СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Грешница и кающаяся. 6 часть.»

"Грешница и кающаяся. 6 часть."

Она всегда рассказывала об этом с большим жаром, желая снять с себя подозрения в том, что между ней и старым могильщиком "что-то было", чему люди, по ее мнению, всегда рады поверить.

- Иоганн найденыш,- постоянно повторяла она.- В немецкой столице так же часто подкидывают детей, как и в Париже. Ох, и хватила я с ним забот! Кто бы мог подумать, что больной, слабый, полузамерзший заморыш станет таким красавчиком и что я буду ему обязана безбедной жизнью, которую обеспечивает мне господин Эбергард; я люблю Иоганна, как родного сына, хотя, клянусь, меня в жизни не коснулся ни один мужчина.

После таких уверений Мартин всегда посмеивался над Урсулой и, чтобы позлить ее, говорил:

- Потому и не коснулся, что, видать, не захотел. Иначе бы ты ничем не отличалась от других. Все вы, женщины, одинаковы!

Эти слова приводили старую Урсулу в такое бешенство, что Мартин, смеясь в душе, вынужден был спешно ретироваться, ибо, по его убеждению, лучше иметь дело с кровожадной акулой, чем с рассерженной жещиной.

Всякий, кто впервые встречал князя со светловолосым мальчиком, неизменно принимал его за сына Эбергарда.

Лицо Иоганна было такое же одухотворенное и открытое, как у князя, большие голубые глаза с длинными ресницами придавали ему особую привлекательность, а черты нежного лица и стройная фигура ребенка уже теперь обещали, что со временем он будет очень похож на князя.

Многие, наблюдавшие за человеческим развитием, утверждают, что люди, постоянно живущие вместе, как, например, муж и жена, очень часто становятся похожими друг на друга не только привычками, манерами, мыслями и чувствами, но даже внешностью, и мы признаем истину этого наблюдения. Если, конечно, их характеры не слишком противоречат друг другу.

Эбергард старался, чтобы к немому мальчику, отличавшемуся старанием и способностями, перешли его лучшие душевные качества. Он с любопытством следил за быстрым развитием маленького Иоганна и, проникая в его душу, должен был признать, что ребенок наделен такой истинной любознательностью и такими возвышенными чувствами, что в будущем от него многого можно ожидать.

Маленький Иоганн, как и все рано развивающиеся и одаренные натуры, постоянно находился в каком-то болезненном возбуждении, в нем рождались разные дикие фантазии, и он часто пугал князя своими ответами, в которых проглядывала необычайная умственная деятельность.

Вместе с тем Эбергард старался развить в Иоганне детские наклонности и привить ему любовь к природе, так благотворно действующей на душу человека.

Маленький Иоганн с первого же дня искренне полюбил своего покровителя. Мы уже видели, как он протягивал к князю руки и не отпускал его от себя, теперь же эта удивительная привязанность превратилась в такую сильную любовь, что лицо мальчика всегда озарялось радостью, когда Эбергард брал его за руку и гулял с ним в парке или садился рядом на скамейку.

Каждый мимолетный жест князя, каждая его улыбка или тень недовольства находили мгновенный отклик в душе мальчика, и буйный, отчаянный сорванец, заметив его укоризненный взгляд, тотчас становился кротким и смирным.

Но стоило старой Урсуле или Сандоку сделать ему какое-нибудь замечание, как он моментально выходил из себя; не будучи в состоянии выразить свою досаду словами, он гневно топал ногой, вся его маленькая фигура выражала негодование, а глаза загорались каким-то диким огнем.

Этот странный ребенок, казалось, заключал в себе два существа, и князь, наблюдая за ним, иногда с недоумением покачивал головой.

Эбергард частенько выговаривал ему за непослушание старой Урсуле и Сандоку, и Иоганн обычно выслушивал его с покорностью и раскаяньем. Но иногда посредством жестов или письменно он давал понять, что обидчики его неправы, и находил столько тому доказательств, что князь поневоле смягчался.

Подобные сцены всегда заканчивались тем, что Иоганн бросался ему на шею или писал на грифельной доске, с которой никогда не расставался: "О, как я тебя люблю!"

Однажды после подобного изъявления чувств он написал еще следующее: "Как бы я хотел иметь возможность так же беречь и охранять тебя, дядя Эбергард, как бы я хотел когда-нибудь спасти тебе жизнь!"

Князь был в высшей степени поражен и тронут этими словами; он поднял маленького Иоганна и поцеловал его, а мальчик по обыкновению положил ему голову на плечо и маленькими нежными ручонками принялся играть его роскошной бородой.

Однажды теплым осенним днем Эбергард, отдыхая от занятий, отправился с Иоганном гулять по парку. Солнце пекло так, что можно было ожидать грозу, и они свернули в тенистую аллею.

В это время подошел негр и подал князю на серебряном подносе только что полученное письмо из Монте-Веро.

Князь, с нетерпением ожидавший вестей, схватил письмо, распечатал и углубился в чтение настолько, что не заметил, как маленький Иоганн в погоне за яркой бабочкой удалялся от него все больше и больше.

Урсула была занята в комнатах, где жила вместе с Иоганном, а Сандок, не обращая внимания на бегавшего по лужайке мальчика, последовал за князем во дворец, ожидая от него приказаний.

Письмо, судя по всему, было очень важного содержания, потому что Эбергард тотчас же прошел в свой кабинет и сел за письменный стол, на котором стоял портрет принцессы Кристины, чтобы ответить управляющему имением,- письмо было от него.

А Иоганн продолжал бегать по зеленым лужайкам за бабочками, летавшими быстрей его. У мальчика не было ни сетки, ни сачка, ни даже шляпы, которой можно было бы накрыть разноцветных беглянок.

Светлые локоны падали на вспотевшее от жары лицо, но он не обращал на это внимания и думал только о своих бабочках.

Вдруг ему почудились за собой чьи-то шаги; думая, что это Урсула или Сандок пришли за ним, он обернулся и увидел незнакомого мужчину; он вскрикнул - и видение исчезло; тогда Иоганн громко рассмеялся и продолжил свою охоту.

Он не обращал внимания на палящие лучи солнца, а они грели его головку все сильней и сильней. Через некоторое время ему опять почудились чьи-то шаги сзади - подобно эху, ускорявшиеся, когда он бежал, и утихавшие, когда останавливался.

Иоганн не обращал более внимания на преследующие его шаги, как вдруг увидел около себя на траве чью-то тень; он с трепетом оглянулся - перед ним стоял тот же незнакомец.

Он был худ и стар, неприятное лицо его окаймляла седая борода, близко поставленные глаза злобно сверкали, и весь его облик выражал такую хитрость и коварство, что мальчику невольно пришло на ум слово "Фукс" - лисица.

Иоганн никак не мог понять, каким образом этот человек попал в парк и кто он такой. Замерев от неожиданности, он уставился на незнакомца, и вдруг ему пришло в голову, что это, быть может, привидение.

Подобно всем детям, Иоганн боялся привидений. Он рванулся с места и бросился бежать изо всех сил, но шаги все преследовали его. Задыхаясь, мальчик добежал до галереи, но привидение не отставало. Иоганна охватил ужас. Из груди его вырвался громкий крик, похожий на мычание. Если бы кто-нибудь увидел его в этот момент, то счел бы сумасшедшим: лицо его побагровело, глаза выкатились из орбит и налились кровью, волосы встали дыбом.

В особняке услыхали дикий крик мальчика: Урсула и Сандок поспешили к нему, но Иоганн, не останавливаясь, миновал их, словно его преследовало чудовище, и ворвался в кабинет Эбергарда.

При виде искаженного лица мальчика, дрожавшего всем телом и горевшего как в лихорадке, при виде своего любимца, который протягивал к нему руки, князь вскочил и испуганно воскликнул:

- Что случилось, Иоганн? На тебе лица нет!

Но мальчик не мог ничего ответить, он только обхватил колени Эбергарда и с ужасом оглядывался назад.

- Что с тобой? Кого ты испугался?

Иоганн дрожащей рукой указал князю позади себя.

При виде его горящего как в огне лица и вытаращенных глаз Эбергарду пришла в голову страшная мысль, что мальчик сошел с ума.

- Ты весь в огне, ты болен; тут никого нет, кроме твоего дяди Эбергарда!

Иоганн знаками попросил у него доску и дрожащей рукой написал: "Фукс".

Эбергард с недоумением смотрел то на доску, то на мальчика и никак не мог объяснить себе, что же хотел мальчик выразить этим словом.

- Успокойся, дитя мое, и напиши мне, что тебя так испугало? - произнес Эбергард ласковым голосом, который всегда оказывал благотворное влияние на мальчика, когда тот бывал чем-то взволнован.

Но в этот раз Иоганн никак не мог успокоиться.

"За мной стоит человек,- написал он,- он преследует меня, прогони его".

- Здесь никого нет, Иоганн, но я велю, чтобы и в парке посмотрели, нет ли там кого-нибудь.

"Фукс",- опять написал мальчик.

Эбергард встревожился: он вспомнил вдруг преступника, которого отправил на каторгу и который, по его предположениям, должен был еще находиться там. Неужели Фукс бежал и пробрался сюда, чтобы отомстить? Неужели это он преследовал мальчика?

Он вновь взглянул на пылающее лицо Иоганна, и его осенила новая догадка. Мальчик бегал по лужайкам парка с непокрытой головой, не солнечный ли удар вызвал его перевозбуждение и болезненные галлюцинации?

Он отнес Иоганна в его комнату, с помощью плачущей Урсулы снял с него платье и уложил в постель, а Сандока послал за доктором.

Затем он велел тщательно осмотреть весь парк. Но там не нашлось даже следа, указывающего на пребывание чужого человека, притом никто не мог войти в парк или выйти из него незамеченным.

Однако же каким образом представился Иоганну человек, которого он никогда не видел? Каким образом мальчик узнал имя преступника?

Из многих своих наблюдений над Иоганном князь извлек убеждение, что это необыкновенно развитой и одаренный мальчик; в его душе происходили явления, часто ставившие окружающих в тупик, но ничего подобного тому, что произошло сейчас, прежде не было, и Эбергард всерьез задумался над странным поведением мальчика.

Наконец появился доктор. Князь вместе с ним подошел к постели мальчика, смотревшего на них по-прежнему вытаращенными глазами.

Доктор осмотрел больного и довольно скоро нашел объяснение состоянию мальчика. Это действительно был солнечный удар, как и предположил Эбергард, и счастье, что таинственный преследователь вынудил мальчика искать спасение в особняке; в противном случае он мог потерять сознание на солнцепеке, и тогда его уже нельзя было бы спасти. Доктор вселил в князя надежду на полное выздоровление мальчика и прописал ему различные лекарства.

Таким образом было дано объяснение болезненному состоянию мальчика; что же касается необычайной прозорливости, позволившей назвать имя совершенно незнакомого человека, то ее, без сомнения, можно было объяснить только таинственной духовной силой Иоганна. Возможно, это было предчувствие опасности, возникшее в разгоряченном мозгу мальчика; предчувствие, которым иногда наделены впечатлительные нервные натуры.

Успокаивающие лекарства и прохладительные напитки сделали свое - мальчик уснул. Князь поцеловал его в еще горячий лоб и вышел, оставив на попечение Урсулы.

Происшествие это вызвало переполох в особняке и флигеле, так как все любили мальчика и кроме того знали, что их благородный и добрый господин пытается привязанностью к Иоганну утешить себя и дать выход своим отцовским чувствам. Так думали слуги; но им не дано было проникнуть в душу Эбергарда, измерить силу его чувств и понять, что никто и ничто не может заменить ему исчезнувшей дочери.

Тем не менее Эбергард все сильней привязывался к бедному найденышу, лишенному даже способности говорить, и случившееся показало ему, что он любит мальчика гораздо сильнее и глубже, нежели сам предполагал.

Во второй половине дня поднялся сильный ветер, предвещавший грозу после палящего зноя, совершенно противоестественного в это время года. С наступлением вечера появились темные тучи и скрыли последние лучи заходящего солнца. Сильный порыв ветра поднял пыль на дороге, сорвал и закружил в воздухе желтые листья. Грянул раскатистый удар грома, и на землю упали первые крупные капли дождя. Умолкли птицы, воцарилась мертвая тишина; сумерки вдруг озарились извилистой молнией, и стало еще темнее.

Эбергард стоял у окна своего кабинета. Он любил наблюдать явления природы, особенно стихийные. Благодатный ливень после изнуряющей жары как будто освежали и его душу. Гроза усилилась, и Эбергард забеспокоился, как бы удары грома не напугали Иоганна. Он вошел к нему в комнату и увидел, что мальчик спит глубоким безмятежным сном; освеженный грозой воздух, проникающий в раскрытые окна, делал его сон еще более крепким. Эбергард осторожно поцеловал мальчика в щеку и отправился в свою спальню.

Было около полуночи. На улицах и площадях кое-где еще сновал люд, но улица Риволи погрузилась в глубокую тишину. Огни в особняках парижской знати были погашены, а уличные фонари плохо спорили с ночным мраком, от черных туч ставшим еще гуще.

Особняки на улице Риволи, в том числе и князя Монте-Веро, располагались среди парков, отделявших их друг от друга и от улицы, куда выходили только красивые решетчатые или каменные ограды.

В парках было еще темнее, чем на улице; крупные дождевые капли с шумом падали с листвы деревьев на кусты и траву; сухие сучья, обломанные шквалистым ветром, засоряли дорожки.

Около полуночи Иоганн внезапно проснулся. Окно было открыто, в комнате царили свежесть и прохлада. Старая Урсула сладко дремала в глубоком мягком кресле, прислонив голову к его спинке. И за окном, и в комнате стоял непроглядный мрак. Все случившееся представлялось Иоганну сном, и он не сразу вспомнил лицо и имя так испугавшего его незнакомца, а вспомнив, содрогнулся и проснулся окончательно.

Часы в комнате пробили час пополуночи, и снова наступила полная тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканьем маятника и слабым дыханием старой Урсулы. И вдруг мальчику почудился шорох шагов на мелкой щебенке, которой были посыпаны аллеи в парке. Иоганн сел на постели с сильно бьющимся сердцем и весь обратился в слух. Шаги прозвучали ближе, почти под самым окном, и послышались приглушенные голоса, как будто два человека о чем-то тихо совещались. Сначала Иоганн подумал, что, может быть, это слуги, чем-то занятые в особняке, возвращаются теперь во флигель. Но шаги далее зазвучали так, будто люди разделились и пошли в разные стороны особняка.

Тихо и осторожно Иоганн спустил ноги на ковер, встал с постели и, бесшумно ступая босыми ногами, подошел к открытому окну. Ветер стих, дождь прекратился, но за окном было так темно, что мальчик долго стоял, привыкая к мраку, прежде чем смог что-нибудь рассмотреть. Вновь послышались шаги, теперь уже в обратном направлении, снова тихо зазвучали приглушенные голоса.

Иоганн осторожно выглянул наружу. Прямо под окном стояли двое и шепотом переговаривались между собой. Мальчик испуганно замер - в одном из них он узнал своего преследователя. Руки у обоих странно фосфоресцировали, будто были чем-то намазаны, а со стороны веранды вдруг что-то осветилось и в воздухе поплыл удушливый запах.

Но мальчик не обращал на это внимания, он смотрел только на двух незнакомцев. Один из них удалился бесшумно как тень; в руке он держал какой-то сосуд и опорожнил его на веранде, прямо под окном спальни Эбергарда. А Фукс остался и, подняв лицо, смотрел на окна особняка.

Маленький Иоганн, дрожа всем телом, хотел отойти от окна и разбудить старую Урсулу, как вдруг почувствовал на себе взгляд незнакомца, который днем так страшно преследовал его. Фукс понял, что замечен, и лицо его исказилось от ярости. Но мальчик замер на месте, как бы окаменев от его взгляда, и в свою очередь остановившимися от ужаса глазами смотрел на незнакомца.

Внезапно со стороны веранды взвилось пламя, яркий отблеск его осветил деревья парка, огонь с треском распространялся, повалил густой дым и так сильно защипал глаза мальчика, что он вынужден был зажмуриться. А когда он снова открыл глаза, то увидел, что страшный незнакомец исчез, на деревьях у веранды загорелись ветви, клубы дыма валят со стороны веранды и застилают парк. Иоганн понял, что сейчас произойдет что-то страшное, но что мог поделать ребенок, к тому же немой?

Больше, чем огня, Иоганн страшился отвратительного незнакомца. Вдруг ему почудился голос дяди Эбергарда. Треск пламени усилился, загорелись сосны возле веранды. Исполненный ужаса, мальчик хотел крикнуть "пожар!", но губы его исторгли только бессловесное мычание. Он растолкал Урсулу и, пока она просыпалась, бросился к двери, ведущей в коридор.

Едва Иоганн переступил порог, как его обдало густым дымом. На миг он попятился, но переборол страх и выскочил в коридор. В дальнем его конце, где был вход на веранду и спальня князя, уже извивались языки пламени.

Мальчик содрогнулся всем телом; ужас этой минуты придал ему сверхъестественную силу, и из груди вырвался крик: "Помогите!"

Необычайное душевное волнение вернуло мальчику дар речи, которого он был лишен. Неужели теперь, когда он обрел, наконец, полноценность, ему суждено погибнуть мучительной страшной смертью?

Ни для него, ни для старой Урсулы, которая, проснувшись, с криком вскочила с кресла, не было спасения. Из комнаты выход только в коридор, объятый пламенем; панический страх настолько парализовал их, что они не подумали о бегстве через окно.

Но Иоганн в эти мгновения и не думал о себе, им владела одна мысль - спасти дядю Эбергарда, спокойно спавшего в своей комнате, куда пламя подбиралось все ближе и ближе.

Задыхаясь от дыма, с громкими криками, из которых можно было понять только слово "помогите" и неясно - "дядя Эбергард", он в одной тонкой ночной рубашке бросился в огонь и с быстротой молнии помчался по горячим, почерневшим мраморным плитам коридора; он не чувствовал, как жгло босые ступни, как огонь опалил его волосы, как начала тлеть тонкая ткань рубашки,- ничего этого он не чувствовал и в один миг достиг двери, ведущей в покои князя. К счастью, дверь не была заперта на ключ. Он рванул ее, и густой дым наполнил комнату.

Исполненный смертельного ужаса, Иоганн громко закричал. Ему нечем было дышать, он едва держался на ногах, языки пламени все сильней лизали дверь. Снаружи раздались наконец крики, и, кажется, в одной из соседних комнат проснулся Сандок.

Князь спал не в первой, а в смежной с нею второй комнате. Из последних сил мальчик позвал его - хотя и невнятно, но достаточно громко, чтобы быть услышанным; он рванулся вперед с простертыми руками, но силы оставили его и он рухнул на ковер.

Эбергард проснулся и соскочил с постели; он не сразу узнал Иоганна, настолько тот был испачкан сажей и копотью. Накинув халат, он подбежал к мальчику, спасшему ему жизнь; тот был в глубоком обмороке, покрасневшее тело покрывали ожоги. Ужасное зрелище!

Перед домом уже раздавался повелительный голос Мартина, к нему примешивались крики людей, пришедших на помощь.

Напрасно старался Сандок проникнуть через пламя к своему господину; даже крики его, заглушаемые шумом и треском, едва доходили до князя.

В окне показался Мартин, высокий рост позволил ему подняться до оконной рамы.

- Господин Эбергард!... Сюда, господин Эбергард!... Ради самого Господа, проснитесь! Прыгайте в окно! Парадное и веранда горят!

Князь быстро подошел к окну, рванул на себя оконную раму и подал Мартину безжизненное тело мальчика, говоря:

- Он спас мне жизнь; ради Бога, отнесите его в безопасное место и позаботьтесь о нем, а обо мне не беспокойтесь, я сумею выбраться.

Мартин принял на руки почти неузнаваемого мальчика, бережно закрыл его плащом и отнес подальше от огня.

Тут с шумом подъехала первая машина пожарной команды.

Из-за сильного жара никто не мог находиться близ особняка и соседствующих с верандой деревьев. Но водные струи начали понемногу гасить огонь. Вернулся Мартин и стал помогать пожарным.

Больше всего пострадала от огня та часть особняка, где находилась веранда; огонь распространился так быстро, что потребовались значительные усилия пожарных, чтобы погасить его.

Вскоре нашлось объяснение, почему так произошло, да еще и в дождь: деревянные части строения были облиты горючей смолой, ею же оказались обмазаны стволы деревьев поблизости. Таким образом, если бы не вмешательство маленького Иоганна, последствия пожара могли оказаться трагическими и для особняка и для его обитателей.

Пламя все еще не утихало.

Эбергард находился внутри дома и там, как мог, боролся с огнем, препятствуя его распространению. Действовал он обдуманно и хладнокровно, казалось, будто огонь не может причинить ему вреда.

Напрасно Мартин и Сандок старались убедить князя уйти в безопасное место, а сами, ежеминутно рискуя, спасали ценные вещи и бумаги.

Вдруг хватились старой Урсулы; стали искать ее, громко звать, но она не откликалась. Негр уверял, что когда он был еще внутри дома, ему послышались крики, но он не мог пробиться сквозь огонь.

Как только Эбергард услышал имя Урсулы, он тотчас же догадался, что беспомощная старуха осталась в комнате маленького Иоганна. Не медля ни секунды и не слушая отговаривающих его людей, он двинулся туда, сквозь дым и пламя, по головешкам и обломкам. Водяные струи пожарной машины облегчали ему путь, но все равно этот мужественный человек подвергался большой опасности быть заживо погребенным под каким-нибудь обломком стены или изувеченным падающей балкой. Взоры всех присутствующих с волнением следили за высокой фигурой князя, озаренной пламенем догорающего пожара, но никто,не решался прийти ему на помощь - из окон несло таким жаром, что обуглились стволы росших поблизости деревьев.

Казалось, само Провидение вело его и оберегало. Время от времени он громко звал: "Урсула! Урсула!", но ответа не было.

С опаленной бородой, в дымящемся платье, пробрался наконец он в комнату Иоганна и в неверном свете догорающего пламени, среди чадящих обломков, увидел на полу обгоревшее тело, в котором трудно было узнать кого-либо.

...Едва Иоганн выскочил в коридор и Урсула увидела пламя и дым, она до того испугалась и растерялась, что застыла на месте. Затем, когда вверенный ее заботам больной мальчик отважно бросился в огонь, к ней вернулись силы и сознание. Она ринулась следом, чтобы удержать его, спасти, но дым и пламя загнали ее обратно в комнату. Урсула металась от окна к двери, кричала, звала на помощь, но в окне виднелись только горящие ветви деревьев, а огонь уже бушевал в комнате со стороны двери.

В неописуемом ужасе старая женщина кружилась в огне и дыму, ничего не видя, кашляя и задыхаясь, царапая себе лицо ногтями. На ней уже горело платье, и помощи ждать было неоткуда. В последние минуты жизни злая судьба сжалилась над ней и лишила ее чувств. С мучительным стоном рухнула она на пол, но боль от сжигающего пламени была так сильна, что она и в бессознательном состоянии стала корчиться, когда затрещали в огне ее волосы и от страшного жара лопнули глаза...

С содроганием смотрел князь на обугленные останки той, которая верой и правдой служила меленькому Иоганну. Глубокая печаль разлилась на его освещенном пламенем лице. Но вскоре печаль эта сменилась гневом против извергов, учинивших столь страшное злодеяние.

Лишь через несколько часов удалось победить огонь. Пожар опустошил особняк князя Монте-Веро и нанес большой ущерб, лишив его многих редкостей и драгоценностей, да и само здание сильно пострадало. Однако больше всего удручила Эбергарда смерть старой Урсулы и болезнь его любимца Иоганна, вызванная пережитым потрясением и многочисленными ожогами.

VIII. ШПИОН КНЯЗЯ

Эбергард окружил трогательной заботой мальчика, столь самоотверженно спасшего ему жизнь и получившего опасные раны. Не только светлые локоны его были совершенно сожжены и он лишился бровей и ресниц, но и ноги были покрыты глубокими ожогами до самых бедер.

В течение нескольких недель Иоганн находился между жизнью и смертью.

Эбергард ничего не жалел, лишь бы только принести ему облегчение. Им были созваны искуснейшие парижские врачи, даже сам Нелатон, лейб-медик Наполеона, употребил все свои усилия, чтобы вылечить не только раны на теле мальчика, но и душу его, потрясенную несчастными событиями.

Но эти несчастия произвели чудо: Иоганн действительно обрел дар речи. Хотя произносимые им слова были невнятны и малопонятны, доктора обещали, что если он останется в живых, то не будет более немым и со временем научится говорить совершенно чисто. Выздоровление шло пока очень медленно, но Эбергард радовался и тому, что оно, по крайней мере, началось.

С тех пор прошел целый год. Иоганн так подробно описал князю наружность двух личностей, устроивших пожар, что Эбергард совершенно точно узнал в них преступников Фукса и Эдуарда.

Князь решил собственноручно их наказать и обезвредить, так как теперь видел, что никакая тюрьма или каторга не могли избавить его от этих опасных союзников Шлеве.

О связи их с Шлеве узнал Сандок, ловкий и усердный шпион князя.

Негр имел обыкновение сообщать Мартину результаты своей часто поразительной ловкости, чтобы вместе с ним обсудить их, прежде чем делать донесения князю.

Исполинского роста кормчий и мускулистый негр стояли однажды вечером в укромном уголке парка, примыкающего к особняку на улице Риволи, полностью к тому времени восстановленному, и как раз были заняты подобными рассуждениями.

Они разговаривали вполголоса, чтобы никто не мог их слышать, и доклад Сандока был, очевидно, очень важен, так как глаза его сверкали, а Лицо подергивалось от возбуждения.

- Кормчий Мартин,- продолжал Сандок по-португальски, чтобы никто не мог его понять,- верь мне, что Фукс и Эдуард хитрее, нежели Мартин и Сандок.

- Ты думаешь, они заметили тебя и узнали?

- Сандок не знает. Сандок видел три дня назад Фукса и Эдуарда в монастыре Святого Антония, а вчера вечером они ушли оттуда.

- Ах, черт возьми, значит, Сандок, ты был неосторожен! Твой проклятый черный цвет повсюду выдает тебя!

- Не чертыхайся, кормчий Мартин. Сандок осторожен, как все негры. Черный цвет не мог его выдать, так как у Сандока есть плащ с высоким воротником.

- И ты говоришь, что видел этих проклятых негодяев у хромого барона?

- Своими глазами. О, Сандок хорошо знает своего масса и врагов своего масса. Если бы это было в Монте-Веро или на другом далеком берегу, где родился Сандок, он взял бы тогда кинжал и тут же наказал бы их!

- Держи эти мысли при себе; от такой помощи здесь тебе может не поздоровиться. Так, значит, все трое шли к Булонскому лесу?

- Они ночью шли во дворец графини; о, Сандок знает этот дворец!

- И тебе удалось их подслушать?

- Я не все слышал, Мартин, только отдельные слова. Фукс осторожен, он говорил очень тихо, но Сандок забегал вперед и пользовался каждым кустом, чтобы спрятаться и дать им пройти мимо себя. Они говорили о монахине и о девушке. Тогда Сандок подумал о красивой дочери масса и слушал дальше; они сказали, что девушка-немка несколько месяцев назад отправлена с монахиней.

- Ты услышал, куда ее отослали?

- За границу... в Испанию...- Негр пожал плечами.- А в какое место - Сандок не понял.

- Так оно и есть; эти четверо объединились, чтобы тайно похитить дочь господина Эбергарда, и им это удалось. Черт возьми... Боже, прости мое прегрешение... Неужели эти негодяи всегда будут победителями и всегда окажутся хитрее нас? Нам надо захватить Фукса, тогда он должен будет во всем признаться!

- Сандок пытался; Сандок следил за ними; когда они вошли во дворец, Сандок побежал за полицией...

.- Почему же полиция не обыскала дворец? Фукс и Эдуард - беглые каторжники и их везде можно захватить.

- Начальник полиции не захотел этого, он говорил, что Сандок дурак, что Сандок ошибся,- как могли каторжники оказаться у графини?

- Каково! Какие у нее связи! Начальник полиции не смеет окружить и обыскать ее дворец! Черт возьми! - проворчал Мартин своим низким голосом.

- Именно так - начальник полиции просто не захотел. Но когда Сандок стал просить и упомянул князя, тогда начальник приказал двум полицейским идти со мной и захватить Фукса и Эдуарда, если они выйдут из дворца.

- Ну и что же?

- Фукс и Эдуард не появились ни ночью, ни днем.

- Глупцы, вы не взяли под наблюдение все выходы? Когда такой хитрый мерзавец, как Фукс, чует недоброе, он не выходит тем же путем, каким вошел.

- О, Сандок наблюдал за двумя дверями.

- Так они исчезли через третью и теперь отыскали себе лисью нору побезопаснее монастыря Святого Антония.

- Сандок знает, что их нет уже в монастыре, но Сандок отыщет их след.

- Это будет трудно, негр.

- Сандок похож на кровожадную собаку, которой белый травит негров. Не сегодня - так завтра, не завтра - так послезавтра Сандок найдет след.

- Главное, что нужно узнать, не дочь ли господина Эбергарда та молодая немка, которую отправили вместе с монахиней, и куда ее увезли,- сказал Мартин.

- Сандок думал об этом и вчера искал случая поговорить с монахом.

- Если бы ты не был черным! Твое лицо каждому бросается в глаза и настораживает.

- Нет, не настораживает, Мартин; когда темно, то не видно, какого цвета у меня лицо.

- Что же сказал тебе монах?

- Монах долго не хотел разговаривать со мной, он был очень осмотрителен, но Сандок поворачивал разговор так и сяк, и монах все-таки проронил несколько слов о двух монахинях.

- О двух монахинях? Кажется, ты напал на ложный след.

- Нет, не ложный, Мартин, а самый настоящий. Чужестранный монах увез несколько месяцев тому назад двух монахинь: одна была беглянка из испанского монастыря, а вторая новенькая и молодая.

- Но как же теперь узнать об их дальнейшей судьбе? Ты думаешь, что монахи любят болтать? Кроме того они, может быть, и сами не знают, кто была эта девушка-немка.

- Мне незачем расспрашивать монахов, я должен поговорить с графиней.

- Ты думаешь, что она примет тебя в своем дворце и выложит все нужные сведения? - Мартин громко рассмеялся.- Тебе, негру, слуге князя Монте-Веро?

- Масса потребует ответа от графини,

- Это все вздор! Господин Эбергард никогда не войдет в ее дворец; но главное в том, что графиня не даст ему никакого ответа.

- Масса принудит ее отвечать.

- В этом я очень сомневаюсь. Господин Эбергард презирает графиню и не станет ни стращать, ни принуждать ее к чему-либо. Другое дело, если бы ты мог привести ему Фукса.

- Сандок слышал от Мартина, что масса может расправиться с графиней и заключить ее в тюрьму.

- Он действительно имеет на это право, потому что графиня во многом виновата перед ним. Но господин Эбергард слишком благородный человек, чтобы пользоваться подобными средствами.

- Это ненужная жалость; для того, чтобы обезвредить графиню, все средства хороши.

- Я согласен с тобой, Сандок, но господин Эбергард думает иначе.

- Но как же ему в таком случае спасти свою несчастную дочь?

- Если бы господин Эбергард даже был уверен, что графине известно ее местопребывание, он не мог бы рассчитывать на ее признание - она наверняка солгала бы.

Сандок призадумался; внезапно лицо его озарилось улыбкой, толстые красные губы открыли ряд белоснежных зубов; в голову ему пришла какая-то счастливая мысль, и он воскликнул:

- О, масса не сможет сказать, что у него плохой шпион! Завтра Сандок все узнает.

- Ты скорчил дьявольски радостную рожу.

- Сандок очень рад, потому что он нашел средство.

- Какое средство, скажи-ка мне?

- Только не сегодня. Мартин не будет больше смеяться над Сандоком; шпион князя исполнит свое дело хорошо.

- Ты задумал что-то очень таинственное. Дай мне хоть какой-нибудь намек, я не выдам тебя.

Негр хитро засмеялся.

- Если масса не найдет, дороги во дворец графини, то ее отыщет Сандок.

- Как, ты хочешь проникнуть в Ангулемский дворец?! Не делай этого, а то, пожалуй, разгневаешь господина Эбергарда.

- Другого способа не существует, Мартин. Масса не узнает, что Сандок был во дворце, а графиня тоже ничего не узнает.

- Разве что так... Ты всегда был необыкновенно ловкий шпион, как и все чернокожие; ты умеешь как-то особенно пригнуться и, подобно угрю, проскользнуть там, где никто из прочих смертных не сможет пробраться; так покажи же свое искусство, негр! Если тебе удастся напасть на след похищенной, весь свой век я буду называть тебя своим братом.

- Мартин и теперь может называть Сандока братом, потому что дочь масса все равно что найдена.

- Черт возьми, у тебя, должно быть, необыкновенная голова, если ты так уверен в своем успехе; но я все-таки прежде должен узнать, как ты провернешь это дельце, и потому ночью займу твое место во дворце.

- Только не выдавай меня, масса ничего не должен знать.

- Ты хочешь сделать сюрприз господину Эбергарду? Что ж, будь по-твоему, все останется шито-крыто. Прощай, Сандок!

Негр дружески поклонился моряку и, пока Мартин, бормоча что-то себе под нос, шел ко дворцу, побежал в людской флигель, где в его комнате находилась ливрея и все его имущество.

Он отворил дверь в маленькую темную комнату и, точно при дневном свете, безошибочно подошел к большому сундуку. Порывшись между бренчавшими стеклянными шарами и прочими ценностями, он вынул сверток и развернул его. Это оказался темный плащ. Надев его, Сандок совершенно скрыл от посторонних глаз свою голубую, вышитую серебром ливрею.

Затем он снял со стены коричневую широкополую шляпу и, повертев ее в руках, нахлобучил на голову, так что большая часть его лица скрылась под тенью полей.

- Сандока никто теперь не узнает,- самодовольно прошептал он.

Выйдя из комнаты, он запер дверь на ключ и, никем не замеченный, выбрался из дворца.

В парке он взглянул на свою тень, образуемую лунным светом, и, удовлетворенный ее очертаниями, быстро и ловко побежал к воротам. Через несколько минут Сандок очутился на улице. С этой частью Парижа он был хорошо знаком и поэтому, ни секунды не задумываясь, направился в сторону Булонского леса.

Быстро скользил он, подобно тени, по улицам, и никто не обращал на него внимания, потому что было еще многолюдно и немало прохожих выглядело так же, как и он: в плащах и шляпах, скрывающих лицо.

Сандок пересекал площади, срезал углы, выбирая кратчайший путь, но все равно достиг предместья, к которому стремился, только по прошествии двух часов.

Стояла дивная летняя ночь. Луна сияла во всем своем великолепии, и хотя люди любовались ею, Сандок имел все основания проклинать ее яркий свет. Но проклятия негра ни к чему не привели, и он, смирившись, продолжал свой путь мимо великолепных вилл, пока не достиг Ангулемского дворца.

Укрывшись за деревьями, он стал прислушиваться и осматривать дворец. Окна его горели множеством огней, зелень парка освещали разноцветные лампы. В этот вечер, как и почти ежедневно, графиня принимала у себя многочисленное избранное общество, и Сандок убедился, что в этот момент как раз шло представление - то самое, как мы знаем, где очаровательные баядерки прельщали своими восхитительными формами и грациозными танцами сластолюбивых мужчин.

Не чувствуя себя в безопасности на своем наблюдательном посту, Сандок направился к воротам, но тут же понял, что появление пешехода там, где останавливаются только изящные дорогие экипажи, непременно вызовет подозрение охраны, которая скрытно наблюдает за воротами. Поэтому Сандок двинулся вдоль решетки ограды к тому месту, где из дворца его нельзя было увидеть, и, убедившись, что улица безлюдна, ловко и проворно перелез через ограду и оказался в парке графини.

Вдали прогуливались влюбленные парочки, но их, к счастью для Сандока, было немного, и это благоприятствовало осуществлению его дерзкого плана.

Никем не замеченный, Сандок укрылся в тени деревьев и, соблюдая все меры предосторожности, подобрался к беседкам и жирандолям. Он слышал, как там и сям в уединенных гротах шептались и смеялись мужчины и женщины, несколько парочек прошли мимо него совсем близко. Но Сандока они не интересовали, его внимание было приковано к террасе, где находился боковой вход во дворец, в эти часы почти всегда открытый,- именно им негр хотел воспользоваться, чтобы проникнуть внутрь.

Подобравшись поближе к террасе, Сандок с удовлетворением отметил, что многие мужчины из числа гостей графини одеты в плащи и носят широкополые шляпы; таким образом, его наряд никому не бросится в глаза. Одного только боялся Сандок: встречи с графиней или бароном, которые хорошо его знали. Но Леона, по всей вероятности, находилась в залах дворца и там с сатанинским наслаждением упивалась своим торжеством.

Дверь с террасы была незаперта и коридор освещен. Негр ступил в него, положив руку на рукоять кинжала, готовый смело встретить любую опасность.

Внутреннее расположение этой части дворца было ему незнакомо, но он надеялся проникнуть через коридор в покои графини. Памятуя, что смелым Бог владеет, Сандок свернул по коридору за угол, увидел перед собой ступени и тотчас поднялся по ним. Коридор верхнего этажа был так же ярко освещен, но, поднявшись на последнюю ступеньку, Сандок вдруг услышал шаги и голоса лакеев, доносившиеся из-за угла; через минуту они заметят его.

Негр невольно прижался спиной к стене, и черное лицо его, затененное широкополой шляпой, приняло свирепое выражение. По обеим сторонам коридора находились двери; он взялся за ручку одной из них - заперто. Он заскрежетал зубами и скользнул ко второй двери. Она подалась, и Сандок оказался в помещении, роскошно убранном, как будуар богатой грешницы. Он быстро прикрыл за собой дверь, в тот же миг мимо по коридору прошли лакеи.

Торжествующая усмешка появилась на лице негра - он понял, что находится в будуаре графини. В дальнем конце комнаты у высокого окна, закрытого тяжелой шторой, он увидел бюро Леоны, где та, без сомнения, хранила свои письма. До них-то и стремился добраться Сандок в надежде, что письма помогут ему узнать местопребывание любимой дочери князя.

Мысль о том, что в любой момент может войти графиня и застать его врасплох, не пугала негра; упоенный удачей, он ничего теперь не страшился.

Толстый ковер совершенно заглушал шаги. Бесшумно ступая, он прошел на середину комнаты и вдруг услышал голоса мужчины и женщины, они разговаривали. По обеим сторонам комнаты висели портьеры; Сандок подошел к одной из них. Приглушенный звук голосов свидетельствовал, что за портьерой скрыта еще одна дверь, отделяющая будуар от соседней комнаты. Надо было действовать быстро и решительно.

Сандок подошел к бюро; в замке его дверец торчал ключ.

Это, на первый взгляд, счастливое обстоятельство вызвало у негра недоумение и глубокое разочарование. Он тотчас же подумал, что такая женщина, как графиня, не оставит ключ а замке, который запирает ее тайны и важные документы. Неужели...

Да, Сандок был прав. Письма, которые его интересовали, значили для графини больше, чем самые дорогие драгоценности.

Тем не менее Сандок подошел к бюро и отворил дверцы. В ящиках находились только золотые цепочки, ожерелья, драгоценные камни и безделушки, но все это были ничего не стоящие предметы в сравнении с тем, что он искал.

Наконец ему попалась шкатулка. Раскрыв ее, он с замиранием сердца увидел различные бумаги, но то были расписки, векселя и прочие денежные документы. Писем нигде не было.

Выражение торжества на лице негра сменилось гневом. Он стал осматривать всю комнату в расчете на то, что графиня прячет свои письма в каком-нибудь тайнике. Вдруг лицо его озарилось надеждой: по тихому, но для его тонкого слуха внятному смеху он понял, что в соседней комнате находится сама Леона и взволнованно разговаривает о чем-то с неким господином.

Сандок аккуратно задвинул все ящики бюро обратно, повернул ключ в замке и подошел к портьере; ему подумалось, что, подслушав разговор Леоны с господином, он сумеет извлечь из этого какую-нибудь пользу, может быть, и немалую. Было опасение, что графиня неожиданно откроет дверь и обнаружит его, но Сандок успокоил себя тем, что услышит, как графиня прощается с господином, и успеет спрятаться. Он приподнял портьеру и приложил ухо к резной двери.

- Между нами совершенно излишни всякие похвалы, барон,- говорила графиня.- Мне кажется, что мы давно и хорошо знаем друг друга. Мы оба уже немолоды, а где нет молодости, мой милый, там теряется всякая прелесть. Нет-нет, надо подумать о других средствах, и я уже нашла их.

- Вы упоминали о каком-то письме, графиня,- сказал собеседник Леоны, и Сандок узнал в нем Шлеве, поверенного графини.- Касается ли оно этих средств, касается ли дочери ненавистного нам человека?

- Во всяком случае, оно касается той особы, которая очень пострадала от ваших ловких распоряжений.

- Я позволил себе лишь вполне невинные советы.

- Вполне невинные? - со смехом переспросила графиня.- Однако же, мой милый, в ближайшее время мы должны получить известие о ее смерти.

- Из Бургосского монастыря?

- Совершенно верно. Благочестивый Жозе пишет мне...

- Вы, конечно, сжигаете эти письма? - прервал ее барон.

- Я так надежно прячу их в моих подушках, что вам нечего беспокоиться.

- Эти письма могут представлять большую ценность кое для кого...

- Итак, Шлеве,- продолжила графиня,- Жозе пишет, что девочка очень больна, и вскоре я должна ожидать известие о ее смерти.

- И ваши прекрасные глаза не прольют по этому поводу ни одной слезинки?

Графиня сделала вид, что не расслышала этого вопроса, и продолжала:

- Этот благочестивый Жозе нравится мне: он столь же точен, сколь и услужлив.

- И я люблю подобных людей, на них можно положиться.

- Я и вам обязана за ваших двух поверенных: на них также можно надеяться.

- Не все им удавалось, но, тем не менее, мы обязаны им многими услугами,- заметил Шлеве.

- Без сомнения; и отдавая должное монаху, я ни в коей мере не хочу принизить заслуги ваших людей.

- Мне кажется, мы до сих пор никак не можем простить им прошлогоднюю неудачу на улице Риволи.

- План вы составили отлично, барон, я и до сих пор чувствую себя обязанной.

- Увы, графиня! Я только в том случае мог бы принять вашу благодарность, если бы враг наш был тогда повержен. Но он принадлежит к стойким натурам - у нас немало этому примеров.

- Настанет и его час, барон! А пока что надо удовольствоваться тем, что мы имеем.

- Только будьте осторожны, моя дорогая: князь повсюду разослал своих шпионов, и между ними, узнал я от Фукса, негр Эбергарда.

- Я не боюсь его!

- Фукс поклялся убить его с тех пор, как тот напал на его след; теперь они оба покинули монастырь, чувствуя там себя в опасности.

- Куда же они перебрались?

Барон назвал адрес и какое-то имя, которых Сандок никак не смог расслышать.

- Фукс уверяет, что третьего дня здесь на дороге он видел негра,- сказал Шлеве,- поэтому я и советую вам быть осторожной.

- Будьте покойны, барон!

- Я знаю, что вы обычно одни в своем будуаре...

- Неужели вы думаете, что негр...

- Я не удивлюсь, если он найдет способ проникнуть во все наши тайны.

- Не беспокойтесь, барон, князь Монте-Веро никогда этого не допустит; я его хорошо знаю.

- Я в этом уверен, но тем не менее считаю своим долгом напомнить вам о такой возможности. Только тогда бываешь действительно осторожен, когда всего боишься. Кстати, как скоро можно дозваться ваших

- Повсюду проведены звонки, и - вы знаете меня, барон,- в моих подушках всегда спрятан маленький револьвер; при случае я сумею им воспользоваться.

- Это успокаивает меня. Я очень, очень забочусь о вашем благополучии.

- Спасибо вам, барон! Нам пора расстаться. Я устала, и вы извините, я пойду в свои покои; вам же рекомендую перед отъездом бросить взгляд на очаровательную Еву.

- Ваша новая прелестница?

- Да, и самая прекрасная из всех,- отвечала графиня.

- Не знаю, как благодарить вас за такую доброту. Желаю, чтобы самый сладкий сон сомкнул ваши веки и чтобы вас посетили самые прекрасные сновидения...

Сандок услышал шелест шелкового платья и, отскочив от двери, спрятался за широкую тяжелую занавесь.

Выбранное им место оказалось удобным во всех отношениях: он мог видеть не только будуар, но и одну сторону спальни, когда графиня войдет туда. Негр затаил дыхание, когда дверь из соседней комнаты отворилась и чья-то рука отдернула портьеру. Это была горничная графини - очень красивая девушка; в левой руке она держала тяжелый золотой канделябр,а правой отвела портьеру, чтобы впустить свою госпожу.

Леона была одета в длинное белое платье с кружевной накидкой; подобно королеве вступила она в будуар, и действительно, ее высокая, статная фигура была исполнена величия; полное холодное лицо все еще было прекрасно, а черные волосы, изящно убранные, подчеркивали аристократическую бледность.

Горничная поставила канделябр на один из мраморных столиков. Из алебастровых чаш, поддерживаемых ангелами, распространялся тонкий аромат, виноградные лозы с резными листьями ниспадали к самому полу.

На столах, возле турецкого дивана, стояли вазы с фруктами; горничная, осветив ярче комнату, налила в кубок золотистое вино - ночной напиток графини. Леона подошла к окну, выходившему прямо в парк; там сейчас царствовала ночная тишина, тогда как внизу, в залах, все еще бушевали оргии. Леона подошла к тому окну, занавес которого скрывал Сандока.

Если бы она сделала еще один шаг, если бы любопытство заставило ее взглянуть на кареты, начинавшие уже разъезжаться, Сандок был бы обнаружен.

Но графиня не подошла ближе к окну, а обратилась к своей горничной:

- Франсуаза, отвори мою спальню.

Девушка заперла двери в соседнюю комнату и коридор и отодвинула портьеру, скрывавшую роскошную спальню. Затем она зажгла лампу у постели графини и снова вернулась в будуар.

Леона опустилась на стул у высокого и широкого зеркала. Сандок наблюдал из засады за каждым ее движением. Осторожной рукой Франсуаза, сняв цветы с головы графини, распустила ее черные волосы; затем она сняла с ее плеч кружевную накидку, и Леона могла любоваться в зеркале своей роскошной белой шеей.

Отдав горничной приказания насчет следующего дня, она встала. Франсуаза расстегнула корсет, он упал, и открылись формы такой необыкновенной красоты, какой Сандок не видел никогда в жизни.

Затем графиня села и, приподняв свое шелковое платье, показала прелестные ножки, облаченные в ажурные шелковые чулки и атласные сапожки. Франсуаза расшнуровала эти сапожки и заменила их маленькими мягкими туфельками; принесла из спальни широкий розовый халат, и графиня, спустив все свои шелковые юбки, закуталась тепло и удобно.

Франсуаза навела порядок и спросила графиню, не прикажет ли она еще чего-нибудь; получив отрицательный ответ, девушка вышла через спальню графини в свою комнату.

Графиня и Сандок остались одни в будуаре.

Леона не подозревала, что за оконной занавесью стоит шпион князя Монте-Веро. Она видела себя на пути к достижению своей цели и торжествовала. Вполне сознавая свое могущество, она с надменной улыбкой, стоя посреди комнаты, разговаривала сама с собой:

- Все вы лежите у моих ног, все вы действуете по моей воле, потому что я умею управлять вами, ничтожными глупцами. Греховные наслаждения, которые вы так любите, делают вас моими рабами, заставляют вас служить мне, унижают вас! И ты, надменный князь, вздумавший противиться мне, и ты попадешь под мою власть! Неужели ты еще не почувствовал моей силы, когда напрасно предлагал все свои богатства, чтобы найти дочь, которую ты по моей милости видел закованную в цепи? Неужели ты не понял, что Леона тебя унизила, отняв у тебя дочь? Ищи же ее! Посылай своих шпионов, гордый князь, презирающий меня. Ты не можешь меня любить, не смеешь погубить, так научись же бояться меня! Ты должен ненавидеть меня, но Леона Понинская не такая женщина, чтобы ответить тебе равнодушием.

Так неужели ты все еще любишь этого смелого, этого необыкновенного человека? Леона, ты здесь одна, наедине с собой, так признайся же: любишь ли ты его после того, как всеми способами старалась унизить и погубить? Или ты даже себе боишься признаться в этом, надменная, властолюбивая женщина? Любишь ли ты его за то, что он - единственный человек, противящийся тебе? Или ненависть и только одна ненависть переполняет твою душу? Как же можешь ты сомневаться? Разве это любовь? Ты должна сквозь землю провалиться от стыда и презрения, если чувствуешь что-нибудь другое, кроме ненависти, непримиримой ненависти!

Как может смешивать любовь с ненавистью тот, кто завербовал к себе его убийц, кто готовит смерть его дочери?

При этих словах лицо Леоны приняло ужасное выражение.

- Но ведь это барон завербовал убийц, а ты лишь дала свое согласие! Барон раздул в тебе ненависть и возбудил гнев против его дочери, а ведь она также и твоя дочь. Но если ты дала свое согласие, если ты могла угрожать девушке кинжалом, разве не ненависть тобой руководила, холодная расчетливая ненависть? И ты еще можешь сомневаться?

Она умирает, все решено! Тебе достанется неизмеримое богатство, которое еще больше умножит твою силу и власть. Она умирает, и он найдет ее только мертвой. Да, раньше этого князь Монте-Веро никак не нападет на ее след. Он изнемог от горя, увидев свою дочь в цепях, теперь он оцепенеет от ужаса, увидев ее холодный труп! И, быть может, это страшное зрелище произведет свое действие и ты достигнешь наконец своей цели - умирая от горя, он все-таки почувствует руку графини Понинской!

Уже полночь... Когда ты думешь о нем, мысли твои становятся подобными высоким буйным волнам, все в тебе кипит и клокочет жаждой мести. Тот, кто исполнен такой ненависти, не может успокоиться и отдохнуть •т нее до тех пор, пока не увидит предмет этой ненависти безжизненным у своих ног. Да, увидеть его труп у своих ног - вот самое страстное желание твоей души. Леона не знает отдыха, она - родная дочь человека, которому поклонялся весь мир, она унаследовала его чувства и жаждет во что бы то ни стало властвовать'

А он, вздумавший тебе противиться, выказывающий тебе жалость, лишь сильнее тебя возмущающую, он должен быть унижен больше всех, сильнее всех должен почувствовать твою власть! Однажды он уже испытал эту власть, но то было лишь приготовление, один только пролог; драма начинается теперь, и первой жертвой будет его дочь!

Сандок старался не упустить ни единого слова из этого пространного монолога, не оставляющего более сомнений в том, что графиня хочет погубить дочь его господина; пришло время узнать князю обо всем, чтобы воспрепятствовать этому чудовищному преступлению. Становилась понятной и роль барона Шлеве - зловещего советчика графини, ловкого руководителя всех козней, дьявольского исчадия, заслуживающего самое ужасное наказание.

Тем временем Леона подошла к стене, противоположной зеркалу, где висела написанная маслом картина, изображавшая испанский пейзаж. Кто бы мог подумать, что это произведение искусства может служить для какой-нибудь иной цели, кроме как пленять взоры своей красотой.

Леона дотронулась до рамы, нажав незаметную пружинку, и открыла тайник, из которого извлекла красивую серебряную шкатулку. Сандок мог признаться себе, что перевернул бы в комнате графини все вверх ногами, но не нашел бы этого тайника. Графиня поставила шкатулку на столик возле постели; затем вернулась в будуар, потушила свечи в канделябрах, вынула из бюро ключ и, сняв с себя халат, вошла в спальню, освещенную лишь розовым светом одной лампы. Затем она легла в постель, и мягкие белые подушки и кружевной пододеяльник скрыли ее роскошные формы, подобно морской пене, облекшей богиню Венеру.

Казалось, она забыла спрятать шкатулку под подушки или же считала ее в безопасности на ночном столике у изголовья. Комната погрузилась в глубокую тишину, и ничто не нарушало покоя, которому графиня хотела предаться.

Было уже поздно, гости разъехались, танцовщицы разошлись по своим комнатам, даже прислуга угомонилась, и ни в коридорах, ни в комнатах нижнего этажа не слышалось ни малейшего шума.

Пока графиня засыпала, Сандок внимательно осматривал постель и все, что ее окружало. Возле шкатулки лежал маленький изящный револьвер, а над самым изголовьем свисал шнур от колокольчика.

Сандок уже решил было, что Леона крепко заснула, как вдруг она, точно предупрежденная каким-то видением, подняла из подушек руку и положила ее на шкатулку. Негр широко раскрыл глаза: он надеялся, что это случайный жест уснувшего человека и что графиня тотчас уберет руку обратно.

Прошло не меньше часа. Сандок ждал со все возрастающим нетерпением, но графиня так и не убрала руки. Оставалось надеяться, что она заснула в таком положении и сон ее крепок. Настало время действовать. Сандок не мог более колебаться, он должен был похитить из-под руки графини дорогое сокровище.

Это было рискованное предприятие, на которое другой человек не отважился бы; но негр говорил себе, что если он теперь не доставит своему господину нужные сведения, то все пропало, они не успеют спасти девушку. Итак, в данном случае неуместны ни колебания, ни сомнения.

Негр вышел из-за занавеса; шаг за шагом, выставив вперед голову, он крался к изголовью кровати. Своей позой он походил в ночной тиши на страшное привидение. Его черное лицо блестело в темноте, а белки вытаращенных глаз придавали ему зловещее выражение. В руке его сверкал острый кинжал. Не собирался ли он убить графиню, чтобы завладеть шкатулкой?

Сандок не был наемником Леоны и барона, он был шпионом князя и пришел сюда не для того, чтобы запятнать руки кровью, а лишь с единственной целью - спасти несчастную дочь своего господина; но если графиня проснется, если она лишит его возможности заполучить эти письма... Что ж, тогда может случиться, что Сандок превратится в дикого зверя... и совершит преступление, которое будет стоить ему жизни.

Но негр не думал об этом, он только знал, что надо торопиться, чтобы воспользоваться благоприятным стечением обстоятельств.

Неслышными шагами переступил он порог спальни.

Сандок всмотрелся в лицо графини: глаза ее были закрыты, грудь равномерно вздымалась - Леона спала крепко. Сандок подошел к столику; то была страшная минута, исполненная великой опасности. Его черная рука коснулась маленького револьвера и осторожно сняла его со стола. Но он не хотел ничего брать с собой, кроме писем, и поэтому положил револьвер под кровать так, чтобы Леона не сразу могла его найти.

Затем он зашел за изголовье и постарался как можно выше достать шнур звонка; следовало быть крайне осторожным, чтобы нечаянным движением не произвести звона в людских комнатах.

Сандоку удалось своим острым кинжалом отрезать этот шнур так высоко, что Леона уже не Смогла бы достать его рукой. Он улыбнулся: приготовления окончены, теперь можно приступить непосредственно к делу.

Возвращаясь обратно к столику, Сандок от нетерпения забыл свою обычную осторожность и нечаянно задел шелковые подушки; они зашуршали, и Леона открыла глаза... Перед ней стоял улыбающийся негр.

Графиня осталась неподвижной, решив, что видит страшный сон.

Она смотрела на него во все глаза, а он, озадаченный этим взглядом, застыл на месте.

Оба врага уставились друг на друга и чувствовали себя как бы прикованными.

Сандок очнулся первым и выхватил шкатулку из-под руки графини. Затем он схватил заключавшиеся в ней письма и, прежде чем Леона успела прийти в себя, прежде чем она могла решиться на что-либо, сунул эти письма в карман и одним прыжком очутился в будуаре.

Только тогда графиня узнала шпиона князя Монте-Веро и протянула руку за револьвером; яростный крик вырвался у нее из груди - револьвер исчез.

Она хотела взяться за звонок, чтобы разбудить слуг и помешать бегству негра из дворца, но не нашла рукой шнура - негр и здесь перехитрил ее.

Сандок в это время уже выходил из будуара. Графиня, исполненная страшного гнева, соскочила с постели, в один миг накинула халат и кинулась вдогонку; она решила во что бы то ни стало помешать бегству шпиона князя. Леона рассчитывала, что он выйдет через главный ход, и, позвав свою горничную, поспешила в коридор.

Вдруг она услыхала торопливые шаги Сандока, спускавшегося по лестнице, ведущей к черному ходу. Крик бешенства сорвался с ее губ: она не подозревала, что Сандок знает о существовании этого хода.

Когда прибежали слуги, негр со своей добычей был уже в парке, перемахнул через ограду и с быстротой стрелы помчался по дороге.

Графиня разослала вдогонку людей по всем направлениям, но поиски оказались тщетными - негр бесследно растворился в ночи.

Было еще темно, когда он вошел в особняк на улице Риволи. Мартин тотчас впустил его в спальню князя, с нетерпением глядевшего на пачку писем в руках негра. Сандок с торжествующим видом потряс ими в воздухе и положил на ковер у кровати князя.

Достаточно было нескольких секунд, чтобы Эбергард узнал содержание писем Жозе. Он соскочил с постели. Теперь недосуг было расспрашивать негра, каким образом раздобыл он эти документы, надо было торопиться, потому что на карту была поставлена человеческая жизнь, более всего на свете драгоценная для князя.

Он тотчас же приказал караулить все ворота Парижа, чтобы никто из посланцев барона или графини не мог раньше его попасть на какую-нибудь из железных дорог. Это была, конечно, задача не из легких, но у князя имелось много верных и решительных слуг, и через несколько минут они уже находились на всех заставах.

Мартин взял на себя главный пост - станцию южной железной дороги, откуда поезд отправлялся только в двенадцать часов дня. Мартин должен был во что бы то ни стало помешать барону заказать экстренный поезд. Верный слуга Эбергарда пришел как раз вовремя, чтобы не дать Леоне воспользоваться этим последним средством.

Он заказал для князя Монте-Веро экстренный поезд, а посланец графини опоздал и получил отказ по той причине, что если пустить еще один экстренный поезд, может произойти крушение.

На рассвете Эбергард, Мартин и Сандок мчались в железнодорожном вагоне к югу - в сторону Бургоса.

IX. В ПОДЗЕМЕЛЬЕ МОНАСТЫРЯ

Старинный город Бургос лежит в северной части Испании и окружен вековыми дубравами, виноградниками и дивными садами, где растут пальмы, цветут розы и зреют апельсины. Множество церквей возносят свои купола над домами, а кресты на колокольнях многочисленных монастырей искрятся золотом на солнце.

Старинная архитектура наложила свой отпечаток на облик Бургоса. Улицы его узки и темны, городские ворота выполнены в мавританском стиле. А за воротами простираются веселые поля, цветущие сады, окаймленные стройными пальмами, и тенистые кипарисовые рощи, откуда веет освежающей прохладой.

Бургосские красавицы гуляют здесь по вечерам; легкие разноцветные платья мелькают среди зелени, вдали раздаются дрожащие звуки мандолины, на которой играет нищий мальчик. К этим звукам как-то странно примешивается звон монастырского колокола - унылый, меланхолический, навевающий тоску и даже страх.

Монастырь этот находится в тысяче шагов от городской стены, за рощей, по которой пролегает к нему дорога.

На небе сияет луна и обливает своим нежным светом темные стены монастыря. За рощей виден другой монастырь, расположенный неподалеку от первого, на правой его стороне, если смотреть от города. Это оби тель бургосских кармелиток.

Именно туда направлялся поздним вечером монах, закутанный с ног до головы в коричневую рясу. К воротам он подошел крадучись, поминутно оглядываясь по сторонам. По всей вероятности, он должен был исполнить какое-то тайное и важное поручение.

В маленьких сводчатых окнах келий кое-где виден был свет, но ни из монастыря, ни из сада не доносилось ни звука, мертвая тишина царствовала повсюду.

Монах взялся за молоток и три раза стукнул в дверь. Ответом ему была та же тишина. Монах снова постучал, и на этот раз за дверью послышались шаги.

- Кто там? - спросил женский голос.

- Брат Антонио,- ответил монах.

- Чего желает благочестивый брат? - спросила привратница.

- Мне нужно переговорить с сестрой Франциской об очень важных делах, благочестивая сестра-привратница.

- Ты знаешь, благочестивый брат, что часы приема уже давно прошли.

- Сделай исключение, благочестивая сестра, мне необходимо переговорить с сестрой Франциской.

- Ты знаешь, какому я подвергнусь наказанию, если нарушу монастырские правила.

- Мое дело важнее, чем ты думаешь, и ты не подвергнешься никакому наказанию, потому что я несу с собой приказ от отцов Санта-Мадре, только с час назад полученный в монастыре.

- Если так, то войди, благочестивый брат Антонио,- отвечала монахиня на этот раз уже гораздо охотнее.- Не прикажешь ли известить игуменью о твоем приходе?

- Нет, сестра, мой приход должен оставаться в тайне.

- Странно,- проговорила привратница и тихо отворила дверь.

Монах Антонио вошел во двор монастыря кармелиток и направился к открытым темным дверям. Казалось, он не в первый раз был здесь, потому что уверенно шел по коридору.

- Знаешь ли ты келью сестры Франциски? - вполголоса спросила привратница.

- Она находится, если я не ошибаюсь, внизу на углу, как раз за первой колонной.

- Совершенно верно, благочестивый брат.

Антонио быстро скрылся в темноте широкого коридора; по обеим сторонам его находились, одна подле другой, двери, ведущие в кельи. Монах свернул в другой коридор, подошел к первой двери за колонной и нажал железную ручку; дверь отворилась, и Антонио очутился лицом к лицу с сестрой Франциской.

Прекрасная дама в жемчуге, беглая монахиня, привезенная братом Жозе обратно в монастырь, стала худой, бледной, и с лица ее исчезла былая красота. Шесть месяцев провела она в самом строгом заключении, в глубоких подземельях монастыря, а тут очень скоро блекнут и молодость, и красота...

Услышав, что дверь кельи отворилась, сестра Франциска встала и быстро закрыла ложе, перед которым она стояла на коленях; после этого она обернулась, чтобы посмотреть, кто вошел.

Убранство кельи было самое нищенское: грубый стол, посреди которого тускло горела свеча, стул, распятие и убогое ложе - вот и все, что там находилось. Франциска была одета в коричневое монашеское платье.

Увидев перед собой вошедшего, Франциска в сильном испуге подняла руки и воскликнула:

- Ты ли это, чудовище?! Если ты Жозе из Санта-Мадре, ты увидишь зрелище, от которого ужаснешься!

- О чем говоришь ты, благочестивая сестра? Брат Жозе находится далеко отсюда.

- Кто же ты такой? Я тебя не знаю!

- Я брат Антонио и пришел к тебе по поручению благочестивого Жозе.

- Благочестивый Жозе! - воскликнула монахиня с ужасным смехом,- благочестивого Жозе! Он мое проклятие и мой губитель! Посмотри сюда, Антонио, и тогда повтори, что Жозе - благочестивый!

Изможденная монахиня подошла к ложу, перед которым она стояла на коленях и которое при виде постороннего так быстро закрыла, приподняла одеяло, и Антонио увидел месячного младенца, которого она тайком кормила грудью в своей келье.

Антонио не содрогнулся, как ожидала Франциска, а сказал:

- Я заранее знал, что ты мне покажешь.

- Ты знал? Однако в монастыре никто не подозревает, что этот ребенок родился здесь.

- Но я знал об этом, и вот, смотри: приказ забрать у тебя ребенка.

- Ты хочешь похитить моего ребенка?!

- Сестра Франциска, не называй похищением благонамеренные распоряжения. Ты возмущена, я понимаю. Но достойные отцы не хотят, чтобы ты погибла, а это непременно случится, если откроется твоя тайна. Нечаянный крик ребенка - и ты разоблачена. Напротив, они желают твоего блага и потому поручили мне взять младенца и передать его честному семейству мещан в Бургосе. Там ты сможешь навещать его, когда пожелаешь. Ребенок останется твоим, и ты сохранишь все свои права на него. Только благодаря влиянию благочестивого Жозе ты избегнешь ужасного наказания, которому непременно подверглась бы здесь.

- Как заботлив благочестивый Жозе, это чудовище с человеческим лицом! С какой добротою он избавляет меня от наказания после того, как сделал жертвой своего отвратительного сластолюбия!

- Не считай себя безвинной, сестра Франциска. Женщина всегда сама виновата, когда ее обольщают.

- Как, и ты еще осмеливаешься упрекать меня?!

- Я говорю правду: женщина всегда виновата, если ее обольщают. Ты могла оттолкнуть очарованного твоими прелестями брата Жозе, могла защищаться, царапаться, душить его и тем самым спасти свою невинность; но ты этого не сделала и теперь оправдываешь собственное греховное ослепление каким-то насилием, которого быть не могло.

- Негодяй, ты осмеливаешься меня обвинять! А знаешь ли ты, что слова твои доказывают обратное,- ты товарищ, злой единомышленник того негодяя!

- Потому что говорю правду? Не горячись понапрасну, сестра Франциска, я пришел сюда не как враг твой, а как спаситель. Но это не лишает меня права утверждать, что ты виновна не меньше брата Жозе. Запретный плод, который он вкусил, будучи все-таки греховным человеком, хотя и облаченным в рясу, подала ему ты, соблазнительница, дочь Евы! Твоя красота, когда-то настолько поразительная, что ослепленный ею юный маркиз Саломанка даже хотел похитить тебя,- эта красота прельстила благочестивого Жозе и лишила его рассудка. Так признай же его великодушие, потому что он спасает тебя от наказания и проявляет заботу о плоде твоей греховной любви.

- Греховной любви! - повторила монахиня.- О, то была страшная насмешка природы, и будь проклят тот час, когда произошло зачатие!

- Я пришел, чтобы позаботиться о младенце; дай мне его с собой!

- Нет, он останется здесь. Это мой ребенок, я люблю его, хотя эта любовь составляет для меня загадку, удивительную тайну!

- Именно потому, что ты его любишь, ты отдашь младенца мне, чтобы я доставил его в надежное место. Повторяю: ты не лишишься его, он всегда будет твоим, и ты сможешь видеть его, когда захочешь.

- Ступай прочь! Я ни за что не отдам тебе ребенка!

- Безумная! Неужели ты забываешь, что тебе грозят пытки и вечное заточение в подземной темнице, если здесь узнают, что ты нарушила обет.

- Я готова страдать, готова томиться в подземелье, лишь бы мне оставили моего сына.

- Что за сумасшествие, несчастная сестра! Что за ослепление! Ребенок никак не может оставаться с тобой. Его вырвут у тебя силой и бросят в яму, где уже немало скелетов таких вот плодов греховной любви.

- О Боже! - воскликнула монахиня и упала на колени.

- Встань, сестра Франциска, будь мужественна и доверься мне: я пришел не для того, чтобы похитить у тебя сына, а чтобы спасти его,- произнес монах.

- Ужасно! - простонала несчастная и простерла руки к своему ребенку.

- Познай же милость, которой ты удостоилась,- продолжал монах.- Вы оба, ты и твой сын, будете спасены! Если же ты начнешь противиться мне и допустишь, что твоя тайна станет здесь известна, тогда вас разлучат навеки и ребенок твой будет брошен в яму к прочим маленьким трупам!

- Так возьми же его, возьми, ужасный человек! - со слезами на глазах произнесла монахиня,- отними его от матери, которая любит его, несмотря на то, что он - плод проклятий, а не любви!

- Говори тише, не то ты выдашь себя, сестра Франциска! Еще вот что: скажи мне, где находится чужестранная послушница, несколько месяцев назад прибывшая вместе с тобой?

- Спроси об этом игуменью.

- Если я спрошу ее об этом, она, скорее всего, узнает истинную причину моего прихода сюда.

- Ты хочешь напугать меня, но я более ничего не боюсь.

- Не выводи меня из терпения. Где она?

- Ступай к игуменье.

- Подумай о могиле со скелетами младенцев.

- О отвратительный человек! Ты достойный напарник Жозе! Бедная девушка, прибывшая сюда вместе со мной, очень больна.

- Я знаю.

- Несчастная сильно изменилась с тех пор, как несколько недель назад у нее побывал Жозе.

- Где она находится?

- Во втором подземелье.

- Все в той же глубокой келье?

- В той самой. А что ты ей несешь - освобождение или смерть?

Монах Антонио сделал вид, что не расслышал последних слов, и в свою очередь спросил:

- Имеет ли сестра-привратница доступ во второе подземелье?

- С тех пор, как умерла сестра Целестина, туда ходит смотрительница подземелий.

- Хорошо. За ребенком я зайду в следующий раз. У тебя будет время проститься с ним.

Монахиня с плачем бросилась к мальчику и покрыла поцелуями его личико и крохотное тельце. Затем упала на колени перед распятием и стала исступленно молиться.

Франциска не знала, что ее ребенок, сын Жозе, станет со временем точным подобием своего отца; впрочем, если бы она даже и предчувствовала это, то все равно продолжала бы любить его всем своим материнским сердцем.

Выйдя из кельи, Антонио направился к привратнице, все еще стоявшей у входной двери. Он приблизился к старой монахине и сказал вполголоса:

- Проводи меня к чужестранной послушнице; она находится во втором подземелье и готовится к постригу.

- К Маргарите?

- Да. В приказе святых отцов названо это имя.

Привратница не посмела перечить столь многозначительным словам и, взяв со стола фонарь, последовала за монахом.

Антонио, казалось, был посвящен во все тайны этого монастыря, потому что шел, не задерживаясь и не глядя по сторонам, пока не остановился перед низкой потемневшей от времени дверью. Монахиня отворила ее.

- Ступай впереди, благочестивая сестра,- шепнул он ей.

После того, как привратница увидела письменный приказ инквизиторов Санта-Мадре, гласящий, что все требования брата Антонио должны быть беспрекословно выполнены, она сделалась очень послушной и, следуя повелению монаха, стала первой спускаться по лестнице, ведущей в длинный и темный коридор.

Слабый свет фонаря падал на сырой пол, освещал кресты, находящиеся над каждой дверью, и проникал сквозь узкие щели в кельи монахинь. Те, ожидая, что вслед за светом к ним явится смотрительница или духовник, заворочались на своих постелях, послышался шорох соломы и тяжкие вздохи.

Не обращая на эти звуки никакого внимания, привратница и Антоний продолжали свой путь по этому длинному, пропитанному гнилостными запахами коридору. В конце его находилось несколько каменных ступеней, ведущих к аналою с распятием.

Здесь коридор разделялся надвое. Монахиня повернула направо и снова стала спускаться по лестнице.

Наконец они достигли второго подземелья. Привратница отворила дверь, и они вошли в широкий сырой коридор, лишенный всякого света и воздуха. Его наполняло такое зловоние, что можно было задохнуться. Черные улитки, мокрицы и прочие отвратительные существа зашевелились при виде света.

По обеим сторонам коридора находились кельи, где насчастные узницы томились иногда на протяжении нескольких лет, а в конце была комната пыток. Плач и стоны доносились бы оттуда глухо, как из могилы.

- Сестра-привратница,- проговорил Антонио вполголоса,- отвори мне, во-первых, келью Маргариты, у меня есть к ней дело; а затем дверь в подземную камеру.

Монахиня взглянула на Антонио с удивлением и тихо промолвила:

- Я ни под каким видом не имею права отворять эту дверь.

- Именем благочестивых отцов я приказываю тебе, сестра-привратница, отворить мне дверь! Послушница Маргарита в опасности, и мне велено на следующие три дня перевести ее в подземную камеру.

- Берешь ли ты на себя всю ответственность, благочестивый брат?

- Беру! Отворяй скорее, время дорого.

Монахиня и здесь не посмела ослушаться. По скользкому от влаги полу она подошла к одной из келий. Ключ пугающе заскрежетал в заржавленном замке. Дверь отворилась, и Антонио вошел в келью, освещенную теперь слабым светом фонаря.

Это было крошечное низкое помещение. Стены и потолок блестели от сырости, по углам наросла плесень. Сюда никогда не проникал луч дневного света. Все убранство кельи состояло из убогой железной кровати и деревянного распятия. Не было даже стола - кружка с водой и тарелка с остатками пищи стояли прямо на полу у двери.

Перед распятием преклонила колена бледная молодая женщина, глубоко погруженная в молитву.

Едва ли можно было узнать в ней Маргариту, несчастную дочь Эбергарда, призванную испить здесь до дна чашу страданий и раскаяния. Ее густые светлые волосы сосульками спадали на плечи, лицо стало бледным и худым, глаза, когда-то голубые и прелестные, утратили свой блеск и глубоко ввалились, изобличая тяжелую болезнь, с каждым днем приближающую Маргариту к могиле.

Уже десять месяцев томилась она в этой ужасной келье, куда заключил ее Жозе, и время это казалось ей вечностью. Тяжесть заточения усугублялась тем, что Жозе по распоряжению барона Шлеве применял к ней различные тайные средства, призванные разрушить ее здоровье.

При звуке отворявшейся двери Маргарита подняла голову. Ей почудилось, что в келью вошел Жозе, и дрожь отвращения пробежала по ее телу. Чуть слышно она промолвила:

- Вы опять пришли меня мучить? Сжальтесь надо мной, умоляю!

Монах не знал по-немецки, а если бы и знал, то не внял бы словам девушки - он был лишь послушным слепым орудием в руках инквизиторов, машиной мщения, лишенной собственной воли.

- Следуй за мной,- сказал он по-испански, делая знак несчастной девушке.

- Как, вы хотите меня освободить? - Робкая надежда озарила ее лицо.- Вы хотите меня вывести из этой ужасной темницы?

Антонио подошел ближе и подал ей руку. Убедившись, что это не Жозе, она с готовностью подала свою.

- Я так больна и слаба,- проговорила она, и крупные горячие слезы потекли у нее из глаз.- Помогите мне, я хожу только от своей постели к распятию и от распятия к постели, и даже это мне удается с трудом.

Но монах не понимал ее слов. Он грубо и безжалостно схватил девушку за плечи, и она почувствовала, что помощи ждать неоткуда и ее ожидает нечто еще худшее. Убедившись, что Маргарита действительно очень слаба и едва способна передвигаться, Антонио взял ее на руки и поспешно вынес из кельи.

Привратница тем временем отодвинула от стены аналой и, отыскав в своей связке ключ весьма странной формы, отперла им маленькую потайную дверь за аналоем. Антонио поднес к ней Маргариту.

- Что вы делаете? - кричала несчастная.- Вы хотите меня убить? Спасите!...

Но крики ее глохли под сводами коридора; никто не понял слов несчастной немецкой девушки, никто не пришел к ней на помощь.

Монах толкнул ее в зиявшее густой темнотой пространство и быстро захлопнул за ней дверь; привратница дважды повернула ключ в замке и снова заставила дверь высоким аналоем. Таким образом исчез всякий след несчастной, она оказалась заживо погребенной в кромешной, непроницаемой тьме. Глухие жалобные крики ее ослабели и скоро смолкли совсем, и вновь воцарилась мертвая, страшная тишина.

Брат Антонио и сестра-привратница, заперев пустую келью Маргариты, вернулись опять к лестнице и вскоре очутились в верхнем коридоре, вблизи выхода. Антонио распрощался с монахиней. Привратница, в сердце которой еще сохранилось что-то человеческое, спросила:

- Не должна ли я позаботиться о послушнице Маргарите, так строго наказываемой?

- Ты не должна ни заботиться о ней, ни даже упоминать хотя бы одним словом,- тихо, но строго сказал монах.- Помни свой обет!

Антонио поспешил к воротам. Ночь была темна, месяц скрылся за облаками, в деревьях монастырского сада завывал холодный ветер. Подойдя к воротам, монах хотел отворить их сам, так как привратница замешкалась и отстала, но вдруг услышал тихие шаги за стеной, и кто-то трижды стукнул в дверь.

Антонио подошел к маленькому отверстию в двери, выглянул наружу и увидел не монахиню, как можно было ожидать, а мужчину, закутанного в темный плащ. Услышав стук в дверь, подоспела привратница, жестом указала Антонио спрятаться за деревом и спросила:

- Кто там?

- Здесь ли находится благочестивый брат Антонио? - вкрадчиво спросил незнакомец на хорошем французском языке.

Привратница отлично поняла его и бросила вопросительный взгляд на монаха, который выглядывал из-за дерева.

- Спроси, кто он такой и чего хочет,- шепнул ей брат Антонио.

- Что привело тебя сюда, чужеземец, и чего ты желаешь? - требовательно спросила привратница.- Не ответив на эти вопросы, ты не сможешь войти в монастырь.

- Я знаю это, благочестивая сестра, и не намереваюсь войти в монастырь. У кармелитов мне сказали, что брат Антонио может находиться здесь, а мне необходимо срочно переговорить с ним.

- Скажи свое имя, незнакомец, чтобы я могла передать его благочестивому брату.

Чужеземец еще плотней запахнулся в темный плащ и медлил с ответом. Решившись наконец, он произнес:

- Скажите брату Антонио, что с ним желает переговорить барон Шлеве.

Услышав это имя, монах вышел из-за дерева и приблизился к воротам.

- Да сохранит тебя пресвятая Матерь Божья, благочестивая сестра-привратница. Выпусти меня.

Монахиня исполнила его требование; Антонио вышел из монастыря и кивнул барону.

- Следуйте за мной, сударь.

- Тот ли вы, кто мне нужен? - шепотом спросил барон Шлеве.

- Я брат Антонио, тот, кого вы ищете, сударь. Пойдемте на дорогу, стены могут иметь уши.

Он взял хромого барона под руку и вывел на дорогу, ведущую к монастырю кармелитов. Шляпа и плащ Шлеве были покрыты густым слоем пыли, свидетельствующей о том, что он совершил длинное путешествие, прежде чем постучал в ворота монастыря кармелиток.

Луна заливала бледным светом лесные чащи, мрачные постройки обоих монастырей и пыльную ночную дорогу, по которой двигались две таинственные фигуры. Монах в своей коричневой рясе с капюшоном на голове настороженно оглядывался по сторонам, будто боясь появления кого-то третьего, постороннего; рядом с ним шел, припадая на ногу, Шлеве, хромой товарищ сатаны, и всем своим видом выражал крайнее нетерпение.

Когда они оказались как раз на полпути между обоими монастырями, Антонио остановился и произнес своим грудным голосом:

- Все свершилось согласно вашей воле, сударь.

- Каким образом посланец парижского монастыря кармелитов сумел обогнать экстренный поезд? - спросил Шлеве.- Этого я никак не мог ожидать.

- Однако все свершилось именно так.

- Как же это возможно, благочестивый брат?

- Некий очень умный и ловкий монах с недавних пор соединил между собой все монастыри проволокой; по ней пробегает молния и пишет слова,- объяснил Антонио.- Пока ваш враг мчался на своем поезде к границе, ваш призыв о помощи обогнал его по проводам. Шлеве, не знавший о существовании телеграфа, к тому времени еще мало распространенного, очень удивился и воскликнул:

- Невероятно! Просто восхитительно!

- Я обратился за приказаниями в Санта-Мадре и третьего дня получил ответ благочестивого брата Жозе.

- Что гласил этот ответ?

- Он приказывал выполнить ваше поручение, сударь.

- А князь прибыл сюда?

- Нет еще, сударь; третьего дня князь имел несчастье еще по ту сторону границы упасть с горы вместе с лошадьми; это происшествие задержало его как раз на три дня.

- Так, значит, и я прибыл сюда раньше его? - спросил удивленный барон, и глаза его блеснули торжеством.

- Точно так, сударь; но князь вытребовал себе лошадей и экипаж, так что он может прибыть сюда еще до рассвета,- отвечал монах.

- Прежде всего позвольте поблагодарить вас за услугу; вы отлично справились с поручением, и я могу только удивляться вашей ловкости... Но остается еще одно дело. Послушницу следует устранить, чтобы князь не смог найти ее.

- Это дело исполнено, сударь,- повторил монах.

- И она для него стала недосягаема?... Она умерла?

- Она погребена, сударь,- загадочно ответил монах.

- В таком случае, благочестивый брат, примите скромный залог моей к вам благодарности,- сказал Шлеве, подавая монаху сверток.- Теперь я могу спокойно возвратиться домой.

- Вы совершили длительное путешествие, сударь,- сказал монах, принимая сверток и опуская его в карман рясы.- Не хотите ли переночевать в монастыре?

- Вы очень добры... Я действительно устал.

- Так пойдемте, я разделю с вами свою келью.

- С благодарностью принимаю ваше приглашение,- сказал барон и прибавил шагу, направляясь вместе со своим вожатым к монастырю кармелитов.

Едва они скрылись за воротами, как на дороге со стороны города появилось облако пыли. То были трое всадников, летевших во весь опор; один из них, скачущий немного впереди, направил коня к монастырю кармелитов, куда только что вошли брат Антонио и барон Шлеве.

X. КАЮЩАЯСЯ МАГДАЛИНА

Прежде чем мы узнаем, кто были эти всадники, нам следует вернуться на несколько дней назад, чтобы разъяснить, каким образом монаху Антонио удалось продлить на два дня путешествие

Эбергарда, для которого, казалось, не существовало препятствий.

В то время железные дороги еще не так густо пересекали страну, как теперь. Южная линия, по которой Эбергард выехал из Парижа, доходила до границы, а оттуда напрямую - до Мадрида. С Бургосом, лежащим в тридцати милях в стороне, не было от границы другого способа сообщения, кроме дилижанса; он отправлялся от пограничного городка, и дорога эта, утомительная для лошадей и пассажиров, занимала два дня и две ночи, тогда как силою пара этот путь можно было бы проделать за четыре-пять часов.

Когда начальник почты сообщил эти сведения князю Монте-Веро, тот задумался и затем спросил:

- Нет ли какого-нибудь способа сократить продолжительность этого путешествия?

Начальник почты видел, что господина сопровождает слуга негр в богатой ливрее, и заключил из этого, что имеет дело с высокопоставленным лицом, поэтому ответ его был весьма почтителен:

- Есть средство, благородный господин, доехать до Бургоса за два дня и одну ночь.

- Какое? - спросил князь.

- Возьмите двухпарный экстренный дилижанс, но он стоит вдвое дороже обычного.

- Дайте мне трехпарный и возьмите вчетверо дороже.

Начальник почты знал, что в его ведомстве ездить шестеркой лошадей имеют право только наследные принцы, но богатый господин внушал ему такое почтение, что он лишь молча поклонился.

Эбергард приказал Мартину расплатиться с ним золотом.

Не прошло и часа, как Эбергард уже сидел в красивом экипаже, запряженном шестеркой лошадей, а Мартин и Сандок поместились в заднем его отделении. Бич почтальона щелкнул, и дилижанс тронулся. Начальник почты предупредил кучера, чтобы тот был как можно осторожнее при переезде через Пиренеи и чтобы в Памплоне и Лограньо переменил лошадей и взял новые экипажи. Затем, низко кланяясь, проводил путешественников и стоял с непокрытой головой, пока дилижанс с князем не свернул за угол.

Переезд через эту часть гористой Испании был опасен, но средства предосторожности, предусмотренные опытным князем, позволили им в ту же ночь достигнуть Памплоны, где они сменили лошадей.

По просьбе князя и вследствие его щедрости памплонский начальник почты оставил ему дилижанс.

Новый почтальон, которого Эбергард так же щедро вознаградил, не жалел лошадей, и к утру следующего дня они уже прибыли в Лограньо. Никто в те времена не совершал этот путь так быстро. Оставалось еще двенадцать миль до Бургоса, куда Эбергард должен был бы, при такой скорости езды, прибыть с наступлением ночи.

Сердце его сильно билось при мысли, что он, наконец, найдет свою дочь, и князь с нетерпением считал часы, оставшиеся до предполагаемой встречи.

Что же касается Сандока, то он бросал весьма недоверчивые взгляды на монаха, подошедшего ближе, чем следовало, к почтовой станции и, по-видимому, знакомого с почтальоном, назначенным сопровождать дилижанс в Бургос.

Первым препятствием, встретившимся им на этом отрезке пути, был решительный отказ содержателя почты в Лограньо оставить князю карету, в которой он ехал от самой границы и к которой привык.

- Если даже ваша милость пообещает мне груду золота, я все равно не смогу согласиться на это; за селением Унгли вы должны будете преодолеть Сьерра-Ватторию, очень крутую гору с опасными ущельями, что совершенно немыслимо в этой карете.

- В опасных местах мы можем выходить,- возразил Эбергард.

- Уже противу правил и то, что на эту самую опасную часть пути я даю вам шестерку лошадей, ибо несколько лет тому назад здесь произошло несчастье: трехпарный экипаж инфанта Мигуэля сорвался в пропасть. Не думайте, ваша милость, что я осмеливаюсь выставлять вам пустые отговорки...

- Я заплачу и за лошадей, и за карету.

- Ваша милость очень добры, и я оставлю вам шестерку лошадей, но карету следует переменить.

Видя, что он лишь теряет время в пустых спорах, Эбергард согласился сесть в тяжелый экипаж, снабженный тормозами, который предоставил ему начальник почтовой станции.

Почтальон, молчаливый угрюмый парень, всем своим видом выражал неудовольствие, хотя Мартин и старался задобрить его деньгами.

Шестерка сильных, но чрезвычайно горячих лошадей, запряженных в карету, готова была рвануться вперед по первому знаку кучера.

Как бдительно ни наблюдал Сандок за монахом, он не заметил его повторного разговора с почтальоном. Впрочем, они еще раньше успели все обговорить между собой; для посланца брата Антонио это было- несложно, поскольку все население Лограньо находилось под сильным влиянием духовенства - никакие денежные подачки не могли избавить от него или хотя бы ослабить.

Эбергард и не подозревал, что и само его путешествие, и приезд в Лограньо загодя были известны в монастыре кармелитов. Он не знал, что монастыри связаны телеграфом, так как во Франции это средство сообщения еще только осваивалось.

Он сел в тяжелый экипаж с уверенностью, что намного опередил Леону и Шлеве, и с надеждой, что вечером наконец сможет обнять свою дочь.

Так как Сандок не пришел ни к какому выводу относительно сговора между монахом и почтальоном, то и князю не посмел сообщить о своих подозрениях и уселся в задней открытой части кареты. Мартин же, как бы предчувствуя недоброе, с позволения Эбергарда взгромоздился на козлы рядом с почтальоном, чтобы, в случае необходимости, помочь править горячими лошадьми. Почтальону его соседство очень не понравилось, и он вымещал свою досаду на лошадях, немилосердно подгоняя их кнутом.

"Щелкай, щелкай своим кнутом,- думал про себя Мартин, косясь на кучера.- Ты меня этим не испугаешь и не сгонишь с козел. Все равно, черт побери, я узнаю, что сидит в твоей башке, если ты посмеешь замыслить худое. Будь ты честным парнем, ты не противился бы моему соседству. Если же у тебя таятся задние мысли, то я их быстро выбью... Надо быть начеку. В этих проклятых горах постоянно водятся всякие разбойники, беглые карлисты и прочий сброд. Не в союзе ли с ними этот молодец и не думает ли он приобрести хорошую добычу в лице господина Эбергарда? Странно, что несколько монет, которые я ему предложил, не произвели на него никакого впечатления. Впрочем, если он надеется хорошо поживиться за наш счет, то что для него какие-то двадцать реалов? Ну учти, паренек, старый Мартин не какой-нибудь школяр, которого можно провести; при малейшем подозрении - скрытном движении в кустах, появлении таинственных фигур на дороге - готовься отдать душу дьяволу!"

Так рассуждал про себя Мартин, в то время как карета, выехав из Лограньо, с необыкновенной, быстротой катила по лесной дороге.

Лошади были отличные, и Эбергард, не подозревая ничего дурного, радовался, что так быстро едет в Бургос. Сидя в глубине кареты, он мечтал о том, как увидит свою дочь, как обнимет несчастную и воскликнет: "Смотри, дочь моя, вот твой отец, так долго и настойчиво искавший тебя! Приди ко мне в объятия, Маргарита, моя единственная и любимая дочь! Кончились твои страдания и муки! Ничто нас более не удержит здесь, и мы уедем в прекрасную страну, где среди цветущих лугов найдем мир и спокойствие. Там, согреваемые лучами щедрого солнца, окруженные добрыми и благородными людьми, мы заживем счастливо. Я возьму тебя за руку и поведу в часовню своего дома, где перед Богом и людьми объявлю тебя своей дорогой дочерью, самым драгоценным сокровищем, найденным после долгих и тяжких испытаний".

Так мечтал князь, а карета продолжала мчаться в Бургос.

Около полудня они миновали небольшой городок, за которым начинались Пиренеи. Мартин подумывал уже о том, что его недоверие и подозрительность к молчаливому почтальону были напрасными. Скоро они домчат до селения Унгли, оттуда до Бургоса всего пять миль, так что часам к десяти вечера они могут рассчитывать быть на месте.

Мартину придавали уверенность кинжал и пистолет за поясом, необходимые для путешествия: в незнакомой стороне, где могут встретиться самые неожиданные опасности. Кроме того он знал, что и Сандок под платьем носит оружие, не говоря уж о графе, не раз доказавшем твердость глаза и необыкновенную силу своих мускулов. Таким образом, им нечего было бояться какой-нибудь шайки бандитов.

Почтальон стал беспокойно поглядывать по сторонам, а Мартин, заметив это, следил теперь за каждым его движением.

Дорога сделалась узкой и извивалась между скал, все больше и больше поднимаясь в гору. Стало заметно прохладнее; роскошные платаны и кипарисы уступили место уродливым ивам, между скал рос колючий кустарник, й нигде не было видно никаких следов человека. Редкие узкие долины между гор были бесплодными и потому необитаемыми; только осенью бедные общины посылали туда на пастбище стада своих овец.

- Здесь опасно,- промолвил почтальон, нарушив наконец долго длившееся на козлах молчание.- Не люблю ездить, с экстренным дилижансом по этой дороге.

- Потому-то вы так угрюмы и неразговорчивы? - спросил Мартин.- Но разве не по этой дороге ездит обыкновенный дилижанс?

- Никогда! Путь обыкновенного дилижанса проходит внизу, объездной, но более безопасной дорогой по ущелью.

- Черт возьми! Отчего же и мы не поехали тем путем?

- Вы очень торопитесь, а этой дорогой мы выгадываем целых четыре часа.

В этот момент экипаж обогнул скалу, и Мартин увидел, что почтальон был прав, называя дорогу опасной: она шла вдоль отвесной стены, а по другую сторону ее зияла пропасть, на дне которой пенился бурный поток.

Этот дикий уголок горной страны был в высшей степени романтичным и величественным. Но красота местности сильно проигрывает в глазах тех, кто рискует жизнью, чтобы преодолеть таящиеся в ней опасности.

Мартин велел почтальону остановить лошадей; он сознавал теперь справедливость слов начальника почты, когда тот утверждал, что шестеркой ехать опасно. И действительно, если власть возницы распространяется на две задных пары, то передние лошади, особенно когда они беспокойны, могут неожиданно прянуть в сторону и увлечь за собой в пропасть весь экипаж.

Почтальон остановил фыркающих и покрытых пеной лошадей. Мартин соскочил с козел и подошел к дверце кареты.

- Что случилось? - нетерпеливо спросил князь.

- Дорога превратилась в горную тропинку, господин Эбергард, по которой надо пробраться с тяжелой каретой и шестеркой лошадей.

- Ты боишься, Мартин? С каких это пор мой опытный и храбрый кормчий стал подвержен страху?

- Взгляните сами, господин Эбергард,- отвечал немного обиженный Мартин.- Ваш кормчий остался таким же, как и прежде, но нельзя легкомысленно относиться к опасности.

- Ты и меня хочешь заставить опасаться? - усмехнулся князь и вышел из кареты.- Придется взглянуть самому.

Почтальон, желая усилить впечатление, которое должна была произвести на путешественников опасная дорога, пролегающая между стеной и пропастью, сказал, указывая на ее изгиб:

- Вот там, наверху, сорвался в пропасть инфант Мигуэль в своем экипаже, запряженном шестеркой.

- Можете ли вы, правя лошадьми, рассчитывать на свою силу? - спросил Эбергард.

- Сила моя ни к чему не приведет, благородный господин, если одна из лошадей дернется в сторону.

- Слабое утешение,- сказал Эбергард, не отрывая взгляда от пропасти.

- Нельзя ли нам отсюда проехать к той безопасной дороге, о которой вы говорили? - спросил Мартин.

Почтальон сделал вид, что раздумывает. Никто из путешественников не догадывался, что он только и ожидал этого вопроса.

- Проехать можно, и это не отнимет у нас много времени,- ответил почтальон.- Я знаю кратчайший путь, ведущий к ущелью. Но прежде нам надо подойти вон к тому месту и вручить наши души Божьей Матери.

Он указал скалу, где хотя и грубо, но узнаваемо был высечен барельеф Богоматери.

Эбергард и его спутники подошли к скале и помолились. Князь все еще колебался. С одной стороны, его прельщала возможность быстрее оказаться у цели, с другой - он не хотел рисковать, понимая, что должен жить для того, чтобы спасти Маргариту.

- Очень хотелось бы добраться в Бургос вечером,- сказал он,- но вправе ли я испытывать судьбу? Когда мы сможем добраться, если поедем через ущелье?

- Около полуночи, благородный господин.

- Так везите же нас по дороге более безопасной и более вам знакомой,- решил Эбергард.

Почтальон объявил, что надо будет немного вернуться назад, чтобы выехать на безопасную дорогу, и ловко развернул лошадей.

Князь снова уселся в карету, Сандок - позади него а Мартин - на козлы.

Лошади быстро устремились вперед и вскоре достигли широкого спуска, ведущего между скал вниз, по-видимому, в долину.

Ничто пока не предвещало опасности, но спустя четверть часа Мартин, внимательно глядевший по сторонам, несмотря на сгущавшиеся сумерки, заметил, что спуск становится все круче и круче. Он покачал головой и невольно прошептал: "Черт возьми, час от часу не легче: из огня да в полымя". Однако он не решился вторично высказывать свои опасения, тем более что почтальон крепко держал вожжи и лошади повиновались ему.

Но спуск становился все круче, приходилось все сильней и сильней натягивать вожжи, все больше увеличивалась нагрузка на коренников, которые сдерживали тяжелый экипаж и не давали ему разогнаться.

- Не лучше ли затормозить? - спросил наконец Мартин.

- Когда будет нужно, я сделаю это в одну секунду,- ответил почтальон, раскрасневшийся от усилий сдержать лошадей.- Видите эту рукоятку около моего сидения? Мне стоит только повернуть ее, и все четыре колеса тотчас же затормозятся.

- Так тормози же, черт возьми! - воскликнул Мартин, видевший, что коренники уже в мыле и с трудом удерживают карету.

Экипаж вдруг покатился с еще большей быстротой, спуск становился все круче и превратился в ущелье, зажатое между отвесными скалами; тьма сгустилась, и видна была только узкая полоска неба над головой, усыпанного ранними звездами.

Эбергард, как всегда в минуты опасности, сохранял удивительное спокойствие и не проронил ни слова; Сандоком же овладел страх, когда он увидел, что карета разгоняется все больше и больше.

Мартин, лучше всех сознающий грозящую им катастрофу, понял, что нельзя терять ни секунды. До сих пор он полагался на опытность и силу почтальона, но сейчас терпение его лопнуло.

- Поверни же наконец рукоятку! - громовым голосом воскликнул он и перехватил вожжи своими могучими руками.

Почтальон исполнил его приказание, но карета продолжала катиться со все возрастающей скоростью и незаметно было, чтобы колеса затормозились. Почтальон все больше закручивал рукоятку и вдруг, примерив расстояние, отделявшее его от земли, воскликнул с притворным ужасом:

- Винт тормоза сломан, соскочил!... Да сохранит нас Пресвятая Дева, мы пропали!...

Мартин, побагровев от усилий, пытался сдержать мчавшихся лошадей. Почтальон вдруг соскочил с козел и мгновенно исчез в темноте - не потому ли он отважился на этот головоломный прыжок, что считал гибель кареты неизбежной?

Обеспокоенный Эбергард выглянул в окно и увидел перед собой лишь крутую стену ущелья, по которому они мчались, и невозможно было определить ни конца этого сумасшедшего спуска, ни глубины ущелья. Ветви деревьев почти касались раскачивающейся в разные стороны кареты, и Эбергард, сохранивший в эти критические мгновения присутствие духа, крикнул Мартину:

- Сворачивай в сторону, к деревьям!

Мартин сразу понял, чего хотел его господин, и, напрягая все силы, повернул упряжку. Карета последовала в том же направлении, раздался ужасный треск, ржание испуганных лошадей, экипаж разлетелся на куски от страшного удара о ствол большого дерева, и все стихло, только одно из колес продолжало еще вращаться.

Эбергард каким-то чудом остался цел и невредим; Сандоку тоже удалось благополучно соскочить со своего сиденья. Но Мартин без чувств лежал на обломках кареты - он ударился головой о толстую ветвь. В спутанной упряжи бились на земле лошади. Темень, безлюдье, дикие незнакомые места.

Прежде всего Эбергард с помощью Сандока перенес Мартина на траву и осмотрел его. Руки и ноги были целы, но на лбу виднелась глубокая ссадина, оттуда сочилась кровь; сам Мартин был, по всей видимости, оглушен.

- Сандок,- сказал князь,- перевяжи рану, освободи лошадей и оставайся возле Мартина, пока я не вернусь.

Он спустился в долину в надежде встретить какое-нибудь человеческое жилище, торную дорогу или ручей. Но место было совершенно диким, к тому же темнота не давала возможности произвести разведку. Оставалось только ждать утра.

Эбергард вернулся к своим спутникам.

Рана Мартина оказалась опаснее, чем можно было предполагать, он все еще находился без сознания. Из-под бинта на голове, необычайно ловко наложенного Сандоком, сочилась кровь.

Лошади, кроме одной, убитой от удара о дерево, разбежались.

Наконец стало светать. Сбежавшего почтальона и след простыл. Сандок рассказал господину о своих подозрениях, которые появились еще на почтовой станции в Лограньо, и Эбергард со всей очевидностью понял, что происшедшее с ними - отнюдь не роковая случайность, а результат тщательно продуманного и хорошо организованного заговора. Почтальон конечно же был в сговоре с монахами, цель которых - задержать его приезд или вовсе избавиться от него. Тормоза он сломал намеренно, и спуск, на который свернул, вовсе не выходил в долину к безопасной дороге, а кончался глубоким обрывом, в котором и экипаж, и его пассажиров ждала неминуемая гибель. Сам же почтальон, соскочив с козел, ничем не рисковал - он был молодым ловким парнем и знал здесь каждую тропинку...

Когда взошло солнце, Эбергард поднялся на вершину горы в надежде увидеть оттуда какую-нибудь дорогу, но ничего не мог разглядеть. Зато по пути ему встретился ручей и он зачерпнул свежей воды для раненого. Съестные припасы и вино были у них с собой.

Мартин наконец пришел в себя, но был еще очень слаб из-за сильного удара по голове и потери крови, поэтому продолжать путешествие пешком они не могли. Положение их казалось почти безвыходным, несмотря на то, что до Бургоса оставалось не более пяти миль.

Хотя Эбергарду и в прежние годы случалось по падать в дикие безлюдные места, полные опасностей, ни разу не испытывал он такой озабоченности, как сейчас. Мысли о дочери, о том, что он должен успеть освободить ее, жестоко терзали его. Благородная натура князя, никогда не позволявшая ему опускаться до низменных поступков, была глубоко уязвлена подлостью и коварством барона Шлеве, который, как он справедливо полагал, стоял во главе этого гнусного заговора и для которого, как видно, не было в жизни ничего святого.

Долготерпение великодушного князя было наконец исчерпано, и он мысленно пригрозил негодяю суровым наказанием, которого тот давно заслуживал.

Весь день провел князь в поисках хоть какого-нибудь жилья, но усилия его были тщетны и к своим людям он вернулся ни с чем.

На другое утро Сандок вызвался исследовать окрестности. Зная его усердие и необыкновенную зрительную память, князь согласился на это предложение.

Мартин мог уже стоять на ногах, но был еще слишком слаб, чтобы двигаться пешком. Эбергард остался с ним - у него и мысли не возникало покинуть своего верного кормчего.

Проходил час за часом, а Сандок не возвращался. День уже клонился к вечеру, когда он наконец появился и радостно замахал руками.

- Ого, масса! - закричал он.- Сандок привел и проводника, и лошадей!

Лицо Эбергарда просияло, и к Мартину сразу вернулись силы. Они спустились вниз и увидели перед собой поселянина с тремя лошадьми.

- О хороший человек, хороший человек! - повторял Сандок и обнимал крестьянина, согласившегося продать ему трех лошадей и указать дорогу в Бургос.

Эбергард, потерявший уже двое суток, щедро заплатил крестьянину и был как никогда счастлив, оказавшись наконец в седле. Сандок помог Мартину сесть на лошадь, затем сам ловко, как кошка, вскочил на третью.

Узкими и опасными тропками крестьянин вывел всадников на настоящую дорогу. Эбергард поблагодарил его и еще раз щедро наградил. Затем всадники во весь опор поскакали к конечной цели своего путешествия.

Наступила уже ночь, когда они достигли ворот Бургоса, но здесь им объявили, что до утра не впустят.

- Черт возьми! - невольно вырвалось у Мартина.- Неужели нет конца всем препятствиям?

- А к кому вам нужно? - спросил караульный у ворот.

- Мы едем в монастырь кармелиток,- отвечал Эбергард,- и очень спешим!

- Тогда вам вовсе незачем входить в город, сеньор,- ответил караульный.- Поезжайте вдоль городской стены, пока не достигнете леса, а там широкая дорога ведет через рощу прямо к двум монастырям: кармелитов и кармелиток.

- Благодарю вас! - воскликнул Эбергард и пришпорил свою лошадь.

Сандок и Мартин последовали за ним.

Вскоре они очутились в роще, о которой говорил караульный; миновав ее, они увидели перед собой два монастыря, освещенных бледным светом луны.

Благочестивый брат Антонио и барон Шлеве только что скрылись за воротами одного из них. Эбергард направил коня сперва к этой двери, но в лунном свете увидел над воротами другого монастыря Божью Матерь со Спасителем на руках и подумал, что монастырь кармелиток должен находиться именно там.

Он спешился, слуги сделали то же самое. Сандоку было поручено держать лошадей, а Мартин последовал за князем к монастырю кармелиток.

Глубокая тишина царила за монастырской стеной. Эбергард поспешил к воротам и громко постучал. Сестра-привратница, должно быть, еще не легла после визита брата Антонио, тотчас же послышались ее шаги. Она посмотрела через отверстие в двери и спросила:

- Кто там?

- Отворите, благочестивая сестра,- сказал Эбергард,- мне нужно переговорить с достопочтенной игуменьей.

- Вот уже пять недель, как игуменья умерла, но если бы она даже и была в живых или кто-нибудь другой заменял бы ее, ваше требование не было бы исполнено. Сейчас ночь, и в это время ни один светский человек не может войти в монастырь.

- Кто замещает игуменью? - спросил Эбергард.

- Отец Целестин в монастыре кармелитов.

- Находится ли в ваших стенах девушка, говорящая на иностранном языке?

- Нет, сударь.

- Подумайте хорошенько, благочестивая сестра, взгляните на изображение Мадонны, которое так ясно освещает луна...

- Спросите игумена... спросите брата Антонио! - отвечала смущенная монахиня.

- Вы уклоняетесь от ответа! Но я должен найти эту девушку и найду ее, если даже мне придется обыскать для этого сверху донизу весь ваш монастырь!

- О Боже! - проговорила монахиня.

- Мартин! - обернулся князь к своему верному кормчему.- Оставайся здесь и не выпускай никого из монастыря.

- Слушаюсь, господин Эбергард,- отвечал Мартин, чья исполинская фигура закрывала почти всю дверь.- Никто не войдет и не выйдет отсюда.

Князь быстрыми шагами направился к соседнему монастырю, у ворот которого стоял Сандок с лошадьми.

Эбергард решил во что бы то ни стало, добром или силой, освободить свою дочь, которая, он знал наверняка, находилась в одном из монастырей. Итак, исполненный решимости, он громко постучал в дверь, как человек с чистой совестью и благими намерениями. За дверью послышались крадущиеся шаги - очевидно было, что находившийся там человек не хотел выдавать своего присутствия.

- Подойдите без церемоний, благочестивый брат,- сказал Эбергард в полный голос,- и будьте откровенны со мной, как я с вами!

- Зачем вы ночью нарушаете наше спокойствие? -спросил чей-то голос.

- Не сердитесь на меня, прошу вас! Дело очень важное, поэтому прошу отворить мне и свести меня с достопочтенным отцом Целестином.

- Как - сейчас, ночью? Это невозможно!

- Когда речь заходит о мирских делах, слово "невозможно" для меня не существует. Повторяю: мне необходимо срочно переговорить с отцом Целестином.

- Не тревожьтесь более понапрасну: то, что вы требуете, противно монастырским правилам.

- Вы - брат Антонио? - внезапно спросил Эбергард, как бы чувствуя, что монах этот - его недруг.

За воротами послышался шепот.

- Что вам нужно от благочестивого брата Антонио? - спросил тот же голос,- и кто вы такой?

- Я не люблю окружать себя тайной и во всем правдив и откровенен. Если вы брат Антонио, То выслушайте мой ответ: я князь Монте-Веро. В вашем монастыре заключена против своей воли молодая немка - это моя дочь, и я пришел вызволить ее от вас... Погодите, я еще не кончил. Если через пять минут вы не отворите мне двери в монастырь, то я заставлю вас сделать это!

- Что за речи! Вы находитесь в священном месте!

- Ступайте скорей к отцу Целестину и приведите его сюда; не забудьте, что я даю вам всего пять минут, а слово мое - закон.

- Именем Святого Франциска, это неслыханное дело! - воскликнул монах.- Вы собираетесь взломать дверь монастыря?!

Эбергард услышал, как чьи-то крадущиеся шаги удаляются, а другие - приближаются. Это обстоятельство возбудило в нем подозрение, что с ним поступают нечестно.

Он, конечно, не ожидал, что ему выдадут девушку по первому требованию, но все же не предполагал встретить у служителей Господа лукавство и двоедушие.

Мартин стоял, подобно живой колонне, у ворот женского монастыря, сам Эбергард и Сандок находились у ворот мужского, так что выйти незамеченным никто не мог.

Не прошло еще пяти минут, как Эбергард услышал шаги двух пар ног и громкий разгневанный голос Антонио:

- Да, достойный отец, он так и сказал: сам откроет двери, если его не впустят!

- Это мои слова,- громко подтвердил Эбергард,- и я исполню их, если меня не впустят! У меня нет дурных намерений, я пришел сюда с честью и с полным на то правом. В вашем монастыре скрыта молодая немка, ее-то я и требую у вас.

- Вы ошибаетесь,- отвечал отец Целестин,- мы не скрываем никакой девушки. Что касается монастыря кармелиток, то благочестивые сестры пребывают там лишь по своей собственной воле.

- Клянусь всеми святыми, чужестранец этот замышляет неслыханное святотатство! - сказал Антонио настоятелю.

- Находится ли без моего ведома в одном из наших монастырей чужестранная девушка? - спросил тот.

- Да защитит нас Святой Франциск! - воскликнул Антонио.- Этот незнакомец, вероятно, ищет только предлог для того, чтобы проникнуть в монастырь.

- Слышите, сударь? - громко спросил патер Целестин.- Идите-ка своей дорогой. Вы, верно, попали сюда по ошибке.

Терпение Эбергарда подвергалось тяжелому испытанию, но он все-таки сдерживал себя и старался говорить спокойно - другому на его месте это вряд ли удалось бы.

- В таком случае, благочестивый отец, выбирайте одно из двух. Либо вы впустите меня, князя Монте-Веро, который без всякой дурной мысли хочет обыскать ваш монастырь, либо я буду вынужден прибегнуть к таким средствам, которые принудят вас впустить меня против вашей воли.

- Вы очень настойчивы и решительны, князь,- проговорил патер Целестин,- но не думайте, что вы можете угрозами принудить меня впустить вас. Нет такой силы, которая могла бы это сделать, разве только приказание святых отцов из Санта-Мадре, но его вы не дождетесь. И, тем не менее, я снизойду к вашей просьбе... Брас-привратник, отвори!

Пока открывалась дверь, Эбергард сделал знак негру, чтобы тот не отходил от стены и внимательно наблюдал за всем, что происходит.

Дверь отворилась, и Эбергард увидел перед собой старого патера Целестина и брата Антонио, сверкающие глаза которого и искаженное ненавистью лицо показывали, как он был взбешен по поводу того, что иностранец, несмотря на все его, Антонио, старания, все-таки достиг цели и теперь угрожает вырвать узницу из ее тайного убежища.

- Не думайте, достойный отец,- с низким поклоном обратился князь к старцу,- что я без всякого основания беспокою вас. Если я не найду ни в этом, ни в том монастыре моей дочери или ее следов, то внесу в монастырскую кассу десять тысяч реалов, дабы вознаградить вас за причиняемое понапрасну беспокойство. Если же я найду девушку, то заберу ее с собой.

Лицо Антонио приняло торжествующее выражение; он был уверен, что Эбергард не найдет несчастную, которая так надежно спрятана.

- Я принимаю, ваше предложение, сударь,- сказал патер.- Наш орден беден, а вы, вероятно, обладаете большим богатством. Брат Антонио, посвети. Наш монастырь открыт для вас!

- Вы великодушный и достойный отец,- сказал Эбергард,- пойдемте же скорей.

Патер Целестин повел князя через монастырский двор. Следом брат Антонио нес фонарь. Они вошли в здание монастыря. Монахи, испуганные необыкновенным ночным посещением, бегали взад и вперед. Полуночное богослужение давно уже было окончено. Эбергарду показалось, что они вошли в совиное гнездо.

- Мы в монастыре, князь,- сказал патер.- Брат Антонио, свети нам.

Монах злобно и иронично усмехнулся, будто хотел сказать: "Можешь искать до второго пришествия!"

Эбергард осмотрел все кельи по обеим сторонам коридора; он заставил отворить каждую комнату, каждую залу и даже обыскал все шкафы; затем отправился в подземелье.

Там он с содроганием увидел монахов, заключенных здесь в наказание за провинности. Покрытые лохмотьями, лежали они на соломе. Увидев выражение сострадания на его лице, патер заметил:

- Мы имеем право и власть наказывать отступников и грешников. Все, кого вы здесь видите, тяжкие преступники.

- В чем же они виноваты? - спросил Эбергард.

Целестин указал на изможденного человека, лежащего на соломе в узкой и сырой келье; взлохмаченная борода его отросла до самой груди.

- Этот монах,- сказал патер,- нарушил обет целомудрия - соблазнил после совершения богослужения десятилетнюю послушницу; вон тот,- продолжал старец, указывая на молодого монаха, который, сидя в углу на корточках, дико озирался по сторонам и скрежетал зубами,- тот тяжко согрешил против обета послушания...

- Но ведь он сумасшедший,- произнес Эбергард.

- Поэтому он и останется до конца своей жизни в этой келье. Разве светские законы не призваны ограждать общество от опасных преступников? Разве не заключают в дома умалишенных тех, кто утратил рассудок? О, святые отцы Санта-Мадре мудры и справедливы!

Эбергард содрогнулся при виде этих несчастных, наказанных с такой строгостью и фанатичным рвением, на какое способна только инквизиция.

- Несчастные! - воскликнул он с дрожью в голосе.- Не лучше ли было воздействовать на них кротостью и милосердием?

- Кротость вредит, когда она действует в ущерб справедливости! Взгляните на этого монаха,- продолжал патер, когда Антонио отворил дверь в келью, где лежал маленький человечек с неестественно блестящими глазами.- Он тяжко согрешил против обета нищеты: обокрал монастырскую казну, и его милостиво приговорили только к трехлетнему заключению; когда кончился срок его наказания, он украл из Бургосского собора серебряное блюдо. Теперь он заключен сюда на всю жизнь. Согласитесь, что и в миру закоренелые преступники подвергаются пожизненному заключению.

Эбергард двинулся дальше; подземный коридор раздваивался, и на пересечении находился аналой; все трое прошли мимо него.

По сырым ступеням они спустились во второе подземелье. Здесь Эбергард также заставлял себя заглядывать в каждую келью, но находил там только истощенных монахов, жалующихся на то, что мыши и крысы воруют у них черствый хлеб.

Брат Антонио с готовностью отворял каждую дверь, услужливо светил фонарем... Маргариты нигде не было, отчаянье подступало к сердцу Эбергарда.

- Вы все обошли и везде побывали,- сказал патер Целестин, когда они осмотрели последнюю келью; дальше была глухая стена.- Теперь вы убедились, князь, что девушки нигде нет. Ваше желание выполнено.

- Только наполовину, благочестивый отец; остается еще осмотреть женский монастырь.

- Женский монастырь? - в раздумье переспросил Целестин.

- Благочестивые сестры спят, как же мы, мужчины, можем войти в их кельи? - с упреком заметил брат Антонио.

- Нам придется войти туда, благочестивый отец,- сказал князь с такой твердостью, что патер невольно поежился.

Но, тем не менее, голос его прозвучал строго:

- Я не могу этого допустить, сударь.

- Что ж, тогда вам придется находиться под охраной моих людей до тех пор, пока я не привезу из Мадрида приказание открыть передо мной все двери. Королева Изабелла не откажет моей просьбе.

- Она не сделает этого, князь, потому что не имеет на то власти.

- Тогда дон Олоцаго мне поможет!

- Ваши старания будут напрасны, сударь! Вы можете назвать еще герцога де ла Торре, графа Рейса, если хотите... Но их приказы ничего здесь не значат; только святые отцы Санта-Мадре имеют право повелевать нами.

- Так выслушайте же, что я вам скажу, и запоминайте каждое мое слово. Князь Монте-Веро разыскивает свою дочь и знает, что она находится в одном их ваших монастырей. Если вы все-таки откажете ему в его требованиях, он объявляет вам войну!

Но патера Целестина эта угроза не испугала, а брат Антонио даже рассмеялся.

- Чтобы вы поняли все как следует,- продолжал Эбергард,- я поясню, что это будет война Бразилии против Испании, и вашей стране она будет объявлена от имени императора Педру Второго. И если бедный испанский народ, непричастный к вашим козням и высокомерию, вследствие моего же влияния окажется задетым этой войной лишь косвенно, то вы пострадаете непосредственно! Это я вам обещаю!

- Вы разгорячились, князь! Из-за такой пустой причины не должно произойти войны!

- Мелкие причины зачастую имеют крупные последствия, благочестивый отец. Откройте-ка книгу истории мира и поищите причины больших войн - едва ли вы встретите там что-нибудь достойное упоминания, чаще всего они так незначительны, что вызывают лишь усмешку. Поверьте, никто так не ненавидит бойню, резню, как я! Но против козней, злобы, коварства и неправедной власти есть только одно средство - сила. Я надеюсь, теперь вы поняли меня, благочестивый отец? Я спрашиваю - одумались ли вы?

- Если вы полагаете, князь, что мы вас боимся и из страха исполняем вашу волю, то это не так. Не забудьте, что и в Рио-де-Жанейро имеются агенты Санта-Мадре, и святые отцы и там могут показать свою власть. Видите - мы имеем над вами преимущество. Однако же я хочу доказать вам, что вы ошибаетесь, полагая, что ваша дочь находится в одном из этих монастырей. Брат Антонио, ступай скорей вперед и предупреди благочестивых сестер; мы пойдем вслед за тобой.

Монах выслушал приказание патера с большим неудовольствием, но, не смея более возражать, вышел.

Несмотря на отговорки, слова Эбергарда произвели большое впечатление на патера. Он понимал, что князь Монте-Веро наверняка выполнит свою угрозу, зная, что император Педру всегда не прочь наказать надменное испанское духовенство. А влияние Эбергарда на императора, который называл князя своим другом, было, как мы знаем, велико.

Выйдя из монастыря, Эбергард и Целестин увидели такую сцену. Сандок, связав вместе всех трех лошадей и освободив таким образом руки, крепко держал Антонио. Слуга выполнял волю своего господина, приказавшего никого не впускать и не выпускать из монастыря.

Патер Целестин не сказал ни слова, но был неприятно удивлен, увидев, что ворота монастырей уже взяты под охрану.

Брат Антонио вызвал сестру-привратницу, и по монастырю с быстротой молнии распространилось известие о том, что патер Целестин и какой-то чужестранец собираются осмотреть все кельи и коридоры.

Монахини быстро оделись и под громко выражаемым неудовольствием скрывали свое любопытство.

Вскоре патер вместе с князем вошли в монастырь.

Благочестивые сестры из-за каждого угла заглядывались на высокого красивого иностранца, и негодование уступало место удивлению и восхищению. Нечасто удавалось им видеть здесь светского человека, к тому же наделенного такой внешностью.

Князь, не замечая всеобщего к себе интереса со стороны монахинь, осмотрел с патером Целестином все кельи и потаенные ходы, все залы и подземелья, но тщетно. С каждой минутой уверенность Эбергарда, таяла, зато росло торжество Антонио. Насмешливая улыбка не сходила с его лица, но Эбергард ничего не замечал, поглощенный поисками.

Все внимание его было обращено на то, чтобы ни один закоулок не остался необследованным, но, кажется, надежда опять его обманула - нигде он не мог обнаружить и следа своей несчастной дочери.

- Итак, князь,- сказал патер Целестин,- теперь ваши требования исполнены.

- Я у вас в долгу,- отвечал Эбергард,- и сдержу свое обещание. Вернемся в ваш монастырь, там вы получите обещанную сумму.

- Вы благородный человек,- сказал патер с низким поклоном,- мне искренне жаль, что я ничего не могу сообщить вам о вашей дочери, которую вы ищете с такой заботой.

- Меня обманули чужие письма... Если бы я сам не убедился в том, что моей дочери нет в этих стенах, я бы никому не поверил. Простите мне беспокойство, благочестивый отец, которое я вам причинил.

Брат Антонио с нетерпением ждал возвращения в мужской монастырь и первым вышел из ворот.

Эбергард еще раз огляделся по сторонам и с сокрушенным видом направился вместе с настоятелем к выходу.

Брат Антонио, светя им, шел впереди и весь сиял от радости: он был уверен теперь, что барон щедро вознаградит его за добрую весть, которую он ему несет.

Вдруг из-за стены монастыря, в который они направлялись, послышался болезненный крик. Брат Антонио вздрогнул, ему был знаком этот голос, но он никак не мог определить, откуда именно кричат.

Крик повторился громче, и послышались слова:

- Черная бестия, оставь меня!... Помогите!

В лунном свете открылась такая картина: Сандок железной рукой держал за горло лежавшего на земле человека.

- Безбожный язычник убивает кого-то! - воскликнул брат Антонио, догадавшийся, что жертвой Сандока был Шлеве.- Это тот безбожник, которого чужестранный князь поставил караулить ворота.

- Брат Антонио, кажется, прав: ваш негр держит в своих руках какого-то человека. В подобных язычниках часто просыпаются злые инстинкты и побуждения,- заметил патер Целестин.

- Только ли в подобных язычниках?! - с горечью воскликнул князь.- Нет, благочестивый отец, злые побуждения бывают присущи и людям, считающим себя глубоко верующими. Мой негр Сандок вовсе не язычник, а такой же христианин, как и мы.

Подойдя ближе, он спросил Сандока, по-прежнему удерживающего на земле закутанного в плащ человека:

- Что случилось, друг мой?

- О масса, приятная встреча! - радостно воскликнул Сандок.- Взгляните, масса,- это барон Шлеве, злой барон. Он хотел выскользнуть из монастыря, но Сандок остановил его!...

Хотя присутствие в монастыре кармелитов барона Шлеве крайне насторожило Эбергарда, он не мог удержаться от улыбки, когда увидел этого бывшего камергера поверженного в пыль и корчившегося под тяжелой рукой Сандока.

Барон Шлеве действительно хотел незаметно улизнуть из монастыря, но негр, хорошо его знавший, воспрепятствовал этому. Когда же барон стал сопротивляться, он свалил его на землю.

Стеная и охая, барон взывал о помощи, но, увидев перед собой князя Монте-Веро, притих и понял, что ему осталось мало надежды.

Брат Антонио сделал попытку оттолкнуть негра, желая освободить барона. Но Сандок, не питая ни малейшего почтения к монашескому сану, так угостил его, что тот, охнув от боли, отскочил подальше.

Все это Сандок проделал одной правой рукой, так как левой он держал поводья лошадей.

- Если не ошибаюсь,- проговорил наконец Эбергард,- это действительно барон Шлеве. Как вы сюда попали, барон?

Патер Целестин, ничего не понимая, с открытым ртом молча смотрел на происходящее. Барона он видел первый раз и тоже не мог понять, как он здесь оказался.

Шлеве не находил слов для ответа. Голос отказался повиноваться ему - отчасти потому, что Сандок немилосердно сдавил ему горло, отчасти из-за душившего его бешенства.

- Сандок, ты переусердствовал,- заметил князь.- Я только велел тебе никого не выпускать. Помоги барону подняться!

- Эта черная бестия - разбойник! - проговорил наконец Шлеве сдавленным голосом.- Он напал на меня!

- Будьте так любезны, барон, объясните нам, как вы сюда попали? - сдержанно спросил Эбергард.- Во всяком случае, по меньшей мере странно, что вы находитесь в монастыре, настоятель которого ничего не знает о вашем пребывании в нем.

- Господин барон здесь проездом,- вмешался Антонио,- и я обещал разделить с ним на ночь свою келью.

- Но во всяком случае,- твердо и решительно проговорил Эбергард,- эта встреча дает мне достаточный повод полагать, что моя дочь все-таки скрыта здесь. Господин барон, я требую, чтобы вы ответили, где находится молодая немецкая девушка, которую вы прислали сюда с испанским монахом по имени Жозе.

- Знать не знаю никакой девушки! - воскликнул барон, и серые глаза его злобно уставились на князя.- Мне нечего вам сказать!

- О масса, барон лжет! Сандок своими ушами слышал, как барон и графиня говорили о вашей дочери.

Патер Целестин понял теперь, что между братом Антонио и бароном существует тайный сговор, и, чувствуя известное уважение к князю Монте-Веро, сказал ему:

- Вы видите, сударь, что я решительно ничего не знал обо всех этих делах! Если вы еще раз желаете вернуться в монастырь и возобновить поиски, то вам никто в этом не воспрепятствует.

- Я благодарю вас, благочестивый отец, и принимаю ваше приглашение. Брат Антонио потрудится пойти со мной, а Сандок позаботится, чтобы барон дождался моего возвращения.

- Вы захватили меня в плен? Это неслыханное насилие! - с бешенством воскликнул Шлеве.

- Я лишь на несколько часов задержу вас в своем обществе, господин барон. Сандок, займись бароном! Вы же, благочестивый отец, можете спокойно вернуться в свою келью и продолжить сон, который мы вынуждены были нарушить. О прочем не беспокойтесь - князь Монте-Веро имеет только одно желание: спасти своего ребенка.

- Я верю вам, князь. Да защитят вас все святые и помогут вам найти дочь! - напутствовал его патер и удалился.

Антонио пришлось выполнить требование Эбергарда, несмотря на то, что он выходил из себя от гнева.

И все же он улучил удобный момент и бросил барону успокоительный взгляд, как бы желая сказать: не бойтесь, он никого не найдет!

- Ступайте за мной! - сказал князь и направился к женскому монастырю, у ворот которого все еще стоял Мартин, с радостью услыхавший, что барон попал в железные объятия Сандока.

Эбергард постучал молотком в ворота. Сестра-привратница с видимым неудовольствием впустила их.

- Не будем больше беспокоить благочестивых сестер,- сказал князь,- спустимся только еще раз в подземелье. Мартин, оставайся на своем месте.

При этих словах брат Антонио изменился в лице: он почувствовал, что князь не успокоится до тех пор, пока не найдет несчастную. Положение его было прескверное. Но он все еще надеялся, что дверь в подземную камеру слишком хорошо скрыта, чтобы ее можно было обнаружить.

Войдя в монастырь, Эбергард сразу спустился по лестнице в подвал.

- Ступайте вперед! - сказал он Антонио.

Монах нехотя повиновался.

Князь не стал повторно осматривать кельи и другие помещения, он старался отыскать какой-нибудь след, не замеченный им при первом обыске.

Прошло уже порядочно времени, а князь по-прежнему ничего не мог обнаружить. Он снова прошел мимо аналоя, и монах уже было вздохнул с облегчением, как вдруг в конце коридора откуда-то из-под земли Эбергарду почудился тихий стон.

- Маргарита! - воскликнул он по-немецки своим громким, звучным голосом.- Маргарита, если ты где-то спрятана, то отзовись! Это я, твой отец, и я повсюду разыскиваю тебя!

Антонио сильно побледнел. Эбергард напряженно прислушался, и вдруг, как будто из могилы, донесся слабый голос:

- Я здесь, в подземной камере.

Князь вздрогнул. То был ответ на его вопрос, но откуда исходил этот гробовой голос?

Он прошел назад и остановился у аналоя. Ему показалось, что голос доносится как раз из-под него.

- Заживо погребена! - воскликнул он дрожащим голосом, и лоб его прорезали глубокие морщины гнева и сострадания.- Монах, человек ли ты?!

Эбергард вырвал фонарь из рук оцепеневшего Антонио и отодвинул аналой. Показалась низкая дверь, ведущая в подземный ход.

- Здесь... Я здесь...- яснее, но все еще очень слабо и приглушенно раздался голос.

- Матерь Божья, помоги ей и мне! - произнес Эбергард.- Дай мне ключ, монах, и исчезни с моих глаз, потому что я могу забыться!

Видя, что дело проиграно, и боясь мести Эбергарда, брат Антонио, бледный как смерть, отдал князю ключ и счел за благо воспользоваться его великодушием и побыстрей удалиться.

Эбергард дрожащей рукой отворил низкую заржавленную дверь. Из темного глубокого подземелья на него повеяло удушливым запахом; освещая себе путь, он осторожно спустился по заплесневевшим ступенькам.

- Маргарита! - воскликнул он дрогнувшим голосом.- Твой отец пришел освободить тебя!

- О Боже мой! - раздался слабый голос.- Не сон ли это? Я больше не могу... ноги меня не держат.

Пригнувшись, Эбергард сделал несколько шагов вперед и увидел стоявшую на коленях женскую фигуру.

Он не сразу узнал свою дочь в неверном свете фонаря. Лицо ее, залитое слезами, было обращено вверх, руки сложены для молитвы. Перед ним стояла кающаяся Магдалина, изнуренная горем и страданиями.

Пораженный этим зрелищем, Эбергард закрыл лицо руками. Из глаз его хлынули слезы.

- Маргарита! - произнес он, протягивая к ней руки.- Дитя мое! Я твой отец! Наконец я нашел тебя!

Девушка быстро выпрямилась и повернула свое бледное лицо к Эбергарду. Казалось, она силится понять, что говорит ей этот человек, хочет поверить своему неожиданному счастью и не может. Слезы застилали ей глаза.

- Отец... проговорила она наконец слабым пре рывающимся голосом.

Она протянула к нему руки, и губы ее вновь произнесли слова, прекрасные слова, которые она никогда раньше вслух не решалась произнести:

- О мой отец!

Силы оставили ее, она без чувств опустилась бы на каменный пол, но Эбергард успел подхватить ее.

- Дочь моя, дитя мое! - шептал он с невыразимой нежностью.- А теперь прочь из этой могилы! Свежий ночной воздух оживит тебя, многострадальная моя девочка!

Он бережно вынес ее из подземелья. Из каменной могилы, где она столько месяцев томилась в заточении и скоро обречена была принять мученическую смерть.

Жажда возмездия отошла у князя на второй план. Сейчас им владела одна забота - сохранить жизнь своей страдалицы-дочери.

Увидев любимого господина с безжизненным телом на руках, Мартин в ужасе перекрестился и произнес молитву...

Итак, князь Монте-Веро отыскал свою дочь. Но будет ли ему дано сохранить ее в живых?

XI. БАЗАР, УСТРОЕННЫЙ КОРОЛЕВОЙ

Теперь мы попросим благосклонного читателя вернуться вместе с нами в столицу.

Во время продолжительного отсутствия князя Монте-Веро при дворе произошло много перемен. Король сделался серьезным и молчаливым. Его теперь окружали другие советники, лучше прежних, но, обманутый своим камергером и его союзниками, он перестал доверять всем. Единственной его отрадой были теперь письма из Парижа, от сына Кристины.

Он питал к Эбергарду любовь и глубокую привязанность, возвышенные идеи князя вызывали у старого короля искреннее уважение, и он старался, подобно Эбергарду, удовлетворять общественные нужды, покровительствуя различным предприятиям и строительству.

Учрежденные князем Монте-Веро организации в Германии с каждым годом расширяли свою деятельность, и король во время поездок по стране никогда не проезжал мимо, не навестив их.

Дворец Эбергарда, находившийся на Марштальской улице, остался его собственностью, но управление дворцовым хозяйством князь поручил одному бедному семейству, взятому им под свое покровительство.

Королева с каждым годом все ревностнее посещала церковь, влияя своим примером и на короля; нам известны все тайные причины, объясняющие это обстоятельство. Большое влияние на королевскую чету имела принцесса Шарлотта, отказавшаяся от мирских почестей и ставшая игуменьей монастыря Гейлигштейн.

Казалось, дух Эбергарда говорил и действовал через нее. Она, благочестивая монахиня, отреклась от всего мирского, искала цель своей жизни в борьбе против мракобесия и, служа Богу, старалась всем указывать путь, ведущий к свету истины и жизни.

Она с презрением игнорировала все старания многочисленных придворных ханжей, пытавшихся возвысить себя своей мнимой религиозностью. Всеми силами боролась она против злоумышленных планов иезуитов, повсюду распространявших свое влияние; против тех богомольных пустословов, что под овечьей шкурой скрывают волчье сердце и показное благочестие используют лишь для достижения собственных целей, что гораздо хуже и противнее Богу, нежели дикость язычников, незнакомых с великими истинами христианства.

В этих благородных трудах Шарлотте постоянно казалось, что всеми ее поступками руководит Эбергард, что он рядом и борется вместе с ней. В свою очередь, королева и король охотно поддавались ее влиянию и следовали ее учению.

Принц Вольдемар, которому было теперь почти тридцать пять лет, редко показывался при дворе.

Он не мог забыть своего изгнания не потому, что оно разлучило его с девушкой, так сильно пострадавшей из-за него. С тех пор прошло немало лет, а время лечит душевные раны. Другая причина побуждала принца избегать шумной придворной жизни. Чтобы понять эту причину, нам следует познакомиться с прошлым принца.

Тлетворное влияние хромого камергера, как тень следовавшего за ним все время, поразило не только душу его, но и тело.

Отличительным качеством барона Шлеве была способность исподволь губить свою жертву. За всеми расчетами барона крылось что-то иезуитское. Он с большим искусством завлек неопытного двадцатилетнего принца в греховные наслаждения, постепенно приближающие его к смерти.

И Вольдемар, страдая душевно, слабел также и телесно. В то время мы видели принца слабым, бледным, усталым и грустным.

Однако Шлеве находил все новые и новые развлечения и все более увлекал слабохарактерного принца на путь гибели.

Так прошло несколько лет, и если бы случай не помог изобличить гнусный поступок Шлеве, который упрятал несчастную Маргариту так близко около замка, принц Вольдемар продолжал бы находиться под влиянием своего камергера и тем самым погубил бы себя окончательно.

Внутренний голос говорил принцу, что он причинил страшное зло прекрасной и невинной девушке, поверившей его клятвам и отдавшейся ему со всей пылкостью своего юного сердца. Но лишь теперь он получил возможность оценить всю бесчеловечность и мерзость натуры барона Шлеве.

Маргарита, как мы знаем, была далеко не первом девушкой, чью невинность барон принес в жертву им же развитым в принце страстям.

Но два обстоятельства заставляли принца серьезнее смотреть на свои отношения с прекрасной Маргаритой, тогда как все прочие жертвы его мимолетных увлечений давно были преданы забвению; во-первых, его сильная любовь к Маргарите, любовь, какой он еще никогда - ни прежде, ни после - не испытывал; и во-вторых, его клятва, первая и единственная в жизни, которая теперь невольно его обязывала.

Вольдемар постоянно упрекал себя в том, что так скоро покинул молодую женщину, оставив ее на попечение барона.

Но он ничего не знал о страданиях, которые пришлось вынести из-за него Маргарите; он не подозревал, что однажды ночью, зимой, она приходила в замок в поисках крова, но негодяй Шлеве вытолкал ее прочь и натравил на нее собак. А она была в таком положении, которое всеми народами почитается священным; негодяй видел это, знал, что она бездомна, голодна и на грани помешательства, и все-таки лишил ее приюта.

Если на земле существует справедливость, если Бог действительно не оставляет преступников безнаказанными, то уж конечно барона ожидали самые страшные кары.

Если бы Вольдемару было известно об этом преступлении, он, наверное, тогда же пронзил бы грудь негодяя шпагой.

Но принц покоился в объятиях Леоны, которую Шлеве сделал своей сообщницей, чтобы вернее погубить принца; Вольдемар в то время не думал о прекрасной Маргарите, ничего о ней не слышал, а когда однажды ему захотелось взглянуть на нее, она уже исчезла.

Вольдемар сошел бы с ума от горя, если бы увидел, как в заснеженном лесу молодая мать в безумном отчаянья бросила своих детей, которые были и его детьми.

Но он ничего не знал о Маргарите, и постепенно облик прекрасной молодой женщины потускнел в его памяти.

С течением времени душа принца пресытилась. Он отказался от всех светских развлечений, уехал в Париж и под чужим именем вел тихую уединенную жизнь, посвятив свой досуг изучению различных тайн природы, до сих пор ему неизвестных.

Обретя душевное равновесие, он вновь возвратился в Берлин, но придворной суеты старался избегать. Это был уже другой человек - серьезный и молчаливый.

Принц Вольдемар достиг теперь настоящей зрелости, был красив, статен и величествен, но вместе с тем ласков и снисходителен, особенно к прежним веселым приятелям, с которыми все же не порвал окончательно.

Лицо его обрамляла темная бородка, брови были черны и густы, а полные щеки дышали здоровьем. Развившись телесно, он и душу свою усовершенствовал, она сделалась возвышеннее и благороднее. Никому из окружающих не была известна тайна его жизни, даже самому близкому другу принца, игуменье монастыря Гейлигштейн.

Принц Вольдемар часто навещал принцессу Шарлотту - бывшую принцессу, которая постриглась в монахини; одно ее присутствие оказывало на принца благотворное влияние и успокаивало его.

То ли потому, что оба они немало пережили в прошлом, то ли благодаря любви к одному и тому же благородному человеку, жившему теперь в далеком Париже, но оба они - и Вольдемар, и Шарлотта - находили громадное удовольствие в беседах друг с другом.

Но что заставило принца так любить теперь Эбергарда, на которого он прежде смотрел косо? В нашем сердце часто происходят чудеса, которые мы напрасно стараемся объяснить, называя их симпатией, предчувствием и тому подобным.

В то время, когда Эбергард возвращался из Бургосского монастыря в Париж, близ монастыря Гейлигштейн произошел пожар в одном из городков и около десяти тысяч человек остались без крова, лишенные также одежды и пищи. В Берлине это известие вызвало, конечно, всеобщее сострадание. Начались сборы на воспомоществования, стали давать благотворительные концерты, представления - одним словом, со всех сторон посыпались благодеяния, чтобы помочь несчастным погорельцам.

Помимо общественных воспомоществований, добродетельная королева и ее супруг оказывали еще более существенные благодеяния.

Будучи попечительницей многих заведений, в том числе воспитательного дома и сиротских приютов столицы, королева объявила своим придворным, что она намерена устроить благотворительный базар в пользу пострадавших от пожара, а продавщицами будут девочки из воспитательного дома и сиротских приютов.

Королева выразила желание, чтобы придворные и состоятельные жители столицы помогли ей в этом предприятии, и велела взять из своей шкатулки значительную сумму для покупки разных предметов.

Король одобрил этот план и объявил своей благочестивой супруге, что намерен просить князя Монте-Веро уступить ему на время для этой цели свой дворец.

- Мы заранее знаем, что князь исполнит наше желание,- сказал король,- и тогда базар можно будет устроить в великолепном звездном зале; мы можем обещать большой успех этого доброго дела, потому что явится много любопытных, желающих полюбоваться чудесами роскошного дворца князя.

Согласие Эбергарда не заставило себя жlать, и, при общей поддержке, королева за несколько дней приготовила все необходимое для открытия базара.

Предсказание короля сбылось: наплыв публики был небывалый, каждому хотелось посмотреть дворец князя Монте-Веро; кроме того, аристократы, покупая из рук совсем юных девушек различные вещи, платили за них вдесятеро больше настоящей их стоимости.

Королева со своей свитой ежедневно посещала великолепный звездный зал, где вещи были разложены на длинных столах, покрытых белыми скатертями.

Понятно, что вся знать стекалась к базару, и сборы для погорельцев шли весьма успешно.

Принц Вольдемар посетил базар в первый же день вместе с остальными придворными. Желая купить какие-нибудь безделушки, он подошел уже было к столу, как вдруг внимание его привлекла одна из воспитанниц.

На маленькой скромной продавщице, как и на всех остальных девочках, было коротенькое платьице из голубого сукна, белый передничек и белый платочек вокруг шеи. Ее белокурые волосы вились крупными локонами, а черты лица были тонки и нежны.

Едва только Вольдемар хотел попросить у этой маленькой продавщицы какую-нибудь безделушку, как к нему подошел принц Август и завел с ним такой длинный разговор, которого хватило до самого конца базара. Вольдемар все же успел подойти к этой хорошенькой девочке и купить у нее коралловую нитку с маленьким крестиком.

Девочка, по-детски скромно смотревшая на него, протянула ему его покупку, но принц улыбнулся ей и попросил оставить нитку с крестиком себе. Девочка поблагодарила, и принц ушел.

Спустя несколько дней Вольдемар снова посетил базар, на этот раз в сопровождении игуменьи монастыря Гейлигштейн; он пришел как раз вовремя, чтобы стать свидетелем сцены, чреватой важными последствиями.

Шарлотта пожелала прежде всего пройти в звездный зал, с которым у нее было связано много воспоминаний, прежде чем там соберется толпа. Принц Вольдемар охотно сопровождал ее; он хотел показать своей благочестивой кузине прелестную сиротку и заранее предвкушал радость от этой встречи.

В зале было еще немноголюдно.

Принц был в штатском платье, так что никто не обращал внимания ни на него, ни на игуменью.

Шарлотта, осматривая звездный зал, всецело ушла в свои воспоминания.

А тем временем двое распорядителей базара остановились возле белокурой девочки, так заинтересовавшей принца Вольдемара, и повели свой разговор.

- Почему вон у той продавщицы почти совсем нет вещей? - спросил один у другого.- Надо смотреть за этой девчонкой; к сожалению, в приютах содержится много испорченных созданий, которым нельзя доверять!

- Она все распродала и, как я вижу, получила много денег,- возразил другой.

- Так, а что означают эти лубочные картинки, лежащие на пустых местах? - снова спросил первый, пожилой уже человек со злым выражением лица - вероятно, какой-нибудь отставной чиновник.- Не может быть, чтобы ей велено было их продавать.

- Насчет картинок я ничего не знаю.

- Как не стыдно оскорблять взоры знатных особ подобной безвкусицей!

С этими словами он подошел к юной продавщице.

- Как тебя зовут, девочка? - спросил он довольно грубо.

Именно в этот момент принц Вольдемар заметил девочку и направился к ней.

- Жозефина, благородный господин,- ответила девочка.

Имени принц не расслышал, но присутствовал при всем остальном разговоре.

- У тебя очень мало вещей, все ли у тебя в порядке? - спросил пожилой, испытующим взглядом уставившись на ребенка; при этом вопросе лицо девочки покрылось румянцем.

- Все недостающие веoи проданы, благородный господин,- пролепетала девочка,- а деньги сданы.

- Ты очень покраснела, это нехороший признак! За тобой будут строго наблюдать. Что означают эти лубочные картинки, как они попали сюда, кто их дал тебе?

- Никто, благородный господин,- опустив глаза, чуть слышно ответила девочка.

- Что значит "никто"? Кто нарисовал эти дрянные картинки?

- Я, благородный господин.

- Ты? Разве в воспитательном доме учат рисованию? Я думал, там учат только работать, а не тратить время на пустяки.

- Я рисовала эти цветы в свободные от занятий часы,- сказала девочка.

- И где ты взяла краски?

- Чужая дама, посетившая недавно воспитательный дом, видела мои рисунки и подарила мне ящик с красками; тогда я стала раскрашивать цветы.

- И ты осмеливаешься предлагать покупателям эти скверные картинки - здесь, где бывают королевские особы? Или ты воображаешь, что это художественные произведения?

- Нет, благородный господин, но мне хотелось, подобно богатым людям, чем-нибудь помочь несчастным погорельцам, а так как я больше ничего не сумела сделать, кроме этих картинок, то и принесла их сюда и...

- Убери сейчас же эти ужасные картинки,- перебил ее чиновник,- и не смей никогда больше заниматься этой мазней!

- Не сердитесь, благородный господин,- сказала девочка, и слезы выступили у нее на глазах, слезы обиды.- Я не думала, что мои картинки так плохи, но если вы не желаете их видеть, я уберу.

Девочка принялась быстро собирать картинки, и тут к столу подошел принц Вольдемар.

- Покажи-ка мне свои работы,- ласково попросил принц и протянул за ними руку. Чиновник в замешательстве то бледнел, то краснел - он узнал принца и, заикаясь, пытался что-то сказать.

Игуменья тоже приблизилась к ним, а принц, бросив пренебрежительный взгляд на грубого и невежественного чиновника, более не обращал на него внимания.

- Эти цветы очень естественно нарисованы, дитя мое,- сказал он девочке и подозвал Шарлотту.- Посмотрите, дорогая кузина! Не правда ли, это неплохо сделано?

Шарлотта с удовольствием рассматривала то живописные картинки, то прелестного, раскрасневшегося ребенка.

- Но что это такое? - проговорил Вольдемар, указывая на коралловую нитку с крестиком, лежавшую рядом с картинками.- Разве маленькой продавщице дали две таких нитки?

- Нет, ваше королевское высочество, каждая из них получила по одной такой нитке для продажи! - отвечал чиновник, довольный, что может сообщить принцу нужные сведения.

- Так ты пренебрегла моим подарком, милая голубоглазка? - спросил принц с легким упреком.- Я ведь купил у тебя эту коралловую нитку и затем уже подарил тебе.

- Какая неслыханная дерзость! - с негодованием заметил чиновник.

- Не сердитесь, благородный господин...

- Ваше королевское высочество,- шепнул ей покрасневший от злости смотритель.

- Не вмешивайтесь, любезный,- сказал ему тихо принц,- вы не даете прелестному ребенку быть откровенным.

- Не сердитесь, благородный господин,- повторила девочка, вероятно, не расслышав слов чиновника,- я деньги сдала, а нитку снова положила сюда.

- Так она тебе не понравилась? - спросил Вольдемар, в то время как Шарлотта любовалась девочкой.

- О, она мне очень, очень понравилась, благородный господин, но мы не смеем носить подобных украшений, а так как вы мне ее подарили, то я и подумала, что могу с ней сделать все, что захочу.

- Совершенно верно, милое дитя, ты имела на это полное право.

- Если я ее еще раз продам, то опять получу деньги для бедных погорельцев, вот я и решилась снова положить ее сюда.

- А тебе не жаль было расстаться с такой красивой красной коралловой ниткой? - спросила Шарлотта, добродушно улыбаясь.

- О да, благородная дама, она мне очень нравится, но...

- Ну говори, не стесняйся.

- Я ее надела на себя, и она мне показалась такой роскошной, что я поскорей сняла ее и положила сюда.

- Ты милое, доброе дитя! - сказала игуменья, а чиновник, несколько озадаченный, отступил назад, заметив, что их королевские высочества гораздо больше интересуются девочкой, нежели им.- Сколько же тебе лет?

- Тринадцать, благородная дама.

- Эти цветы тем более достойны одобрения, что они так искусно нарисованы твоими маленькими ручками на этой скверной тонкой бумаге,- проговорил принц, все более и более заинтересовываясь девочкой.- А как тебя зовут, дитя мое?

- Жозефина, благородный господин.

- А дальше?

- Дальше? - спросила девочка и замялась.- Дальше у меня нет никакого имени.

Шарлотта нагнулась к принцу и шепнула ему на ухо:

- Она из воспитательного дома, это бедное безымянное существо!

- О Боже, я и забыл! - так же тихо ответил Вольдемар.

Продолжая рассматривать картины, он обратился к девочке:

- У тебя везде полевые цветы, а рисуешь ли ты камелии, фиалки, гортензии?

- Я их никогда не видела, благородный господин! Я люблю троицын цвет, незабудки, дикие розы. Они растут у дороги, но разве они хуже тех, что вы назвали?

Принц был даже несколько смущен этим неожиданным и верным замечанием; он все пристальнее смотрел на сиротку.

- Нет, они вовсе не хуже, и кроме того их каждый может сорвать. Я часто встречал их, но никогда они не нравились мне так, как сегодня, на этой простой бумаге. Можешь kи ты отдать мне эти картинки? Вероятно, ты намеревалась продать их?

- Я не смею этого сделать, благородный господин; мне сказали только что, что они слишком дурны,- отвечала Жозефина со смущением и грустью.

- Как это - слишком дурны? Может ли быть дурным подношение ребенка, тем более сделанное от чистого сердца? Ай-я-яй, любезный,- проговорила Шарлотта, обращаясь к чиновнику,- у вас, как видно, нет ни чувства, ни вкуса! - Затем она повернулась к принцу.- Не оставите ли вы мне несколько произведений этой милой невинной девочки, дорогой кузен?

- Жозефина,- сказал принц,- здесь я вижу восемь картин; можно ли нам забрать все? Мы заплатим за них бедным погорельцам так, как если бы купили их у тебя.

- О благородный господин, неужели вы решили взять все мои картинки? Если это правда, то я теперь буду знать, что они кому-то понравились, и нарисую новые!

Маленькая Жозефина проговорила это с такой искренней доверчивостью, что Шарлотта и Вольдемар обменялись взглядами, выражавшими одно и то же: какая милая, прелестная девочка!

Любуясь маленькой Жозефиной - ее изящной фигуркой, белокурыми локонами, белым платочком, повязанным вокруг тоненькой нежной шеи, Шарлотта диву давалась, как такое очаровательное и невинное существо могло вырасти в стенах воспитательного дома. Бытовало мнение, что воспитанники этого заведения успешно учились там лишь лгать и лицемерить.

Забрав картинки, Шарлотта и Вольдемар ласково попрощались с Жозефиной и удалились, а пожилой чиновник прикусил губу от злости. Слыханное ли дело - их королевские высочества попрощались с этим непочтительным чертенком за руку, а его, полицейского секретаря, смотрителя округа, церкви и попечителя приютов, одетого в форменный фрак с лентами и орденами, едва удостоили взглядом, осмеяли его придворный этикет и обвинили в недостатке чувства и вкуса!

Господин Шварц был вне себя от негодования, в то время как принц и игуменья уже выходили из звездной залы.

В следующей главе мы узнаем, как гнев смотрителя Шварца отразился на Жозефине.

На другой день смотритель Шварц указал "чертенку", распродавшему все порученные ей вещи, другое место в совершенном отдалении и поручил одному из инспекторов строго за ней наблюдать.

Благотворительный базар близился к концу. Он принес солидный доход, благодаря которому бедные погорельцы были теперь надолго обеспечены всем необходимым. В последний день базара его снова посетил принц Вольдемар в сопровождении своих придворных. Он долго искал взглядом прелестную сиротку - ведь в сущности он только ради нее и пришел.

Для него было особенным удовольствием говорить с невинным ребенком; образ девочки не покидал его ни на минуту.

Вольдемар много раз рассматривал картинки Жозефины и с нетерпением ждал следующей встречи.

Наконец он увидел ее милую белокурую головку и лицо его прояснилось. Принц подошел к отдаленному столу, за которым стояла Жозефина.

Но что это с ней? Она была задумчива и печальна, а голубые глаза покраснели от слез.

Увидев Вольдемара, девочка сразу повеселела, как это бывает при встрече с человеком, который нравится, и темно-голубые глаза ее снова заблестели.

Вольдемар должен был сознаться себе, что радость ребенка чрезвычайно его тронула и он нашел ее еще прелестнее прежнего.

- Тебя запрятали в самый дальний угол, Жозефина,- сказал ей принц.- Мне кажется, ты плакала?

- Немножко, благородный господин, но теперь это прошло,- отвечала девочка.

- Утешься, милое созданье, все будет хорошо. Тебя, верно, обидели?

- Начальница отняла у меня мой ящичек с красками, чтобы я больше не смела рисовать. Она сказала, что я должна молиться, а не заниматься греховными делами. Я очень люблю рисовать, и мне так жаль этих красок!

- Куда же делась коралловая нитка? - спросил принц, пошарив взглядом по опустевшему столу; он хотел перед закрытием базара еще раз купить это скромное украшение и снова подарить его девочке.

- Она принесла мне еще пять золотых монет! - с радостью объявила Жозефина.

- Очень жаль, я заплатил бы вдвое больше. Но так как теперь ничего уже не поделаешь, поступим иначе. Ты говоришь, что начальница отняла у тебя ящик с красками?

- Да, и выбросила его в окно.

- Вот тебе золотая монета, купи себе новые краски.

- О благородный господин, как я могу ослушаться начальницу? - проговорила девочка, и на прелестном ее личике отразились и радостный испуг при виде золота, и надежда приобрести новые краски.

- Об этом не беспокойся, Жозефина, бери монету, она твоя.

- Мое сердце так и бьется от радости,- проговорила девочка с сияющими глазами,- благодарю вас, благородный господин, за эту монету, но еще больше я буду вам благодарна, когда смогу купить себе новые краски.

Вольдемар ласково улыбался, его радовало ликование так легко осчастливленного ребенка.

- Куда ты спрячешь эту монету, милая Жозефина? - спросил он.

- Вы правы, благородный господин, я даже не знаю, куда ее спрятать, нам ведь не разрешается иметь карманы... Но вот, придумала! Я спрячу ее за своим корсажем!

Быстро развязав платочек на шее, она опустила монету за лиф.

- А ты не потеряешь ее там?

- О нет, благородный господин. Но вы постарайтесь, пожалуйста, сделать так, чтобы у меня не отняли краски.

- Обещаю, милая Жозефина, вот тебе моя рука.

Принц протянул девочке руку, и Жозефина так доверчиво вложила в нее свою, что Вольдемар радостно засмеялся.

Затем он простился с прелестной малюткой и уехал домой.

XII. ОТЧИЙ ДОМ ЖОЗЕФИНЫ

Прежде чем мы узнаем, удалось ли князю Монте-Веро спасти жизнь своей дочери, ход нашего повествования требует, чтобы мы познакомились с внутренним расположением того заведения, около которого несчастная молодая мать положила своего ребенка в корзину, находившуюся для этой цели в специальной нише.

Воспитательный дом - особый приют для бедных детей, от которых отказались родители и которые находятся здесь на попечении сострадательных людей, основавших это заведение.

Фасад дома не имеет двери, а вход расположен с внутренней стороны, со двора.

Ворота находятся в стороне, у флигеля. Они обычно заперты, в сторожку проведен звонок.

Пожилой привратник с богобоязненным лицом осведомляется о намерениях посетителя, после чего отправляется к начальнице заведения, чтобы испросить у нее позволение открыть ворота. Чаще всего отворять ему не приходится, он лишь передает ответ начальницы, суть которого, состоит в том, что для праздных любопытствующих воспитательный дом закрыт.

Попадают сюда, как правило, люди влиятельные или те, кто имеет серьезные намерения взять на воспитание одного из здешних питомцев. Миновав ворота, они оказываются на просторном дворе, который со всех сторон обсажен деревьями и представляет собой большую площадку для детских игр. Здесь царят образцовый порядок и чистота, которые подчеркивает яркая зелень деревьев.

Само здание расположено как раз посредине двора. Обогнув его, можно войти внутрь.

На первом этаже по обеим сторонам лестницы находятся комнаты учителей и смотрительниц, там же спальни для самых маленьких детей. На втором этаже справа от лестницы общие спальни мальчиков, слева - девочек. На третьем этаже апартаменты начальницы, столовая и классы для занятий. Малышей, не способных пока кушать самостоятельно, кормят смотрительницы-няни.

Доктор воспитательного дома живет во флигеле, вблизи ниши с корзиной для подкидышей. С другой стороны флигеля - касса и контора.

Вот в нескольких словах описание отчего дома маленькой Жозефины.

Воспитательный дом - отчий дом.

В этой короткой фразе - вся тяжесть судьбы многих несчастных обездоленных малюток, не имеющих ни дома, ни родителей, ни семейного тепла...

Вечером того дня, когда был закрыт благотворительный базар, господин полицейский секретарь Шварц, церковный смотритель, смотритель округа и попечитель бедных, подошел к воспитательному дому.

Он выглядел очень взволнованным, лицо его было синевато-багровым.

Он быстро направился к боковому флигелю и позвонил у ворот. Ему недолго пришлось ждать. Согбенный благочестивый сторож услышал сильный и решительный звонок, выглянул в маленькое оконце у ворот и, увидев господина церковного смотрителя, с торопливой услужливостью распахнул дверь.

- Доброго вечера, привратник! Дома ли начальница?

- Дома-с, господин смотритель.

- Так доложи обо мне, любезнейший. Я с удовлетворением видел, что в прошлое воскресенье она опять причащалась со всем своим семейством,- это отлично!

- Я удостаиваюсь этой милости каждые две недели, господин смотритель,- доложил сторож с низким поклоном.

- Это тоже очень хорошо, любезнейший; молиться, исповедоваться и каяться - вот смысл нашей жизни.

- Наша благородная начальница говорит то же самое, и я строго следую ее наставлениям; она очень умная и добрая госпожа. Я сейчас же доложу о вас, господин смотритель.

Сторож с богобоязненным лицом поспешил в дом, а господин смотритель неспешными шагами последовал за ним.

Темнело. Девочки давно уже вернулись с базара в залы воспитательного дома.

Вскоре на лестнице показался сторож и, сделав знак рукой, сказал с выражением кающегося грешника:

- Благородная начальница очень рада принять господина смотрителя.

Полицейский секретарь Шварц, гордый своим влиянием, неторопливо поднялся по лестние.

Начальница, пожилая женщина со строгим и нетерпеливым выражением лица, страшно худая, в сером монастырском костюме, встретила господина церковного смотрителя на пороге своих апартаментов.

Ее худое мрачное лицо приняло принужденно-радостное и, вместе с тем, богобоязненное выражение.

- Вот мое приветствие! - сказала она, указывая на белую стену, где большими черными буквами было начертано: "Да благословит Бог твой приход и уход!"

- Да пребудет всегда Матерь Божия с нами, аминь! - отвечал господин Шварц, слегка поклонившись. Затем под руку с благочестивой начальницей вошел в приемную, дверь которой она тут же заперла за собой.

- Сядемте, дорогой господин смотритель,- проговорила достойная женщина, по всем признакам, постоянно постившаяся и таким образом, если не другими делами, думавшая угодить Богу.- Чему обязана я честью вашего дорогого посещения? Прошлым воскресеньем мы приветствовали друг друга в церкви.

- Как и всегда, благочестивая начальница, привела меня забота о ваших воспитанниках. К несчастью, приходится снова жаловаться на одну из ваших заблудших овец, которых вы всеми силами стараетесь приучить к покаянию и молитве. Просто невероятно, но на некоторых из этих созданий, получающих все необходимое от нашей милости, просто-таки нисходит злой дух. Невероятно! Казалось бы, эти создания, которых призрели, кормят и воспитывают из милости и сострадания, должны бы знать только кротость и молитву!

- Вы пугаете меня, господин смотритель! Опять жалоба? В постыдных газетах нашей столицы так называемые либералы утверждают, что я чересчур строга и набожна, но я спрашиваю вас, лучше знающего все обстоятельства нашей жизни, не чересчур ли я добра и снисходительна?

- Строгая дисциплина и покаяние угодны Богу, дорогая начальница. Что до меня, то, по-моему, воспитываемых здесь девочек держат недостаточно строго, их недостаточно усердно воспитывают, им позволяют вещи, неприемлемые для детей, которых приютили из милости и сострадания. Так, например, каким образом в этот дом молитвы попали предметы искусства?

- Вполне согласна с вами, господин смотритель; я думаю, вы имеете в виду Жозефину? Коробка с красками у нее отобрана и разломана, и я еще строже заставлю ее нести покаяние.

- Эта Жозефина - дерзкий и неприятный ребенок, и я прошу вас обратить на нее самое пристальное внимание. У меня есть основания подозревать ее в бесчестности, потому что выручка ее слишком мала, хотя она и продала большую часть своего товара на благотворительном базаре.

- Неслыханное дело! - всплеснула начальница своими костлявыми руками.- Какое постыдное известие!

- И кроме того она упрямилась, не желая обращать внимания на мои слова: когда их королевские высочества удостоили ее чести подойти к ней за покупками, она, вообразите себе, все время называла их благородный господин и благородная госпожа, несмотря на то, что я шепнул ей, как следует к ним обращаться.

- О, я выхожу из себя от гнева и стыда! Что теперь подумают при дворе о моем воспитательном доме?

- Более того. Эта испорченная девчонка с совершенно непонятным бесстыдством навязывала их высочествам свои скверные картинки...

- Как, их высочества видели, что...

- Что в воспитательном доме вместо молитвы и покаяния допускаются безбожные искусства. Этот чертенок вынудил их высочества купить ее дрянные картинки, прежде чем я успел отнять их у нее,- рассказывал господин Шварц.

- О Боже, ведь это ужасно! - воскликнула тощая начальница, и лицо ее при этом приняло самое что ни на есть бесовское выражение.- Значит, Жозефина украдкой отнесла на базар их величеств свои безбожные произведения и выставила их там! Какой позор для всего нашего дома! Это мое упущение, господин смотритель, но нельзя же уследить за каждой из этих притворщиц. О животные! О лицемерные твари! Когда следишь за ними, они поют и молятся, но стоит лишь отвернуться, и они делаются хуже всяких змей!... Есть ли у вас какие-нибудь жалобы и на других?

- Нет, благочестивая начальница, другие были скромны, честны, кротки, готовы к молитве и покаянию.

- Опять эта негодница Жозефина, эта коварная тварь! Подождите минуту, многоуважаемый господин смотритель, я приведу ее сюда.

Теперь заметим, что из всего множества мальчиков и девочек, населяющих воспитательный дом, одна лишь Жозефина была вполне невинной чистой девочкой; среди лицемерок и притворщиц лишь одна она молилась искренне, но втихомолку, лежа на своей убогой постели в общей спальне; именно поэтому она слыла безбожницей среди кротких и благочестивых.

Жозефине и в голову не приходило украсть что-нибудь, а большая часть остальных воспитанниц постоянно находила возможность во время базара утаить для себя какие-нибудь лакомства. Но эти лицемерки, ставшие такими не без влияния благочестивой начальницы, ловко скрывали от всех свое воровство.

Жозефина же презирала притворство. Она искренне и чистосердечно молилась Богу, когда чувствовала в этом потребность; ее отталкивала фальшь остальных воспитанниц; своим детским сердцем она инстинктивно умела отличать добро от зла.

Она сидела в комнате, где кроме нее жили еще три десятка девочек.

Все они украдкой делили между собой свои лакомства, искали способы понадежней спрятать утаенные от продажи деньги; Жозефина тем временем сидела у окна и смотрела на пожелтевшие деревья во дворе.

Она забыла про свои горести и, вспоминая слова благородного и ласкового господина, тихо улыбалась.

Это чистое, одухотворенное детское лицо могло бы послужить моделью для живописца, желающего изобразить надежду.

Ее белокурые волосы ниспадали на плечи, голубые глаза блуждали по ветвям деревьев; она сняла с голубого корсажа шейный платок; щеки ее были покрыты нежным румянцем, крошечный ротик еще не сформировался, так же как и многообещающий бюст.

Мысли ее в эту минуту были далеко от воспитательного дома, ее "отчего дома", где она провела так много тяжелых дней и вытерпела так много незаслуженных наказаний и упреков.

Но все напасти она переносила с таким спокойствием и покорностью, какие трудно было ожидать от девочки-подростка; чистая совесть и вера в Бога давали ей силы на все.

Начальница же и ее помощницы называли это упрямством и становились все злее и нетерпимее к бедной Жозефине. Она находила себе утешение в том, что летом, во время прогулок, собирала у обочин дорог цветы - такие же одинокие и покинутые, казалось ей, как и она сама,- срисовывала их на бумагу, а затем раскрашивала.

Это занятие было для нее счастьем, и теперь она надеялась вновь обрести его с помощью того доброго господина, который подарил ей блестящую золотую монету и пообещал заступиться за нее, чтобы начальница разрешила ей купить новые краски; она взялась за корсаж и убедилась, что монета на месте.

Вдруг дверь в комнату отворилась. Прочие девочки, бывшие всегда настороже; быстро спрятали свои лакомства и взялись за рукоделие, и лица их приняли самые скромные и невинные выражения. Жозефина ничего не видела и не слышала, погруженная в свои мечты.

Вдруг в большой спальне раздался громкий гневный голос:

- Жозефина!

Девочка узнала этот голос и вскочила.

Начальница обратилась к ней со следующими словами:

- Скверная девчонка, ты даже не замечаешь, когда я вхожу! Лентяйка, ты опять бездельничаешь? Сидит себе у окна и глазеет в сад! Посмотри на своих подруг: у каждой из них в руках работа. Иди за мной!

- О Боже мой! - воскликнула бедная девочка, и на глаза ее навернулись слезы.

Она покорно пошла за начальницей в кабинет - сколько раз ее подвергали там самым тяжелым и унизительным наказаниям.

В коридоре начальница со злостью схватила ее.за руку и потащила за собой, выговаривая на ходу:

- Ты негодная, неблагодарная тварь! Жду не дождусь, когда я смогу наконец от тебя избавиться и отправить в такое место, где ты поневоле исправишься! Ты злоупотребляешь моей добротой и снисходительностью, и на этот раз я накажу тебя со всей строгостью!

- О Боже мой,- прошептала Жозефина,- я ничего плохого не сделала.

- Как, негодная тварь, ты еще смеешь оправдываться? Ты надеешься снова обмануть нас своей дерзкой ложью? Погоди-ка, скоро у тебя пройдет охота лгать!

Она отворила дверь в кабинет и втолкнула туда Жозефину со словами:

- Вот она, ехидная змея!

Дрожавшая от страха девочка увидела перед собой человека с пронзительными черными глазами, который так грубо обошелся с ней на благотворительном базаре. Он впился в Жозефину взглядом, и невинная девочка опустила глаза.

- Да, это она, непослушная и надменная тварь,- отвечал господин церковный смотритель Шварц,- теперь-то уж мы найдем средства ее исправить!

- Я прошу вас помочь мне, дорогой господин смотритель, сама я чересчур добра и снисходительна.

Как ни была Жозефина взволнована и перепугана, при этих словах начальницы она с немым удивлением взглянула на нее и тут же подняла глаза к небу.

- Когда ты рисовала эти свои скверные картинки, которые осмелилась выставить на базаре? - спросил смотритель.

Девочка молчала, собираясь с мыслями.

- Отвечай, когда ты рисовала их? - прикрикнула начальница.

- Я рисовала их, когда все мальчики и девочки играют во дворе, по субботам,- тихо ответила Жозефина.

- Это явная ложь, недостойная и греховная,- с усмешкой изрек церковный смотритель и попечитель бедных.

- Совершенно недостойная и греховная! - с готовностью подтвердила начальница.- Но я отняла у нее краски, больше она не будет рисовать.

- Вы отлично сделали, мой благочестивый друг,- сказал смотритель и обратился к Жозефине: - Все ли деньги ты сдала, которые выручила?

- Все, сударь,- отвечала Жозефина.

- И ты ничего не утаила, не оставила себе? Ты ничего не хранишь у себя?

Девочка замялась. Она ничего не утаила, но хранила у себя золотую монету, подаренную ей незнакомцем.

- Ну, что же ты молчишь?! - воскликнула начальница, и ее злые серые глаза неестественно расширились.

Жозефина собралась было ответить, что у нее есть деньги, подаренные ей незнакомцем, и вдруг спохватилась, что если она признается в этом, монету тут же отнимут, и тогда ящик с красками будет для нее потерян навсегда.

- Я ничего не утаила и у меня ничего нет! - скороговоркой выпалила она, отведя взгляд.

- Ты краснеешь, змея, значит, ты лжешь!

- Мое предчувствие оправдывается,- сказал Шварц, торжествуя.

Жозефина не могла больше владеть собой и разрыдалась.

- Отчего ты плачешь, лгунья? Снимай свои платья, я их обыщу! - приказала начальница строгим голосом.

Девочка давилась рыданиями и не могла вымолвить ни слова.

- Слышишь ли ты? Снимай платья! - повторила начальница громче.- Или позвать для этого кастеляншу?

Жозефина никак не могла решиться исполнить это строгое приказание.

- Может быть, не здесь? - нерешительно спросила начальница, поглядывая на господина церковного смотрителя.

- Как, эта тварь осмеливается противиться? - восккликнул господин Шварц с еще большей злобой, нежели начальница.- Эта тварь думает, что на нее обратят внимание, что она уже взрослая, что у нее может быть стыд и своя воля!

Более не колеблясь, начальница схватила девочку за руку и потащила в соседнюю комнату, где сорвала с нее корсаж и юбчонку, прежде чем несчастная девочка смогла произнести хотя бы слово.

Вдруг что-то со звоном покатилось по полу.

- Вот оно! - почти в один голос воскликнули начальница и смотритель из соседней комнаты.

"О Боже милосердный, заступись за меня!" - произнесла мысленно девочка.

- Золотая монета! - с ужасом воскликнула начальница и подняла блестящий дукат.- О змея! О негодная тварь! Золотая монета! И молчит, воровка! О я, несчастная! В моем доме, обители благочестия, свершаются подобные дела.

Злая фурия закрыла лицо руками и сделала вид, будто вытирает слезы, одновременно обратив глаза к небу.

- Золотая монета! - повторила она почти беззвучно и, вернувшись к смотрителю, показала ему дукат.- Какой стыд! О, это ужасно!

- Утешьтесь, мой благочестивый друг! Я почти был уверен в этом. Мир исполнен греха! Подумать только, так молода и уже так опасно испорчена!

- О, я не переживу такого стыда! Ее величество, попечительница нашего заведения, конечно же обо всем узнает. А эта неблагодарная змея не сумела даже понять благородной цели, с какой был устроен этот базар.

- Я вполне поняла ее! - проговорила Жозефина, успевшая одеться и войти в комнату.- Мне подарили коралловую нитку, но я снова положила ее на место, чтобы еще раз продать.

- И присвоить себе деньги,- сказал господин Шварц.

- Но я с радостью отдала бедным погорельцам свои картинки, свои милые цветы.

- Змея! - воскликнула начальница, задыхаясь от гнева.- Негодная тварь! Ты осмеливаешься опять лгать? Ведь эта монета выпала из твоего корсажа!

- Мне подарили ее,- отвечала Жозефина твердым голосом.

- Это уже превосходит все границы! - возмущенно произнес господин церковный смотритель.

- Подарили! Ей! - захлебываясь от гнева, возопила начальница.- О Боже, помоги мне собственными руками задушить эту змею!

- Позвольте, мой благочестивый друг,- прервал ее господин Шварц с таким выражением, будто ему пришла в голову хорошая мысль.- Позвольте мне задать ей вопрос.

Начальница молча кивнула, не имея более сил выражать свой гнев, тогда господин смотритель вперил твердый взор в несчастное дитя.

- Ты утверждаешь, что золотую монету тебе подарили. Кто же этот человек?

- Господин с черной бородкой,- отвечала Жозефина.- Я поступила дурно, что сразу не сказала об этом, но я боялась, что у меня отнимут монету.

Правдивость девочки еще больше усугубила ее положение.

- Отнимут монету! - с новой силой вскричала уязвленная начальница.- Эта змея осмеливается меня подозревать!

- Кто же этот щедрый господин, подаривший тебе дукат? - продолжил допрос господин полицейский секретарь.- Как его зовут?

- Не знаю,- отвечала девочка.

- Ага, вот оно что! Она украла и, как все опытные воровки, для своего оправдания ссылается на какого-то незнакомца, которого никто никогда не видел... Ну, благочестивый друг, накажите ее. На этот раз мы не доведем ее проступок до суда, но если такое повторится, то ей не миновать исправительного дома.

- Вы можете думать, что хотите, сударь, но эту золотую монету мне все-таки подарили! - дрожа от обиды, воскликнула Жозефина с детским гневом.

Бессовестный смотритель так оскорбил ее своими словами, что она готова была броситься на него, лицо ее побледнело, губы крепко сжались.

- Вот увидите,- твердо сказала она,- незнакомец придет сюда, он обещал мне, и тогда вы сможете убедиться, что я невиновна.

- Ты надеешься этим дерзким обещанием отсрочить свое наказание и успокоить меня,- сказала начальница,- но ты будешь подвергаться наказанию до тех пор, пока твой незнакомец не явится сюда и не подтвердит твою ложь.

- Вот и отлично! - удовлетворенно воскликнул церковный смотритель.- Она сама вынесла себе приговор, и наказание ее продлится неопределенно долго!

После этого господин полицейский секретарь учтиво раскланялся с благочестивой начальницей. Та поблагодарила его за совет и помощь; когда же господин Шварц удалился, она повернулась к Жозефине, с яростью схватила ее за плечи костлявыми руками и принялась трясти, желая выместить всю свою ярость на хрупком юном теле.

Но Жозефина внезапно выпрямилась и, бледная как смерть, приняла оборонительную позу.

- Не трогайте меня,- воскликнула она,- я невиновна!

- Как! Ты осмеливаешься поднять на меня руку? Ты угрожаешь мне?

- Не бейте меня, на этот раз я вам не дамся! Если бы я чувствовала за собой вину, я покорилась бы и приняла наказание безропотно, хотя бы и более суровое; но я невиновна, и вы не должны меня наказывать!

- Вот когда проявилось все твое коварство, лицемерная воровка! Я заменяю тебе мать, а ты осмеливаешься...

- Заменяете мне мать?! - с горечью воскликнула девочка.- Боже мой, да разве вы когда-нибудь обходились со мной, как со своей дочерью, разве хоть раз назвали меня ласковым именем?

- Никогда и ни разу, потому что ты этого не стоила, змея! Прочь с моих глаз! Ступай тотчас же на чердак, там ты подвергнешься наказанию. С тебя снимут это хорошее платье и наденут дурное, чтобы каждый знал, что ты преступница; ты будешь ходить босая и носить воду благочестивым помощницам и учителям и вообще будешь исполнять все, что они тебе прикажут.

- Я это исполню,- дрожащим голосом проговорила бедная Жозефина, но затем, рыдая, бросилась к ногам начальницы.- О, сжальтесь надо мной! Клянусь всеми святыми, я невиновна! Не посылайте меня на чердак, там так страшно!

Начальница, наслаждаясь горем бедной девочки, назидательно сказала:

- Именно потому, что наказание это кажется тебе таким ужасным, ты и претерпишь его. Я сумею тебя смирить, дерзкую злую тварь. Прочь с моих глаз! На чердак!

Начальница позвонила. Вошел сторож.

- Эта безбожница отправится сейчас на чердак и пробудет там неопределенно долго,- сказала она, указывая на Жозефину.- На сухом хлебе и воде она научится каяться и молиться.

- Каяться и молиться необходимо,- благоговейно подтвердил сторож.

- Она будет носить самые старые и худые платья, которые отбирает кастелянша, и будет босиком исполнять все службы.

- Все, что прикажет благородная начальница, будет исполнено в точности.

- Не давать ей ни свечей, ни книг, ни пера, змееныш этот должен только каяться, молиться и тем исправляться.

- Молитва и покаяние - лучший способ спасти душу,- поддакнул сторож.

Не удостоив больше Жозефину ни единым словом, начальница надменным жестом указала ей на дверь. Сторож хотел схватить девочку, но Жозефина отпрянула.

- Не трогайте меня, я сама пойду.

Затем она повернулась к начальнице и голосом, идущим из глубины ее сердца, произнесла:

- Да простит вас Бог и да защитит он меня.

С этими словами она вышла из комнаты в сопровождении удивленного сторожа.

В узких извилистых коридорах воспитательного дома было темно. Жозефина знала, какому наказанию она подвергнута. Однажды она уже провела трое суток в уединенной комнате на чердаке из-за одной девочки, ложно обвинившей ее. Но на этот раз наказание было неизмеримо длительнее.

С наступлением ночи стало холодно. Девочка вошла к кастелянше и обменяла свою одежду на изодранные лохмотья. В таком виде она поднялась по крутой лестнице в сопровождении кастелянши, которая светила ей и несла с собой кружку воды.

Вот и чердак - темный, страшный. Там стояла старая сломанная мебель, висела ненужная одежда, хранилась непригодная посуда.

Там водились голодные злые крысы.

Пройдя по темному длинному переходу, они достигли наконец комнаты.

Кастелянша отворила дверь, и Жозефина с трепетом вступила в темную, холодную, пустую каморку. У задней стены находилось ложе, устроенное из гнилой соломы; потолок над постелью круто спускался, так что лежащий здесь, забывшись, мог сильно стукнуться головой.

Кастелянша поставила кружку с водой, положила рядом кусок черствого хлеба и вышла, заперев дверь на ключ.

По телу Жозефины пробежала дрожь. Да и какая девочка в тринадцать лет не остолбенеет от страха, оказавшись запертой в комнатушке на огромном пустом чердаке, наедине с мышами и крысами.

Жозефина не смела приблизиться к соломенному ложу и закутаться в ветхое шерстяное одеяло. Сквозняк шелестел каким-то сухим мусором, качались и поскрипывали чердачные ставни, отовсюду чудились неведомые и потому страшные шорохи. Крысы и мыши, почуяв хлеб, затеяли беготню у самых ног девочки. Писк их был до того отвратителен, что ребенок, плача от страха, прижался в угол и не смел шевельнуться...

Рано утром пришла кастелянша и выпустила ее, чтобы она могла исполнять свою работу.

Нежными детскими ручками, босая, Жозефина должна была носить из колодца воду и исполнять все, что ей приказывали. Прочие девочки смеялись над ней и показывали на нее пальцами.

Но Жозефина кротко исполняла свою работу; только вечером ею овладел страх при мысли, что надо вновь возвращаться на чердак.

Но усталость взяла свое, и девочка как убитая заснула на убогом соломенном ложе.

Через несколько дней сильно похолодало, и к вечеру улицы и крыши домов покрылись слоем снега, началась метель.

Жозефина на своем ложе дрожала всем телом; ледяной холод разбудил ее, она почувствовала, что на тонком одеяле лежит снег, нанесенный через щели в крыше.

Она с нетерпением ожидала утра, чтобы можно было, наконец, покинуть хотя бы на время этот жуткий чердак; зубы ее стучали, ноги были почти обморожены, она стонала и плакала от боли.

Но вот в щелях крыши постепенно посветлело, и вскоре пришла кастелянша с хлебом и водой, с холодной водой для замерзшего ребенка. Никто и не подумал дать несчастной девочке ложку горячего супа, глоток кофе или согретого молока.

Идя по коридорам, Жозефина семенила окоченевшими ножками, чтобы хоть немного согреть их.

На некоторое время ей нашлась работа в теплых комнатах, но вскоре потребовалось идти за водой.

На улице было холодно, снег толстым слоем покрывал землю, а колодец, где брали воду, находился в другом конце двора. Маленькая Жозефина должна была взад и вперед бегать босиком по снегу и наполнять кувшины водой, замерзавшей у краев колодца.

Около одиннадцати часов утра у ворот воспитательного дома остановился экипаж.

Благочестивый сторож, расчищавший в это время дорожки во дворе, выглянул в оконце и увидел на дверце кареты королевский герб.

Он быстро побежал в дом и сообщил начальнице о приезде именитых гостей. В ту же минуту раздался звонок.

Начальница, эта тощая ханжа, тотчас созвала всех смотрительниц и учителей, те согнали детей в большой зал, и вскоре оттуда послышалось нестройное пение гимна.

Сторож прибежал снова и доложил о приезде настоятельницы монастыря Гейлигштейн.

Визит принцессы Шарлотты произвел сильное впечатление на начальницу. Она быстро направилась навстречу по. расчищенной от снега дорожке и впопыхах не заметила, что как раз в эту минуту Жозефина стояла у колодца и наливала воду в кувшины.

С низким поклоном, придав лицу самое кроткое выражение, начальница встретила у ворот игуменью, шедшую в сопровождении господина в военном плаще.

- Да благословит Пресвятая Богородица благочестивую принцессу! - произнесла начальница певучим голосом, сложив руки на груди и с удовлетворением убеждаясь, что пение детей, подстегиваемое вовсе не христианскими угрозами учителей, слышно было во дворе.- Визит вашего величества - большая милость и высокая честь для нас!

Шарлотта, которой претили низкопоклонство начальницы и ее плебейские манеры, сухо кивнула ей и сдержанно произнесла:

- Хорошо, хорошо, моя милая, мы приехали сюда не только для того, чтобы осмотреть этот приют несчастных сирот...

- ...которым Бог посылает свое благословение,- подхватила начальница.- Благочестивая принцесса, я надеюсь, одобрит наши порядки и убедится...

- Я надеюсь, милая моя,- с легкой досадой перебила ее Шарлотта.- Но нас привела сюда еще и другая забота: мы хотели осведомиться об одной из ваших воспитанниц.

- Они все здоровы, благополучны, и мы воспитываем их в скромности, покаянии, песнопениях и молитвах.

- В скромности и покаянии - это отлично, если забота о них соединяется с чистотой помыслов. Должна вам сознаться,- продолжала Шарлотта,- что с недавнего времени я сделалась ревностной доброхоткой вашего заведения, с тех пор, как я и мой двоюродный брат, принц Вольдемар, случайно познакомились с одной из ваших воспитанниц и полюбили ее. Но войдемте же в дом.

Начальница была в восторге от похвалы принцессы и потому кланялась еще ниже и с еще большим умилением.

- Много ли детей у вас в свободное время занимаются рисованием и прочими искусствами по своим наклонностям? - спросила принцесса.

- Да избавит Бог моих детей от таких греховных увлечений! - горячо воскликнула начальница.

- Как,- изумилась Шарлотта,- неужто у вас эти занятия запрещены?

Георг Ф. Борн - Грешница и кающаяся. 6 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Грешница и кающаяся. 7 часть.
- Эти склонности не находят у нас почвы, мы учим детей скромности и по...

Грешница и кающаяся. 8 часть.
Мартин вернулся к тому месту, где бренчание доносилось наиболее отчетл...