - сказал старик с достоинством, почти обиженным тоном, - я рад услужить вам, провожать вас и защищать без всякого расчета! Идемте же, пора, солнышко уже высоко!

- Что, далеко я ушла от правильной дороги?

- Большая дорога лежит в получасе ходьбы отсюда, там, за горой, но мы в двадцати шагах от тропинки, которая ведет к ней через гору, на нее-то я и собирался выйти, когда Кан обнаружил вас, - говорил старик, выходя с Инес на тропу. - Вот теперь мы на верной дороге и нынче же дойдем до горного ущелья.

- Вы согласны и дальше идти не большой дорогой, а уединенными тропинками?

- Охотно, сеньора, если вы так хотите!

- Я не ошиблась в вас! Внутренний голос, голос сердца всегда подскажет, следует ли нам опасаться человека или можно доверять ему! Так и с вами! Вы пришли, когда я была в безвыходном положении, и сердце во мне радостно забилось, когда я увидела вас, я сразу решилась идти с вами и никаких опасений не чувствовала, - говорила Инес, шагая по узкой лесной тропинке рядом со старым цыганом. - Почему я нахожусь в таком положении - не спрашивайте меня, я умолчу об этом. Достаточно сказать, что я бедная, беззащитная девушка, что я вынуждена бежать, что меня ожидает тяжелая участь, если меня найдут мои преследователи, что тогда все будущее, вся жизнь моя испорчены! Может быть, придет время, когда я смогу сказать вам все, тогда вы узнаете, что, взяв меня под свою защиту, вы сделали доброе, хорошее дело!

- Я слабый, старый цыган, сеньора, и моя защита, мое покровительство весьма незначительны!

- Меня зовут Инес, называйте меня этим именем, а не сеньорой!

При этом имени глаза старика блеснули, предположения его оправдались вполне, всякое сомнение исчезло, разговор инквизиторских агентов, подслушанный им, относился к ней.

- Да, сеньора Инес, - продолжал он, - защита, которую я могу предложить вам, весьма слаба, но, тем не менее, я готов защищать и охранять вас, насколько это в моих силах!

- Благодарю, от души благодарю вас!

- Не за что, сеньора, я исполняю только человеческую обязанность, да и кто знает, удастся ли мне оказаться вам полезным, - сказал он. - Но, во всяком случае, Цимбо будет вам верным проводником и не отойдет от вас ни на шаг!

- По вашим словам может показаться, что вы меня знаете.

- Причина тому - ваша собственная откровенность, сеньора Инес. В нашем дальнем путешествии я согласен быть вашим слугой, вашим проводником, и лучшей наградой для меня будет то, если я сумею довести вас до Пуисерды благополучно!

- О! Как я благодарю Бога, что он привел вас ко мне, добрый, почтенный старец!

- Вы, наверное, голодны и хотите пить, сеньора? - сказал Цимбо после краткого молчания, поднимаясь на гору и указывая на хижины, находившиеся недалеко от них. - Нам предстоит трудный путь, до вечера мы не встретим больше ни одной хижины, это последние дома с этой стороны.

Он пошел к хижинам и, взяв там питья и съестных припасов, принес их Инес, оба с аппетитом принялись за скромную трапезу; девушка заботливо накормила и собаку.

После этого они опять пустились в путь, поднимаясь все выше и выше, где были одни голые скалы без всякой растительности. Навстречу им подул холодный ветер, и Инес плотнее закуталась в свою накидку.

Дорога была так утомительна, что им пришлось еще раз отдохнуть, после чего, бодро отправившись дальше, они достигли наконец ущелья, а ближе к вечеру увидели внизу цветущие поля по другую сторону горной теснины и начали спускаться.

Наступили сумерки, стало быстро темнеть. Цимбо утешал, однако, Инес, что они успеют до наступления ночи добраться до одной гостиницы, в которой смогут переночевать совершенно спокойно.

Вскоре они спустились по склону до того места, где уже начинался лес, а через час подошли, как и обещал старый цыган, к дому, окруженному конюшнями и сараями, живописно расположившемуся у подножья гор.

По-видимому, гостиница была полна приезжих, так как перед ней толпилось множество народа, одни стояли, другие сидели, третьи вели навьюченных ослов к конюшне.

Подойдя к одному из больших деревьев, окружавших дом, цыган укрылся с Инес под его сенью и стал внимательно рассматривать людей, находившихся около гостиницы.

Вдруг быстрым движением руки он отодвинул Инес назад.

- Что там такое? - спросила она тихо.

- Лучше не показываться людям, сидящим тут, - ответил Цимбо глухим голосом, - мы подождем здесь, пока они уйдут спать!

Цыган узнал в одном из находившихся перед домом людей агента, разыскивающего Инес по поручению инквизитора. Не сказав графине ничего о подслушанном им разговоре и о том, что один из ее преследователей здесь, в гостинице, чтобы не пугать ее, он остался с нею под густой листвой дерева, пока толпа не разошлась с шумом и с песнями по своим местам. Одни направились в комнаты гостиницы, другие пошли искать ночлега в сараях и конюшнях.

Тогда только он вышел из убежища с Инес и с собакой и направился к дому. Встретив на пороге хозяина, он обменялся с ним несколькими словами, вложив ему в руку деньги, чтоб побудить к услужливости, и хозяин повел Инес наверх в маленькую комнатку.

Для старого Цимбо не оказалось места возле комнаты его протеже, ему пришлось ночевать внизу, в комнате хозяина на соломе.

Это очень огорчило старика: не то чтоб ему неприятно было спать на соломе, к этому он привык, как привык спать на сухих листьях под открытым небом, его беспокоило, что он вынужден был оставить Инес одну наверху.

Делать было нечего, иначе устроиться было нельзя. Инес утешала его и успокаивала, стараясь уверить, что она нимало не боится остаться одна на ночь. Она ведь не подозревала настоящей причины опасений старого цыгана.

Наконец он простился с нею, уговорив ее оставить возле себя собаку, которая, будто понимая слова своего хозяина, начала ласкаться к Инес, гладившей ее по спине.

Старик поцеловал руку молодой девушки, вышел от нее и начал спускаться по крутой, узкой лестнице вниз.

Инес, громко пожелав ему доброй ночи, заперла свою дверь на ключ. На душе у нее было так легко и спокойно, как будто она находилась под самой безопасной и мощной защитой.

Кан улегся у двери, как верный сторож. Инес, уставшая после тяжелого, трудного путешествия, тоже не замедлила лечь в постель.

Через несколько минут и она, и собака спали крепким сном. Уснувшее животное громко всхрапывало, видно было, что оно тоже с удовольствием отдыхало от дневных трудов.

XXVI. Прегонеро

Ночлежка сеньоры Сары Кондоро все более и более заполнялась постояльцами, так как наступала ночь и каждый старался поскорее найти приют.

При входе в узкую дверь бедного низкого домишки расположился за маленьким столом прегонеро, на столе стояла большая жестянка. Прегонеро был шести футов росту и соответствующей этому росту толщины. Из-за таких колоссальных размеров прегонеро казался на вид старше своих лет. Ему можно было дать не менее сорока восьми - сорока девяти лет. На голове его, с сильно поредевшими черными волосами, была шапка, шея закутана пестрым платком, незавязанные концы которого висели спереди, старые темные панталоны придерживались на бедрах широким поясом, белая рубашка, довольно чистая, довершала костюм прегонеро, засученные рукава ее обнажали мускулистые, толстые руки с такими массивными кистями, которые могли, наверное, заменить хороший молот.

Лицо прегонеро было безобразно в высшей степени и столь же вульгарно. Широкие скулы, приплюснутый толстый нос, огромный рот и сплющенная голова - все это вместе создавало отвратительную внешность, а налитые кровью тусклые глаза, отсутствие бровей и безволосый подбородок, совершенно гладкий, как у женщины, делали из прегонеро окончательное пугало.

Это пугало, этот урод, был доверенным лицом Сары Кондоро, и лучшего кассира, лучшего надзирателя для своей ночлежки она не могла бы найти. Утром он выметал полы, выбивал соломенные постели, одеяла, чистил лампы, после обеда он отдыхал, а вечером становился цербером у дверей, ведущих в ночлежку, содержательницей которой была, как мы уже сказали, Сара Кондоро. Сама она почти никогда не показывалась здесь. За всем смотрел, все делал прегонеро! Ее делом было только опорожнить кассу, то есть жестяную кружку, в которую верный прегонеро собирал плату с ночлежников. За эту работу она принималась ежедневно ближе к ночи и с большой любовью, потому что с годами сделалась ненасытно корыстолюбивой. Иногда, впрочем, она контролировала своего прегонеро, хотя он и пользовался ее доверием. Контроль заключался в том, что она пересчитывала сонных ночлежников и сравнивала их число с числом монет, вынутых из кружки. Эта проверка сердила прегонеро.

Впрочем, он был в некоторых отношениях действительно образцовым человеком, вина не пил, ни во что не играл, любовниц не имел - по-видимому, не имел никаких страстей, никаких склонностей, ничего не любил, кроме денег, которые копил поистине с любовью. Он был некогда гувернером, но, вынужденный бежать, простился со своим ремеслом! Потом работал в гавани, но и оттуда неизвестные обстоятельства заставили его бежать! Тогда он сделался матадором - и тут развилась в нем до крайних пределов та отвратительная, ужасная страсть, которая заставляла его бежать с одного места на другое, кидаясь от одного ремесла к другому. Об этой страсти, впрочем, мы скоро будем говорить подробно. Он хотел поступить в цирк, но там его не приняли, тогда он пристал к труппе странствующих акробатов, у которых служил в качестве прегонеро, зазывалы; с этой труппой он проехал почти по всей Франции и Германии, но тут опять, вследствие своей несчастной страсти, вынужден был внезапно скрыться и, пристав к другой труппе, вернулся через Швейцарию и Францию в Испанию.

Здесь случай свел его с Сарой Кондоро, которая с первого взгляда поняла, что он будет ей полезен, и пригласила его стать ее фактотумом, доверенным лицом, за сто реалов в неделю, и сверх того, если он хорошо себя проявит, старая герцогиня обещала давать ему известную часть с доходов. Прежде всего она требовала следить, чтобы в ночлежке не было шума, драк и буйства, которые, при его силе, он сможет легко прекращать.

До сих пор он исполнял также обязанности ночного сторожа, от которых и сама герцогиня не отказывалась и всегда исполняла их охотно.

Ночлежники все продолжали прибывать, являясь в самых странных костюмах. Сунув в руку прегонеро монету, они приобретали право войти в ночлежку и занять койку. Туда вела дверь, которую входившим не нужно было затворять за собой, - она закрывалась сама с помощью подвешенной к ней гири.

Ночлежкой служил один зал, занимавший всю ширину дома; для большей прочности потолок был подперт посредине стойками. Там горели всю ночь две лампы, коптящие и дымящие, не гасили их потому, что свет был необходим для охраны порядка, за которым строго наблюдал верный фактотум, беспрестанно заглядывая в зал.

Между койками был оставлен крестообразный проход, деливший зал на четыре части. Одиночные койки были не больше корабельных коек или гробов, они отделялись одна от другой низкими перегородками из досок. Матрацами служили мешки, набитые соломой, одеяла прикреплялись к койкам в ногах, так что ночлежники могли только покрываться ими в случае холода, но не кутаться в них; впрочем, на холод никто не жаловался - в зале была невыносимая духота, а к утру прибавлялся еще угар от дымящих ламп, так что в зале, казалось, повисал густой туман.

Вечером койки занимались по порядку, одна за другой, так что ночлежники, пришедшие позднее, должны были пробираться на стоявшие ближе к стенам койки через тех, кто занял крайние от крестообразного прохода места. Мужчины, женщины, дети - все лежали вперемежку. При первом беспорядке, при первом крике или призыве о помощи являлся фактотум, строго внушал лежать смирно - и все утихало. Действительно, несмотря на такую свалку, здесь редко происходили скандалы.

Возле этого зала был еще один, хотя не такой большой; там тоже все койки были заняты каждую ночь, так что Сара не могла пожаловаться на недостаток доходов- у нее ночевало триста человек ежедневно.

Две ее собственные комнаты находились в передней части дома, окна их выходили на улицу, а прегонеро помещался наверху, над этими комнатами.

Когда зал уже почти заполнился ночными посетителями, а в кружке собралось порядочное количество монет, к дому приблизился человек высокого роста в черном платье.

Прегонеро взглянул на него вопросительно, так как с первого взгляда увидел, что перед ним не ночлежник; внешне, по крайней мере, он был вовсе не похож на обычных посетителей этого дома.

В каждом движении этого человека видно было достоинство. Несмотря на низко надвинутую шляпу, прегонеро заметил, однако ж, что у незнакомца прекрасная темно-рыжая борода, а выражение лица серьезное, почти строгое.

- Дома ли сеньора Сара Кондоро? - спросил он, подойдя к прегонеро.

- Вам угодно видеть ее саму, сеньор? - спросил фактотум, в свою очередь, незнакомца. - Если вы пришли на ночлег, то я должен вам сказать, что она не занимается гостями!

- Нет, я не за этим!

- Ого! Мне кажется, я знаю вас - не вы ли Христобаль Царцароза? - вполголоса спросил прегонеро, предупреждая вопрос.

Фактотум, обычно почтительностью не отличавшийся, оказался на этот раз предупредительным и смотрел, по-видимому, с большим уважением на прибывшего - да как могло быть иначе, во-первых, он был еще выше его, прегонеро, а во-вторых, этот гигант был еще и мадридским палачом.

- Так это вы, - проговорил он предупредительно и любезно. - Рад, что имею счастье видеть вас! Герцогиня здесь, в своих комнатах, и ожидает вас!

- Ровно десять часов, я не опоздал ни на минуту!

- Да, сеньор, вы очень аккуратны, - подтвердил фактотум и проводил палача до дверей комнат Сары, и даже сам постучал.

На стук отозвался хриплый голос, приглашавший войти, и Царцароза вошел в маленькую переднюю комнату. Сара стояла у стола и при тусклом свете лампы считала монеты, завертывая их по счету в бумажки.

Когда дверь отворилась, она оглянулась, сверкнув своими ястребиными глазами. "

- Ну, что случилось опять? - воскликнула она, загораживая собою стол, чтоб скрыть свои сокровища.

Палач вошел, а прегонеро затворил за ним дверь.

- Это я, - сказал Царцароза.

- Это ты, Тобаль, сынок мой милый, - запищала старуха, складывая руки, - хорошо, что пришел!

- Ты написала, что незнакомый благородный дон хотел опять сегодня прийти!

- Он уже пришел и ожидает тебя!

Палач осмотрелся кругом - в темной, низенькой комнате никого не было.

- Не здесь, - заметила старуха таинственно, - он там, напротив!

- Знаешь ли ты уже, кто он? - спросил Царцароза.

- Что ты, господь с тобой! Я ничего не знаю! Какое мне дело до этого, сынок! Он не хочет быть узнанным - на нем черная маска!

- Проводи меня к нему!

- Постой, одно словечко! - прошептала старуха и потянула палача к себе. - Одно словечко, Тобаль, сынок мой! О двухстах дуро не говори ему ничего, слышишь, ни слова!

Палач, понимая причину этой просьбы, презрительно глянул на Сару - для него очевидно было, что она взяла с незнакомца гораздо большую сумму. Она хотела обмануть того, которого называла своим последним сыном.

- Я не хочу никаких денег, - ответил он, - и не знаю ни о каких деньгах, Сара Кондоро.

- Так, так, сынок, - проговорила с удовольствием старуха и потрепала палача по руке, так как ростом она была гораздо ниже его плеча. - Ты, должно быть, страшно богат! Возьми с него хороший куш и сделай то, о чем он просит, слышишь? Сделай же, смотри! Тебе ведь это не повредит. Он просит о сущем пустяке!

- За пустяки не платят!

- Да ведь, что для одного пустяк, то для другого может быть очень важно, Тобаль, сынок мой! Не будь же дураком, исполни его просьбу, да возьми хорошенькое вознаграждение. Я тебе добра желаю, ведь ты мой последний сынок! Из всех моих детей, насколько мне известно, ты один остался.

- Где незнакомец? Отведи меня к нему!

- Еще одно словцо! Обделай дело тихонько, слышишь? Не шуми, смотри! Все в доме спят!

- Что ты хочешь сказать этим?

- Я хочу сказать, чтобы ты не затевал ссоры с незнакомцем, пусть он идет своей дорогой! Это очень высокая, знатная особа! Он не хочет быть узнанным!

- Где он?

- Пойдем, пойдем, сынок, я тебя проведу! Он там, в моей парадной комнате, в приемной, - сказала старуха.

- Вот тот, кого вы ожидали, благородный дон, - громко проговорила Сара, вводя Тобаля, своего сынка, в приемную, где у окна стоял человек в маске, в шляпе и закутанный в темный плащ. Слабый свет лампы освещал фигуру незнакомца. Увидя палача, он слегка поклонился ему.

Царцароза посмотрел на него саркастическим, холодным взглядом.

- Что вам угодно, сеньор? - спросил он наконец.

- Вы Царцароза, мадридский палач, преемник старого Вермудеца, не так ли?

- Верно, сеньор.

- Так! А Сара Кондоро, герцогиня, ваша мать? - продолжал незнакомец, рассматривая с любопытством палача.

- Так она вам сообщила и это, сеньор? Обычно она умалчивает об этом.

- Она мне не сообщала, я узнал от других! Мне говорили о вас, как о человеке очень честном.

- Насколько может быть честным человек, занимающийся нечестным ремеслом, - ответил Тобаль Царцароза серьезно.

- Во всяком положении можно быть честным человеком, а равно и в вашем, хотя ваше занятие действительно не из приятных! Мне весьма интересно видеть вас и узнать поближе.

- Многие, глядя на меня, не подозревают, что им придется когда-нибудь познакомиться со мной ближе, чем они сами того желали бы!

- Как я должен понять вас?

- Я хочу сказать, сеньор, что не каждый знает, где ему придется умереть и кто закроет ему глаза!

- Это несомненно, но поговорим о деле, - сказал незнакомец, которому разговор палача не понравился, хотя самого его он продолжал рассматривать с большим интересом. - Вы пришли сюда по моей просьбе и, надеюсь, не откажетесь исполнить мое желание! Получили вы деньги?

- Ничего не знаю ни о каких деньгах и не прошу никаких, не заслужив их!

- А, стало быть, вы очень горды!

- Не хотите ли вы сказать, сеньор, что палач не имеет права быть гордым? - спросил Царцароза высокомерно.

- Но в настоящем случае дело идет не о подарке, деньги предлагались не даром, вас просят оказать услугу, а услуги даром никто не оказывает.

- Смотря по тому, какого рода услуга, сеньор!

- Разве Сара Кондоро ничего не сказала вам об этом? И не дала вам даже понять, в чем дело?

- Она говорила об отсрочке одной казни.

- Алано Тицона!

- Поджигателя и разбойника!

- Извините, - прервал палача незнакомец, - о разбойничестве Тицона ничего не сказано в приговоре, так как доказательств нет. Алано Тицон заподозрен только в поджоге!

- В поджоге с намерением кражи!

- В приговоре это значится, об этом не спорю, но ведь всегда так говорится в подобных случаях.

- А при поджоге погибли люди, - продолжал Царцароза.

- Не будем больше говорить об этом! Обвинения против Алано Тицона ничем не подтверждены и не доказаны. И потому по делу его будет проведено новое следствие, но для этого необходимо, чтоб исполнение приговора, которое, как я слышал, должно состояться на днях, было отсрочено.

- Казнь назначена на послезавтра!

- Ее нужно оттянуть на несколько дней или недель! Подумайте, ведь дело идет о спасении человеческой жизни! За эту услугу я предлагаю вам тысячу дуро, - сказал незнакомец и вынул из кармана пачку ассигнаций.

- Оставьте при себе ваши деньги, сеньор!

- Вы слишком поспешно отказываетесь. Не торопитесь, подумайте хорошенько.

- О подобных вещах нечего думать!

- Все зависит от отсрочки казни! Если это удастся, тогда Алано Тицон будет оправдан, правота его будет доказана! Вы поможете в этом случае правому, хорошему делу, а не дурному, мастер Царцароза.

- Каким бы правым и справедливым оно ни было, сеньор, не в моей власти его отложить! Обратитесь в верховный суд, к министру, там могут разрешить эту отсрочку!

- Это не привело бы к цели, невозможно ничего добиться за такой короткий срок. Вы один можете спасти приговоренного, сказавшись больным и таким образом отсрочив его казнь!

- Вы ошибаетесь во мне, сеньор, я принадлежу к числу людей, считающих всякий обман, всякую ложь за грех!

- Мастер Царцароза, убеждения ваши хороши, но вы доводите их до крайности!

- Я жалею каждого, кто не доводит их до такой крайности, сеньор, - ответил палач. - Только строго придерживаясь этого правила, можно быть во всяком положении честным человеком, в чем, впрочем, нет никакого особенного достоинства и что составляет не более как долг каждого человека, сеньор!

- Стало быть, вы наотрез отказываетесь исполнить мою просьбу, отказываетесь от моего предложения? - спросил незнакомец.

- Вы должны были ожидать этого, сеньор, по отзывам, дошедшим до вас обо мне. Если вы слышали, что я человек честный, как же вы могли думать, что я соглашусь на дело нечестное, на услугу нечестную? А согласитесь, что вы от меня требуете нечестной услуги!

Слова эти, очевидно, неприятно подействовали на незнакомца, он сделал резкое движение.

- Стало быть, ничто не может заставить вас отступить от вашего решения?

- Ничто, сеньор.

- Даже если б вам угрожала опасность?

- Какая же опасность может мне угрожать, сеньор?

- Мало ли что случается на свете, можно ли знать, что ожидает нас завтра...

- Если вы так говорите, то, вероятно, знаете о каком-то злом умысле против меня!

- Я хотел лишь вас предостеречь.

- Благодарю вас и приму свои меры, чтобы ваше предостережение не сбылось.

- Итак, вы остаетесь при вашем решении, мастер Царцароза?

- Оно непреклонно и неизменно, сеньор.

- И Алано Тицон должен, стало быть, умереть послезавтра?

- Так указано в предписании, данном мне!

- Он будет казнен официально, открыто на площади Кабада?

- Да, это так.

- Алано Тицон уже передан в ваши руки?

- Да, сегодня вечером он был передан мне.

- Благодарю вас, мастер Царцароза, и сожалею, что мы с вами не нашли общего языка, - сказал в заключение незнакомец, протягивая руку палачу. - Будьте счастливы.

- Вы не сказали мне вашего имени, сеньор.

- Имя тут ни при чем, оно не имеет отношения к делу, я предложил вам оказать мне услугу, вы отказались, ну и прощайте, Господь с вами.

Царцароза поклонился незнакомцу, который, пройдя поспешно через комнату Сары, направился к выходу, видимо, торопясь скрыться в ночной тьме.

Палач твердо решил узнать, с кем он имел дело, кто был этот таинственный незнакомец, видимо, знатный человек, располагавший большими средствами и принимавший такое непосредственное участие... в ком же? В бездельнике! А потому, когда он вышел, Царцароза, намереваясь последовать за ним, незаметно направился через маленькую комнату Сары к выходу, но вдруг в ночлежном зале раздался такой ужасный, страшный крик, призыв о помощи, что он остановился как вкопанный в темном коридоре, где никого, кроме него, не было. Прегонеро, обычно находившийся тут, куда-то исчез.

Крик усиливался, за ним вдруг раздался свирепый рев, похожий на рычание дикого зверя.

Палач не мог понять, что происходит в ночлежке, и стоял в недоумении, как вдруг дверь из зала распахнулась под напором множества женщин, вырвавшихся оттуда с воплями и криками, давившихся и толкавших друг друга, чтоб поскорей выскочить на улицу. Одна из бежавших, заметив палача, крикнула ему:

- Он всех перебьет, помогите, он убивает направо и налево!

Царцароза запер дверь перед бежавшими.

- Что случилось? - спросил он. - Что там происходит?

В эту минуту в коридоре послышался голос герцогини. Она выходила из ночлежного зала с воздетыми руками, держа в одной из них горевшую свечу.

- Ах, я несчастная, - кричала она, - теперь все погибло! Он увидел кровь, все кончено, все пропало!

В эту минуту из зала вслед за женщинами повалили и мужчины, тоже с неистовыми криками, давя друг друга.

- Да что случилось, объясните мне, наконец? - спросил Царцароза у одного из них, обезумевшего и бледного от страха.

- Прегонеро! Прегонеро режет всех подряд, он бешеный! - закричали в ответ палачу несколько голосов.

- Прегонеро? Так что ж вы его не схватите?

- Да десять человек не удержат его, не сладят с ним с безоружным, а теперь у него в руках топор, он размахивает им направо и налево, рубит все, что попадет ему под руку! Поссорился каменщик с нищим и ранил его; прегонеро прибежал на шум и, как увидал кровь, словно взбесился, схватил топор, сперва убил каменщика и нищего, а там и пошел бить кого попало, с пеной у рта бросается на всех, как дикий зверь!

- Тобаль, сынок мой! - воскликнула старуха, пробиваясь сквозь толпу к Царцарозе. - Спаси меня, спаси мой дом! Ты один можешь сделать это! Он одержимый, как увидит кровь - кончено, всех перебьет! Два трупа под его ногами, он не остановится теперь, крови он не может видеть, он становится безумным!

- Пропустите меня! - громко проговорил палач.

- Что вы делаете? Вы безоружны! - воскликнуло несколько голосов. - Не подходите к нему, он совсем как дикий зверь!

Царцароза, не слушая предостережений, начал пробираться сквозь толпу, теснившуюся в дверях и в проходах между койками.

- Пропустите! - закричал опять Царцароза, с силой расталкивая толпу и пробираясь к тому месту, где стоял прегонеро.

Вид его был действительно ужасен.

В смрадном зале, при мерцающем свете ламп, между пустыми койками стоял он с топором в правой руке и сжав в кулак левую. Мускулы его сводили судороги, глаза налились кровью и вылезли из орбит, перед ним лежали в крови два трупа, и он, видимо, намеревался продолжить убийства; отвратительная, ужасная страсть его, возбужденная видом крови, овладела всем его существом. Обыкновенно смирный и тихий, он превращался в кровожадное, плотоядное животное, как только видел кровь.

Напрасно Сара Кондоро звала его и старалась увести, когда началась драка между каменщиком и нищим, поплатившимися жизнью за свою ссору. Прегонеро стиснул их в своих мощных руках и, не дав им опомниться, изрубил в куски. Тут уж им окончательно овладела его мания, и он с пеной у рта осматривался кругом, отыскивая новую жертву и рыча, как дикий зверь.

Припадок у него проходил только тогда, когда, утомившись от страшной работы, он падал в изнеможении на землю, но сейчас до усталости было далеко, так как с двумя своими первыми жертвами он расправился без всякого сопротивления с их стороны.

Размахивая топором, бросился он к мужчинам, столпившимся в проходе между койками, те с криком и воплями старались пробиться через толпу, никто не хотел оставаться последним.

В эту самую минуту Тобаль успел протиснуться сквозь толпу и встать лицом к лицу с сумасшедшим. Без всякого оружия, без угрожающих слов или жестов встал он перед бесновавшимся. Но на лице его было такое хладнокровное, спокойное мужество, такая железная, твердая воля, что прегонеро вдруг остановился, увидев его перед собой, в ту самую минуту, когда уже готов был броситься на ближайшего к нему человека.

- Назад! - воскликнул Царцароза. - Взмахни только еще раз своим топором, и в ту же минуту ты свалишься мертвым у моих ног!

- А, палач! - вскричал бесноватый, и по выражению, мелькнувшему на его лице, было ясно видно, что несчастный не впервые затевал такие кровавые сцены и что ему нелегко отступить от своей мании.

Он взмахнул топором с такой ужасной, зловещей улыбкой, что сам Царцароза содрогнулся, но в тот же момент нанес прегонеро такой удар кулаком, что тот повалился навзничь на перегородки, разделявшие койки, и голова его попала между окровавленными трупами, изрубленными им.

Тогда Царцароза, бросившись к нему, вырвал из рук топор и швырнул в сторону. Вслед за тем велел принести ведро холодной воды и вылил его на голову маньяка.

Радостный крик раздался со всех сторон, палача приветствовали, как героя, а он, ухватив своего противника за пояс и за рубашку, потащил его из зала. Прегонеро не оказывал никакого сопротивления.

Царцароза вытащил его на улицу, бросив на плиты мостовой, и пошел прочь от дома, где совершил такой геройский поступок.

Старая герцогиня, позаботившись прежде всего о том, чтобы спрятать в надежное место кружку, вернулась в ночлежный зал и начала уговаривать своих гостей не рассказывать о случившемся и не навлекать на ее дом несчастья.

Но следствие было неминуемо. В ее заведении лежало двое убитых людей, а, значит, ночлежному заведению Сары Кондоро грозила большая опасность.

Прегонеро, брошенный палачом на мостовую, исчез. Опомнившись, он, вероятно, счел за лучшее скрыться и избежать таким образом всяких следствий, суда и расправы.

XXVII. Гостиница у подножия гор

Глубокая тишина царила у подножия горной цепи, только ночной ветерок нарушал ее, играя листьями вверхушках тополей и каштанов.

Над этой горной цепью, над лесом блестели звезды, и на безоблачное, ясное небо тихо, как будто вовсе не двигаясь, выплывала молодая луна.

Внизу темные тени скрывали уединенную гостиницу, возле которой совсем недавно толпилось множество погонщиков со своими вьючными ослами и путешественников, пробиравшихся в Мадрид. Были шум, движение и крик.

Теперь все было тихо, ослы и экипажи были поставлены в надежные места, погонщики и проезжие путешественники спали крепким сном под гостеприимным кровом.

Гостиница эта была устроена в старом большом доме, внутри было множество маленьких комнат и чуланчиков, разделенных темными коридорами.

Везде было темно и тихо. Хозяин и прислуга, погасив огни и заперев часть дверей, тоже отправились на покой. Один только гость, старый цыган, не спал. Он лежал один в комнате хозяина, лежал и думал об одном: что если тот сыщик, которого он видел вечером возле гостиницы, заметил Инес и его! В том, что это был действительно один из двух агентов инквизиции, разговаривавших в трактире близ улицы Толедо, старик не сомневался, он узнал его.

После всего слышанного он не сомневался также и в том, что девушка, отдавшаяся под его защиту, была именно молодая графиня Инес, которую разыскивали эти агенты; чем больше он раздумывал о том, что они могли ее видеть и узнать, тем беспокойнее становилось у него на душе.

Долго лежал он в раздумьях, внимательно прислушиваясь ко всему, но в доме не слышно было ни малейшего шума, ни малейшего движения. Попытайся кто-нибудь пробраться к молодой графине, успокаивал он сам себя, Кан почует врага издалека и поднимет лай. Мысль о верном стороже, оставленном им наверху, так успокоила цыгана, что он заснул наконец крепким сном после дневных трудов и забот.

Глубокая тишина, царившая вокруг гостиницы и в ней самой, была вдруг нарушена в какой-то момент звуком, похожим на скрип двери, но затем опять наступила безмолвная, ночная тишина.

Скрип этот был действительно произведен отворенной дверью одного из низких сараев, окружавших гостиницу. Из этой двери вышел человек и, внимательно осмотревшись кругом, взглянув на окна дома, проворно исчез во мраке ночи. Скоро, выйдя из-под деревьев, к нему присоединился еще кто-то.

Это были Рамон и Фрацко. Внимательно прислушиваясь и осматриваясь кругом, стояли они во тьме, пока месяц не поднялся еще выше и не осветил своим холодным, бледным светом дом и все, что его окружало.

- Готов голову дать на отсечение, что это была она, - тихонько говорил Рамон. - По всему видно, что она не родня цыгану! Увидав между деревьями женскую фигуру, я сразу навострил глаза!

- Старик, ты говоришь, ожидал, пока все удалятся от дома? Да, все это весьма подозрительно! - заметил Фрацко.

- Вот потому-то я и спрятался там, за стволом дерева. И вижу, как все стихло кругом да все разошлись, вышли старик со своей товаркой и с собакой из-за деревьев и пошли к дому. Что она не цыганка - за это ручаюсь! Относился он к ней весьма почтительно, к тому ж она так же хороша и молода, как должна быть графиня Инес по приметам, которые нам дали.

- Мы нашли ее! Это она, она, наверняка!

- Нет ни малейшего сомнения! Она боялась, а цыган еще больше боялся, по-видимому, чтоб кто-нибудь их не заметил; он оборачивался, оглядывался во все стороны, не смотрит ли кто за ними. Когда на дворе показался хозяин, старик, переговорив с ним, сунул ему деньги в руку, чего графиня, впрочем, не заметила.

- Тебя она тоже не видела?

- Боже упаси! Я не показывался. Хозяин привел ее наверх, вот в эту угловую комнатку, маленькое окно которой выходит сюда, во двор.

- А где поместился старик со своей собакой?

- Внизу, в хозяйской комнате.

- Это отлично! В таком случае, мы доберемся до нее!

- Нужно стащить ее оттуда, хорошая добыча будет, - прошептал Рамон. - Кругом все спит крепким сном. Мы влезем в ее комнату, стащим ее сюда - и скорее назад в Мадрид!

- Я ее посторожу, а ты пойдешь к графу и скажешь ему, что я требую тысячу реалов выкупа.

- Он может дать и две!

- Конечно, - согласился Фрацко. - Только мы пойдем наверх не по внутренней лестнице дома, дверь свою, может быть, она и заперла, а приставим к окну лестницу, да по ней и взберемся!

- Молчи! Мы сделаем вот как! - тихонько заметил Рамон. - Ты влезешь через окно, а я войду в дом и, поднявшись наверх, встану у ее дверей. Вырвавшись от тебя, она попадет прямо в мои объятия, как думаешь, не лучше ли будет так?

- Согласен! - сказал Фрацко. - Так и сделаем. Там, у конюшни, стоит лестница, я пойду за ней, а ты ступай в дом. Пока ты подымешься, я доберусь до окна. В час обделаем все дело, а там и в Мадрид!

В это самое время Инес спала крепким сном на мягкой постели, в которой так нуждалась после своего трудного путешествия. Она была полураздета, чтобы в случае опасности быть сейчас же на ногах.

Перед сном она поблагодарила Бога, что встретила на своей дороге цыгана, потом, взглянув в окно и увидев, что вокруг ни души, все тихо и спокойно, закрыла его и заперла дверь на задвижку.

Она чувствовала какой-то безотчетный страх, ей казалось, что ее ожидает какая-то опасность, может, это было оттого, что она все время ждала преследования, в чем почти не сомневалась, а может быть, ее пугала уединенная, мрачная гостиница среди леса и гор, небезопасная для одиноких путешественников.

Впрочем, убедившись, что вокруг все тихо, что все спят, она успокоилась и заснула на мягких подушках, забыв все свои тревоги и волнения.

Так проспала она до полуночи, как вдруг привиделся ей страшный сон, и она проснулась. С испугом осмотрелась она кругом, но глубокий, непроницаемый мрак, царивший в ее маленькой комнатке, был плохим средством для успокоения, она начала прислушиваться - все тихо, ничего не слыхать. Наконец лунный свет проник в ее мрачную комнатку, и она несколько успокоилась. Инес старалась заснуть, но только закрывала глаза, страх опять овладевал ею. Мало-помалу она, однако ж, задремала.

Вскоре Кан тоже проснулся и начал прислушиваться: услышав легкое царапанье о стену с наружной стороны, он вскочил и тихонько заворчал.

Звук повторился, и собака заворчала громче, подняв голову к окну. Инес проснулась, страх все больше охватывал ее, хотя никакой видимой опасности она не обнаружила.

Собака тоже волновалась, она, не переставая ворчать, расхаживала по маленькой комнате, то протягивая шею к окну, то подходя к двери и прикладывая морду к затвору, и все время нюхала, как будто чуя поблизости врага.

Вдруг в окне показалось бородатое лицо. Фигура человека сначала имела вид темной, неясной тени, но потом луна осветила ее, и она обрисовалась яснее.

Инес вскочила со своей постели, оцепенев от испуга; она видела бородатое лицо, которое, плотно прижимаясь к окну, пыталось рассмотреть внутренность комнаты. Эта страшная, отвратительная физиономия, с огромной бородой и большими глазами, была ей совершенно незнакома, она ее никогда не видела. С ужасом и отчаянием Инес ждала, что будет дальше.

Собака, заметив в окне человеческую фигуру, бросилась туда со страшным лаем, и фигура тут же исчезла.

Инес оправилась от своего испуга и пыталась сообразить, что же ей делать. "Что бы это значило, - думала она, - зачем лез в комнату этот человек? Вор это или преследователь, сыщик, посланный меня отыскать? Нет, это не сыщик, - мысленно рассуждала она, - потому что до сих пор я не встречала никого, кто бы следил за мной, никто не видел меня, с какой же стати вдруг полезут мои преследователи искать меня в этой маленькой комнатке?"

Собака продолжала лаять изо всех сил, и графиня, чувствуя, что оставаться одной в этой ненадежной, незнакомой гостинице очень опасно, решила сойти вниз и отыскать старого Цимбо, хотя в настоящий момент опасность, по-видимому, миновала, и даже если бы ночной посетитель опять показался в окне, чуткий верный Кан был бы в состоянии защитить ее от нападения, так как он был очень силен и отважен. Инес благодарила Бога, что при ней оказался этот верный сторож, который своим лаем, видимо, нарушил планы злодея, пытавшегося к ней влезть, и раздумывала, не стоит ли ей остаться в своей комнате и дождаться спокойно утра под защитой Кана. "Может быть, - говорила она себе, - этот человек был просто запоздавший постоялец, который, найдя наружную дверь запертой, хотел войти через окно в свою комнату и по ошибке подставил лестницу к моему окну".

Но как ни старалась Инес объяснить странное появление головы в ее окне какими-то естественными причинами, страх все больше овладевал ею, тем более что собака продолжала беспокойно бросаться то к окну, то к двери, заливалась неистовым лаем и злобно рычала.

Открыть окно и посмотреть, есть ли кто внизу, Инес не решалась, но страх не давал ей покоя, и, измученная им, она уже хотела только одного - избавиться от него во что бы то ни стало. Для этого нужно было сойти вниз и отыскать старого Цимбо, с ним ей было не страшно.

Свечи у нее не было, пришлось бы идти ощупью по неизвестным ей темным коридорам, в которых не было ни окон, ни освещения, но это Инес узнала только тогда, когда, открыв дверь своей комнаты, увидела непроницаемую тьму, в которой ничего нельзя было различить в двух шагах.

Как только она приоткрыла дверь, храбрая собака рванулась из комнаты так быстро, что Инес не успела ее удержать, вслед за этим раздался лай, потом какой-то глухой удар, как будто обухом или поленом, собака вдруг взвизгнула и смолкла, а чей-то раздраженный голос злобно проворчал:

- Опять ты тут, бестия, на же тебе! Нельзя пошевелиться в доме, чтоб не набросилась на вас эта проклятая собака! Теперь ты будешь, каналья, молчать, не будешь больше бросаться на людей!

Послышался слабый визг, а затем все смолкло. Инес захлопнула поскорей свою дверь - значит, и в коридоре кто-то был, и этот кто-то убил собаку.

Кто он? Инес опять начала уговаривать себя, что, может быть, это хозяин, может быть, тот самый опоздавший постоялец, который хотел войти через окно.

Он убил собаку, это верное животное! В этом у нее сомнений не было, она ясно слышала жалобный визг!

Что ей теперь делать без своего храброго, верного защитника! Она жестоко упрекала себя за то, что отворила дверь и выпустила Кана из комнаты!

И вдруг сердце у нее дрогнуло... В коридоре послышались тихие, осторожные шаги! "Что это? - раздумывала она. - Мерещится это мне, или в самом деле кто-то расхаживает здесь наверху?"

Это была ужасная, страшная ночь! Взор ее то и дело останавливался на окне в ожидании опять увидеть там бородатое лицо! Теперь она была одна, Кана не было больше с ней.

- Я погибла теперь, - повторяла она в отчаянии, - до утра еще долго.

Что было делать? Начать звать на помощь, поднять шум, но в доме все так крепко спят, а комната ее так уединенна, так далека от нижних покоев - никто ее не услышит!

Изнемогая от страха, упала она опять на свою постель и в эту самую минуту снова увидела в окне голову незнакомца с черной бородой - кровь застыла в ее жилах - он плотно прижимал лицо к стеклу, чтоб рассмотреть хорошенько комнату...

Холодный пот выступил у нее на лбу, она старалась спрятаться в постели, чтоб ее не заметил страшный человек, чтоб укрыться от его взоров, и тут, в довершение ужаса, в коридоре ясно раздались чьи-то шаги, приближавшиеся к ее двери.

"Ну, теперь я погибла! Все кончено!" - мелькнуло у нее в голове.

Собрав всю свою волю, она еще раз взглянула на окно и увидела, что незнакомец старается открыть его; теперь она поняла, что это не вор, а сыщик, успевший выследить ее!

Заря, которой она ждала, как своего спасения, как избавления от опасностей, еще не занималась. До утра было далеко!

Вдруг раздался тихий стук в дверь, потом повторился сильнее, и голова в окне моментально исчезла.

- Сеньора Инес! - проговорил кто-то тихо у двери. - Отворите! Это я, старый ваш Цимбо!

Слова эти мигом подняли Инес с кровати! Она вскочила и одним прыжком очутилась у двери, но вдруг остановилась - а вдруг это не Цимбо, а кто-то другой, подделывающийся под него!

- Отворите, - повторил опять стоявший у двери, - я принес с собой свечу. Я услышал визг бедного Кана и понял, что здесь что-то случилось! Верная собака умерла!

Сомнения Инес исчезли при этих словах, и она отворила дверь. В ней показался цыган, держа в одной руке свечу, другой он поддерживал собаку, которую нес под мышкой. Бедное животное еще корчилось в судорогах и тяжело вздыхало. В глазах Цимбо стояли слезы.

- О! Благодарю Господа, что вы здесь, с вами мне не так страшно, - сказала Инес, ухватив старика за руку и вводя его в комнату, дверь она тут же закрыла на задвижку.

- Я спал и вдруг услышал лай Кана, а потом его визг... С ним все кончено, - проговорил со слезами Цимбо. - Посмотрите, сеньора, с какой любовью он смотрит то на вас, то на меня, как будто прощается с нами, старый, верный мой Кан! Это страшный удар для меня... Он умирает, бедняга! Я - нищий, сеньора, но отдал бы последнюю рубашку, все, что на мне, все, что имею, Лишь бы он остался жив. Восемь лет он был моим неразлучным товарищем, ходил по пятам за мной!

- А причиной его смерти стала я, выпустив его неосторожно из комнаты, когда решила сойти вниз, чтобы разбудить вас! - и Инес рассказала о том, что с ней случилось.

- Я хотел скрыть от вас, сеньора, но это ни к чему не привело; я думаю, что преследователи ваши в гостинице, что они узнали вас и пытались похитить.

- Лишь бы вы были со мной, тогда я ничего не боюсь, - сказала Инес цыгану, опустившему на пол умирающую собаку и продолжавшему ее гладить и ласкать.

Обратившись к Инес, он сказал:

- Она была вернее, надежнее всякого друга, мне было бы тяжело оставить ее одну умирать! Она помешала вашим преследователям, и они убили ее! Но это не принесет им никакой пользы!

- Чтоб не бросать бедное животное, пока оно живо, и чтоб самим не подвергаться опасности, нам лучше остаться здесь до утра, днем с нами ничего не случится!

Цимбо встал и задумался.

- Не знаю, что лучше, - сказал он наконец. - Их двое, и они сильнее нас - как они убили Кана, так убьют и меня, если мы выйдем днем, а они последуют за нами.

- Как? Вы думаете, они могут убить человека?

- О! В этом не сомневайтесь, сеньора. И, если это случится, вы погибли!

- О Господи! Это ужасно!

- Поэтому, я думаю, не лучше ли нам уйти теперь, - продолжал цыган и, отворив окно, выглянул в него, - людей не видно, а лестница здесь... Но, верно, они внизу караулят нас! Нет, нам не уйти!

- Так подождем до утра и обратимся за помощью к хозяину или к другим каким-нибудь людям, - заключила Инес, - они заступятся за нас и арестуют этих негодяев!

Цыган покачал отрицательно головой.

- На это не рассчитывайте, сеньора. Во-первых, нет никакого законного предлога арестовать их, а уж они, разумеется, отопрутся от всего! А во-вторых, ни хозяин, ни кто угодно другой не захотят вмешиваться в это дело! Вы - молодая сеньора, совершенно им неизвестная, а я всего лишь старый нищий цыган, за которого ни один человек не скажет ни одного слова!

- Но ведь они убили вашу собаку!

- Для этого они найдут себе оправдание!

- Значит, у нас нет выхода?

- Мы должны оставаться здесь и выждать удобную минуту, чтобы скрыться незаметно.

- Пожалуй, и так, ну а тогда, как вы думаете, они ничего не смогут нам сделать?

- Надеюсь, сеньора!

- Из-за меня вы сами подвергаетесь опасности, из-за меня вы лишились дорогой вам собаки, а я ничего не могу для вас сделать, только искренно, от души поблагодарить вас за защиту, за покровительство, которое вы оказываете бедной, одинокой, беспомощной девушке.

- Оставим это, сеньора. Конечно, мне жаль моей собаки, но, кто знает, долго ли бы она прожила еще, она была очень стара! Ложитесь-ка спать, сеньора, я буду вас стеречь и охранять! Вы молоды, сон необходим вам!

- Вы - добрый человек, Цимбо! Когда-то мне удастся отблагодарить вас за все, что вы для меня делаете? - сказала Инес трогательным, взволнованным голосом. Затем она прилегла и задремала.

Цимбо же отошел к окну и, пристально глядя в него, встал там неподвижно, как часовой.

Если бы, вместо того чтобы принять сторону Инес, он сговорился с ее преследователями, скольких опасностей он бы избежал, да еще и хорошую быдолю получил от награды, ожидаемой ими. А какая ему выгода оставаться и дальше быть сторожем и защитником сеньоры, которой он совсем не знает, какая выгода дальше мешать ее преследователям! Да, наконец, и может ли он спасти ее от них!

Вот мысли, которые вдруг охватили старого Цимбо, пока он смотрел в окно, а Инес спала.

XXVIII. Работник палача

Вечером, после кровавой бойни в ночлежном зале герцогини, прегонеро брел по одному из темных переулков Мадрида. Шапка его была надвинута низко на лоб, сам он, по-видимому, был погружен в глубокую думу, так как шел, ничего не замечая, не обращая ни на что внимания и тихо разговаривая сам с собой. Время от времени он делал какие-то жесты руками, но тут же быстро прятал их опять в карманы своих темных панталон.

Очевидно было, что он принял какое-то важное решение. Шел он возле самых домов, может быть, для того, чтоб укрыться в их тени от нескромных взоров прохожих.

В некотором отдалении следовали за ним два господина, плотно закутанные в темные плащи. Они, видимо, наблюдали за ним; как только он свернул в другой переулок, вслед за ним свернули и они, тихонько разговаривая между собой.

- Так ли это, полковник? - спросил один из них с выражением удивления в голосе и на лице. - Я не могу в это поверить. Мне кажется, это невозможно!

- Даю вам честное слово, принципе, что я не ошибаюсь.

- Как далеко вы дошли?

- До Логроньо, где ожидали дон Карлос и дон Альфонс, чтоб вместе с нами далее продолжать путь! Будьте уверены, принципе, Доррегарай не даст промаха, не беспокойтесь! Я слишком осторожен и, когда нужно, умею хитрить! Планы принца кажутся мне очень подозрительны и странны, особенно относительно вас, граф Кортецилла!

- Итак, чтоб вас подкупить и для большей уверенности, он сделал вас генералом?

- Да, принципе, и с правом самому набирать войска и увеличивать их по своему усмотрению; в настоящее время в моем распоряжении около четырехсот человек, которых я расположил около Логроньо, в лесу!

- И вы действительно уверены, что принц имеет планы, которые... - сказал с расстановкой Кортецилла.

- Я уверен, что принц хочет провести вас, что он не собирается жениться на графине, вашей дочери!

- Стало быть, онузнал о безрассудном поступке графини? Это невозможно, немыслимо!

- Дело совсем не в том, принципе, принц намерен жениться на принцессе Маргарите Пармской, - прошептал Доррегарай.

- Из чего вы это заключаете, генерал?

- В Логроньо у него было секретное свидание с двумя благородными иностранцами, и он долго совещался с ними!

- Кто же были эти иностранцы?

- Я сумел проникнуть в эту тайну, принципе, и могу уверенно сказать, что это были братья принцессы Маргариты, герцог Пармский и граф Барди! Между ними произошло очень важное совещание и назначено другое, они договорились встретиться по ту сторону границы.

Граф Кортецилла нахмурил брови, и взгляд его омрачился.

- В таком случае, я действительно был бы обманут, - проговорил он сквозь зубы.

- Во всяком случае, теперь вам все известно, - продолжал Доррегарай. -Гардунии все равно чрезвычайно выгоден союз с доном Карлосом, даже если предполагаемый брак не состоится!

Кортецилла, по-видимому, не разделял мнения своего товарища; сознание того, что корону отнимают, крадут у его дома, было ему нестерпимо! Душа его переполнялась горечью и раздражением, так как тщеславие его не знало границ и преобладало над всеми прочими чувствами.

- Я никак не могу поверить в возможность вашего предположения, - сказал он. - Как это может быть, чтоб после заключенного между нами письменного условия, заключенного не более как две-три недели тому назад, принц вдруг вздумал изменить свои планы и нарушить свое обязательство!

- Недалекое будущее покажет вам, принципе, ошибаюсь я или нет в своих предположениях относительно планов принца жениться на Маргарите Пармской; я убежден, что об этом давно идут переговоры между доном Карлосом и герцогом Пармским, что это задумано не вчера и не нынче.

- Стало быть, я был жертвой мистификации! Но это оскорбление, это позор для меня! - воскликнул Кортецилла глухим голосом.

- Оставьте это, принципе, вспомните об интересах Гардунии, которым мы все служим, которые должны быть для нас важнее всего прочего в этом мире, - заметил горячо Доррегарай. - Эти интересы не пострадают, если расстроится брак принца с графиней, вашей дочерью!

- Но они бы сильно выиграли, если б брак состоялся!

- Вы должны будете свыкнуться с мыслью, что он не состоится, и отложить всякие помышления о нем в сторону!

- O! Я не так скоро откажусь от этой мысли, как вы думаете, генерал!

- А если бы этого требовали интересы Гардунии? - спросил Доррегарай, наблюдая внимательно за выражением лица графа.

- Тогда, разумеется, принципе подчинится этим требованиям, - ответил граф Кортецилла, делая над собой очевидное усилие.

Он боялся или не смел, по-видимому, сознаться, что брак дочери с принцем был для него важнее интересов, о которых в таинственных выражениях говорил капитан.

- Почему вы так хотите короны для принцессы, чего вам недостает? Разве вы и без того не первейшее лицо в Испании, разве вы не всемогущий владыка, которому повинуются тысячи, десятки тысяч людей?

- Да, все это так, генерал!

- Смотрите, принципе, - заметил Доррегарай, прерывая вдруг разговор, - прегонеро свернул на прибрежную улицу!

- Мои предсказания оправдываются, - заметил граф.

- Он пошел направо, а там и находится дом палача!

- Рассказывая про вчерашний случай в доме герцогини, я заранее сказал вам, что он пойдет к палачу! А теперь я вам расскажу, почему я так решил. После моего разговора с Тобалем Царцарозой я был уверен, что он полюбопытствует узнать, кто был его тайный собеседник и непременно последует за мной.

Чтоб убедиться в своих предположениях, выйдя из дома, я спрятался поблизости. Тобаль Царцароза из дома не вышел, потому что в это время там случилось то, что я вам рассказывал и что возбудило во мне уверенность, что прегонеро, побежденный палачом, почувствует к нему сильнейшее влечение и уважение, как из-за его силы, так и из-за почтенного его ремесла, и непременно отправится его отыскивать.

- Верное заключение! Вы действительно не без основания сделались нашим принципе, граф Кортецилла, - заметил Доррегарай с непритворным удивлением.

- Это заключение немудрено было вывести, я давал лучшие доказательства своей сметливости! Прегонеро- маньяк и одержим в такой степени страстью к убийству, что, увидев кровь, становится бешеным, сумасшедшим, хотя в спокойном состоянии он человек скромный, тихий и покорный! Весьма естественно, что такой субъект, встречая человека отважного, сильного, способного удержать его во время припадка, привяжется к этому человеку, будет чувствовать к нему страшное влечение и подчинится ему вполне!

- В таком случае, прегонеро не может быть нам полезен, - заметил Доррегарай, поворачивая с графом вслед за прегонеро на прибрежную улицу.

- Почему же вы думаете, что он не может нам быть полезен, генерал?

- Если он подчинился палачу, чувствует к нему непреодолимое влечение, сможет ли он тогда поднять на него руку?

- Он подчиняется ему, он предан ему, как раб! А разве вы не знаете, что каждый раб ради сохранения своей жизни готов сбросить с себя удерживающую его цепь, что он способен при удобном случае сокрушить власть, лишающую его свободы, хотя бы власть эту он признал над собой добровольно; для этого нужно только суметь пробудить в нем инстинкт свободы и направить на это его мысли, - сказал тихо Кортецилла. - То же самое случится и с прегонеро, если только внушить ему, что он может избавиться от тяготеющей над ним власти, что он не будет дышать свободно, пока не избавится от нее, что он теперь не более чем раб, тогда как мог бы сам быть господином; ему нужно внушить, что в случае смерти палача он может занять его место и тогда свою жажду крови, свою манию, он может удовлетворять под защитой закона, что только на этом кровавом поприще он будет чувствовать себя на своем месте.

- Да, принципе, вы правы; внушив ему это, рисуя пред ним возможность такой карьеры, можно его подтолкнуть на все! Удивляюсь вашей проницательности, вашему умению извлекать из всего пользу, удивляюсь вам, принципе!.. - воскликнул опять Доррегарай. - Это, конечно, отдаст его в наши руки, и он послужит нам орудием для осуществления наших планов!

Граф Кортецилла холодно улыбнулся восторженным похвалам генерала, как будто не придавая им никакого значения и даже пренебрегая ими.

- Все это так просто, что не много нужно сообразительности, чтоб придумать, - сказал он холодно, - не более, как прямая дорога к цели, которую всякий может видеть и найти!

Разговаривая таким образом, спутники продолжали следовать за прегонеро. Он уже дошел до конца улицы, миновал последние дома и круто повернул на дорогу, которая вела ко двору палача.

Некрасива эта прибрежная местность Мансанареса - ровная, песчаная пустыня, усеянная большими камнями; тяжелое, неприятное впечатление производит она как днем, так и ночью.

С одной стороны двора палача находилось несколько старых, обломанных, полусгнивших деревьев.

Пока прегонеро шел к воротам почерневшего забора, окружавшего двор, в глубине двора показались огоньки.

Шагая за прегонеро по глубокому песку, граф Кортецилла и его спутник прервали свой разговор и несколько минут шли в глубоком молчании.

- Что теперь будет, принципе, с вашим планом? - спросил наконец Доррегарай.

- Я решил исполнить его сегодня же вечером, так как наверняка знаю, что Тобаль Царцароза через два-три часа уйдет на площадь Кабада!

- Стало быть, виселицу для Алано Тицона устроят ночью!

- Я полагаю, что нам лучше всего здесь дождаться ухода палача!

- И тогда вы сами пойдете к прегонеро?

- Нет, этого я не хочу! Вы пойдете туда, капитан!

- Я сочту за честь быть исполнителем вашего плана, принципе. Я заставлю его действовать в наших целях - и тогда завтра в Мадриде не будет палача, а значит, казнь Алано Тицона отложится! Царцароза не согласился на нашу просьбу - так пусть поплатится за свое упрямство!

- Я не беру этого на себя, - проговорил тихо Кортецилла, слегка дрожащим голосом, - не хочу подстрекать прегонеро на это дело вследствие некоторых обстоятельств, о которых должен умолчать, а потому предоставляю вам сделать это!

- Не мое дело рассуждать, принципе! Вы приказываете - я повинуюсь!

- Пойдемте туда, под деревья, дождемся ухода палача, и вы отправитесь во двор!

Граф со своим спутником направились к деревьям, а прегонеро в это время подошел к воротам и, найдя их запертыми, позвонил.

Во дворе ходили взад и вперед люди с фонарями и слышался страшный крик и шум.

На звон колокольчика один из этих людей подошел к воротам и отворил их.

Прегонеро хотел пройти мимо него.

- Ого, постойте! - вскрикнул тот. - Кто вы и что вам нужно?

- Мне нужен мастер. Где он?

Работник с изумлением смотрел на огромного человека, стоявшего перед ним, - прегонеро был выше его на целую голову.

- Зачем вам нужен мастер? - спросил он наконец великана.

- У меня к нему дело, о котором нужно переговорить наедине!

- Мастер занят, и, кроме того, уже ночь, почему вы не пришли днем?

- Значит, были причины прийти теперь, а не днем. Где мастер? Покажите мне, он знает меня.

- Он там, в доме напротив, где горит свеча, - ответил работник, указывая на известный уже нам домик, опутанный виноградными лозами.

- Бенито! Куда ты провалился? - кричали прочие работники, укладывавшие балки и веревки на большую телегу, стоявшую посреди двора. - Что там делает этот лентяй? Иди, что ли! Проклятый, вечно отлынивает от работы!

- Слышите, орут! - заметил Бенито, обращаясь к прегонеро. - Иду, иду! - закричал он потом товарищам. - Чего кричите, будто насмерть замучились работой.

- Он же еще ругает нас! Ах ты, дьявол проклятый! - воскликнули работники и пустили в ход кулаки, продолжая кричать и ругаться.

Прегонеро, не обращая внимания на драку, пошел к дому, расположенному в глубине двора.

Едва он приблизился к нему, как на крыльце показался Тобаль, быстро сошел с лестницы и, не замечая его, направился к работникам, на которых ему достаточно было прикрикнуть, чтобы они тут же успокоились. После этого он вернулся к своему жилью.

- Добрый вечер, мастер! - вдруг раздался возле него голос в темноте.

Царцароза с удивлением остановился и взглянул на гостя, явившегося перед ним так внезапно! Действительно, это могло изумить палача, так как в его дворе и днем-то посетителей не было, не то что ночью!

- Вы не узнаете меня, мастер? - спросил прегонеро, подходя ближе к Тобалю, который тут только узнал говорившего с ним человека.

- Это вы, зачем вы пришли сюда? - холодно спросил Царцароза.

- Я хотел вас видеть, мастер. Ваш образ преследует меня со вчерашнего дня, я не могу от него отделаться.

- Вы думаете, верно, что на моем дворе вы в безопасности? Прежде это было так, но нынче нет, вы ошибаетесь.

- Я пришел сюда, чтобы переговорить с вами, мастер. Выслушайте меня, только не здесь, а в доме; позвольте мне войти с вами.

- Ну, вы не очень-то приятный посетитель. Спокойнее видеть вас выходящим из дома, чем входящим в него, - ответил Царцароза недоверчиво.

- Мне кажется, вы ошибаетесь во мне, мастер! Я только не могу видеть крови. Она, проклятая, губит меня! Спросите герцогиню, может ли она пожаловаться на меня. Из меня можно веревки вить, я смирный, тихий человек, мастер! Вы, особенно вы, можете делать со мной, что хотите, вы меня победили, покорили, я теперь ваш раб.

- Но вы знаете, надеюсь, что вы - уголовный преступник?

- Вы говорите насчет вчерашних моих дел? Ну хорошо, если закон будет меня преследовать, вы можете похлопотать, чтоб меня оставили у вас.

- Зачем мне это?

- Я ожидал, что вы так скажете. Но у меня непреодолимое желание служить вам, быть у вас под рукой. Мне кажется, что здесь мои припадки не повторятся, что я излечусь от моего сумасшествия! Испытайте меня, мастер! Я чувствую страшное влечение к вам. Не отсылайте меня, это единственное место, где я могу прижиться.

- У меня достаточно работников, полный комплект, мне некуда вас взять.

- Я не хочу никакого вознаграждения, я буду даром служить вам, пока не освободится какое-нибудь место, дайте мне только угол и насущное пропитание, больше ничего не надо. Я всем буду доволен, лишь бы служить вам, быть возле вас; не найдется для меня какой-нибудь каморки, я готов спать во дворе у порога вашего дома, как собака.

- Ну, а как же быть с вашим последним делом?

- Что будет, то будет! Вы все напоминаете мне о нем, мастер...

- Потому что взять вас прежде, чем вы рассчитаетесь с судом, я не могу, мой двор не прибежище для преступников, укрывающихся от закона.

- Так вы не хотите меня взять? - спросил прегонеро.

- Я не могу этого сделать.

- Не отказывайте мне, мастер! Поверьте, вы будете мной довольны, не раскаетесь, что меня взяли; я чувствую, что только здесь я на своем месте и что только вы можете быть моим господином. Я чувствую превосходство вашей силы над собой, оно как будто давит на меня, но давление это мне не тягостно, я не страдаю от него. Я знаю, вы не понимаете моего чувства к вам, а я не могу, не умею вам его объяснить! Вы приобрели какую-то странную власть надо мной, не подчиняясь которой, вдали от вас, я не могу жить.

- Раскаялись ли вы в том, что наделали ночью?

- Это вопрос, в котором я сам себе еще не дал отчета! Представьте, что вас терзала жажда, и вы утолили ее! А я бы спросил вас, раскаиваетесь ли вы, что утолили ее? Но могли ли вы поступить иначе? Вот вопрос. Видите ли, я убегал всегда от всякого кровопролития, чтоб не видать его, но если видел, то уже не владел собой.

- Находясь при мне, вам часто придется видеть кровь, стало быть, здесь-то именно вам и не место, - сказал Царцароза.

Прегонеро задумался на минуту.

- Нет, здесь подходящее место для меня, - сказал он наконец, - я буду помогать вам, буду утолять мою жажду под защитой закона, а ваше присутствие будет удерживать мою несчастную страсть, в вашем присутствии я не дойду до бешенства! Вы будете моим учителем, моим господином. Видите ли, мастер, я боюсь вас, вот настоящая причина.

- Ну, хорошо, оставайтесь здесь до моего возвращения, я поговорю с судьями! Ночной проступок ваш может быть оправдан тем, что нищий и каменщик сами затеяли кровавую драку между собой, а вы только вмешались в нее.

- Поверьте, что они и без меня убили бы друг друга, каменщик уже хрипел, когда я пришел.

- Весьма возможно, что судьи согласятся оставить вас здесь под моим надзором, впрочем, обещать вам это наверняка я не могу!

- Благодарю вас, мастер, я буду служить вам верой и правдой, вы увидите, что прегонеро будет слушаться вас, как ребенок, только вас одного и никого более.

- Дожидайтесь здесь, на дворе, моего возвращения, я должен отправиться на площадь Кабада с моими работниками и пробуду там несколько часов. Как ваше имя?

- Меня зовут Оттоном Ромеро, мастер! Наконец-то и я стану человеком, пригодным на что-нибудь; все ведь зависит от того, на подходящем ли мы находимся месте или нет! Без вас я должен был погибнуть, мастер, потому что припадки, повторяясь, с каждым разом становятся все сильнее и сильнее, превращаются в постоянную болезнь, от которой нет уже возможности избавиться! Благодарю, благодарю вас, что вы оставляете меня у себя.

- Я вам еще ничего не обещал, вопрос этот решится только после моего возвращения домой.

- Вы не обещаете, вы делаете лучше - хотите выручить меня, помочь мне... впрочем, делайте, как хотите, мастер.

Тобаль Царцароза, на которого прегонеро произвел сильное, необыкновенное впечатление, задумчиво вошел в дом и, взяв плащ и шляпу, загасив свечи, снова вышел к прегонеро.

- Оставайтесь здесь, на дворе, - сказал он ему своим строгим, холодным тоном, - через час я вернусь.

Прегонеро остался около дома, а палач отправился к работникам, стоявшим вокруг нагруженной балками и веревками телеги, которую они успели уже подвезти к воротам. В телегу впрягли двух ослов, и вся компания выехала со двора.

Один из работников запер ворота и отправился вслед за остальными. Сильные животные медленно, с трудом тащили воз, вязнувший по ступицы в песке. Вся эта процессия отправлялась на площадь Кабада, чтобы поставить виселицу, на которой должен был быть повешен убийца и поджигатель Алано Тицон.

Прегонеро, оставшись один посреди темного, огромного двора, осмотрелся кругом, потом задумался.

- Понял ли он меня? - проговорил он тихо, сквозь зубы. - Одно из двух, или я должен ему служить, полностью подчиниться его воле, или должен освободиться от страха, который он мне внушает, то есть освободиться от него самого! Было бы лучше для нас обоих, если б он выбрал первое. Пока я не знал его, чувство страха, боязни, это невыносимое, ужасное чувство было неведомо мне; оно так мучительно, что жить с ним невозможно и нужно избавиться от него во что бы то ни стало!

- Итак, я работник палача! - прошептал он спустя некоторое время, расхаживая по двору. - Оставаться и дальше в ночлежке - дело неподходящее. Ее, конечно, и без моей проделки закрыли бы. Работник, помощник палача! Это нравится мне. А если он не возьмет меня? Ах, это было бы ужасно! Меня бы постоянно тянуло и тянуло сюда, как нынче тянуло и влекло. Он первый осилил и укротил меня, первый связал меня, вот почему я чувствую такую тягу к нему и одновременно - страх! Гм, прегонеро, подумай хорошенько, ведь скорее ты боишься себя самого, а не Царцарозу?

В этот самый момент разговор его с самим собой был прерван внезапно раздавшимся стуком в ворота.

Прегонеро был один во дворе и не знал, что ему делать, отворить или нет? Откликнуться или молчать? "Ведь ты - работник палача, - сказал он сам себе, - твое, стало быть, дело узнать, кто там. Пожалуй, еще кто-нибудь из них воротился с дороги, забыв захватить что-нибудь нужное для виселицы".

Стук усилился.

- Имейте же терпение, не ломитесь так! - воскликнул прегонеро. - Иду ведь уже!

Он приблизился к воротам.

- Кто там? - спросил он, не решаясь еще отворить их.

- Отворяйте, что ли! - закричал голос снаружи. - Дома ли Царцароза?

- Нет, сеньор, вы найдете его на площади Кабада, у виселицы, - ответил прегонеро.

- Благодарю вас, я не охотник до подобных вещей. Но, скажите, пожалуйста, не вы ли прегонеро?

Этот вопрос так смутил нового работника палача, что он изменился в лице, глаза почти выкатились из орбит, ноздри широко раздулись. "Что за чудо, - подумал он, - верно, сыщик. Уж не сам ли Царцароза прислал его сюда? Ведь, кроме него, никто не знает, что я здесь. Скверная шутка!"

- Отворите, прегонеро, - продолжал посетитель, - не опасайтесь, я один-одинехонек и зла вам никакого не сделаю, я не сыщик, бояться меня вам нечего! - последние слова он произнес со смехом.

- Кто же вы? - спросил прегонеро.

- Имени моего вы не знаете, стало быть, если я вам и скажу его, это ничего не даст. Могу вас только уверить в одном, что я ваш друг!

- Мой друг? Очень любопытно было бы мне узнать вас! Но я уверен, что вы совсем незнакомый мне человек!

- Я вам принес доказательство того, что я ваш друг, а чтоб вы не сомневались, что я вас знаю, могу сказать, что в ночлежке герцогини была пролита человеческая кровь.

- Как, вы знаете это!

- Стало быть, знаю, если говорю. Откройте же ворота, прегонеро. Клянусь святым Франциско, что я не сыщик, не полицейский и пришел вовсе не за тем, чтобы арестовать вас.

- Вы напрасно думаете, сеньор, что я боюсь вас или кого бы то ни было. Я никого на свете не боюсь, кроме одного человека, - ответил прегонеро, отворяя ворота.

Доррегарай, плотно закутанный в плащ и в надвинутой на глаза шляпе, вошел на двор.

- Заприте ворота и идите за мной. Мне нужно с вами поговорить, а чтоб нам никто не помешал, посмотрите, все ли ходы заперты.

Прегонеро исполнил приказание незнакомца и последовал за ним, внимательно его рассматривая, наконец покачал головой, очевидно, удивляясь, что этот человек, которого он никогда прежде не видел, как он вполне теперь убедился, знал, однако, не только его самого, но и то, что случилось прошлой ночью в ночлежке.

- То, о чем я хочу говорить с вами и что привело меня сюда, гораздо важнее для вас, чем для меня, - сказал Доррегарай дружеским, доверительным тоном. - Из моих слов вы поймете сами, что я истинный друг ваш, хотя пока и не верите этому.

- Слова о дружбе делают меня недоверчивым, сеньор!

- Вы правы в этом отношении. Но нет правил без исключений. Если уж вы не верите, что я просто хочу оказать вам дружескую услугу, то должны поверить, если я скажу, что хочу оказать вам ее для собственной выгоды.

- Во всяком случае, скажите, что вас привело сюда, тогда я вам отвечу, верю ли я в вашу дружбу!

- Вы здесь не в безопасности, прегонеро!

- Вы думаете, что палач меня выдаст?

- Не сегодня, так как теперь у него много дела, но завтра - да, даю вам слово!

- Вы говорите, как будто знаете наверняка, что так оно и будет.

- Верьте моему слову! Если вы усомнитесь в моем предсказании, вы погибли, - продолжал горячо Доррегарай. - Говорю вам, берегитесь! Почему вы пришли сюда? Потому что вас тянуло, влекло сюда, потому что вы удивляетесь силе, мужеству и отваге палача, потому что вам нравится его ремесло! Главная же причина вашего неодолимого влечения к нему заключается в том, что он победил, взнуздал вас вчера.

- Может быть, вы отчасти правы, сеньор!

- Я вам больше скажу, прегонеро, вы хотите служить у него, служить ему, не так ли? Вы предложили ему быть его рабом?

- Откуда вы все это знаете?

- Как видите, знаю, и скоро убедитесь, надеюсь, что я желаю вам добра! Вы не только уважаете Тобаля, но боитесь его.

- Кто вам сказал это, сеньор? - воскликнул запальчиво прегонеро. - Я не боюсь никого на свете!

- Я лучше вас знаю, друг мой, что вы боитесь палача, потому что он дал вам почувствовать свою силу - и физическую, и силу воли, и ума! Вас влекло сюда еще одно обстоятельство: мысль, что здесь вы можете безнаказанно проливать кровь; и сознайтесь, что эта мысль доставляет вам величайшее наслаждение! Слушайте дальше. Вы хотите сделаться рабом, работником палача, хотите видеть, как он исполняет свое дело, хотите стоять возле него, когда он поднимет свой острый, сверкающий топор и потом ловко отсечет им голову от туловища осужденного, хотите упиваться зрелищем потоков крови, текущей с подмостков!

Глаза прегонеро страшно сверкнули. Доррегарай заметил это и продолжал:

- Но вы - работник, раб, вы только присутствуете, но наслаждение от выполнения кровавой операции достается палачу! Не завиднее ли эта доля вашей? Не приятнее ли вам было бы самому встать на это место, самому сделаться мастером? Представьте себе, с каким наслаждением вы бы взмахивали топором и играючи рубили головы, проливали бы кровь - и, заметьте, безнаказанно, под защитой самого закона! Не правда ли, хорошо было бы вам получить эту должность? Подумайте, какой мощный, славный палач вышел бы из вас! Все смотрели бы на вас с восторгом и удивлением! А как бы это успокоило вашу страсть, утолило бы вашу жажду! Жертвами вашими были бы не невинные люди, а осужденные самим законом! Сколько потоков крови пролилось бы под вашим топором, из-под ваших рук!

- Да... да, вы правы, сеньор, это должно доставлять удивительное наслаждение! О, хорошо быть мастером, вы правы! - сказал прегонеро прерывающимся от волнения голосом.

- Место палача - это ваше место! Место же его работника, его раба, вечно находящегося в страхе, вечно трепещущего перед ним, - нет, прегонеро, это будет не жизнь, но каторга, мученье! От этого ига, от его власти над вами вы должны избавиться во что бы то ни стало!

- Да, сеньор, я бы рад был, но как? Я не могу преодолеть в себе это чувство!

- Вы можете убить одним ударом обоих зайцев, - вкрадчиво заметил Доррегарай, - можете одним ударом освободиться от вашего страха и получить место мадридского палача - все это возможно в случае смерти Царцарозы!

Прегонеро взглянул изумленными глазами на говорившего.

- В случае смерти Царцарозы? - спросил он.

- Да, если вы поможете ему умереть!

- Вы, верно, сам сатана, сеньор! Да, недаром говорят, что дьявол все еще ходит по земле, - пробормотал со злостью прегонеро, устремляя пытливый взор на искусителя.

Доррегарай засмеялся, но смех звучал принужденно.

- Так-то вы благодарите меня за мой совет? - спросил он. - Помните, что ваша судьба - в ваших собственных руках! Если вы не примете решения нынешней же ночью, Царцароза может передать вас в руки правосудия завтра, да он и сделает это наверняка, я вам ручаюсь, я знаю его хорошо! Ему нравится разыгрывать из себя честного человека, и будьте уверены, что он наведет на ваш след сыщиков и выдаст вас!

- И вы думаете, что я?..

- Я думаю, что вы должны его предупредить! Кроме меня,, никто не знает, что вы здесь! Освободитесь от него одним ударом - и дело с концом. Как только его не станет, я обещаю вам, что; вы будете на его месте. Все зависит от вас! Минута твердой решимости, один хороший удар - и дело кончено... Вы достигаете желанной цели! Донесите высшей власти о кровопролитии в ночлежке, говорите, что слышали о смерти палача, и проситесь на его место! Ваша сила, ваши руки, ноги - достаточная рекомендация для этой должности. Когда вы встанете на подмостках этого театра, публика придет в восторг при виде вашей мощной, атлетической фигуры. Подумайте хорошенько о моем совете, прегонеро, но не раздумывайте слишком долго, а то ваша участь решится иначе, и тогда будет поздно!

Доррегарай устремил проницательный, испытующий взгляд на своего собеседника и заметил, что слова его не пропали даром; лицо прегонеро сильно изменилось и приняло совсем другое выражение, он дико смотрел вперед, глаза искрились зловещим блеском, мышцы лица и шеи подергивались.

- Теперь выпустите меня, - сказал Доррегарай, - и приготовьтесь очистить себе дорогу! Через часЦарцароза возвратится!

Прегонеро ничего не отвечал, как во сне следовал он за незнакомцем, нарисовавшим ему такой завидный план и указавшим возможность осуществить его. Ужас перед исполнением этого плана ослабевал в ярком блеске его последствий.

- Не теряйте даром нынешней ночи! Завтра будет поздно, - сказал искуситель, выходя из ворот. - Он продаст вас, вы увидите это, если не предупредите его! Сопоставьте ваше теперешнее положение раба под игом вечного страха с положением, ожидающим вас, если у вас хватит решимости удалить с дороги препятствие! Завтра же утром вы могли бы уже занять вакантное место палача, достичь всех ваших желаний!

XXIX. На лобном месте Мадрида

В начале девятнадцатого столетия площадь Кабада была уже местом казни. Там, где воздвигался эшафот, было пролито столько крови, что земля на несколько аршин в глубину была пропитана ею.

Пьеро, обессмертивший свое имя славной борьбой за свободу Испании, погиб тоже на этой площади от руки палача. Рассказывают, что когда по улицам Мадрида вели этого благородного человека, привязанного к хвосту осла, то народ громко радовался казни одного из лучших людей своей отчизны, приветствуя ее рукоплесканиями и криками одобрения. Только несколько лет спустя понял он свое печальное заблуждение, понял, что рукоплескал смерти своего лучшего, вернейшего друга! Перед казнью палач, отвязав благородного Пьеро от хвоста животного, не преминул отпустить кучу ругательств в его адрес. Топча его ногами, он воскликнул:

- Наконец-то ты, проповедник свободы, чертов сын, попался мне в руки, теперь ты поплатишься за все свои дела!

И поборник свободы и просвещения умер смертью злодея!

Вообще, с лобным местом Мадрида связаны воспоминания о тысячах жертв варварского невежества и грубого деспотизма, обагривших его своей кровью.

В прежние времена в Испании был обычай осужденных на смерть через повешение привозить на место казни на осле, которому обрезали уши, теперь обычай этот забыт, и привозят их обычно на позорной колеснице или же просто приводят под стражей.

В прошлой главе мы уже рассказали, что Тобаль Царцароза под покровом ночи отправился со своими работниками на площадь Кабада, чтоб поставить виселицу, на которой утром должен был быть повешен Алано Тицон.

Он не признался в преступлениях, в которых его обвиняли, никакие пытки не заставили его признаться, однако в мадридских кругах ходили слухи, что Алано Тицон принадлежал к очень многочисленному тайному обществу, которых в Испании и до того было много, а теперь стало еще больше, так как этому способствовали страшные беспорядки, творимые на севере бандами кар-листов, и разделение всего народа на партии.

Алано Тицон, не уличенный в преступлениях, а только подозреваемый в них, был приговорен, однако, к казни через повешение именно из-за слухов о его участии в тайном обществе, этой казнью правительство хотело запугать других! Единственные показания против него заключались в том, что его неоднократно видели в местах, где производились поджоги, и только на основании этих данных он был приговорен к виселице.

Итак, ночью началась работа на площади Кабада, работники палача в красных рубахах с засученными рукавами вырыли посреди площади три ямы и укрепили в них столбы. Глухо раздавались удары молотов, жалобно визжала пила в ночной тишине; прохожие останавливались на минуту, крестились и быстро шли прочь от неприятного места. Только немногие останавливались у забора, за которым кипела работа, и сквозь щели смотрели на возведение эшафота.

Поверх столбов были положены поперечные балки, посреди одной из них был ввернут железный крюк.

В первом часу ночи работа была окончена. Лестница, веревки и пила остались под виселицей, а работники со своей телегой отправились в обратный путь. Царцароза, строго осмотрев виселицу и убедившись в ее прочности, тоже направился домой.

Он обогнал своих работников и раньше них пришел к своему мрачному, пустынному двору.

Отворив ворота, он оставил их незапертыми и, войдя, осмотрелся кругом, очевидно, отыскивая оставленного им на дворе прегонеро, которым он интересовался больше, чем можно было бы заключить из его разговора с последним.

Не видя его нигде, он стал уже думать, что тот ушел. Это его удивило и озадачило; в раздумье посмотрев еще раз во все стороны, он поднялся на крыльцо и, отперев дверь, скрылся в темных своих комнатах.

Но, очевидно, он беспокоился, потому что через некоторое время вышел опять во двор и, еще пристальнее осмотревшись кругом, пошел искать по всем углам прегонеро. Чем это было продиктовано - желанием удостовериться в уходе последнего, недоверием к нему или просто участием, живым интересом к этому человеку - он не мог себе объяснить, но только был взволнован и долго ходил по двору, продолжая искать его в темноте, в которой, впрочем, проницательный взор палача очень хорошо все различал.

Вдруг он открыл предмет своих поисков возле самой лестницы своего домика, где прегонеро лежал, зарывшись в виноградные листья и плотно прижавшись к стене.

Царцароза подошел к нему, внимательно посмотрел, прислушался к его дыханию и убедился, что он спит крепким сном. По-видимому, палач был доволен своим открытием. Заметив, что работники все привели в порядок, а сами отправились в сарай, находившийся позади дома, он возвратился потихоньку к себе.

Тобаль Царцароза никогда не запирался на ночь, так и теперь, войдя в переднюю, уже известную нам, он оставил наружную дверь незапертой и прямо отправился в свой маленький кабинет, служивший ему и спальней.

Эта маленькая комната носила тот же отпечаток простоты вкусов хозяина, как и все прочее в доме. Постель состояла из твердого, жесткого матраца и грубого одеяла. Сын герцогини приучил себя к суровой жизни, он мог выносить всякие лишения и не позволял себе никакого комфорта, никакой роскоши. К уединению он тоже привык, привык жить отдельно от человеческого общества, он не искал его, не нуждался в людях, не особенно любил их, но и ненависти к ним не питал.

Погасив свечу, он лег в свою жесткую постель.

На дворе все было тихо. Как ему, так и его работникам оставалось мало времени для отдыха, рано утром они должны были быть опять на площади Кабада.

Но палачу, против обыкновения, не спалось почему-то в эту ночь, он лежал и думал. Вдруг ему показалось, что на дворе что-то скрипнуло, как будто хрустнул песок у кого-то под ногой, звук этот повторился на крыльце.

Палач не двигался, однако продолжал прислушиваться. Но больше ничего не было слышно, стояла мертвая тишина.

Может быть, он не обратил бы внимания на этот легкий, почти неуловимый звук, если б не помнил о присутствии прегонеро возле его дома.

Наконец ему надоело лежать без сна, и он решил встать и дождаться утра не в постели, а на ногах; вдруг в эту самую минуту ему показалось, что отворилась дверь в переднюю с крыльца.

Царцароза знал, что ночью люди часто ошибаются, им может послышаться или привидеться то, чего вовсе нет; он не встал и продолжал прислушиваться. Вскоре он убедился, что дверь действительно открылась, так как потянуло свежим, холодным воздухом.

- Не ветер ли открыл ее? - думал он. - Да нет, это невозможно, на дворе тихо, ни ветра, ни даже шелеста листьев не слыхать.

Наконец в передней послышались шаги, дверь из нее в спальню была открыта, но из-за виноградных листьев, закрывавших окно, было так темно, что невозможно было ничего разобрать. Сомнений не оставалось, кто-то тихо крался через переднюю к его двери!

Наконец на пороге показалась фигура таких огромных размеров, что, несмотря на темноту, Царцароза сумел ее различить.

"У меня нет, - подумал он, - ни одного работника такого огромного роста!"

С напряженным вниманием он ждал, что будет дальше.

В это самое время в спальню проник первый слабый луч утренней зари. Это произвело, по-видимому, неожиданное впечатление на прегонеро, он отступил назад.

Царцароза, заметив в его руке топор, который тот достал из сарая, притворился спящим.

Прегонеро опять сделал шаг к постели, страсть к убийству, пробужденная в нем искусителем, вспыхнула вновь. Но вдруг он одолел ее, отшвырнул топор в сторону и бросился на колени перед постелью.

- Проснитесь, мастер, - воскликнул он, - проснитесь! Я должен вам сознаться, что привело меня к вашему ложу! Я хотел убить вас, чтоб освободиться от вашего влияния надо мной, но нет, не могу, не в силах! Делайте со мной, что хотите, кончено, вы покорили, поработили меня!

- Зачем ты пришел сюда? Что тебе нужно? - спросил Тобаль Царцароза, притворяясь, как будто он ничего не видел и не понимает, что происходит вокруг него.

- Я хотел вас убить, потому что сюда ночью приходил один незнакомец и уверял меня, что если я это сделаю, то отделаюсь от чувства страха перед вами и займу ваше место, вот я и пришел с топором, но мне показалось, как будто я сам себя хочу убить, я и бросил его в сторону, мастер! Простите меня! Теперь отдаю в ваши руки свою жизнь.

- Чудной ты, странный человек, - сказал Царцароза, - сначала ты хочешь убить меня, потом падаешь в ноги, каешься, как перед Богом! Странного помощника послала мне судьба!

- Не отталкивайте меня, мастер!

- Да будет так, оставайся! - сказал он, наконец, после краткого раздумья. - Попробую, что из тебя выйдет!

- Благодарю вас! Я не дам вам повода раскаяться в вашем поступке, мастер!

Пока эта сцена происходила в доме палача, площадь казни начала оживляться. Много любопытных спешило туда, чтоб не пропустить интересного зрелища и занять получше места; между ними были и женщины, в подобных случаях не уступавшие в любопытстве мужчинам.

Замечательно было то обстоятельство, что несколько сотен человек, все в темных плащах и шляпах, в кавалерийских сапогах, окружили эшафот со всех сторон. Некоторые из них разговаривали между собой, другие же, по-видимому, не знали друг друга. Между ними были, впрочем, и рабочие, и девушки, и другие любопытные, возле домов стояли даже экипажи, в которых сидели господа, тоже желавшие посмотреть казнь. На крышах и в окнах домов, окружающих площадь, зрители прибывали с каждой минутой, наконец вся площадь покрылась сплошной массой народа. От кружка стоявших вокруг эшафота людей в темных плащах с примешавшимися к ним работниками палача к узкому переулку, который выходил на площадь, потянулись два ряда людей в тех же костюмах; между этими двумя рядами оставался узкий проход вроде коридора. Впрочем, никто не обращал внимания на это Обстоятельство, которое, если и заметить, можно было отнести к простой случайности.

Назначенный час приближался, полицейские агенты хлопотали и суетились вокруг эшафота, пытаясь осадить назад толпу, подступавшую все ближе и ближе к нему.

Раздался, наконец, заунывный звон колокола, возвещавший о приближении процессии.

Вдруг в толпе разнесся слух, что палач был убит ночью. Известие это произвело сильное впечатление, со всех сторон раздались голоса:

- Стало быть, казнь будет отложена! - говорил один.

- Не может быть! Не должно этого быть! - восклицали другие.

- Он должен быть повешен, можно и без Вермудеца обойтись! Другой может сделать это!

- Не напрасно же мы пришли сюда, - кричал громче других один толстый погонщик вьючных ослов, - пришли смотреть на казнь, так и давай нам ее!

- Мы не позволим себя дурачить, - вторил ему краснорожий шалопай с распухшим от пьянства лицом, - что же мы, потеряем нынешний день напрасно? Ведь мы бросили работу для того, чтобы посмотреть, как он будет тут мотаться!

- Тихо, идет процессия! - вдруг пронеслось в толпе, и все поднялись на цыпочки, чтобы видеть лучше.

- Да он не умер, это ложь, он жив! - раздавалось со всех сторон и передавалось из уст в уста с неимоверной быстротой.

- Видишь, идет с каким гордым видом, уверен, что добыча не уйдет от него!

- Посмотрите, какой красавец! Еще выше Вермудеца!

- Как его зовут?

- Христобаль Царцароза!

Процессия медленно продвигалась вперед среди густой толпы, с трудом раздвигаемой полицейскими агентами.

Против обыкновения, не было военной команды для водворения порядка, потому ли, что не ожидали, чтоб в столь ранний час собралась такая масса людей, или рассчитывали, что достаточно будет одной полиции, только расчет оказался неверен, и давка была страшная.

Алано Тицон, осужденный на смерть через повешение, был маленький человечек, лет двадцати, не более, он шел с поникшей головой между несколькими монахами. Перед ним шли тюремный священник и судья, позади палач, за которым следовали, не отставая ни на шаг, двое его работников. Кандалы были сняты с осужденного.

Проходя сквозь толпу, он украдкой бросал взгляд то в ту, то в другую сторону, как будто искал кого-то в толпе, потом быстро опять опускал голову. Страх и ожидание смерти, по-видимому, сильно на него подействовали - он был бледен и худ, как мертвец. Глядя на него, трудно было поверить, что он способен на злодеяния, в которых его обвиняли.

Наконец под заунывный звон колокола процессия приблизилась к виселице. Работники палача приставили к балке с крюком лестницу, и один из них, взобравшись по ней, прикрепил к этому крюку толстую веревку с завязанной на ней глухой петлей.

Судья передал палачу бумагу, заключавшую в себе приговор.

Толпа как будто замерла от ожидания, гробовое молчание царило кругом, все взоры были обращены на мощную фигуру палача и на маленькую, невзрачную фигурку преступника, который с безразличным видом слушал напутствия монахов и с очевидной неохотой преклонял вместе с ними колена для предсмертного покаяния и молитвы.

Когда, наконец, судья и прочие люди этой процессии отошли в сторону, передав осужденного в руки палача, и последний пробовал уже прочность петли, намереваясь накинуть ее на шею своей жертвы, толпа вдруг заволновалась, какое-то движение произошло в ней, и помощники Царцарозы схватили Алано Тицона еще крепче; н а краю площади раздались крики: "Пожар, пожар!" Одновременно с этими возгласами действительно из окон и из труб какого-то дома повалили густые, черные клубы дыма.

В тот же момент все, стоявшие под виселицей и вблизи нее, были окружены цепью людей и так тесно зажаты этим кольцом, что вскоре все пустое пространство под виселицей заполнила плотная масса народа, давившего друг друга.

На площади из-за пожара началась неразбериха, поднялся страшный шум; под виселицей тоже закричали, завязалась драка, большинство находившихся тут людей не понимало, что происходит, из-за чего эта драка и этот гвалт.

Сумятица была страшная; осужденного вырвали из рук палачей, набросили на него плащ и шляпу, какие-то люди окружили его и быстро вывели из этой давки. Он бросился бежать между описанными прежде двумя шеренгами, образовавшими проход, прямо в узкий переулок, выходивший на площадь; между тем преследователи, бросившиеся было вслед за ним, не могли прорваться сквозь толпу, и когда раздались крики, что преступник бежал, множество людей начало кидаться в разные стороны, чтобы отыскать его, но того и след простыл, никто не мог сказать даже, в какую сторону он побежал, так как в плаще и шляпе он ничем уже не выделялся из толпы.

Работники палача, полицейские агенты и чиновники, сам судья пытались задержать людей, ближайших к виселице, обвиняя их в освобождении преступника, но и они в общей суматохе терялись в толпе, на их месте появлялись новые, не хотевшие слушать никаких обвинений, да и действительно не имевшие никакого отношения к тому, что случилось, многие из них вступили в драку с представителями законной власти, пытавшимися схватить их и привлечь к ответственности. Схватка эта приняла, наконец, такие размеры, что на помощь правительственным агентам явилась военная команда. При появлении на площади штыков толпа вдруг начала быстро редеть, и военной силе пришлось защищать полицию и чиновников от невинных граждан и рабочих, ввязавшихся с ними в драку; будучи арестованы военной командой, эти люди представили ясные доказательства своей непричастности к делу освобождения Алано Тицона.

Тобаль Царцароза и один из его работников были ранены во время схватки.

XXX. Обманутый предатель

Возвратимся теперь к Инес, которая, как мы уже сказали, задремала, когда цыган остался у нее в комнате. В нем она не сомневалась, хотя и не отдавала себе отчета, почему так поверила в его доброе расположение, в его бескорыстную заботу о ней; это было тем более непонятно, что цыгане вообще известны как люди, готовые всегда предать ближнего ради личной выгоды.

Это мнение о них должно было оправдаться и теперь.

Старый Цимбо, лишившийся своей собаки из-за молодой сеньоры, за защиту которой он не предвидел никакого вознаграждения, лишь убедился, что опасности и неудачи уже начались, решил, стоя у окна и раздумывая обо всем случившемся, отступиться от роли покровителя и защитника.

"Ради чего, - рассуждал он сам с собой, - буду я накликать на себя беды и напасти! Пожалуй, дорого еще придется поплатиться за это глупое покровительство. Взялся защищать чужую, неизвестную мне девушку, которой грозит только одно - что ее отвезут назад в Мадрид, мне-то придется похуже, если я не отступлюсь от своей глупой затеи.

Да и долго ли я смогу охранять и защищать ее, когда там двое преследователей! Не умнее ли будет с моей стороны выдать ее им да получить от них за это какое-нибудь вознаграждение. По крайней мере, можно будет считать, что я не даром лишился своей собаки, и спокойно отправиться к родному табору. С ней тоже ничего не случится дурного, отвезут ее в Мадрид. Да и что мне до нее? Передам ее им, возьму денежки - и дело с концом".

Он находил вполне естественным, что извлечет выгоду из своего предательства, и нимало не задумывался об этом.

Что до обещания, которое он ей дал, так не в принципах цыган заботиться об обещаниях, которые они всегда готовы нарушить при первом удобном случае!

"Нет, будет, - сказал он сам себе, вспоминая с сердечным горем о своей убитой собаке, - я и так пострадал!" Он тихо направился к двери, охваченный нетерпением поскорей исполнить свое решение.

Услыхав его шаги, Инес вдруг проснулась. С испугом она осмотрелась кругом, будто находясь под впечатлением тяжелого сна.

- Это вы! Как, вы хотите уйти? - спросила она взволнованным голосом.

Цимбо невольно остановился при этом вопросе.

- Вы хотите оставить меня, - продолжала она, - хотите отдать меня моим преследователям? Нет, нет, этого быть не может, вы не можете так поступить.

- Будьте спокойны, сеньора, спите, не опасайтесь ничего, все тихо кругом. Я хочу только посмотреть, не сможем ли мы пройти, - ответил старый Цимбо.

Инес посмотрела на него и замолчала, какой-то внутренний голос подсказывал ей, что Цимбо хочет предать ее, что она погибла.

- Так вы действительно уходите, вы оставляете меня одну? - спросила она замирающим от страха голосом.

- Если вы боитесь остаться, заприте за мной дверь, сеньора. Я хочу только посмотреть, не сможем ли мы уйти, чтоб нас никто не видел. Скоро утро, тогда труднее будет выбраться незамеченными, - прошептал цыган успокаивающим тоном.

- Он уходит, - еле слышно прошептала Инес, - но он не предаст меня, этого не может быть, нет, тысячу раз нет! Не был ли он так долго моим верным защитником! Хоть я и не могу заплатить ему за его услугу, но он не оставит меня! Я должна доверять ему!

Цимбо тихонько отворил дверь, скользнул в нее и скрылся в темном коридоре.

Она явственно слышала его шаги, слышала, как, подойдя к лестнице, он вдруг остановился, а потом начал осторожно спускаться вниз.

О! Какой длинной казалась эта ужасная ночь, а ей все еще не видно было конца.

Инес поднялась со своей постели, чтобы запереть дверь. Подойдя к ней, она услышала шепот внизу у лестницы и высунула голову в коридор, стараясь подслушать тихий разговор. Она поняла только, что говорили трое, слова же их не долетали до нее. Мучительное сомнение овладело ею, неужто Цимбо и впрямь решился предать ее! При этой мысли она вся задрожала, но тут же взяла себя в руки: она должна проверить это. Тихими, неслышными шагами вышла она в коридор и подкралась к лестнице, тут она ясно услышала разговор, происходивший внизу.

Цимбо, голос которого она сразу узнала, произнес почти шепотом:

- Она запрется в своей комнате и пробудет там до утра, так она не уйдет от вас. Вы возьмете ее и увезете в Мадрид.

Инес побледнела, Цимбо действительно предал ее.

- Не забудь, - возразил другой голос, - что мы взяли бы ее и без тебя.

- Как бы там ни было, я все-таки надеюсь, что вы и мне выделите что-нибудь из ваших барышей. Вспомните, что я ведь лишился своей собаки, - возразил Цимбо.

- Ты был бы дурак, - вмешался третий голос, принадлежавший Фрацко, - если бы не взял хорошего куша, вызвавшись быть ее проводником! Ведь она графиня!

- Я ничего не получил, тогда как вы за эту добычу получите несколько тысяч реалов.

- Кто это сказал тебе?

- Бросьте спорить, - сказал Цимбо, - я знаю это. Из своих тысяч можете, я думаю, уделить мне сотню за то, что выдаю ее вам без всяких хлопот, без всякого шума.

- Как думаешь, Фрацко? - спросил Рамон своего товарища. - Должны мы ему дать сколько-нибудь или нет?

- Она еще не в наших руках, - ответил тот потихоньку, - подожди до завтра, возьмем ее, так и тебе дадим, никто же не платит зря денег.

- Я полагаю, что предложил вам верное средство взять ее. Это все равно, что она уже в ваших руках.

- Ведь тебе, я думаю, старик, не трудно подождать до утра, - заметил Фрацко, - тогда и дадим тебе, как только устроим дело.

- Фрацко прав, - подтвердил Рамон, - дождемся дня, и если она попадет нам в руки, ну, тогда и тебе будет награда.

Итак, Цимбо действительно предатель, сомнений больше не оставалось. Инес дрожала от страха. "Теперь, - думала она, - все кончено, я пропала".

Внизу ее преследователи продолжали торговаться со старым цыганом. Что оставалось делать бедной Инес? Неслышно вернулась она в свою комнату и осторожно заперла за собой дверь.

В это время взгляд ее упал на окно, возле которого все еще стояла лестница; цыган же продолжал торговаться с ее преследователями.

Инес решилась на отчаянный шаг. Она быстро подбежала к окну и открыла его. На дворе было тихо и пустынно. "Воспользуюсь этой минутой", - мелькнуло у нее в голове.

И тут в коридоре послышались шаги старого Цимбо. Медлить было нельзя. Она вспрыгнула на подоконник и вылезла в окно. Ее попытка должна была удаться, сыщики, судя по всему, были в коридоре, наверху, вместе с Цимбо. Она прикрыла за собой окно и, благополучно спустившись по лестнице на двор, бросилась к деревьям и скоро исчезла за ними.

Старый предатель стоял у ее двери с Фрацко и Ра-моном и тихо стучался. В комнате никто не отзывался на этот стук. Цимбо постучал сильнее.

- Откройте, сеньора! - воскликнул он наконец. - Это я, Цимбо, цыган!

- Не открывает, - прошептал Рамон, - что бы это значило? Не заметила ли чего-нибудь?

- Что бы она могла заметить? - сказал Фрацко. - Стучи громче, - добавил он, обращаясь к цыгану.

- Верно, заснула, - заметил последний, - она ведь очень измучилась, - и принялся стучать громче.

Когда и на этот стук ответа не последовало, Рамон забеспокоился.

- Что там с ней случилось? - сказал он шепотом. - Что стучать, надо надавить хорошенько на дверь. Времени у нас немного.

- Не может быть, чтоб она так крепко заснула, наверное, просто боится отпереть, - заметил цыган. - Сеньора, отворите, это я! - сказал он погромче.

- Я начинаю думать, что ты, старая лисица, нарочно держишь нас здесь! - воскликнул злобно Фрацко. - В комнате никого не слышно. Пусти-ка меня, я открою.

Он оттолкнул Цимбо и Района и всей тяжестью навалился на старую, плохонькую дверь, поднажал - и она отворилась с громким треском. Все трое вошли в маленькую комнатку.

Рамон и Фрацко сразу увидели, что в ней никого нет.

- Что же это такое, где она? Никого нет, кроме дохлой собаки, - проговорил с яростью Фрацко, указывая на Кана.

- Она ушла, - пробормотал Рамон. Цыган осмотрел все углы, заглянул под кровать, он не мог прийти в себя от изумления.

Фрацко посмотрел на него недоверчиво.

- Куда же делась графиня? - спросил он, обращаясь к нему. - Ты ведь хотел нам выдать ее, старая каналья!

- Ах ты, мошенник! Хотел деньги взять с нас вперед, да и удрать небось!

- Ну смотри, с нами шутки плохи. Говори, где графиня? - угрожающе воскликнул Фрацко. - Куда ты ее дел?

Цимбо стоял, окаменев от изумления.

- Ничего не понимаю. Это какое-то чудо! - проворчал он сквозь зубы.

- Я выбью из твоей головы это чудо, старый черт! - произнес Фрацко с яростью, толкнув старика к порогу. - Так ты вздумал обмануть нас! Ты хотел взять с нас деньги, да нас же после на смех поднять! Не так мы глупы, как ты думал!

- Говори же, где сеньора? - воскликнул Рамон, так треснув Цимбо кулаком, что у того потемнело в глазах. - Куда ты ее спрятал, признавайся?

- Признавайся сейчас же! - прошипел Фрацко, сбив старого предателя с ног. - Говори, где графиня?

- Не знаю, сеньоры, клянусь, что не знаю! Она была здесь, когда я пошел к вам.

- Так мы и поверили тебе, цыганская рожа, - сказал Рамон, - знаем мы ваше отродье, всякого проведете, всякого норовите надуть! Сто реалов хотел стянуть. Нет, постой, брат, ты у меня за это поплатишься!

- Смилуйтесь, сеньоры, клянусь вам всеми святыми, Богом клянусь, что не знаю, куда она подевалась.

- Да разве для вашего цыганского племени есть что-нибудь святое? Смотри-ка, вздумал шутки шутить. Знаем мы, что значит цыганская клятва, - заметил Рамон, продолжая осматриваться в комнате.

- Она спустилась в окно! - вдруг воскликнул Фрацко, отворяя его. - Пока он болтал там с нами внизу, она преспокойно спустилась вниз и убежала.

- Так, так, ты прав, - согласился Рамон. - Надо поторопиться, чтобы не упустить ее.

И оба торопливо начали спускаться через окно.

Цимбо был радехонек, что они отвязались от него. Но едва они скрылись, как в коридоре послышались шаги, там кто-то страшно ругался и кричал.

Это был хозяин, который, услышав наверху шум, позвал своего конюха и пошел узнавать, что случилось. В одной руке он нес фонарь, а в другой плетку.

- Что это за компания наверху?! - восклицал он, идя по коридору. - Шум какой подняли среди ночи! Ах, черти, дверь изломали мне! - закричал он еще громче.

Старый Цимбо поднялся с жалобной миной.

- Они выскочили туда, - сказал он, указывая на открытое окно.

- Да, это настоящие разбойники! - крикнул хозяин. - А все виновата эта сволочь - цыган! Держи старикашку, Бернард, другие улизнули.

Цимбо сжали здоровые руки.

- Пощадите, дайте мне сказать... - умолял он.

- Молчи, старый мошенник! Все вы, цыгане, воры и обманщики. Заплати мне за сломанные двери, а до тех пор - ни слова!

Цимбо все-таки пытался объяснить, в чем дело, но взбешенный хозяин ничего не хотел слышать.

- Деньги! - кричал он. - Ну погоди, ты у меня дешево не отделаешься! С тебя пятьдесят реалов.

- Но сжальтесь же, выслушайте!

- Без разговоров, цыган, - прикрикнул Бернард, - плати деньги или я переломаю тебе кости так, как ты сломал двери в доме моего хозяина!

- Меня тут не было, сеньор, двое незнакомых мужчин...

- Ты мне попался, ты и заплатишь за беспорядок. Давай деньги!

Цимбо вынужден был, жалуясь и охая, заплатить штраф за измену. Между тем, Рамон и Фрацко пытались обнаружить следы бежавшей, но ничего не нашли и решительно не знали, какого направления держаться. Куда пошла Инес? Далеко уйти она не могла, а скорей всего, спряталась где-нибудь в чаще леса, у подножия горы. Надо было во что бы то ни стало найти ее, и они уверены были, что найдут, так как она совершенно не знала местности, им же, напротив, знакома была каждая тропинка, каждая ямка.

Рамон и Фрацко составили себе план действий и принялись обыскивать чащу леса. Наступающее утро облегчало поиски. Теперь беглянке не миновать их рук.

Часть II

I. Карлисты

Глубокая темная ночь опустилась на волнистые равнины северной Испании, простирающиеся до самых Пиренеев.

Сочные луга и нивы, прежде так радовавшие крестьянина, теперь оставались невозделанными, о стадах нигде не было и помину. Все точно вымерло кругом.

Крестьяне едва решались выходить из своих селений, стойла стояли пустые, амбары тоже - на всем лежал отпечаток горя и нужды. Если где-нибудь слышалось мычание коровы, жадные карлисты тут же присваивали себе это последнее достояние какой-нибудь бедной вдовы или разоренного поселянина, они замечали все, чем можно было бы поживиться даже в самом скромном хозяйстве. И горе тому, кто осмеливался сопротивляться! Дерзкого тут же убивали как врага короля Карла VII, так называл себя дон Карлос.

Кровавая народная война принесла бедность и тяжелые страдания в города и селения. Банды дона Карлоса все прибывали на север Испании, и лагерь его растягивался дальше и дальше. Делясь на отряды, карлисты прятались в болотах и в лесах и, нападая оттуда, жгли и грабили окрестные городки и селения.

Дон Карлос создал свое министерство и правительство и позволил уничтожать все, что не хотело ему покориться.

Еще больше встревожило испанцев распространившееся в июле известие, что король Амедей с королевой и группой верных ему людей уехал из Мадрида к себе на родину, в Италию. Он отказался от трона, который, несмотря на стремление короля дать мир Испании, не принес ему ничего, кроме неблагодарности и тревоги за собственную жизнь.

Республика была неминуема. Во главе ее встал Кастелар, очень умный человек, глубоко уважаемый всеми партиями. Но народ пришел в уныние и потерял последнюю надежду; нужен был не ученый, пользующийся доверием известных партий, а человек, к которому бы с полным доверием отнеслась вся Испания, человек с железной силой воли и непоколебимой энергией, диктатор - второй Кромвель!

Карлисты, между тем, торжествовали и все смелее продвигались дальше. Их дела шли теперь как нельзя лучше. Единственный, кого они еще опасались, был Серрано, герцог де ла Торре, но он, казалось, уклонялся от деятельного вмешательства.

В Пиренеях шла оживленная жизнь. Граница кишела множеством авантюристов всех стран и наций, ряды дона Карлоса пополнялись. Этот безземельный принц, казалось, разом приобрел силу и значение! Беспрестанно мчались поезда и тянулись суда с провиантом, амуницией и оружием, дона Карлоса и его брата Альфонса окружал многочисленный генеральный штаб, принц раздавал чины и должности, как будто уже был признанным королем Испании, Карлом VII. Такой оборот дела вызвал внимание и доверие банкиров, они стали вступать с ним в сотрудничество. Он сделал заем, позволяющий ему развернуться еще сильней, и получил обещание на дальнейшие ссуды, когда перейдет границы Бургоса и Сарагосы и переправится через Дуэро.

Король Амедей уступил ему свое место, республиканские войска не слишком энергично продвигались вперед, его же банды были полны надежд на успех, что и самому дону Карлосу придавало уверенность в близости его торжественного въезда в Мадрид. У него было до восьми генералов и около десяти так называемых вождей, командовавших отдельными отрядами.

Прошло несколько месяцев со времени последних событий нашего рассказа.

В одну темную осеннюю ночь в прекрасной долине у Логроньо, окруженной лесистыми возвышенностями, ярко горели сторожевые огни. Здесь спали, пели, играли в карты и пили человек сто мужчин самой странной наружности: желтолицые, как турки, в костюмах всех видов, в шляпах, шапках, а то и с непокрытой головой. Это были карлисты. Многого еще недоставало в их снаряжении, но это только придавало им еще более страшный и воинственный вид. Они напоминали шайку разбойников, которых так много в горных лесах.

Однако же это были не разбойники, а войска его величества короля Карла VII, боровшиеся или готовые к борьбе за корону и святую церковь и по всей форме присягнувшие дону Карлосу. Около них лежало оружие всевозможных видов и систем, а в стороне паслось штук двенадцать худых, измученных кляч.

Шло шумное веселье, как будто это была не война, а какая-нибудь пирушка. Одни жарили над огнем куриц, другие пели, третьи шумно спорили о деньгах, деля их по жребию, бутылки шли по кругу. Многие спали, накрывшись плащами, успев вдоволь попировать с сельскими красавицами.

Карлистам жилось отлично, их банды увеличились еще больше с тех пор, как патеры стали всюду убеждать своих духовных детей поддерживать дело дона Карлоса.

Огонь ярко пылал посреди долины, в него беспрестанно подбрасывали сучья и ветви, и его прекрасный свет придавал картине живописный вид. Вверху, на возвышенностях, еле заметно для глаза, стояли караулы этого далеко растянувшегося форпоста карлистов. Несколько поодаль от огня спал начальник отряда Изидор Тристани.

Ему вполне подходила эта роль, так как он знал военную службу и обладал явным талантом шпиона.

Вдруг на высотах послышался оклик, щелкнули курки, и вскоре один из караульных подошел к отряду Изидора, ведя с собой солдата. В нем сразу можно было узнать карлиста по куртке и грибообразной шапке, отороченной по канту бахромой. Желтое лицо его обрамляла всклокоченная черная борода. Караульный, подойдя к Изидору, разбудил его.

- Что такое? - спросил Изидор, вскакивая.

- Посланный генерала Доррегарая, - отвечал караульный, указав на стоявшего поодаль солдата.

- От Доррегарая? Поди сюда, сын мой, - сказал Тристани, - что скажешь?

- Неужели вы не узнаете меня, капрал? - спросил карлист.

- Черт возьми! Как не узнать? Винцент?

- У вас хорошая память, капрал!

- Стрелял в короля, не попал, а я из-за этого попал в Адский замок, ха-ха! - посмеивался Изидор. - Как не узнать! Ну, какое известие принес?

- Тайное известие от генерала. Славная штука! Вы сразу можете попасть в командиры, капрал, вам ведь вообще везет!

- Льстишь, сынок!

- Нисколько! Я принес такое известие, которое даст вам возможность попытать счастья.

- Говори!

- Во втором часу утра в Риво приходит военный поезд... Риво - это маленькая станция по эту сторону Логроньо...

- Знаю, сынок, милях в двух отсюда!

- В этом поезде генерал Мануэль Павиа де Албукерке и бригадир Жиль-и-Германос с отрядом, за которым завтра последует еще большая партия их солдат. Они хотят выйти в Риво и, без сомнения, готовят атаку.

- Во втором часу? Теперь скоро полночь... Хорошо! - сказал Тристани.

- Генерал Доррегарай велел напомнить вам, что поезд проходит по мосту через реку Риво, и с ним легко может случиться несчастье.

Георг Ф. Борн - Дон Карлос. 3 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Дон Карлос. 4 часть.
Изидор усмехнулся. - Генерал напрасно беспокоился и напоминал мне об э...

Дон Карлос. 5 часть.
- Лучше умереть, - вскричала она, задыхаясь, и снова оттолкнула его, е...