СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Грешница и кающаяся. 5 часть.»

"Грешница и кающаяся. 5 часть."

- Ты еще спрашиваешь - он стоит троих.

- В замке расставлены часовые,- медленно произнес Кастелян.- Вероятно, нам придется покончить с тем, что стоит у комнаты с драгоценностями.

- Лейтенант всегда носит при себе кинжал, что остался у него еще от лучших времен. Это хорошее оружие, наверно, он позаботился наточить его поострее.

- Хорошо! Но кто это там? - внезапно остановился Кастелян, увидев, как по поперечной улице промелькнула согбенная фигура.

- Прядильщица! - отвечал Карл.- Посмотри сам.

- Идиот! Она больше не перейдет нам дорогу, но эта женщина очень походит на нее.

- Это дурной знак!

- Да ты просто трус! Я не знал этого, значит, ты не годишься для нас на эту ночь.

- Что, трус? Какое мне дело до прядильщицы. Ты ведь только что сказал, что уже три недели, как она похоронена.

- Старуха не давала мне покоя ни днем, ни ночью! Что оставалось делать? Она была без ума от меня. Эти старые женщины часто бывают безумнее молодых девушек! Потому-то я ее и вылечил от безумия.

- И получил за это хорошенький куш?

- Что об этом говорить: в четырнадцать дней исчезло все до последнего талера.

- Пошло на устрицы и шампанское?

- Вчера Шалес Гирш получил последние вещи; уже давно пора приняться за дело. Потаенный фонарь у тебя?

- Он в боковом кармане; а три больших пустых мешка у меня под шинелью.

- Хоть бы они наполнились! - сказал Кастелян.- Сегодняшнее предприятие так же опасно, как и выгодно! В комнате с драгоценностями кроме больших дорогих шандалов, что надо будет распилить на части, и других ценных вещей есть еще черные алмазы, что подарил королю князь Монте-Веро.

- Мы их оставим там; они могут вас выдать.

- Дурак! Золотых дел мастер Вундер с Королевской улицы предложил мне за шандалы по тысяче талеров, а за черные алмазы по две тысячи. Правда, в замке их только два, третий же в музее.

- Ну, так мы и прихватим их. Ты спрашивал Гирша, будет он вести с нами дела?

- Нет, с тех пор как Эсфирь уехала с Фуксом и Эдом, с ним не стоит связываться.

- Думаю, они неплохо ведут свои дела в Париже.

- Гирш сник: уж слишком следят за ним синие мундиры. Старый Вундер больше падок на золото и серебро. К завтрашнему утру все будет расплавлено и запрятано. Я бы хотел иметь столько, сколько собрано у него в погребе, куда не проберется ни одна собака.

- Значит, он ожидает нас после того, как мы нагрузимся.

- Одного за другим! Дело не так просто, как кажется: мы не можем идти с мешками через улицу, сторожа сразу схватят нас! Если наша добыча будет в лодке, то мы можем спокойно доехать до лестницы под мостом.

Собеседники, тихо переговариваясь, дошли до моста, который вел от площади перед замком к еврейскому кварталу.

Кастелян показал на реку, что бурно клокотала во мраке.

- Здесь вы останетесь оба с вещами; от меня вам не скрыться: я прихвачу вместо залога два алмаза и побегу к Вундеру. Как условлено, постучусь к нему; он откроет дверь, я будут стоять на страже, а вы перетаскаете вещи, только не в мешках, а по частям, припрятав понезаметнее. Поняли?

- Как не понять. А лодок здесь под мостом сколько угодно: выбирай - не хочу.

Когда оба преступника свернули с моста налево, чтобы пройти на Соборную улицу, тянувшуюся вдоль реки, часы пробили двенадцать.

В домах на Соборной улице было темно. Негодяи держались ближе к железной решетке, отделявшей улицу от шумевшей внизу реки. Во мраке на реке были видны очертания больших и малых лодок и плотов.

Вдали уже проступил силуэт замка. Они приближались к нему с задней стороны. В этой его части, что отделялась от реки узким проходом, жила многочисленная прислуга; старшая - ближе к площади, младшая - ближе к реке.

Здание было древней постройки. Широкие окна верхних этажей не приходились над нижними. Повсюду выступали маленькие балкончики и галереи, задний флигель венчала башня со шпилем, на котором вертелся старый флюгер, невыносимо скрипевший и дребезжавший от ветра. В этой необитаемой теперь башне имелись комнаты, обставленные мебелью, к ним вела лестница. В прежние времена ею пользовались любители удовольствий, чтобы незаметно выбраться из замка. Многими коридорами, в которых непременно запутался бы всякий, кто недостаточно хорошо их знал, она сообщалась с главной частью замка и имела внизу маленькую, едва заметную дверь, выходившую в узкий проход между замком и рекой. Дверь была постоянно заперта, так как обитатели этой части замка предпочитали попадать на улицу, пройдя через малый двор замка на большой, а оттуда на площадь или в увеселительный сад, в глубине которого располагался музей. Вот почему замок этой маленькой двери совсем заржавел и опытному в этих делах Кастеляну стоило больших усилий отворить ее и смазать, чтобы она не издавала предательских звуков. Отмычки Кастелян в таких случаях, использовал уверенно, а потому настоящий ключ не взял с собою.

- Посмотри,- прошептал, остановясь у железной решетки, товарищ Кастеляна, которого тот назвал Карлом,- ты видишь свет в окне наверху?

- Я уже давно его заметил - маленькая Минна дает знать, что все в порядке.

- Не заметил ли его сторож или полицейский?

- Не трусь. Кто может знать, зачем здесь свет. А вот если какой-нибудь камердинер вздумает сегодня до полночи справлять крестины, как вчера, вся наша работа может пойти к черту. Свет означает, что мы можем идти, вот уж за это я поцелую Минну и прижму ее к груди - она это любит.

- Останется она в замке?

- Сохрани Бог, она бежит с нами! Ты ее увидишь, но не прикоснешься к ней! Это благочестивая девушка.- Кастелян прищелкнул языком.- Ночь с нею, черт подери, стоит целой жизни. Какое у нее тело! Даже Эсфирь в сравнении с ней ничего не стоит!

- Ты раззадорил меня, черт возьми! За такую девку много отдашь.

- Минну не купишь! Когда я третьего дня ночью снова был у нее в комнате, слишком близко подошел к ней барон и протянул кошелек с золотом. Ну и что, ты думаешь, он получил взамен?

- Поцелуй?

- Нет, пощечину, от которой у него порядком зазвенело в ушах. А это камергер короля!

- Хуже не придумаешь!

- Ну, зато он больше не придет! Однако она говорит, что наше дело не терпит отлагательства, потому что этот Шлеве, кажется, славный гусь. Готов побожиться, это он давал мне работу через Роберту, и уверен, что старая чертовка...

- Помяни Господи ее душу,- грубо засмеялся Карл.

- ...что старая чертовка не отдавала мне и десятой части добычи! У нее были тайные дела с этим Шлеве!

- Но в конце концов ты отнял у нее и остальное!

- Да, я не люблю, чтобы меня обманывали!

- То есть, чтобы брались не за свое дело.

- Глупый! Я никогда не занимаюсь обманами; это слишком просто для меня,- серьезно заключил Кастелян.

- Да, у тебя дела посерьезней. На, пей.

Оба товарища, часто прикладываясь к бутылке, так как холодный ветер дул им в лицо, а дождь и снег промочили все платье, достигли наконец прохода, соединявшего Соборную улицу с ближайшим переулком. Этот маленький, мрачный переулок, похожий в начале своем на ворота со сводами, назывался Соборным переулком.

За стеной в тени стоял мужчина лет тридцати, плотно закутавшись от непогоды. Он высоко поднял воротник своего дырявого пальто и надвинул на глаза старую серую шапку. Коротковатые брюки и грязные стоптанные сапоги обличали не только его бедность, но и свидетельствовали - о крайне распутной жизни, между тем как белые нежные руки и подстриженная по-военному борода составляли странный контраст с одеждой.

Этот человек, не имевший жилища и теплой одежды, который мерз теперь за стеной, озираясь со страхом по сторонам, был лейтенант фон Рейц, прежде один из знатнейших офицеров страны, а теперь сотоварищ отъявленных мошенников. Страсть к игре и пьянство разорили его и побудили сначала растратить доверенные ему деньги, а потом сделаться игроком и, наконец, вступить в товарищество с подонками общества. Прежде он пил лишь редкие вина, потом, по истечении срока наказания, довольствовался пивом и, наконец, теперь не брезговал уже и водкой, чтобы только забыться и заглушить сознание своей горькой участи.

Подобного рода жизнь вовсе не единичное явление в столичном омуте. Над его колыбелью благородные родители строили самые радужные планы; они пожертвовали всем, чтобы дать сыну блестящее воспитание, и за все это имели несчастие видеть, как их сын падал все ниже и ниже. В близком будущем его ожидала смерть в реке или работный дом, а может быть, и сук в лесу сослужит ему последнюю службу.

Лейтенант, как для краткости называли его приятели, заметил две приближающиеся фигуры.

- Это вы? Ночь должна удасться, иначе все прогорит. Клянусь честью, за мной дело не станет.

- Это вы, лейтенант? - спросил Кастелян.

- К вашим услугам. Пора начинать?

- Самое время. Пойдемте!

- Как заманчиво мелькает огонек; он напоминает мне "Геру и Леандра",- засмеялся фон Рейц, выходя из узкого переулка на Соборную улицу,- только мы будем умнее и не пойдем туда. Нет ли у вас водки, Кастелян?

- У тебя осталась еще пара глотков, Карл? Дай их прикончить лейтенанту, он всегда готов выпить!

- Только не воду, черт возьми! - Лейтенант с жадностью схватил бутылку, осушил ее одним глотком и возвратил.- Allons, enfans! (Вперед, дети! (франц.)) - тихо сказал он, идя к больверку.- Сегодня снова прольется кровь - у меня чешется правая рука.

- Сюда,- позвал Карл, опередивший своих товарищей,- здесь самое удобное место.

Он показал на плот, возле которого стояло несколько лодок, и первым вскочил на него; лейтенант и Кастелян, осмотревшись по сторонам, последовали за ним.

Скоро все трое уселись в одной из лодок, отвязали ее от столба и поплыли по направлению к башне. Сильное течение не позволяло им пристать у основания, и они причалили к берегу на несколько локтей от нее. Это не помешало им выйти и довести лодку до удобного места, где можно было ее оставить. Карл передал лейтенанту мешки и вынул из кармана потайной фонарь. Кастелян тем временем уже подошел к маленькой двери и вложил в нее обильно смазанный ключ.

Все было тихо и в башне, и на реке. Только вода плескалась, ударяясь о камни замка, и дождь стучал по стеклам окон. Иногда раздавался скрип флюгера или стук плохо притворенной ставни.

Кастелян почти неслышно отворил дверь и впустил своих товарищей; потом снова запер ее, чтобы она не скрипела и не хлопала на ветру.

- Дай мне фонарь, я пойду вперед! - обратился он к Карлу, стоявшему возле лейтенанта.

- Как переменчива судьба,- тихо сказал фон Рейц.- Прежде я желанным гостем въезжал в этот замок через главные ворота, а теперь прихожу сюда непрошеным через задние.

- Всему свое время,- рассмеялся Кастелян и вывернул фитиль в фонаре, отчего вся комната внезапно осветилась мерцающим светом.

Они оказались в прихожей замка. Лейтенант поочередно садился в каждое кресло, забавляясь треском рассохшегося дерева.

- Перестаньте, лейтенант,- обратился к нему Кастелян.- Мне кажется, маленькой Минны здесь нет.

- Уж эти женщины! - возразил лейтенант.- Мебель здесь несколько поистерлась... Обломки...

В эту минуту Кастелян, обладавший весьма тонким слухом, различил шум шагов. Они приближались из коридора, соединявшего башню с главной частью замка. Не зная, кто идет, он быстро подал знак к молчанию и повернул винт у фонаря, так что свет внезапно потух.

- Зажгите фонарь, все в порядке! - раздался сдержанный женский голос.

- Минна...- прошептал Кастелян и направил свет на вошедшую девушку. В своем белом передничке, кокетливо приподнятом платье и нарядной прическе она походила на субретку.

- Да, это я. Торопитесь. Часовые только сменились. На лестнице, что ведет в комнату с драгоценностями, стоит часовой. Точно ночной колпак,- шутя добавила она.

- Ну, эти опаснее всех,- заметил лейтенант.- Я знаю это по опыту.

- Думаете, он поднимет шум? Мы сумеем заткнуть ему глотку! - Кастелян пожал Минне ручку.

- Я останусь здесь, чтобы прикрыть отступление,- сказала она смеясь.- Ведь ты сам хорошо знаешь дорогу.

- Да, конечно. Мы пойдем втроем. Ведь второго часового на этой стороне нет?

- Только один, там, где всю ночь горит лампа,- отозвалась миловидная девушка.

Кастелян вертел ею, как хотел. Верно, любовь слепа - этот безбородый толстый человек чем-то привлекал женщин. Ведь и старая Роберта любила его. Она не только нежно заботилась о нем, но и доверяла ему свои дела, что, впрочем, послужило ей вовсе не на благо: негодяй за ее любовь убил и ограбил ее. Правда, старая Роберта едва ли заслуживала лучшей участи - сколько невинных существ пали жертвой ее корыстолюбия и жадности.

Маленькая Минна осталась в башне, а мужчины осторожно направились по коридору, от которого в обе стороны вели проходы в комнаты прислуги.

Покои короля и королевы были расположены совсем в другой, отдельной части замка, выходившей на площадь и к увеселительному саду.

Воры подошли к широкой лестнице, что вела в ту часть замка, где помещались кладовые. Сначала это были комнаты с бельем и постелями, потом с посудой и разного рода запасами и, наконец, на полпролета выше, за железными дверями и решетками - с драгоценными вещами. Кастелян шел впереди, неся фонарь, слабо освещавший лестницу и живопись на стенах. Карл и лейтенант следовали за ним, озираясь по сторонам.

Обогнув выступ стены, они миновали широкие, богато украшенные коридоры и подошли к последней лестнице. Наверху горел огонь, и часовой мерно шагал взад и вперед по площадке.

- Спрячьте фонарь,- шепнул лейтенант,- а то этот мошенник заметит нас.

- И окликнет,- закончил Карл.

- Тогда мы его свяжем.- Кастелян спрятал фонарь.

- Пустите меня вперед: клянусь честью, мы попадем в комнату, хотя бы её охранял цербер о ста головах,- тихо проговорил лейтенант. Им овладела какая-то слепая ярость, еще более усилившаяся при мысли, что добыча этой ночи может спасти его, будто для этого потерянного человека могло быть другое спасение, кроме смерти.

Кастелян был достаточно хитер, чтобы не противиться желанию фон Рейца.

Часовой, которого двое оставшихся позади мошенников не могли видеть, казалось, услышал шум приближающихся шагов. По его тени можно было догадаться, что он остановился и смотрит вниз.

И тут лейтенант ступил на освещенную лестницу.

- Кто там? - послышался испуганный голос.

- Друг! - словно в шутку ответил фон Рейц, и в ту же минуту на верху лестницы послышался шум от падения тяжелого тела и громкий стон,

- Он убил его,- озабоченно сказал Карл.

- А нам какое дело! Дальше! - скомандовал Кастелян.

Преступники последовали за лейтенантом и увидели, как он старается прислонить солдата к стене в углу коридора. Наконец ему это удалось: Он облокотил часового на ручку двери и так ловко, что издали можно было подумать, будто солдат уснул на часах.

- Что с ним? - спросил Кастелян.

- Я прикончил его,- мерзко усмехнулся лейтенант.- Теперь нам никто не помешает.

- Ну, скорей за работу. Дверь повыше... Карл заменит нам мертвого часового.- Кастелян вынул из кармана два мощных винта, и один из них, снабженный кольцом, завернул в дверь рядом с замком. К этому кольцу Кастелян прикрепил второй винт, ввернув его в косяк напротив замка. Он действовал как рычаг, и через некоторое время обитая железом дверь поддалась и без шума отскочила.

- Клянусь честью, за это великое изобретение вы заслуживаете ордена, Кастелян.- Глаза лейтенанта жадно блестели.

- Не рано ли радуетесь? Внутри, кажется, есть еще железный прут. Сторож, видно, вышел через другую дверь, чтобы покрепче запереть эту.

- Нет ли кого там, в комнате? - шепотом спросил лейтенант.

- Он не стоял бы так тихо. Через щель я вижу толстый железный прут. Постойте, у меня есть пила...

В то время, как третий мошенник, стоявший на часах, едва пересиливал волнение, усугублявшееся при взгляде на мертвого часового, раздался скрежет пилы. Вскоре задвижка поддалась их усилиям.

В ту же минуту нетерпеливый лейтенант с силой надавил на дверь, и обе части прута с шумом упали на пол. Воры сдержанно засмеялись. Тот, что оставался на страже, внимательно прислушался: ему почудились вдали голоса. Может быть, кто-то услышал шум, а может, наступило время для смены часовых. Последнее было маловероятно - до новой смены оставалось еще около часа.

Лейтенант и Кастелян, наполнив мешки серебряной посудой, намеревались уже пилить крышку стола, под которой были спрятаны бесценные алмазы, как вдруг в комнату вбежал Карл.

- Сюда идут! - крикнул он.- Послушайте...

Снизу действительно слышались голоса, но очень отдаленные...

- Бери,- приказал Кастелян Карлу, подавая наполовину наполненный мешок.

Лейтенант подал другой, а Кастелян все продолжал хватать одну вещь за другой, в то время как люди были уже так близко, что можно было различить женский голос.

Карл бросился вон, за ним последовал лейтенант.

- Уж не изменила ли нам маленькая Минна? - проговорил он, прислушиваясь к голосам.

- Нет, бьюсь об заклад, нам подгадила Маргарита, змея из общественного дома.

Прежде чем продолжить рассказ о трех мошенниках, следует объяснить последние слова Кастеляна.

Мы оставили Маргариту после того, как принц, преклонив перед ней колени и получив прощение, отправился к королю, а она, пораженная кинжалом Леоны после его ухода, лежала на полу.

Девушка истекала кровью. Ее слабый голос напрасно звал на помощь. Однако гнусному плану бесчеловечной матери не суждено было исполниться. Карающая десница Господня, так тяжело обрушившаяся на Маргариту, простерлась теперь для ее защиты. Но не принц явился спасти ее.

Принц получил от короля приказ в тот же день оставить столицу, выбрав своим местопребыванием на этот год какой-нибудь отдаленный город. Этим изгнанием он был обязан своему камергеру. Изгнание! Барон фон Шлеве пересилил принца: этот негодяй имел теперь бОльшую силу при дворе, чем принц.

И нельзя было ни противоречить, ни даже спросить о причине наказания - оно должно было быть исполнено без замедления и возражений.

Между тем столичные газеты сообщили, что принц Вольдемар ввиду расстроенного здоровья уезжает на юг.

Вальтер и на этот раз был ниспослан небом, чтобы спасти Маргариту. Подобно ангелу-хранителю защищавший всегда несчастную, чуждый всяких эгоистических побуждений, он любил ее с детства, как любят цветок или звезду, не имея ни малейшей надежды обладать ею когда-либо, зная одно лишь наслаждение - защищать любимое существо и радоваться, глядя на ее счастье. Признавая его достоинства, принц позволил ему жить в той части замка, где располагалась комната Маргариты, и вот случилось так, что он нашел ее лежащей без чувств на ковре.

Вальтер остановился в ужасе. Не зная, что произошло между Маргаритой и принцем, он подумал, что несчастная в отчаянии наложила на себя руки. Однако он быстро опомнился, перенес ее на диван и, позвав служанку, кинулся за доктором.

Когда вечером стало известно, что принц изгнан из города, и Маргарита уже настолько оправилась, что могла с помощью Вальтера оставить замок, он увел ее от угрожавшей опасности.

- Лучше страдать ох бедности, чем остаться беспомощной во власти страшных людей, посягнувших на твою жизнь,- сказал он.- Не унывай, я с радостью буду работать, чтобы ты жила спокойно. Но я вижу, рана твоя болит, хотя ты и стараешься это скрыть!

- Не беспокойся, Вальтер, я чувствую только слабость.

- Куда бы только нам пойти,- сказал Вальтер.- Я не знаю здесь ни души! Впрочем, постой, здесь, кажется, живет моя дальняя родственница, я сведу тебя к ней, она приютит тебя. Хотя я долго не бывал в ее доме - уж очень странным казался мне ее муж,- но она не откажет мне. Кроме них, я не знаю никого, кому бы мог доверить тебя.

- Куда ты ни отведешь меня, мне везде будет хорошо, милый Вальтер,- отвечала бледная, обессиленная потерей крови молодая женщина.

- Эренберги - славные люди, особенно жена, и ей-то я и поручу тебя. У нее две дочери, старшая твоих лет; они будут заботиться о тебе и беречь тебя.

И Вальтер повел Маргариту в дом столяра Эренберга. Если Эренберг действительно часто пил, как тогда казалось Вальтеру, то все же он очень надеялся, что жена его примет Маргариту, если он потихоньку от мужа заплатит ей за это.

Наконец они дошли до дома, где прежде красовалась вывеска столяра Эренберга; теперь ее не оказалось. Вальтер вошел в дом и спросил Эренберга.

- Наверное, вы говорите о столяре, который охотнее пьет, чем работает? - спросила старая женщина.- Он уже более года не живет здесь. Идите дальше в общественный дом, он снимает там комнату с женой и детьми.

- В общественный дом! - воскликнул Вальтер.- Боже, как я поведу тебя туда, Маргарита!

- Я не в силах идти дальше, сведи меня туда. Может, его жена сжалится над нами,- отвечала Маргарита слабым голосом.

- В этих домах живут бедные, но не злые люди. Во всех случаях, они лучше тех знатных и богатых, что преследуют тебя.- И Вальтер направился с Маргаритой через населенные рабочими и бедняками улицы к ряду домиков, походивших на старые казармы. Длинные трехэтажные здания были окрашены в грязно-серый цвет.

В многочисленные окна виднелись обитатели дома, преимущественно старые мужчины и женщины. Внизу убогость этих окон несколько скрашивали растущие возле домов деревья, а иногда белые гардины. Выше окна были меньше, тусклее и ясно свидетельствовали о том, что они защищают от непогоды и пропускают свет в весьма непрезентабельные жилища.

В этих скученных домах, занимавших половину улицы, жили по большей части обедневшие семейства, которые снимали здесь по одной комнате, а нередко даже делили эту комнату пополам с другими, отмечая мелом границу каждого владения. Самые просторные комнаты занимали иногда и по четыре жильца, и каждый строго очерчивал свою часть мелом по стене и полу. При распрях появлялся так называемый отец семейства, не особенно церемонно обращавшийся с жильцами, и потому скоро восстанавливались порядок и тишина. Эти общественные дома, приносившие, впрочем, весьма значительный доход, так как плата с жильцов взималась с неумолимой строгостью, принадлежали старой слабоумной вдове, наследники которой зорко следили за тем, как управляются дома.

Поднимемся вместе с Вальтером и Маргаритой на несколько ступеней лестницы. Узкие, темные сени имели весьма непривлекательный вид. Когда-то белые стены от мокрого платья приняли грязный серый цвет. Пол был шероховатым и неровным. По обе стороны сеней располагались двери, в которые можно было видеть самые странные фигуры. Здесь - коренастая женщина с черным от грязи лицом, там - несколько почти нагих детей, напротив - худощавый мужчина с чугунным горшком, дальше - группа женщин с такой ужасной внешностью, что название прекрасного пола, обращенное к ним, превращалось в злую иронию. Они стояли возле крутой грязной лестницы со щербатыми стертыми ступенями. Вальтер спросил женщину с черным лицом о семействе Эренберга.

- Эренберг? - переспросила старуха густым басом, приблизившись к Вальтеру.- Поднимитесь сперва на лестницу, потом направо, потом налево, затем еще на лестницу и, наконец, прямо. А вообще-то я не знаю наверно, в каком номере живут Эренберга. Но вот идет Густа, она проводит вас.

Вальтер обернулся к двери, где показалась высокая тонкая девушка. Ее лицо с ввалившимися щеками поражало своей желтизной.

- Густа,- закричала старуха.- Густа Эренберг!

- Ах, фрау Мюллер, я не могу найти доктора! - жалобно проговорила девушка.

- Еще бы! Когда их зовут в бедное семейство, у них один ответ: нет дома! Ну, что матушка?

- Ей очень плохо.

- Как? Вы Августа Эренберг? - удивился Вальтер.

- Да, а вы меня знаете?

- Ваша матушка больна?

- У нее тиф.

- И у вас тоже болезненный вид.

- Да вот уже неделя, как я не смыкаю глаз,- отвечала девушка.

- И есть-то много не приходится; старик пропивает последние гроши, особенно теперь, когда жена не может держать его в руках. С ним сущее горе - вчера он свалился с лестницы.

- Ах, фрау Мюллер, ведь ступени там поломаны,- поспешно проговорила девушка, желая заступиться за отца.

- Вот тут спрашивают о вас, Густа,- вспомнила старуха.

- А вы разве не узнаете меня? Я Вальтер, племянник вашей матушки.

- Теперь я припоминаю...- ответила девушка нехотя - ей было неловко вводить двоюродного брата к себе.

- Так тетушка больна?

- Очень! Да поможет ей милосердный Бог! Я вас не зову с собой - мы живем так бедно...

- Не беспокойтесь,- отвечал Вальтер,- я хотел только спросить, не можете ли вы уступить часть своей комнаты этой девушке.

Августа Эренберг взглянула на Маргариту. Видя, как той плохо, она с радостью приняла бы Маргариту (бедные люди большей частью сочувствуют себе подобным), но она сама не могла оказать радушный прием девушке, приведенной Вальтером.

- Я спрошу позволения у отца, пойдемте со мной наверх,- проговорила она смелее.- Вы давно у нас не были, Вальтер! С тех пор все переменилось.

- Я искал вас на старой квартире,- поддержал разговор Вальтер. Между тем Маргарита до того ослабла, что не могла более держаться на ногах, и Вальтер подхватил ее на руки.

- Теперь за угол и вторая лестница наверх,- говорила Густа, следуя за ним.

Дом казался переполненным жильцами: еще не настал час, когда возвращается рабочий люд, а между тем сквозь открытые Двери видно было, что комнаты прямо-таки набиты старыми и малыми.

Вальтеру пришлось задержаться у второй лестницы: несколько человек с трудом несли бедный гроб, а сверху доносилось громкое пение, прерываемое однообразным скрипом люльки, криками, бранью и детским плачем.

Вальтер раскаивался уже, что вошел в этот дом, но Маргарита, видя его нерешительность, прошептала:

- Не беспокойся, мне нужен только уголок для отдыха.

Когда люди с гробом сошли с лестницы, Вальтер с девушкой на руках снова последовал за Августой. В длинном коридоре им попадались ужасные лица - изнуренные голодом, оплывшие от пьянства, искаженные низкими страстями. Верхний этаж делился на такие же ночлежные конуры. Августа отворила дверь одной из них, и оттуда пахнуло удушливым зловонием. Хотя в комнате были два окна, там царил полумрак - так эти окна были малы и грязны. Налево дверь вела в соседнюю конуру с низкой и почти голой кроватью. Всю правую стену до грязной и нетопленой печки занимала постель больной. Старый шаткий стол, две скамейки, прялка да паутина по углам дополняли убранство. На столе стояли бутылка с воткнутой в нее оплывшей сальной свечой и несколько горшков и чашек.

На одном из табуретов, сгорбившись и бессмысленно уставив глаза в одну точку, сидел старик Эренберг. Хорошенькая четырнадцатилетняя сестра Августы стояла на коленях возле постели матери, которая, тяжело дыша, металась на своем одре. Августа подошла к старику и, коснувшись его плеча, сказала:

- Отец, Вальтер пришел.

- Чего ему? - спросил старик, не поднимая головы.

- Он хочет узнать, нельзя ли уступить одной девушке уголок в нашей комнате.

- Здравствуйте, господин Эренберг,- сказал Вальтер, тихо подойдя к старику,- конечно, я заплачу.

- Хорошо! А вы принесли деньги с собой? У меня нет ни гроша!

- Вот вам пока талер,- Вальтер подал деньги. Старик оживился и протянул руку родственнику своей жены.

- Решено! А что за девочка? Не та ли, что еле держится на ногах? Ложись-ка, дитя, на постель.- Затем, указав на больную жену, он прибавил: - Ей недолго осталось...

- Мне очень жаль, господин Эренберг.

- Что делать? Надо покориться судьбе,- пожал плечами старик.

- Разве вы не обращались к доктору?

- Ни один не идет. Да это и к лучшему. Ведь то, что они прописывают, стоит денег. А кому судьба, тому смерти не миновать.

"Как он очерствел от нищеты",- подумал Вальтер. Между тем Августа подошла к совсем ослабевшей Маргарите и заботливо уложила ее в постель.

Вальтер еще и не собирался уходить, как Эренберг сказал ему:

- Я пойду с вами - надо на ночь хлебнуть. Без этого не вынести бессонных ночей.

Вальтер внимательно взглянул на багровое лицо спившегося столяра и только тогда заметил у него на лбу, скулах и руках синяки - следы того падения, о котором упоминала фрау Мюллер.

- Оставайтесь-ка лучше дома, господин Эренберг.

- Хватит рассуждать, пойдемте со мной. Я рад-радешенек, когда могу подышать свежим воздухом.

Вальтер простился с Маргаритой и Августой, обещая вскоре прийти, и вышел вслед за стариком. Однако при первой же возможности он отделался от него.

Не станем долго останавливаться на происшествиях следующих недель, чтобы скорее рассказать о последствиях, которые имела кража в замке.

Тетка Вальтера вскоре умерла, после этого заболела Августа, а Эренберг в вине топил свои заботы, горе и упреки совести, между тем как младшая сестра Августы не переставала плакать. Маргарита нашла в себе силы ухаживать за бедной Августой, а Вальтер приходил каждый вечер и приносил ей свой заработок.

Только похоронили старуху Эренберг, как скончалась и несчастная Августа, в ту самую минуту, когда отец привел, наконец, доктора. Желая чем-нибудь отблагодарить последнего, старик предложил ему свою бутылку водки, но не был в претензии, когда тот сухо отказался от нее, и сам ее выпил. Именно в эту ночь Кастелян и черноголовый Карл совершали кражу в замке. Между тем как Эренберг разговаривал с доктором, Маргарита рассказывала Вальтеру о том, что нечаянно узнала ночью.

- Я ясно слышала, как совещались двое. Из всего, что они говорили, я поняла только то, что речь шла о замке и что в это дело замешано третье лицо.

- Они совещались здесь, в соседней комнате?

- Да, здесь, у самой двери. Один из них толстый. Я видела его сегодня, и, если не ошибаюсь, это тот самый, которого называют Кастеляном; другой же сын вдовы, что живет со своим семейством возле нас.

- Я пойду в полицию, чтобы их схватили.

- Но ведь прошел уже целый час с тех пор, как они ушли.

- Черт возьми! Значит, они уже принялись за свое дело! Здесь мне больше нечего делать, так что я побегу в замок, чтобы помешать преступлению.

- Я пойду с тобой, я не пущу тебя одного, ты чересчур смел, а для этих негодяев убийство ничего не значит.

- Нет, Маргарита, оставайся тут, я не могу взять тебя с собой в такой поздний час,- настаивал Вальтер вполголоса, между тем как доктор писал свидетельство о смерти.

- Нет-нет, возьми меня с собой. При одной мысли, что ты пойдешь один, меня охватывает ужас.

- Успокойся, душа моя! Я вернусь, как только удастся остановить преступление.

- Я чувствую, что ты не вернешься, и ни за что не останусь здесь.

Маргарита накинула платок и вместе с Вальтером, никем не замеченная, вышла из дома. Сильный ветер и мокрый снег хлестали в лицо. Они миновали старинные ворота города и вышли на грязную и темную дорогу.

- Ты не сердишься на меня? - виновато спросила Маргарита.

- Как я могу сердиться, если ты из любви ко мне не страшишься такой холодной ночи! Я только ради твоего здоровья не хотел тебя брать, но раз уж ты пошла со мной, то сознаюсь: какое-то предчувствие говорит мне, что это к лучшему.

- Спасибо тебе за эти слова. Пойдем скорее, разбудим сторожей в замке.

- Двенадцать часов! - заметил Вальтер, прислушиваясь к бою часов на колокольне.- Надеюсь, мы придем вовремя.

От дома в предместье, где жила Маргарита, до замка было около полумили, и расстояние увеличивали бесчисленные повороты дороги, да и булыжник от дождя стал скользким. Однако путники шли быстро. Вальтер принадлежал к числу тех, кто готов всем пожертвовать для того, чтобы не совершилось неправое дело. Недаром так самоотверженно он отдал жизнь Маргарите, даже зная, что она любит другого. Не всякий может любить так верно и бескорыстно, особенно когда уязвлены его чувства. У этого простого человека действительно было благородное сердце. Он совершал добрые дела втихомолку и был тем самым гораздо выше тех благодетелей, что из одного только тщеславия помогают бедным.

Запыхавшись, дошли они, наконец, до парка и направились к главным воротам. Часовой не позволил им войти и послал за офицером; когда последний пришел и узнал, в чем дело, их впустили в замок.

- Это какой-то обман,- уверял офицер одного из своих адъютантов, недоверчиво поглядывая на Вальтера и Маргариту.

- Надо бы их схватить: похоже, они сами и замышляют что-то.

- Вы полагаете, что трое воров, о которых вы говорите, уже находятся на месте преступления? Как же они вошли?

- Возьмем с собою этих обвинителей и вместе с ними обыщем замок,- посоветовал адъютант.

- Не понимаю, как могут часовые, расставленные по лестницам, не увидеть воров, если они действительно вошли в замок,- продолжал сомневаться офицер.

- Следуйте за нами,- приказал адъютант, обращаясь к Вальтеру и Маргарите.- А вам известно, что именно они хотят украсть?

- Кажется, они говорили о комнате, где хранится серебро,- проговорила девушка дрожащим от волнения голосом.

Офицеры переглянулись и, прибавив шагу, направились вместе с Вальтером и Маргаритой к большому двору замка; оттуда вошли в маленький двор и поднялись по лестнице, ведущей к крепко запертым и хорошо охраняемым комнатам, где находились драгоценности короны.

- Мне страшно,- проговорила Маргарита, между тем как офицеры обсуждали, по какой лестнице им идти.

- Наверху перед комнатой, где хранится серебро, стоит часовой, и если бы воры подошли туда, то, наверное, был бы шум, тем более что там на стене висит фонарь,- заметил офицер.

- Сейчас все увидим,- отвечал адъютант.

Вчетвером они поднялись по лестнице, что вела в заднюю часть замка. Вальтер и Маргарита поспешно шли впереди, а офицеры замыкали шествие.

Дойдя до галереи, откуда лестница вела в комнату с серебром, Вальтер вдруг остановился: он ясно услыхал говор и движение и в тот же почти момент увидел в свете, падающем с верхнего этажа, тень человека.

- Вот они! - невольно воскликнул он и побежал к освещенной лестнице.

Маргарита, предчувствуя недоброе, пыталась его остановить, но было уже поздно - она не могла догнать его. Офицеры обнажили шпаги.

Черноголовый Карл первым услышал шаги и со своей частью добычи бросился вниз по лестнице. За ним следовал лейтенант Рейц со своей долей. Кастелян же никак не мог оторваться от сокровищ и только выходил из комнаты, когда Вальтер уже ступил на лестницу.

Как только лейтенант увидел приближавшихся людей, он перебросил добычу через левое плечо, а правой рукой схватился за кинжал. Вальтер бежал первым, офицеры с обнаженными шпагами следовали в нескольких шагах за ним. Лейтенант, который спускался навстречу сверху, имел явное преимущество и с проворством профессионала вонзил кинжал Вальтеру в грудь. Юноша, вскрикнув, скатился к ногам Маргариты. Убийца же, пользуясь общим замешательством, бросился в темную галерею вслед за Карлом.

Все произошло так быстро и неожиданно, что офицеры в первый момент не знали, что делать. Потом, оставив Вальтера на попечение молодой женщины, бросились вслед за скрывшимся лейтенантом. Кастелян решил воспользоваться этим моментом. Конечно, он захватил самые дорогие предметы и не мог оставить ни один из них, как бы велика ни была опасность. Когда офицеры бросились за бежавшими, Кастелян проскочил мимо Вальтера с Маргаритой в ту часть галереи, которая вела в маленький двор, где он рассчитывал спрятаться. Но громкие возгласы разбудили караульных, и Кастелян как раз попал им в руки. Он в отчаянии защищался, надеясь улизнуть, бросив добычу, но слуги крепко держали его и потащили назад. Тогда только они увидели девушку, склонившуюся над окровавленным молодым человеком, и услыхали голоса возвращавшихся офицеров; они вели с собой бывшего своего товарища, которого не знали или не хотели знать. Он отчаянно защищался, и его ранили в руку, а теперь он скрежетал зубами от бессильного гнева.

- Они так же виноваты, как и мы! - закричал он, побледнев от гнева, и указал на Маргариту и умиравшего Вальтера.- Я просто наказал негодяя.

В нижних коридорах лакеи поймали и третьего преступника. Подошли еще солдаты. Волнение возросло, когда на площадке лестницы нашли убитого часового и увидали, какое опустошение произвели разбойники в кладовой драгоценностей.

Офицеры тотчас велели доложить коменданту замка и камергеру о случившемся и, положив мешки с краденым в комнату, поставили у дверей караул.

Кастеляна связали, лейтенанта держал сильный гвардеец, а бледного от отчаяния Карла - двое солдат.

Галерея наполнялась любопытными; все хотели посмотреть, что случилось, и даже самые важные чиновники, служившие в замке, наскоро надев мундиры, прибежали к месту преступления.

Воровство удалось предотвратить, ничто не было унесено из замка; пострадало только драгоценное произведение искусства - мошенники распилили великолепную столешницу необыкновенной работы.

Кинжал лейтенанта попал Вальтеру прямо в сердце, кровь лила из раны, и умирающий едва мог собрать силы, чтобы проститься с возлюбленной, которая с душераздирающим плачем бросилась перед ним на колени.

- Все кончено...- проговорил он.- Прощай... Беги отсюда... Теперь некому защитить тебя... Я расстаюсь с тобой навеки...

С этими словами кровь хлынула изо рта умирающего.

- Боже! Помоги мне! - воскликнула Маргарита в отчаянии.- Он умирает!

Но никому не пришло в голову о них позаботиться: надо было спасать золото и серебро, а что значит перед этими драгоценностями ничтожная человеческая жизнь... Впрочем, Вальтер уже не нуждался в помощи... Он еще раз пришел в себя; видно было, с каким трудом он борется со смертью, чтобы произнести еще несколько слов. В минуту смерти любовь придала ему сил.

- Возьми эти деньги,- произнес он едва слышно, протянув девушке сбереженные им деньги,- они тебе пригодятся... Беги, умоляю тебя, беги в Париж... к принцу... он защитит тебя... негодяи захотят отомстить тебе за эту ночь и... вместе с собой погубят тебя.

- Что они могут мне сделать, мой дорогой Вальтер?

- Исполни мою последнюю волю... беги с этими деньгами в Париж... иначе я не умру спокойно...

- Клянусь, я исполню твою волю...

- Спасибо... Ступай... Прощай... Я тебя... невыразимо любил...

Последние слова он произнес едва слышно, Маргарита, рыдая, припала к нему, но увидела уже потухшие глаза. Так скончался этот благородный человек, единственный верный друг бедной Маргариты.

Кто-то грубыми руками оторвал ее от трупа, и она поспешила уйти в непроницаемую тьму ночи...

Грешница и кающаяся

Часть II

I. ПРИНЦЕССА ШАРЛОТТА

Попытка кражи, происшедшая в замке, вызвала много шума во всех слоях общества. Событие долго обсуждалось на все лады. В высших сферах эта отчаянная попытка, что превзошла по дерзости многочисленные случаи разбоя и воровства за долгое время, вызвала опасения за свое имущество, но люди мыслящие искали причины этого зла глубже.

Богатство обыкновенно делает человека гордым эгоистом, жаждущим наслаждений, а для князя Монте-Веро оно было только средством для служения обществу. Отдельные богачи города проматывали свои деньг" и для большей популярности во всеуслышание раздавали толику их бедным, Эбергард же доставлял последним работу и не только отыскивал в трущобах больных и несчастных, не только раздавал мелкие денежные пособия, но и старался помочь более существенным образом, помочь так, чтобы действительно снова поставить человека на ноги.

Его поместья приносили отличные доходы. Сам Бог, казалось, благословлял его труды и заботы.

Прежде, нежели мы вернемся опять в замок, следует вспомнить случай, из-за которого к числу противников князя Монте-Веро прибавилась еще одна довольно важная особа.

Мы знаем, что не только принцесса Шарлотта, это благороднейшее создание, любила Эбергарда, но и гордая и надменная княжна Ольга также полюбила его со всем пылом первой страсти.

Теперь вспомним тот вечер, когда во время празднества во дворце русского посланника Эбергард смирил гордость княжны Ольга. Она долго и сильно боролась с собою, прежде чем сознаться себе в том, что любит его; но в конце концов страсть ее достигла таких размеров, что она бросила Эбергарду красные цветы, на которые он наступил и прошел мимо. Такие женщины, как Ольга, способны выдержать продолжительную борьбу с собственными чувствами, вся их гордость возмущается долго и упорно против возможности признать над собою чью бы то ни было волю, но зато если уж эти женщины полюбят, то любовь их не знает пределов.

Страсть в них разгорается тем сильнее, чем дольше ее старались подавить. Любовь, с такою силой проникшая в сердце княжны, не могла выносить никаких препятствий.

Ольга была крайне экзальтированной особой. Она не могла быть возле князя и в то же время страстно желала этого. Наконец, она придумала средство незаметным образом постоянно находиться около него. Средство было до того смелым, что придумать его могла только необыкновенная и страстная душа русской княжны.

И действительно, никто не узнал в молодом русском офицере Ольганове надменную дочь князя Долгорукого.

Ольга с помощью своей доверенной камеристки так смело и естественно играла свою роль, что ни Эбергарду, ни его друзьям не приходило в голову ни малейшее подозрение. Притом молодой офицер так храбро и решительно вел себя в ту ночь, когда разбойники напали на него и его товарищей по дороге на княжескую виллу, и впоследствии оказался таким любезным и утонченным собеседником, что никто бы и не подумал принять его за женщину. Лейтенант Ольганов выбирал по большей части вечера для встреч с Эбергардом и его друзьями.

Мы видели, как во время празднества гордая княжна явилась сначала со своим отцом, затем незаметно исчезла и вскоре вернулась как лейтенант Ольга-нов.

В таком обличье ей легко было заметить, что принцесса Шарлотта питает нечто большее, чем простой интерес, к благородному князю.

С той ночи, когда Ольга спасла Эбергарда от яда, приготовленного ему Леоной и Шлеве, с той самой ночи в ее собственное сердце вкрался тайный яд - яд ревности.

Она не знала, о чем Эбергард говорил с невиннейшим созданием, каким была принцесса Шарлотта, в которой он принимал самое чистое и живое участие; она не знала, что произошло между ними, когда они сидели вместе; ее страстная душа не могла и вообразить, что у Эбергарда хватит великодушия отказаться от любви Шарлотты, в которой она так искренне ему созналась, потому только, что он не имел права платить ей взаимностью.

Князь Монте-Веро был женат, и никто не знал, что навеки перед Богом разлучило его с женой.

Эбергард не хотел, чтобы страдало прекрасное, невинное создание, и потому всеми средствами старался не привязывать к себе любящее сердце Шарлотты. Он сам глубоко любил ее, но сильный характер помогал ему скрывать эту любовь, чтобы не причинить никакого горя той, которой она принадлежала.

Шарлотта не знала прошлого Эбергарда и постоянно ждала разъяснения слов, сказанных ей в звездном зале.

Ольга не могла скрыть от наблюдательных глаз Эбергарда свою смелую игру. Еще до своего внезапного отъезда в Монте-Веро князь ощущал какую-то неловкость в присутствии молодого русского офицера, и недоверчивость его еще возросла, когда он вернулся из своего путешествия и снова увидел Ольганова. Он полагал, что тут кроется какая-то тайна, и однажды, оставшись наедине с юным офицером, чего он упорно старался избегать, случайно открыл ее: волосы девушки распустились и выдали ее.

Эбергард был слишком деликатен, чтобы показать, что он проник в ее тайну; но она не могла не заметить по его чуть изменившемуся обращению, что выдала себя, в чем вполне убедилась, когда, прощаясь и надевая каску, почувствовала, что у нее распустились волосы.

Лейтенант Ольганов вдруг исчез; но княжна Ольга никогда не могла простить князю Монте-Веро, что он узнал ее тайну. Она отказала от злости камеристке, пользовавшейся прежде ее доверием, впадала в ужасную ярость из-за того, что выдала себя, а главное - унизилась, показав князю, что искала его общества. Такая гордая, страстная натура не переносит унижения: она никогда ни перед кем не смиряется, даже если сознает собственную вину.

Ольга хотела скрыть свою любовь, выказывая презрение; она сделалась до крайности несправедливой: гневалась за то, что ее безумные выходки стали известны, и ненавидела того, кто это открыл. К тому же ее еще преследовала мысль, что Эбергард любит принцессу Шарлотту. Вот почему Ольга искала случая отомстить Эбергарду, а кто ищет такого случая, обыкновенно его находит.

Гордая и смелая княжна познакомилась с игуменьей, которая часто бывала у королевы; этим двум жаждавшим мести женщинам нетрудно было сойтись: хотя они были совершенно разными, их соединяла ненависть к Эбергарду.

Леона сумела войти в доверие к своей новой союзнице и намерена была использовать ее до тех пор, пока не достигнет своей цели.

Ольга получила желаемые сведения и торжествовала; союзницы были действительно сильны и опасны; они намеревались при первом же придворном празднестве нанести князю Монте-Веро удар и унизить его.

Советник короля Шлеве, искусный интриган, недурно рассчитал, помешав состояться балу во дворце Эбергарда и побудив короля пригласить всех к себе. Он подумал, что неустрашимый князь, имевший обыкновение допытываться до всего, примет приглашение и употребит этот случай на то, чтобы пожаловаться/королю. Но на самом деле не это заставило Эбергарда принять приглашение. Князь, несмотря на немилость короля, хотел поговорить с ним о бедственном состоянии народа.

Итак, в замке начались приготовления к последнему перед постом пышному придворному празднику.

Леона как благочестивая игуменья монастыря Гейлигштейн не могла присутствовать среди гостей, а потому возложила все надежды на свою искусную союзницу.

Барон Шлеве так хитро и обдуманно составил свой план, что был уверен в успехе. По его расчетам, после этого праздника Эбергард должен был утратить доступ не только к королю, но и ко всем членам двора: обесчещенный, он никогда впредь не оправдается и не возвысится.

После морального падения вскоре должно было последовать и телесное, о котором Шлеве и Леона много совещались и были уверены в успехе.

Шлеве намеревался главным образом сам вести дело; а мы знаем, что этот ловкий интриган не пренебрегал никакими средствами в достижении своих целей! Королева уже давно была весьма расположена к нему, а в последнее время ему удалось захватить в свои сети и короля, так что, у него были все основания рассчитывать на полную победу. Каким образом он возбудил в короле подозрения относительно князя Монте-Веро, мы узнаем в следующей главе, а здесь мы сделали это замечание для того, чтобы благосклонному читателю не показалась странной перемена в обращении короля с Эбергардом.

Он, бывший любимец монарха, имевший право входить без доклада в покой короля, из-за дерзких выходок ничтожного лицемера сделался в глазах короля опасным противником престола. Он, которого король когда-то после трогательного рассказа о его жизни с жаром обнимал, должен был теперь из-за гнусной клеветы барона лишиться его милости. Так удается ничтожным существам удалять и унижать благородных людей!

Но вот въезжает Эбергард в своем роскошном экипаже в ворота замка и по украшенной золотом и коврами лестнице поднимается в залу Кристины.

По обеим сторонам лестницы стоят лакеи в форменных ливреях, украшенных серебряными галунами, и почтительно кланяются князю, однако не так низко, как прежде: прислуга всегда бывает лучшим барометром отношений.

В ту самую минуту, когда карета Эбергарда проехала дальше, у подъезда остановился экипаж русского посланника. Оглянувшись, Эбергард увидел князя и его гордую дочь. Темно-зеленое атласное платье, украшенное розовым шитьем, удачно оттеняло ее красоту.

Увидав, что князь Монте-Веро остановился на площадке лестницы, чтобы пропустить ее вперед, Ольга мгновенно покраснела и, высокомерно поклонившись, прошла мимо. Однако ее отец радушно приветствовал князя и предложил вместе войти в залу.

Эбергард заметил русскому посланнику, что звуки труб уже возвестили о приезде их величеств, но князь уверил его, что никто не обратит внимания на то, что они опоздали.

Когда Ольга, ее отец и Эбергард вошли, король и королева уже находились в великолепно освещенной и благоухающей зале Кристины. Тут же были и министры двора, и генералы, и посланники, и другие высокопоставленные лица, а также их супруги. Зеркальные стены зала, отражая в себе это блестящее общество, создавали иллюзию чего-то бесконечного.

Составились группы; слышался оживленный разговор. Барон Шлеве, с нетерпением ожидавший князя Монте-Веро, вдруг увидал, как он входит вместе с русским посланником и его дочерью.

Это обстоятельство встревожило Шлеве: первый момент он решил, что Ольга изменила им, приняв сторону Эбергарда. Однако его сомнения тут же рассеялись, как только русский посланник и его дочь отошли от князя Монте-Веро, который, откланявшись королевской чете, направился к Этьену и кавалеру Вилларанка.

В открытые двери театральной залы виднелись ломберные столы - король в эту зиму очень увлекался карточной игрой. Зала принцессы тоже была открыта. В нее, как сказала шутя королева, доступ мужчинам был закрыт. Здесь в обвитых зеленью беседках расположились дамы.

Эбергард тем временем, беседуя с французским посланником и сопровождавшим его кавалером, следил за королем, который говорил с министрами. Он казался серьезней и озабоченней обычного. Вскоре к нему подошел принц Август, брат короля, и, похоже, завязался какой-то серьезный разговор.

Когда барон Шлеве, раскрыв ломберный стол, приблизился к королю, Эбергард невольно перевел взгляд на стену залы, где висел портрет принцессы, о которой он знал больше, чем любой из гостей, а может быть, и сам король, так горячо любивший исчезнувшую принцессу.

Эбергард внимательно всматривался в черты принцессы. И чем больше он смотрел, тем сильнее она пленяла его.

Ее светлые волосы, украшенные жемчужной диадемой, ее темно-голубые глаза, маленький нежный рот приковывали взор. Грустное выражение бледного лица говорило о скрытом горе, переполнявшем сердце Кристины.

Через тонкую черную вуаль, ниспадавшую с ее головы, виднелся амулет, который она носила на груди. Ему показалось, что какие-то невидимые нити связывают его с принцессой...

Королева в отдаленной части залы разговаривала с немолодыми принцессами.

Король со своими партнерами отправился в театральную залу.

На хорах раздалась тихая музыка. Придворные, разбившись на небольшие группы, тихо беседовали под эти мелодичные звуки.

В эту минуту принцесса Шарлотта проследовала мимо княжны Ольги. Эбергард, еще не видевшийся с нею, низко раскланялся.

В отличие от княжны Шарлотта была в простом голубом платье без всяких украшений. Только в ее блестящих черных волосах поблескивали ландыши с бриллиантовыми росинками. И в этом простом туалете она была прекраснее всех. Ее темно-голубые глаза с нежностью обращены были на Эбергарда. И князь Монте-Веро почувствовал, с какой силой он любит эту прелестную девушку. Сердце его болезненно сжалось.

Прочла ли княжна Ольга эти чувства на его мужественном лице, хотела ли привести его в замешательство или то был просто случай, но она выронила из рук букет красных камелий, быть может, желая заставить на этот раз князя Монте-Веро поднять цветы, а не наступить на них, как он это сделал однажды. Эбергард наклонился, чтобы оказать княжне внимание, слишком незначительное, чтобы окружающие могли придать ему какое-то значение.

- Благодарю вас, князь,- тихо проговорила заносчивая русская княжна,- мне доставляет особенное удовольствие склонить вашу гордость, хотя бы только для того, чтобы заставить поднять цветок. Порой самые ничтожные с виду события имеют весьма глубокое значение.

- Согласен с вами, княжна,- отвечал Эбергард.- В жизни мне не раз приходилось встречать подтверждение вашим словам. Кто желает царствовать и не может достигнуть этого достойным образом, тот довольствуется силой этикета.

Ольга бросила на князя взгляд, явно говоривший, что она почувствовала себя оскорбленной. Немного помолчав, она небрежно сказала:

- Скажите, пожалуйста, князь, что заставляет вас питать столь неблагодарную любовь к народу; не желаете ли вы тем самым вознаградить себя за какую-то утрату, причиненную вам собственным нерадением? Я почти готова думать, что это так.

- Уверяю вас, княжна,- вмешалась Шарлотта, которой явно не нравилось, какой оборот принял разговор,- что я горячо сочувствую стремлениям князя и, будь я владетельной особой, непременно стала бы под его знамена!

Они вошли в залу, где в беседках, весело болтая, расположились представительницы прекрасного пола. Княжна, следуя своему плану, подошла вместе с принцессой и Эбергардом к одной из беседок; дамы привстали, полагая, что пришедшие присоединятся к общему разговору.

- Я только что спросила князя, не хочет ли он своей любовью к народу вознаградить себя за какую-нибудь утрату. Дело в том, что недавно я слышала разговор, которому никак не могу поверить,- проговорила Ольга.- Неужели, князь, вы и в самом деле женаты?

Эбергард остался совершенно спокоен. Без всякого смущения он вынес направленные на него со всех сторон то робкие, то любопытные взгляды.

- Да, княжна, перед людьми я еще женат.

- Возможно ли! Знаете ли, князь, я из-за вас едва не сделалась клятвопреступницей!

- Неужели гордая дочь достойного русского князя способна с такой легкостью давать клятвы? Но позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вы затронули тему, о которой не стали бы говорить, если бы знали, что произошло.

- Вот как! Дело принимает трагический оборот и почти заставляет меня думать, что вы тоже из тех друзей народа, что способны на мезальянс. Если князь И. женился на танцовщице Т., если граф Росси женился на певице Зонтаг, то почему же князю Монте-Веро не жениться на наезднице? А мисс Брэндон была более нежели наездница: она укрощала львов!

- Мисс Брэндон ваша жена? - невольно вырвалось у Шарлотты, которой казалось, что она видит скверный сон.

- Она была моей женой, ваше высочество! Графиня Леона Понинская приняла имя мисс Брэндон уже после того, как разошлась со мной: княжна не совсем точно осведомлена.

- Однако точнее, чем вы думаете. И чтобы доказать это, я вас спрошу; знаете ли вы, где находится в настоящее время ваша несчастная жена?

- Позвольте и вам, княжна, задать вопрос: знаете ли вы сказку про льва и змею? Может быть, и принцесса не знает ее?

- О нет! Присядем, господа! - проговорила Шарлотта, которая успела прийти в себя.- Теперь начинайте свой рассказ, князь,

- Это весьма обыкновенная, но вполне правдивая и поучительная история, а я с детства хорошо помню все басни.

Однажды вечером молодой лев бродил по лесу. Он был еще неопытен; матери своей он не знал, воспитателя у него не было, и лишь изредка он получал наставления от сострадательного и великодушного старого льва. И вот на своем пути юный лев увидел молодую, почти оцепеневшую от холода змею. Ей угрожала опасность стать жертвой наступившей зимы. Льву понравилась маленькая хорошенькая пестрая змейка с пока еще чистосердечным взором. Он подошел к ней и спросил, не пойдет ли она вместе с ним в его жилище, где ей будет и тепло, и уютно и где он будет защищать ее и делить с ней свою добычу. Маленькой змейке понравился лев, и она отправилась с ним в его жилище.

- Отличный защитник! - воскликнула княжна Ольга.

- И благородный, как все львы,- прибавила Шарлотта.

- Увидав змею, добрый старый лев, знавший повадки ее породы, стал предостерегать молодого льва. Но последний более доверял словам благодарности и любви хорошенькой змейки, нежели предупреждениям старика. Сначала их жизнь протекала в мире и согласии. Как только лев окончательно доверился змейке, тут-то она и проявила свою злую натуру: мало того, что она ограбила его, ей еще удалось сделать так, что все остальные львы отвернулись от него. Но змея сумела еще раз обмануть и обольстить льва, который любил ее так, что простил ей все в надежде, что она останется ему верна.

- Единственный упрек, который можно сделать льву: он был слишком великодушен,- сказала Шарлотта.

- Змея умела отлично притворяться. Однажды вечером, когда лев собирался на охоту, лев-сосед сказал ему, что в его отсутствии змея принимает гостя. Наш лев не поверил и даже счел это наветом: ведь у змеи родился малыш, которого он любил больше всего на свете. Когда же лев-сосед снова сказал ему, что змея ему постоянно изменяет и что он должен в этом сам убедиться, наш лев решил неожиданно вернуться домой. И что же он увидел? Змея действительно нежничала с другим. Она поняла, что разоблачена, зашипела на него от ненависти и кинулась, стараясь вонзить во льва свои ядовитые зубы.

- Какая мерзость! - воскликнула Шарлотта, ее поддержали остальные дамы. Только Ольга молчала, понимая, что произошло противоположное тому, на что она рассчитывала.

В этот момент к ним подошел флигель-адъютант короля и передал князю, что король просит его к себе в театральную залу. Эбергард встал, и принцесса последовала его примеру.

- Послушайте, чем же кончилась эта история,- сказал он, прежде чем уйти.- Лев ушел. Он пощадил жизнь неблагодарной, но так как был обесчещен, ушел далеко, очень далеко, чтобы основать себе новое жилище. Да, вот еще что! Змея не отдала ему ребенка, и когда спустя несколько лет он вернулся, чтобы законным образом отнять у нее свое дитя, оказалось, что змея его кому-то отдала. И вот лев так и блуждает до сих пор в поисках своего ребенка, не находя себе покоя. Как вы думаете, княжна, должен ли лев заботиться о том, где находится змея, должен ли он еще называть ее своею, хотя она и подтвердит везде, что соединена с ним? Перед Богом он с ней разлучен, и никакая земная сила не может его за то осудить. Змея посягнула на его жизнь и осмелилась надеть маску святой для того, чтобы служить жадным волкам. Вот и вся басня о льве и змее; мораль же ее предоставляю найти моим благосклонным слушательницам, которых я прошу не сердиться на рассказчика за то, что он, повинуясь монаршей воле, должен покинуть их.

Эбергард раскланялся и последовал за адъютантом, между тем как Шарлотта вернулась в залу Кристины.

За ломберным столом сидели король, принц Август и несколько придворных, а за стулом короля стоял Шлеве. Они обсуждали неудавшуюся кражу в замке, когда к ним подошел князь Монте-Веро.

- Оказалось,- говорил Шлеве,- что девушка тоже принимала участие в заговоре; в том сходятся показания всех трех преступников.

- Вы ведете следствие, барон, и вам виднее,- отозвался король,- но как же вы объясните, что девушка открыла заговор, никого не назвав по имени?

- Этот же вопрос задаю себе и я, ваше величество,- отвечал ловкий Шлеве.

- Князь, наш разговор должен заинтересовать и вас,- проговорил король, взглянув на поклонившегося ему Эбергарда.

- Однако объяснение этого факта не замедлило представиться,- продолжал Шлеве,- как ни были темны и запутаны обстоятельства. Девочка эта, последнее время жившая в общественном доме, боялась, что преступники не поделятся с ней согласно договоренности.

- Нередко случается, что чувство зависти заставляет одного из соучастников открыть преступление, тогда он становится весьма полезным для следствия,- заметил кто-то из присутствовавших.

- Она-то и составила план действий; только преступники хотели привести его в исполнение без нее, а потому она и вызвала стражу, к несчастью, не захватившую ее вместе с другими.

- Так она бежала? - спросил король.

- Она сумела воспользоваться суматохой, произведенной кровопролитием! - отвечал Шлеве.

- И вы говорите, что у девушки не было имени? Престранная история,- проговорил король.

- Мы хотели объявить о розыске бежавшей, но нас остановило то обстоятельство, что девушка эта принадлежит к тем загадочным существам, которыми так богат большой город. Однако мы узнали, что девушку зовут Маргаритой и она была в пансионе у госпожи Фукс.

При этих словах Эбергард содрогнулся.

- Более того, мы узнали, что эта особа,- продолжал Шлеве, не отводя глаз от Эбергарда,- родная дочь князя Монте-Веро.

Глаза всех присутствовавших впились в Эбергарда, который не смел верить собственным ушам.

- Дочь князя Монте-Веро? - повторил удивленный король.- Мы действительно помним, что князь искал свою дочь.

- Я и до сих пор ищу свое утраченное дитя,- ответил Эбергард.

- Этот случай позволил ее найти,- произнес Шлеве.- Мадам Фукс присягнула вчера, что Маргарита ваша родная дочь и что она была поручена ей вашею супругой.

- Боже правый! - вырвалось у Эбергарда.

- Однако оставалось еще одно затруднение в отыскании преступницы,- Шлеве особо подчеркнул последнее слово.- Несмотря на все, что мы узнали, нам неизвестно было ее истинное имя, которое мы должны были дать в объявлении.

- И объявление это вышло? - едва слышно спросил Эбергард.

- Оно должно было выйти, князь. Никаких исключений не может быть перед законом. Однако же вы можете утешить себя тем, что преступнице нельзя было бы дать ваше теперешнее имя, так как по метрическому свидетельству ее зовут Маргаритой фон дер Бург.

Эбергард закрыл лицо руками,

- Вы правы, барон, никакие основания не могут отменить закон,- сурово проговорил король.- А так как не вызывает сомнений, что девушка эта - преступница, следовало дать объявление о розыске.

- Теперь, как нередко бывает при расследованиях, мы сделали еще одно необыкновенное открытие. Оказалось, что князь Монте-Веро, который в качестве немецкого подданного присвоил себе фамилию фон дер Бург, не имеет права носить ее, ибо является незаконнорожденным и был найден посреди дороги.

При этих словах кавалер Вилларанка и все, кто находился поблизости и слышал слова Шлеве, поднялись с мест.

Эбергард отступил назад. Негодяю Шлеве недостаточно было того, что он унизил, опозорил его и его дочь, он осмелился еще и бесчестить родителей Эбергарда. Князь хотел выразить бесчестному клеветнику все свое презрение, но вспомнил последние слова старого Иоганна. Странной тяжестью легли они на его душу, и под гнетом всех этих мучительных мыслей он едва удержался на нотах.

- Удивительно! - пробормотал король, сурово сдвинув брови; ему явно претило слушать наговоры Шлеве.- Следовало избавить нас здесь от этих разговоров.

- Простите, ваше величество,- сказал Шлеве, между тем как о случившемся шептался уже весь зал.- Простите меня, если я вызвал вашу немилость тем, что захотел предоставить князю случай опровергнуть донесения, которые скоро будут известны всей столице. Я счел это своим долгом. Сегодня, перед тем как мы хотели дать объявление о бегстве Маргариты фон дер Бург, из монастыря Гейлигштейн нам был доставлен документ, найденный в письменном столе отшельника фон дер Бурга. Из этого документа следует, что господин, поселившийся в отдаленной стране и произведенный там в княжеское достоинство, совершенно незаконно носит имя фон дер Бурга, а потому оно также незаконно передано преступнице.

- Однако в этом документе должно быть названо имя, которое он носил прежде,- проговорил король.

- Быть может, князь в состоянии сам все нам объяснить,- предложил Шлеве.- Это было бы весьма желательно не только для того, чтобы положить конец этому запутанному делу, это могло бы и опровергнуть все неизбежные подозрения и слухи.

Между тем душа Эбергарда разрывалась от унижения; его, благородного, честного, порядочного человека, враги с рассчитанным презрением затоптали в грязь; дочь его назвали преступницей, имя его опозорили, родителей его обесчестили. Только Всевышний помог ему вынести это бесчестие, не уничтожив в яростном гневе негодяя, который его так расчетливо и подло подготовил. В этот час горьких испытаний Эбергарда поддержал образ Спасителя, который, претерпевая муки на кресте, молился за своих врагов.

- Да совершится все, что Богу угодно! - проговорил он громко после продолжительного и тяжелого молчания. И слова его прозвучали с необыкновенной твердостью и силой.- Я не знаю, чей я сын, и потому вы еще смелее можете назвать меня незаконнорожденным или найденышем. Руководствуясь застарелыми предрассудками, вы цените человека по рождению, а не по деяниям его. Я служитель свободы и ставлю высоко не то, что наследовал, а то, что приобрел. Вот единственный мой ответ на ваши обвинения, барон фон Шлеве. Добавлю только, что мне не хотелось бы думать, что эти обвинения - плод вашей мести.

- Не знаю, князь, что заставляет вас предполагать...

- Оставим эту тему,- прервал Эбергард с почти царской гордостью,- Мои убеждения и устремления слишком расходятся с вашими.

В то время как король говорил о чем-то тихо с принцем Августом, а гости, надменно пожимая плечами, нарочито отворачивались от Эбергарда, кавалер Вилларанка обратился к нему с просьбой, не позволит ли он ему вызвать барона Шлеве на дуэль.

- Дорогой мой Вилларанка,- князь уже вполне овладел собой,- ваше положение посланника и ваши высокие личные достоинства не позволяют вам опуститься до того, чтобы драться с этим камергером. К тому же я презираю поединок как печальный пережиток кулачного, права, как любой предрассудок старины. Примите только мою благодарность за ваше благородное желание мне услужить, я расцениваю его как действительно оказанную мне услугу.

Затем Эбергард обратился к королю:

- Однажды я имел счастье открыть вашему величеству тайну моей жизни. Теперь я вдвойне горжусь тем, что тогда я ничего не скрыл и ваше величество не лишили меня своих милостей за то, что у меня не оказалось родословного древа. Мое родословное древо - это моя сила, моя воля и мои еще незначительные дела. Но лучше всякого родословного древа для каждого человека - это чистое прошлое, как опора для всякого народа - свобода и просвещение. Ваше величество, соблаговолите отстранить князя Монте-Веро от всего, что вы всемилостивейше доверили ему; эту просьбу свою я считаю священным долгом перед вами и перед самим собой.

Прежде нежели король, которого просто поразили эти слова, успел ответить, Эбергард уже поклонился ему и всем присутствовавшим.

Шлеве чувствовал, что его рассказ о якобы преступной девушке потряс князя до глубины души. Однако низвергнуть его совсем не удалось. И все-таки Шлеве торжествовал победу, ибо имел в запасе еще главный удар, и Эбергард сам помог нанести его.

Князь Монте-Веро, покинутый и друзьями, и врагами, пересек театральную залу и вошел в залу Кристины. И тут его остановил нежный голос:

- Не думайте, князь, что нет души, преданной вам, нет сердца, молящегося за вас Богу. Помните, что бы ни случилось, я всегда глубоко вас уважаю и всегда молюсь за вас.

Эбергард поднял глаза и увидел принцессу Шарлотту, воспользовавшуюся минутой, чтобы шепнуть ему эти утешительные слова.

- Шарлотта,- проговорил Эбергард,- вы не отворачиваетесь от человека, у которого нет ни отца, ни матери, ни жены, ни ребенка...

- Я молюсь за вас, потому что мое сердце навеки принадлежит вам.

- Благодарю вас, прекрасное, возвышенное создание,- прошептал Эбергард, и слезы выступили у него на глазах.

Затем, с невыразимой тоской думая о своей преследуемой дочери, он стал спускаться по лестнице.

II. РЕВОЛЮЦИЯ

Через несколько дней после описанных нами событий над Европой разразилась внезапная буря, сильная и неудержимая, и ничто не могло ей противостоять.

Первые искры - источник пожара - посыпались из Франции, из Парижа, где произошла революция со всеми ее ужасами. После подписания конвенции и в большом городе, где происходит действие нашего рассказа, на улицах стали происходить стычки и кровопролития.

Прежде чем в замке успели прибегнуть к каким-либо решительным мерам, на главных улицах с необыкновенной быстротой стали воздвигаться баррикады. В ход шли камни, опрокинутые экипажи, выломанные двери - одним словом, все, что попадалось под руки разъяренных людей.

Мостовые были разрыты, толпы озлобленных мужчин и женщин с искаженными лицами метались с криками по улицам, вламывались в дома, требовали оружия, и вскоре в руках у многих были уже ружья и шпаги, пусть даже и заржавленные. Кто не нашел оружия, вооружался пиками из металлических оград.

Король с трудом решился на военные действия против восставших, и его нерешительность привела к тому, что приказ армии очистить улицы вызвал страшное кровопролитие.

Люди на баррикадах успели уже хорошо вооружиться, а их товарищи произносили на площадях речи, возбуждавшие буйные головы, что привлекало к ним тысячные толпы. Ораторы явно загодя приготовили свои пламенные речи и только ждали удобного момента, чтобы их произнести.

Впоследствии говорили (и совершенно справедливо), что Шлеве нанял одного из этих ораторов, рыжебородого бездельника, с тем, чтобы он поднял народ, дабы дать барону возможность проявить себя спасителем престола. Этот рыжебородый, сопровождаемый разъяренной толпой, наклеивал на дворцах и министерских зданиях плакаты: "Собственность народа". Эта приманка, брошенная толпе, принесла обильные плоды.

С торжествующими криками люди высыпали на улицы и площади и бросились громить булочные, пивоварни, оружейные магазины, воруя и грабя все, что попадалось под руку.

Ужас овладел теми, кто имел какую-либо собственность; люди наглухо запирали двери и ставни, перебираясь в самые отдаленные комнаты.

Восстание разрасталось с каждой минутой. Раздались первые выстрелы; зазвенели шпага, в узких улицах столицы началась резня; брат шел против брата, сын против отца. Толпе удалось ворваться в арсенал и овладеть оружием. Это еще больше обострило обстановку.

Правительственные войска, действовавшие до сих пор довольно сдержанно, пришли в смятение и начали стрелять без разбора - в виновного и невиновного, в каждого, кто показывался из окна дома или на крыше. Душераздирающие крики раненых сливались с плачем матерей и жен, бродивших по улицам в поисках своих близких. Слышались приказы офицеров и крики предводителей на баррикадах. Во всех концах громадной столицы гудел набат, наполняя город смятением. Страх царил не только в домах и дворцах, но и в замке, хотя он был окружен гвардейскими полками. Выстрелы раздавались и вблизи его; королю, находившемуся с королевой и принцем в зале Кристины, окна которой выходили во внутренний двор, доложили, что пулями выбиты стекла на фасаде.

Комендант, которому удалось вместе с войсками пробиться через королевские ворота, принял общее командование. Он приказал артиллерии стрелять по баррикадам, отчего погибали не только мятежники, но и солдаты королевских войск. Отдельные части стали выказывать явное желание перейти на сторону мятежников. Казалось, разъяренная толпа останется победительницей.

Адъютанты постоянно докладывали королю о ходе восстания, все ближе и ближе придвигавшегося к замку.

Королева отправилась в капеллу на молитву; принцессы плакали, стоя на коленях; король был бледен и в высшей степени взволнован. Из залы Кристины он перешел в покои, окна которых выходили на площадь перед замком.

- Умоляю, ваше величество,- говорил Шлеве, неотлучно находившийся возле короля,- умоляю вас не подвергать себя опасности и покинуть эту комнату, ибо безумие толпы достигло крайних пределов.

- Вот я и хочу видеть, до чего безумие может довести толпу,- сказал король и решительно направился к окну.

То, что король увидел, так потрясло его, что от ужаса и горя он закрыл лицо руками. Страшный бой завязался на мосту, казалось, кровь окрасила реку. Площадь с трудом удалось расчистить, но в прилегающих к ней улицах, где были воздвигнуты баррикады, продолжалась яростная резня.

В комнату вошел адъютант.

- Какие новости? - отрывисто спросил король.

- Ваше величество, полк Альторф перешел на сторону мятежников, что привело в смущение войска,- доложил адъютант.

- Вы злополучный вестник,- озабоченно ответил король.

В дверях показался генерал, посланный комендантом. Мундир его был изодран, шлем прострелен, правая рука в крови.

- Ваше величество! - воскликнул он.- Есть только одно средство спасти столицу.

- Какое же? Говорите! - встрепенулся король.

- Прикажите обстреливать город, только тогда мы сладим с ними.

- Никогда! - вспыхнул король.- Пока я дышу, этого не будет. Вы хотите, чтобы мирная, приверженная мне часть населения погибла?

- Тогда все пропало, ваше...- успел еще сказать генерал и упал без чувств.

Король был крайне взволнован, но ему предстояло выслушать еще худшие вести. В комнату вошел адъютант и сообщил, что принц Август, которому король только что отказал в его желании обстреливать город, переодетым бежал из города вместе с несколькими льстивыми сановниками, которым король сделал немало добра.

- Все меня покидают! - Короля явно поразило это известие.

- Все, кроме верного вашего слуги, осмеливающегося произнести эти слова,- прошептал барон Шлеве, тогда как королева, рыдая, бросилась в объятия игуменьи монастыря Гейлигштейн.

- Я сумею вознаградить вас за вашу верность,- ответил король, протянув руку негодяю.

Шлеве, встав на колено, поцеловал руку короля.

- Ваше величество, эти нечестивцы подойдут к вам только через мой труп,- проговорил он.- Однако, не слышно больше. выстрелов,- прибавил он скороговоркой,- не удалось ли верным войскам вашего величества усмирить мятежников?

Король с бароном подошли к окну. Им представилось удивительное зрелище: на баррикаде на улице Маренталь стоял Эбергард Монте-Веро, своим появлением укротивший дикую толпу, стоял без оружия, с непокрытой головой, как на окровавленном эшафоте. Казалось, он был неуязвим. Общее возмущение сменила мертвая тишина. Эбергард обратился к народу с короткой речью, затем спокойно сошел с баррикады и направился к воротам замка.

Король смотрел с немым удивлением на эту сцену, а камергер Шлеве не мог скрыть злой усмешки.

Князь направился к замку. Он шел прямо в западню, расставленную ловким бароном.

- Ваше величество мне не поверит, если я скажу, что влияние этого человека будет иметь самые ужасные последствия. Он сам сейчас доказал это лучше, чем все мои слова.

- Вы думаете, князь виноват в этом мятеже? Нетнет, господин барон, вы ошибаетесь. Очень может быть, что князь либерал, что он вредит мне своими непонятными идеями, но что он строит изменнические планы...

- Князь Монте-Веро,- доложил, войдя в комнату, Биттельман, верный слуга короля, в то время как Шлеве на последние слова короля двусмысленно пожал плечами.

- Просите князя,- приказал король.

Биттельман отворил дверь, и на пороге показалась высокая фигура Эбергарда. Его лицо посуровело, когда он увидел рядом с королем Шлеве.

Эбергард знал, что этот человек был злым гением замка, что вместе с другими, тесно связанными с ним вельможами, что обязаны были ему своими местами, являлся самым вредным советником короля; именно они-то и вызвали возмущение народа.

Случилось то, чего князь Монте-Веро боялся, то, чего он старался, насколько мог, не допустить. Этого никогда бы не произошло, если бы обманутый король не доверился людям, которые не гнушались никакими средствами, чтобы обогатиться за счет народа.

И вот то, чего так опасался Эбергард, произошло. Сердце князя обливалось кровью, он всеми силами старался остановить это ужасное опустошение. С этой целью он вошел в замок. Король принял его. Однако на лице короля Эбергард заметил внутреннюю борьбу: король не знал, доверяться князю или нет. Семя, посеянное Шлеве и его приверженцами, успело дать свои ростки.

- Несете ли вы нам, князь, известие об усмирении мятежников, или нам придется прибегнуть к крайним средствам?

- Ни то ни другое, ваше величество; я не делегирован несчастным народом, в эту минуту я только человек, следующий влечению своего сердца.

- Нам казалось, что вы имеете неотразимое влияние на народ; кроме того нам сказали, якобы вы руководитель и защитник народа. Не является ли это народное восстание плодом ваших идей и ваших действий, князь?

- Я бессилен перед такими обвинениями, ваше королевское величество,- произнес возмущенный Эбергард,- Ваши приближенные приписывают мне это ужасное кровопролитие и уверяют вас в том, что я изменник! Если и вы, ваше величество, такого же мнения, то я повергаю себя к вашим стопам с просьбой произвести тщательное расследование!

- Отвечайте мне фактами, а не рассуждениями,- проговорил король.- Ведь в вашем дворце собирались предводители этих мятежников. Разве это неправда?

- Ваше величество, в моем доме разогнали общество моих друзей, посредством которых я старался сблизиться с благонамеренными и влиятельными людьми, чтобы избегнуть того, что совершается теперь.

- Так вы знали обо всем раньше? Это удивительно, князь, похоже, вы сами себя обвиняете.

- Я обвиняю советников вашего величества,- твердо ответил Эбергард.

- Простите меня, ваше величество,- обратился к королю Шлеве, находя, что настала его очередь сказать несколько слов.- Шум мятежа все не умолкает. Не следует ли какими-нибудь средствами его остановить? Я убежден, что стоит только князю появиться на этом балконе, и он положит конец всей этой резне.

- Вы слишком высокого обо мне мнения, барон. Полагаю, оно возникло у вас с тех пор, как мне удалось освободить вас из рук возмущенной толпы, когда ваша карета переехала одного бедного ребенка. Но это было только невинным началом кровавой драмы, что разыгрывается теперь. Мое появление на балконе не может удержать возмущенного до крайности народа. Вид крови, барон, раздражает народ и приучает к себе его глаза. Вспомните только сражения, где друг и недруг с одинаковой яростью убивают один другого.

- Попробуйте, князь, может быть, вам все же удастся с этого балкона усмирить толпу,- продолжал настаивать Шлеве, тогда как король, сложив руки на груди, мрачно смотрел на Эбергарда, идеи которого казались ему еще опаснее прежнего.

Вошел Биттельман.

- Господин комендант! - доложил старый слуга.

- Просите! - ответил монарх, в то время как камергер приблизился к нему и шепнул несколько слов. Так же тихо получив от короля приказание, он со злой улыбкой вышел из комнаты.

- Что скажете нам? - спросил король запыхавшегося и бледного генерала.

- Ваше величество, я опять пришел к вам с просьбой позволить обстрел города. Мятеж с каждым часом ширится. Приближается вечер, ночь будет страшной, если кровопролитие не остановить!

- Мы вам укажем лучший способ для водворения мира и спокойствия, граф! - Голос короля дрожал.- Мы не согласны обстреливать нашу столицу; тем самым мы будем только потворствовать желаниям наших противников. Зачинщика этого кровопролития нет среди бунтовщиков. Барон и наши министры правы: народ явился непроизвольным орудием в руках злодея, которого надо искать в другом месте! Господин комендант, объявите мятежникам, что князь Монте-Веро арестован...

Эбергард, пораженный, отступил на шаг.

- ...и что мы берем его в заложники,- продолжал король.- Прибавьте еще, что если не водворится спокойствие, то завтра же князя Монте-Веро не будет в живых. Полагаю, это будет действеннее обстрела города!

Комендант поклонился в знак повиновения. В ту же минуту дверь отворилась, и вошли алебардщики. Эбергард переводил взгляд с короля на караул, и ему казалось, что он видит сон.

- Так вот что было мне уготовано, вот как вознаграждено мое доверие! - воскликнул он с отчаянием.- Вы пользуетесь моей беззащитностью! Горе вам, мой повелитель, что вы доверяетесь своим советникам! А я со спокойной совестью войду в темницу без боязни предстать перед престолом Господним. Мои рука и сердце служили вам гораздо вернее, чем мне самому! Не в вашей власти казнить меня.

-: Я вправе это сделать, князь, справедливость требует этого.

- Справедливость, ваше королевское величество? Ее знает только Бог, которому известны наши сердца и самые сокровенные наши помыслы. Я обвиняю не вас, ведь не вы меня осудили, а может быть, и приговорили к смерти! Не вы подготовили мне этот горький час, но тем тяжелее будет для вас запоздалое раскаяние. Я в вашей власти, и я сам, и все мое имущество. Приказывайте!

- Исполняйте, что вам приказано, господин комендант,- повысил голос, король, видя его нерешительность.- Отвести князя Монте-Веро в подземную темницу нашего замка и приставить к нему строжайший караул,- прибавил он, обращаясь к алебардщикам.

Комендант удалился, чтобы исполнить приказание короля, и тут же в комнату вошел офицер, командовавший караулом.

- Я сдаюсь вам,- сказал Эбергард твердо.

- Извольте следовать за мной, ваша светлость,- вежливо обратился офицер.

Прежде чем покинуть покои короля, Эбергард еще раз обернулся. Он явно хотел еще что-то сказать королю; одно только слово, которым он выразил бы все, что наполняло его сердце, что теснило его грудь. Он протянул к королю руки. Но слово осталось невыговоренным... Король отвернулся.

Не вкралось ли в эту роковую минуту какое-то предчувствие и в его душу? Едва ли. Или оно быстро исчезло, когда он, отвернувшись, подошел к окну и увидел, что происходило на баррикадах...

Эбергард вышел из комнаты, куда незадолго перед тем сам добровольно вошел. Алебардщики окружили этого благородного человека, спокойного в сознании своей невиновности и исполненного долга. Не за себя боялся Эбергард, когда вели его в темницу,- с раздирающей сердце болью он думал об ослепленном народе и обманутом короле! Жертва своих высоких стремлений и чистых идей, он найдет в себе силы мужественно перенести и это тяжкое испытание.

В действиях своих врагов Эбергард видел намерение унизить и оскорбить его. Однако враги просчитались - то, как они это делали, привело к совершенно противоположному результату.

Барону Шлеве не терпелось увидеть ненавистного ему князя Монте-Веро в окружении караула, и он встал у входа в Золотую галерею, где тот должен был пройти. Он ожидал увидеть Эбергарда раздавленным, и каково же было удивление Шлеве, когда князь прошел мимо него твердым шагом, с гордо поднятой головой и не удостоил его ни единым взглядом. Исполненные ненависти серые глаза камергера проводили Эбергарда до выхода.

- И все-таки я уничтожу тебя,- прошептал негодяй.

Офицер повел князя через двор в ту часть замка, где находились подсобные помещения и казначейство. Мрачный вид многочисленных комнат, расположенных в уровень с землей, высокие окна, снабженные толстыми решетками, и караул у дверей - все говорило о том, что комнаты эти могли служить надежной темницей. И действительно, эти комнаты, использовавшиеся прежде как темница замка в исключительных случаях, и теперь служили местом заточения.

Эбергарда ввели в одну из таких крепких клеток и заперли с осторожностью, что явно свидетельствовало о том, сколь строгие распоряжения были сделаны на этот счет советником короля.

Оставшись один посреди мрачной комнаты с низкими белыми сводами, он осмотрелся, словно желая убедиться, что он действительно пленник и заключен по повелению того, кому готов был отдать жизнь, к кому и до сих пор питал глубокое уважение.

Решетки на окнах и окованная железом дверь наводили на грустные мысли. Посреди комнаты стоял большой круглый стол, покрытый зеленым сукном, и вокруг него - несколько старых стульев с высокими резными спинками. Между окнами находился старый шкаф, изъеденный жучком, предназначенный, вероятно, для хранения документов. Высокая серая печь и походная солдатская раскладушка с шерстяным одеялом дополняли убранство.

Если бы князь уподобился своим врагам, то он тут же, не задумываясь, искал бы пути для своего освобождения. Но насколько низкими были его враги, настолько князь был благороден. Он молил Бога только о том, чтобы поразивший его удар прекратил кровопролитие. Он готов был страдать, лишь бы положить конец междоусобице. Забыв о собственном горе, он думал об общем благе. Молитва Эбергарда была услышана, его жертва принесла свои плоды, как и предчувствовал король.

Между тем как разгоряченная толпа попритихла, чтобы передохнуть и набраться сил, ей объявили, что комендант взял князя Монте-Веро под стражу и его держат как заложника.

Известие это оказало свое действие. Бои постепенно стали стихать. Правда, кое-где еще продолжали драться, желая, в свою очередь, приобрести заложников, но когда при звуке трубы объявили, что пленный взойдет на эшафот, если до ночи не восстановится покой, и что король готов выслушать благоразумные требования, бои прекратились.

Эбергард мог следить из заточения за шумом на улицах" и когда выстрелы стихли и крики прекратились, стал думать о собственном положении.

Он мужественно вынес обрушившийся на него удар - не унизился и не изменил своим нравственным принципам. Но теперь он с ужасающей ясностью осмыслил все потрясения последних дней. Ему представилась преступница дочь, которую он так долго искал; последнее придворное празднество, где враги решили лишить его даже доброго имени, обесчестить даже родителей. А теперь, покинутый всеми, непонятый и оклеветанный, он находился в заключении, как самый низкий мятежник.

Удрученный тяжестью этих дум, он закрыл лицо руками и долго стоял так, стараясь подавить вспыхнувшее в нем минутное отчаяние. Он так глубоко был погружен в свои мысли, что не слыхал или не обратил внимания на то, как отворилась дверь и в помещение вошла монахиня. Она несколько минут не шевелясь пристально вглядывалась в Эбергарда, потом дверь медленно захлопнулась за нею.

Точно из мрамора выточенное лицо Леоны выражало торжество. Она осмотрелась, как будто желая убедиться в том, что ненавистный ей муж действительно находится в заточении.

Эбергард стоял к ней спиной. Казалось, он постепенно овладевает собой. Глаза его, обращенные к небу, прояснились, и он достал висевшую у него на груди ладанку. Вид ее как будто успокоил его и придал ему новые силы.

В эту самую минуту во двор замка ввели молодую девушку, которая едва держалась на ногах. На руках ее были цепи, бледное лицо искажало горе; ее прекрасные голубые глаза горели лихорадочным блеском.

Игуменья тронула Эбергарда за плечо. Он оглянулся и узнал Леону.

- Посмотри-ка,- произнесла эта страшная женщина, указывая на окно,- ты ищешь своего ребенка - вот она.

Князь Монте-Веро посмотрел во двор замка и увидел закованную в цепи Маргариту. Как ни был закален Эбергард, это ужасное для родительского сердца зрелище потрясло его. На этот раз удар был рассчитан слишком точно. Тело взяло верх над волей. Лишившись чувств, упал он на холодный пол.

Торжествующая и удовлетворенная Леона отступила на шаг, чтобы лучше видеть дело своих рук. С нескрываемым удовлетворением глядела она на беспомощно распростертого у ее ног Эбергарда.

III. ВЕСЕЛАЯ НОЧЬ В ШАТО-РУЖ

Минуло пять лет.

Перенесемся в Париж на блестящий карнавал. Уже год, как Луи Наполеон вступил на французский престол и женился на прекрасной Евгении Монтихо, подруге детства королевы испанской Изабеллы.

Дождливым мартовским вечером множество богатых экипажей и просто наемных карет бесконечной вереницей тянутся к одному из тех веселых уголков Парижа, где наши предки умели жить, любить и веселиться намного непринужденнее, беззаботнее и веселее, чем мы, дети века сомнений и самоанализа. В доброе старое время в Шато-Руж можно было встретить скрытого под маской принца крови, герцогов, маркиз и графинь. Родовитая знать, связанная в своих салонах неумолимыми предписаниями строжайшего этикета, приезжала сюда отдохнуть душою, весело и непринужденно провести время вместе с молодыми девушками из народа, всегда красивыми и зачастую вовсе не успевшими вкусить плодов от древа познания добра и зла. В гостеприимных гротах и беседках Шато-Руж это невинное препровождение времени, не стесняемое никакими законами, часто переходило в самые утонченные по разврату и цинизму оргии.

В описываемый нами вечер у входа в Шато-Руж происходила сильная давка: любопытные гризетки и работницы, несмотря на проливной дождь, не могли удержаться от желания рассмотреть всех гостей, съехавшихся на бал-маскарад в веселый кафе-шантан. Однако нельзя сказать, чтобы прибывающие гости удовлетворяли любопытству публики, так как все почти мужчины и дамы, выходившие из карет, были в костюмах, а лица их были закрыты черными масками.

Но вот к крыльцу подъехала карета, из которой вышли две маски - монах в коричневой рясе и маленький, почти шарообразный послушник, возбудивший своей особой громкий взрыв хохота.

- Ты взял на себя все расходы, брат Жозе,- весело шепнул послушник монаху,- так плати!

Худощавый человек в рясе вытащил из потайного кармана, где явно позванивало золото, деньги и получил в кассе билеты.

- Тебе, брат Жозе, следовало выбрать другой костюм,- не успокаивался послушник.- Ты поступил чересчур смело.

- Я нарочно выбрал этот костюм, брат Кларет, дерзость меньше рискует,- отвечал монах, у него из-под маски выбилась рыжая борода.- Да и чего же нам бояться?

- А если сюда явится Олоцаго со своими друзьями? Он, кажется, хорошо тебя знает еще с тех пор, как ты был начальником ордена "летучей петли".

- Не беспокойся. Дон Салюстиано Олоцаго сегодня вечером находится в Тюильри, а завтра ночью, даст Бог, будет уже в наших руках. Я узнал, что он посещает Bal de l'opera.

- Отлично,- шепнул иезуит.- Значит, нам представляется случай быть еще на одном балу во славу Санта-Мадре, и это будет исполнено нами - ведь подобное посещение также входит в круг наших тяжких обязанностей.

- Для меня гораздо легче отыскать завтра Олоцаго, нежели найти сегодня монахиню Франциску Суэнца, бежавшую из Бургосского монастыря,- отвечал Жозе. Читатель, наверное, узнал в нем брата Франциска Серрано. Он жил вместе с новым духовником королевы братом Кларетом в Париже, где ему было поручено отцами Санта-Мадре отыскать дона Олоцаго, посланника Изабеллы при дворе Наполеона, и лишить его возможности вредить инквизиции.

Удалось ли сие двум испанским монахам и как удалось, этого мы не станем здесь описывать, а будем следить за двумя благочестивыми братьями лишь в той мере, в какой это необходимо для хода нашего повествования.

- А уверен ли ты, что Франциска Суэнца находится в Шато-Руж? - спросил Кларет.

- Похититель покинул ее, и она продолжает и здесь, как мне сказали, предаваться ужасному греху.

- О заблудшая сестра! Однако откуда ты почерпнул эти сведения?

- От брата Эразма из здешнего монастыря кармелитов; он случайно услышал, как во дворце одной графини говорили о ее красоте.- Жозе с товарищем вошли в большую высокую залу, где царило веселье.

Жозе остановился у одной из колонн, что поддерживали галерею, откуда раздавалась музыка, и стал рассматривать многочисленных гостей и убранство залы. Обитые темно-красным бархатом стены, расписные ниши, где стояли мягкие кресла и били благоуханные фонтаны, мелодичная музыка действовали расслабляюще.

Рядом с залой находился зимний сад. Здесь среди мраморных колонн и зелени были расставлены столы и стулья, а напротив них находились беседки, обвитые зеленью. В зимнем саду был свой оркестр; он играл попеременно с оркестром залы, и под его музыку танцевали. На галерее располагались отдельные кабинеты, куда могли удалиться от шума толпы все, кто жаждал уединения и даруемых им наслаждений.

Убранство залы было до того ослепительно, что Жозе невольно остановился, чтобы привыкнуть к окружающему блеску этих пышных чертогов разврата.

Некоторые ниши, прибежища влюбленных, были уже задернуты красными драпри, а посреди залы на гладком, как зеркало, паркете танцевали веселые маски.

Бальные туалеты дам, украшенные цветами, поражали изысканной смелостью, лица скрывали маленькие полумаски, порой дерзко приподнимаемые рукой любопытного кавалера, желавшего получше разглядеть личико своей дамы. Многие мужчины были в домино, между ними мелькали рыцари, разбойники, турки, индийцы, цыгане. Один гость рискнул даже явиться на этот праздник любви затянутым в трико, с небрежно перекинутым через плечо красным шелковым шарфом.

Пользуясь свободой маскарада, гости смеялись, шутили самым непринужденным образом, пили шампанское, кружились под звуки музыки так, что платья развевались и обнажали прекрасные ножки обольстительных масок более, чем это было принято даже в маскарадах Шато-Руж.

Вдруг раздался звук фанфар, приглашавший гостей в зимний сад посмотреть на танец вакханок и фавнов в стиле Людовика XV. Женщины, увенчанные плющом и прикрытые лишь небольшими тигровыми шкурками, представляли собой обольстительную картину. Ни одной из кружившихся в диком танце вакханок нельзя было отдать предпочтения: все были одинаково хороши, грациозны и легки. То неслись они, опираясь на руки фавнов, с виноградными венками на голове, то рука об руку вертелись в страстном упоении.

Блестящие темные глаза Жозе пристально следили за каждой фигурой, он не мог скрыть удовольствия от вида обнаженных женских форм. Брат Жозе уже слышал, что открывшееся его взорам сладострастное зрелище - это лишь начало, за. ним последуют живые картины, еще более соблазнительные. Искусная постановка этих живых картин принадлежала какой-то высокопоставленной графине, недавно купившей в Париже роскошный дворец, о сказочном великолепии которого ходили легенды.

Внутренний голос говорил Жозе, что эта графиня, быть может, та самая женщина, о которой таинственно упоминал брат Эразм. Он попытался расспросить соседей, но никто не мог назвать ее имя. Известно было только, что в ее дворце устраивались увеселения, которые были еще роскошнее и соблазнительнее исполнявшихся здесь.

В то время как Кларет развлекался, ухаживая за хорошенькими масками, Жозе заметил в зимнем саду высокую стройную даму в черном шелковом плаще и такой же маске. Она стояла в тени колонны и могла наблюдать и за танцами и за входом в зимний сад. Хотя танец фавнов и вакханок приводил всех в восхищение, но опытный глаз Жозе заметил, что дама следила за ним с надменным равнодушием, зато частые взгляды, которые она с возрастающим нетерпением бросала на входящих в зал, явственно говорили, что она ждет кого-то.

Эта черная маска очень заинтересовала монаха, и он решил подойти к ней поближе. Но тут увидел, как блеснули ее глаза, когда она заметила вошедшего в зал Мефистофеля. Он был невысок, но, казалось, создан для своего красного костюма. Читатель может подумать, что он узнал в этой маске камергера Шлеве, однако это был не барон.

Красное трико плотно облегало грудь и ноги вошедшего. Он выглядел несколько худощавым. Красная маска, белые перчатки, шпага и шапочка с двумя красными петушиными перьями довершали костюм.

Маска эта понравилась рыжебородому монаху, возможно, потому, что между ними существовала некая связь. Мы должны заметить здесь, что брат Жозе был страшным вампиром, державшим в ужасе всю Испанию и особенно столицу - Мадрид. Все усилия полицейских властей, направленные к тому, чтобы схватить его, были безуспешными. Потомок древнего дворянского рода, воспитанный любящей матерью, родной брат благороднейшего человека, он был безобразным извергом с рыжими волосами и бородой и скрывался в монастыре Санта-Мадре, чтобы под маской благочестивого монаха предаваться своим страшным наклонностям.

Итак, красный Мефистофель понравился ему. Тем более возросло в нем желание не терять из виду ни его, ни черную маску. Конечно, он понимал, что это вовсе не монахиня, которую ему поручили привезти обратно для водворения в Бургосский монастырь. Он сразу сообразил, что формы приглянувшейся ему дамы слишком роскошны для шестнадцатилетней Франциски Суэнца. Однако он не стал торопиться отыскивать Франциску. Он знал: прекрасная монахиня, куда бы она ни бежала, не избегнет его когтей. Видно, в сутолоке парижской жизни она считала себя в безопасности и уж во всяком случае не подозревала, что мадридские инквизиторы решили вернуть ее в монастырь.

Жозе почти одновременно с черной маской подошел к Мефистофелю и стал прислушиваться к их разговору.

- Наконец-то,- произнесла дама.- Я уже думала, что меня обманули, хотя и не могла сомневаться в вашем почерке. Почему вы избрали для этой встречи именно Шато-Руж?

- Шпионы князя следят за мной, и я не мог войти в ваш дворец, графиня, не выдав себя. Только так, в этой толпе, удастся мне передать вам желанную весть, хотя и здесь должны быть шпионы,- отвечал вполголоса Мефистофель.

- Вы не упоминали об этом в письме. Что же, вы вернулись один?

- Нет, графиня, победа за нами: мне удалось совершить невероятное - дочь князя в наших руках.

- В наших руках? - повторила черная маска. И Жозе почувствовал, как эта весть взволновала ее,

- Это было трудное дело, графиня, не всякий взялся бы его исполнить. И если бы не моя ненависть...

- Вы должны были отомстить за свою каторгу!

- И если бы не помогла моя ненависть, я вернулся бы с пустыми руками.

- Об этом мы поговорим после, мой друг, Я сумею вас вознаградить,- проговорила черная маска.- Но где же сейчас находится девушка?

- В монастыре кармелитов, на улице Святого Антония.

- Так вы с Ренаром снова вхожи туда?

- Тайком, графиня! Девочка так ослабла, так ошеломлена дорогой, что покой...

- Понимаю,- прервала черная маска.- Монастырь - хорошее место, никто не заподозрит, что вы там. Я знакома с братом Эразмом и с настоятелем, больше того, они у меня в долгу.

- Я знаю, они часто пользуются вашим гостеприимством.

- Смотри ка, и здесь показывают гостям мои картины.

Мефистофель и Жозе оглянулись. Под звон колокола в задней части залы поднялся занавес. Взорам очарованных зрителей предстала живая картина необыкновенной красоты. Она изображала похищение сабинянок. Сцена меденно вращалась, в то время как участники картины не шелохнулись.

Впечатление, произведенное картиной, было так велико, что черная маска не могла скрыть своей радости от этого успеха.

- И все это ваших рук дело, графиня! - шепнул Мефистофель.- Вы в самом деле становитесь властительницей умов.

Черная маска стала осматриваться кругом и заметила за откинутой драпировкой одной из ниш освещенное магическим светом поразительно красивое лицо юной девушки. Оно было мечтательным, даже меланхоличным. Темные блестящие глаза и перевитые жемчугом черные волосы ясно говорили о ее принадлежности к пламенным дочерям знойной Испании. Матовая кожа, характерная для южанок, придавала ей необычайную прелесть. Ее точеная обнаженная рука свидетельствовала о прекрасном сложении.

- Обратите внимание на даму в жемчугах,- сказала черная маска Мефистофелю.- Необыкновенно хороша.

- Я никогда ее здесь не видел.

- Она новичок и не должна тут оставаться. Попробуйте под каким-нибудь предлогом завлечь ее ко мне во дворец.

- От нее не оторвать глаз.- Мефистофель продолжал рассматривать девушку.- В ней есть какая-то особенная непонятная прелесть.

- Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы дама в жемчугах не попала в руки какого-нибудь господина, а сегодня же ночью была бы у меня во дворце,- настойчиво повторила черная маска.

- Постараюсь, графиня,- ответил Мефистофель.

Жозе самодовольно улыбнулся. Он не сомневался, что красавица в жемчугах и бежавшая монахиня Франциска Суэнца - одно и то же лицо, и решился опередить Мефистофеля. Он быстро прошел в зал и тотчас же увидел, что ниша, где стояла красавица в жемчугах, завешена. Нужно было думать, что красавица там не одна; очевидно, в уединении, оставаясь невидимым из зимнего сада, ее общество разделял какой-нибудь кавалер, иначе как можно было понять это таинственно спущенное драпри - ведь не за тем приезжали красавицы в Шато-Руж, чтобы проводить время в одиночестве за драпри, скрывающими их от любопытных взоров.

Жозе вошел в незанятую никем нишу рядом с той, где сидела прекрасная Франциска Суэнца. Из оркестра лились мелодичные звуки одной из тех идиллически страстных песен, что пользуются таким успехом у постоянных посетительниц Шато-Руж. Жозе прислушался к тому, что делалось в соседней нише. К своему удивлению он услышал, как нежный женский голос подпевал музыке. То унылый, то страстный, он действовал завораживающе. Жозе слушал, а красавица продолжала тихо напевать: "Однажды и я любила... прошло то время, прошло... я любила искренне, любила горячо, любила тебя лишь одного, тогда еще щеки мои умели краснеть. А теперь... теперь я брошусь в бездну ночи, туда, туда, где царят лишь деньга, веселье и вино..."

Песня эта, грустная и жалобная вначале, постепенно становилась пылкой и страстной: мигом наслаждения, но наслаждения всепоглощающего, способного хотя бы на время заглушить тяжелые воспоминания. Девушка пела с таким чувством, с каким можно петь только тогда, когда слова и мелодия глубоко трогают, отвечают настроению, сердце трепещет от воспоминаний.

"Ты один тому виною... прошло то время, прошло... Ты сорвал душистый бутон, а потом... а потом... ха-ха, ха-ха, ха-хз-ха... ты бросил меня. Так брошусь же я туда, туда, в бездну ночи, где царят лишь деньги, веселье и вино."

То безысходным горем, то жестокой насмешкой звучал голос красавицы, словно она хотела в этих звуках излить свое горе несчастной любви, освободить свою душу, измученную тяжкими укорами совести.

Жозе понял, что Франциска Суэнца находилась в нише одна. Он решил смело войти к ней и больше ее не покидать. Но в тот самый момент, когда монах приблизился к красной занавеси, тут же оказался и Мефистофель. Обе маски переглянулись, и монах схватил Мефистофеля за руку.

- Что вам угодно? - холодно спросил последний.

- Сообщить вам кое-что важное,- тихо ответил Жозе.

- Говорите скорее, мне некогда!

- Вы идете к даме в жемчугах, она принадлежит мне!

- Ого! - произнес Мефистофель вызывающе.- А кто вам дал право на нее, монах?

- Бургосский монастырь!

- Вы шутите?

- Говорящий с вами не костюмирован; он действительно монах.

- Какое же дело благочестивому брату до красавицы в жемчугах? - спросил Мефистофель с иронией.

- Более дела, чем вы думаете, к тому же оно важнее того, что привело сюда вас. Передайте графине, что дама в жемчугах - беглая монахиня Франциска Суэнца, а мне поручено ее тотчас вернуть в монастырь.

- Вы что, решили сыграть со мной дурную шутку, благочестивый брат? Отбить у меня даму, а затем вдоволь надо мной посмеяться? - Мефистофель отступил на шаг и вызывающе посмотрел на монаха.

- Вы ставите меня в затруднительное положение. Могу ли я здесь показать вам документ, свидетельствующий о святом приказании отцов Санта-Мадре. Ступайте к графине и передайте ей мои слова.

- Что вам известно о моих отношениях с графиней?

- Вы ей служите и исполняете ее поручения.

- Кто вы?

- Вы меня не знаете, хотя я знаю вас. Спросите благочестивого брата Эразма из монастыря кармелитов о брате Жозе из Мадрида, стоящем перед вами.

- Однако, судя по вашему произношению, вы испанец. Позвольте проводить вас к графине. Я хотел бы, чтобы вы сами повторили ей свои слова. Я послушник Эдуард из монастыря кармелитов.

- Послушник Эдуард? - повторил Жозе недоверчиво.- Странное имя для монаха.

- Я еще не принял постриг и потому ношу светское имя,- отвечал Рыжий Эде.

- Я с удовольствием исполнил бы твою просьбу, если бы не опасение, что красавица в жемчугах выскользнет у меня из рук.

- Я войду к ней и буду стеречь ее до твоего возвращения.

- Пожалуй, я могу положиться на тебя.

- Графиня смотрит сюда. Ступай скорее, чтобы мне не пришлось долго оставаться в обществе обольстительной женщины.

- Ты хочешь уже теперь упражняться в умении держать обет целомудрия? - Монах устремил на Мефистофеля хитрый взгляд.- Это весьма похвально, послушник Эдуард.

Мефистофель, приподняв портьеру, скрылся в нише, а Жозе направился к графине, в которой читатель, вероятно, уже узнал Леону Понинскую.

С явным нетерпением смотрела она на приближавшегося монаха, что имел серьезный, как ей показалось, разговор с Рыжим Эде. Напрасно старалась она угадать, кто он и не встречала ли она его раньше.

"Может быть, это Ренар,- думала Леона.- Но нет, это невозможно, он сейчас в Фонтенбло."

- Черная маска,- проговорил, подходя, монах,- ты поручила послушнику Эдуарду отыскать красавицу в жемчугах.

- Кто ты такой, монах?

- Тебе довольно знать, что я монах, маска. Дама в жемчугах в моем распоряжении; сегодня же ночью я должен доставить ее туда же, где находится девушка, что привез тебе послушник.

- Ты знаешь? Негодяй проговорился?

- Говорите спокойнее и не так резко, графиня.

- Вы знаете меня? Отвечайте, кто вы.

- Вы узнаете об этом из грамоты.- Отведя Леону в сторону, монах подал ей шкатулочку.

Леона поспешно открыла ее. В шкатулке находилась верительная грамота отцов Санта-Мадре, и хитрая графиня сейчас же переменила тон и уже вежливо спросила монаха:

- И все же, откуда, благочестивый брат, вы знаете меня и что вам известно о девушке?

- Девушка находится в монастыре кармелитов на улице Святого Антония.

- Где и вы живете во время вашего пребывания в Париже?

- Нет, графиня, я живу в другом монастыре, но сегодня же ночью я должен доставить даму в жемчугах в монастырь кармелитов.

- С какой целью?

- С тем, чтобы завтра или послезавтра отправить ее в Бургосский монастырь, откуда бежала монахиня Франциска Суэнца, называемая вами красавицей в жемчугах.

- Теперь я все понимаю.- Графиня улыбнулась под черной маской: в уме ее уже сложился план, как воспользоваться новым стечением обстоятельств.- В таком случае я не имею права на прекрасную девушку, но не окажете ли вы мне услугу, благочестивый брат?

- С превеликим удовольствием, графиня. Что вам угодно?

- Вы сказали, что должны доставить монахиню сначала в монастырь кармелитов, а затем уже в Бургос?

- Именно так, прекрасная графиня.

- Не можете ли вы отложить на несколько дней ее отправление?

- Это противоречит приказанию.

- Я обещаю вам, ваша любезность окажет ордену большую услугу.

- Ваше обещание не может изменить приказание... Однако я желал бы услужить вам и исполнить вашу просьбу, но при одном условии.

- Каком же? - поинтересовалась черная маска.

- Чтобы вы открылись мне.

- Вы многого требуете!

- Не бойтесь, я обещаю вам во всем свое содействие.

- В таком случае я желала бы видеть вас прежде, нежели вы отправите даму в жемчугах в Бургос. Спросите у брата Эразма графиню Леону Понинскую, и он приведет вас ко мне во дворец.

- Благодарю вас, графиня, вы не раскаетесь, что открыли брату Жозе свое имя. А теперь должен покинуть вас, чтобы освободить Мефистофеля от караула.

- Должно быть, он не наскучил ему.

- До свидания, да благословят вас все святые! - прошептал Жозе и удалился. Черная маска тоже через несколько минут исчезла из зала.

Испанец монах старался поскорее пробраться сквозь толпу, становившуюся с каждой минутой все более развязной и бесцеремонной.

Посреди зала продолжались танцы, они принимали все более чувственный характер. У столов, уставленных шампанским, толпились остальные гости.

Было уже за полночь, вино лилось рекой; гости разгорячились, и в Шато-Руж воцарилась вакханалия. Вино развязало не только языки, но и страсти, и все вокруг стало лишь отражением необузданного чувственного опьянения, сладострастного возбуждения ума, жажды бурных любовных приключений, полного забвения всякого воздержания и приличий.

Жозе тихо поднял красную портьеру. Мефистофель до того был погружен в созерцание прекрасной дамы в жемчугах, что не заметил движения ткани. Франциска Суэнца, действительно, обладала всеми прелестями едва развившейся женской красоты; и половины ее совершенств нельзя было оценить, видя ее лишь в просвете ниши. Теперь она предстала перед сладострастным рыжебородым монахом из монастыря Санта-Мадре во всем блеске своей дивной, обольстительной красоты.

Прелесть молодости сквозила в каждом движении прелестной девушки; ее почти прозрачные пальцы играли жемчугом, нити которого ниспадали с ее шейки на чудную снежно-белую грудь. Франциска улыбалась, но ее улыбка была совершенно иной, чем заученная улыбка танцовщиц. Она скрывала тайную грусть. Темные волосы девушки, перевитые жемчужными нитями, роскошно падали на прекрасной формы плечи. Дымкой грусти были подернуты ее чудные глаза, матовая бледность прелестных щечек оттеняла изящный маленький рот, подобный пурпурным розам ее милой родины. Желтое атласное платье, отделанное кружевами, было приподнято снизу душистыми ветками жасмина и открывало не только белую шелковую юбку, но и прелестные маленькие ножки в изящных атласных сапожках с золотыми пряжками.

Красота девушки пробудила в благочестивом брате Жозе желание назвать ее своею, а это было вполне в его власти. Он и не подозревал, что беглая монахиня из Бургоса так прекрасна. Воистину она обладала всеми качествами, что способны были до бешенства распалить его горячую кровь. Таких прелестей не создавало даже его необузданное воображение. Он, жертвами которого в Испании пало столько девочек, почувствовал, как вновь загорелась в нем жажда крови, утоляемая до сих пор лишь на невинных детях; глаза его заблестели ненасытной страстью, а щеки и губы стали мертвенно бледными.

Вампир уже рисовал в своем воображении наслаждение, с каким он обовьет эту красавицу и утолит свою противоестественную страсть ее горячей кровью.

Франциска Суэнца должна была пасть жертвой насильника, так же, как это было уже с цыганочкой в лесу Бэдова, с дочерью лавочника с Толедской улицы или дочерью вдовы из распивочной, одним словом, как со всеми бесчисленными жертвами, которых находили с неизменным признаком - маленькой ранкой на нежной груди у самого сердца. Он не думал о последствиях, да и к чему ему было об этом думать, если он до сих пор сумел так ловко избежать наказания. Эта необузданная страсть превращала его в дикого зверя, жадно подкарауливающего свою жертву, чтобы в животном порыве схватить ее и медленно высосать из нее кровь. Нельзя не содрогнуться при мысли о возможности такого зверства; однако в разные времена появлялись такие люди, лишь внешне похожие на людей. Их называли вампирами, и никакие опасности, никакие наказания не могли исцелить их от ужасной нечеловеческой страсти.

Взглянув на монаха, красавица в жемчугах вздрогнула - ей невольно вспомнились монастырские палачи. Но тут же она успокоилась - ведь она находилась на маскараде в Шато-Руж. Мефистофель встал, уступая свое место монаху. Франциска Суэнца тоже хотела выйти из ниши, но Жозе схватил ее за руку.

- Чего ты хочешь, маска? - спросила девушка, не подозревая, что ее держит за руку посланец инквизиции.

- Мне нужно сообщить тебе кое-что,- прошептал Жозе, в то время как Мефистофель, раскланявшись, покинул нишу.

- В чем дело?

- Будь терпелива, я не могу здесь говорить с тобой.

- Я тебя не знаю, сними маску!

- Довольствуйся тем, что я знаю тебя,- хрипло проговорил Жозе,- а в доказательство я напишу тебе на руке твое имя.

Красавица в жемчугах была весьма удивлена. Она желала знать, чего хочет от нее маска. Монах, действительно, написал на ладони ее имя.

- Следуй за мной,- проговорил он тихо.

- Куда ты хочешь меня вести?

- На долгожданное свидание.

- Прежде чем я пойду за тобой, ты должен сказать, кто тебя послал.

- Меня послал твой возлюбленный, а ты думаешь, что он покинул тебя.

- Это ложь! - воскликнула красавица.

- Так ты не пойдешь со мной?

- Нет-нет... Твои слова не могут быть правдой.

- Я так и передам сеньору; его очень огорчит такой ответ; он с нетерпением ждет тебя.

- Быть может, он сообщил тебе условный знак?

- Условный знак? Я его не требовал.

- Так пойди и принеси его.

- Ты шутишь, Франциска Суэнца. Сейчас уже за полночь, а пока я пойду к твоему возлюбленному и вернусь сюда - настанет уже утро.

- Что же мне делать?... А если он на самом деле вернулся ко мне? - проговорила девушка, поддаваясь обольстительной надежде.

- Впрочем, мне кажется, я могу дать тебе доказательство того, что я действительно поверенный твоего возлюбленного. Слушай! Он увез тебя из Бургосского монастыря!

- Ты все знаешь...

- Все. Не сомневайся. Он любит тебя всей душой и только по приказанию своего отца должен был отдалиться от тебя. Но он не может без тебя жить и возвратился...

- Заклинаю тебя именем Богоматери, скажи, правду ли ты говоришь?

- Не медли, он томится тоской в ожидании тебя.

- Где же он ждет меня?

- В предместье Святого Антония.

- Он жил там. Благодарю вас! Пойдемте скорее.- Щеки девушки разгорелись от счастья, в ней снова пробудилась надежда.- Как могла я не поверить вам? Простите меня!

- Как горяча ваша любовь,- прошептал Жезе, выходя вместе с дамой в жемчугах из ниши.- Подумайте, что было бы, если бы вы не уступили моим просьбам.

- Подождите меня, я схожу за своим плащом. Франциска Суэнца отошла. Монах зорко следил за нею, чтобы теперь, когда он так ловко прибрал ее к рукам, какой-нибудь случай снова не отнял бы ее. Ему удалось шепнуть.маленькому кругленькому брату Кларету, чтобы он его не ждал,- сперва он доставит в безопасное место беглую монахиню. Кларет был весьма доволен этим - шумная жизнь и веселье всегда нравились ему, и он охотно предоставлял исполнение долга брату Жозе. Закутавшись в темный плащ, дама в жемчугах подошла к Жозе, и они вместе оказались на улице. Монах отыскал свою карету и крикнул кучеру:

- В предместье Святого Антония,- после чего прибавил вполголоса: - Остановишься шагах в ста за последним домом, там, где начинается шоссе. Когда дама выйдет из кареты и удалится вместе со мной, поезжай обратно в Париж. Ты нам более не понадобишься. Вот твоя плата.

- Слушаю, господин.- Кучер внимательно рассмотрел деньги при тусклом свете ближайшего фонаря.

- А вот тебе экю на чай!

- Благодарю вас, господин.

- Исполни все в точности,- добавил Жозе и велел карете подъезжать к подъезду.

Франциска Суэнца села в карету, монах последовал за ней и запер дверцы. Карета помчалась.

- Мне страшно,- проговорила девушка.

- Отчего же? - спросил Жозе, снимая маску, теперь уже ненужную.- Не потому ли, что вы дурно вели себя? Но ваш возлюбленный простит вам ваше посещение Шато-Руж, впрочем, при одном условии.

- При каком же?

- Если вы перед распятием поклянетесь, что вы не отдавались ни одному мужчине.

Жозе с нетерпением ждал ответа. Ему хотелось знать, чиста ли еще его жертва.

- Своим спасением клянусь вам в своей невинности.

Франциска Суэнца и не подозревала, что ее слева еще больше разожгли кровожадную страсть ее провожатого.

- Прекрасно.- Его рука коснулась красивой руки девушки, словно этим движением он хотел выразить свою радость.- Это большое счастье для вас!

- Вы ищете что-нибудь? - спросила Франциска, чувствуя, что провожатый теребит ее плащ.

- Я уронил маску, позвольте...- Жозе дерзкой рукой так высоко поднял платье девушки, что смог разглядеть не только коврик кареты, но и ладные ножки своей жертвы.

- Позвольте вам помочь.- Без малейшего подозрения девушка отодвинулась в сторону, освобождаясь от его руки.

- Вот она! - проговорил Жозе, заметив, что карета минует последние дома предместья, где уже погасли все огни.

- Скоро ли мы приедем?

- Через несколько секунд. Вы слишком нетерпеливы!

При этих словах своего провожатого Франциска опустила глаза. Карета остановилась. Влажные руки Жозе быстро отворили дверцы - он был полон непреодолимого желания. Одним взглядом он убедился, что карета остановилась на шоссе, вдали от последних домов предместья. Монах выбрался на окутанную непроглядной тьмой дорогу и помог Франциске выйти из кареты.

- Где мы находимся? - спросила она, боязливо оглядываясь.

- В предместье Святого Антония. Не так ли, кучер?

- Именно так, господин!

- Где же мой любимый?

- Недалеко отсюда. Извольте следовать за мной.

- Как холодно, да и дождь начинается,- прошептала дрожа Франциска, когда они входили в лес.

- Я ничего не чувствую! - Голос Жозе дрожал. Страстное волнение заглушало в нем все остальные ощущения.

В эту минуту карета стала отъезжать.

- Что это значит? - остановилась Франциска.

- Не бойтесь, он подождет нас возле домов.

- Здесь очень темно и пустынно.

- Пустынно, даже если неподалеку ваш возлюбленный?

Девушка замолчала, подавленная.

Жозе оглянулся на шоссе: карета исчезла, вокруг не было ни одной живой души. Кровь кипела в его жилах, губы похолодели, руки дрожали... Еще секунда, и прекрасная, юная девушка будет в его объятиях...

Они вошли в лес. Здесь было теплее и суше. Прошлогодние листья и ветви хрустели под ногами.

Вдруг Жозе обнял девушку, и она ощутила себя в железных тисках.

- Что вы делаете? - воскликнула она, видя у самого лица отвратительные блестящие глаза и чувствуя горячее дыхание своего провожатого.

- Ты в моей власти,- бормотал кровожадный монах,- целиком в моей власти! Не сопротивляйся напрасно, ты принадлежишь мне телом и душой.

Страшный крик вырвался из уст испуганной девушки, когда она поняла с ужасом, что не может освободиться из рук монаха. Однако ее крики никто не услышал...

Франциска отчаянно защищалась; она собрала все свои силы, удесятеренные отчаянием, чтобы оттолкнуть от себя изверга, но тот все крепче прижимал к себе девушку, возбуждавшую в нем непреодолимое желание. Споткнувшись, она вместе с Жозе упала на землю. Из ее груди снова вырвался громкий, душераздирающий крик, умоляющий о спасении. Она чувствовала, как руки беспощадного зверя скользят по ее телу.

В отчаянии она вонзила ногти в лицо монаха, на что тот лишь громко и хрипло расхохотался - ему знакомо было это последнее средство беззащитных жертв, которое делало его еще нетерпеливее и яростнее.

Франциска чувствовала, что слишком слаба, чтобы оттолкнуть негодяя; она изнемогала под его тяжестью. Монах грубо рванул ткань на груди бедной девушки, от ужаса и страха близкой к обмороку, и приблизил к ее нежному телу свои кровожадные губы.

Жозе сознавал, что прекрасная Франциска была прелестнее всех тех, что попадались ему доселе, жажда наслаждения, испытываемая им в эту минуту, затмевала все вокруг. До сих пор его жертвами были неразвившиеся девочки, теперь же он наслаждался зрелой красотой.

Едва ли не впервые вспыхнула в нем и заговорила с необычайной силой общечеловеческая страсть. Благочестивым братом Жозе овладела непреодолимая жажда обладать красавицей Франциской. Наконец, Суэнца, доведенная до изнеможения, вынуждена была уступить грубой силе. Она не отдавала себе отчета в происходящем, в полном беспамятстве девушка отдалась брату Жозе и лишь в последний момент, когда вампир приблизил свои отвратительные губы к ее груди, снова пришла в себя. Собрав все свои силы, она оттолкнула от себя бледное лицо мерзкого монаха, схватила его за волосы, но так как и это не помогло, обвила руками шею чудовища, чтобы задушить его. Когда Жозе опомнился от этого неожиданного нападения и начал защищаться, она, пользуясь удобным моментом, вскочила и побежала. Однако Жозе вскоре догнал ее. Впрочем, в этот момент бушевавшая в нем буря страсти улеглась настолько, что он снова обрел способность размышлять. Он осознал грозившую ему опасность, если обнаружится таинственное исчезновение молодой монахини. Движимый этим, он решил до поры до времени поместить ее в монастырь Святого Антония.

Монах схватил несчастную на руки и поспешил к монастырю. Там он опустил ее на землю и постучал молотком в ворота.

Франциска вскрикнула от ужаса, она поняла, что настоящие мучения ее лишь начинались. Только теперь она поняла, что злодей, так предательски ее обманувший, был действительно монахом.

- Сжальтесь! - умоляла она.- Делайте со мной, что хотите, но не отдавайте в монастырь.

- Я должен исполнить свой долг по отношению к монахине, нарушившей обет целомудрия.

- Ведь это ты, изверг, заставил меня нарушить этот обет! - воскликнула она в бессильной ярости.

- Разве я обольстил тебя, сумасшедшая? - нагло спросил Жозе в тот момент, когда брат привратник отворял ворота монастыря кармелитов.

Вампир передал свою жертву в руки игумена, попросив его держать ее в заточении, пока он не придет за грешницей монахиней, чтобы согласно приказанию инквизиторов отправить ее в Бургосский монастырь.

Игумен терпеливо выслушал жалобы, что рвались из истерзанного сердца несчастной. В подтверждение своих слов она показывала ему разорванное на груди платье, но могла ли эта бедная женщина навлечь подозрения на монаха из Санта-Мадре.

- Она лжет, ваше преподобие,- защищался благочестивый брат Жозе.- Эта блудница хитра и опасна. Не было никакой возможности вывести ее из Шато-Руж, и я должен был сначала завлечь ее в уединенное место, чтобы схватить в безопасности. Там и разорвал я ей платье - она защищалась, как кошка, посмотрите, преподобный отец, как она исцарапала мне лицо. Все, что она говорит,- чистейшая ложь, она просто хочет отомстить мне.

Игумен, конечно, поверил горячо защищавшемуся монаху, а не монахине-отступнице, и велел отвести ее в одну из подземных келий, приказав содержать как можно строже.

Жозе покинул монастырь, чтобы с помощью Кларета исполнить остальные поручения, возложенные на него инквизиторами Санта-Мадре.

IV. МЕСТЬ КАТОРЖНИКА

Прежде чем говорить о судьбе Маргариты и Эбергарда, нам следует познакомиться с преступником, встреченным нами на предыдущих страницах под маской Мефистофеля.

Когда Фукса и Рыжего Эде вместе с прекрасной Эсфирью князь Монте-Веро предоставил воле волн, сострадательный португальский капитан принял их на борт своего корабля. Затем они отправились в Париж, где оба мужчины нашли себе пристанище в монастыре кармелитов на улице Святого Антония.

Но однообразие монастырской жизни пришлось не по душе нашим каторжникам, тем более что жалкие остатки случайно спасенной ими добычи быстро подходили к концу, а вместе с их исчезновением вставал вопрос о дальнейших средствах к жизни.

Под предлогом путешествия они удалились из монастыря и отважились совершить кражу, полагая, что ничем не рискуют, так как их прежние преступления никому не известны.

Однако Эбергард узнал о пребывании этих двух разбойников и убийц в Париже, и с помощью французского посольства отправил их на десять лет на каторгу в Тулон, чтобы они, закованные в цепи, не могли более приносить вреда.

Трудно представить, какую ненависть к Эбергарду и жажду мести вызвало это наказание (еще слишком мягкое для Фукса) в обоих негодяях. Они поклялись рано или поздно страшно отомстить ему.

Итак, их отправили под строгим присмотром в Тулон, в эту французскую крепость, расположенную у самого берега Средиземного моря, издавна служившую каторжной тюрьмой. Зная из верных источников все, что их ожидало, они мрачно двигались вперед в окружении солдат, конвоировавших их в управление каторги. Когда группа каторжников прибыла к берегу, Фукс, осмотрительный всегда и во всем, стал оглядываться вокруг, чтобы запомнить местоположение острога. Большие ворота крепости, поддерживаемые четырьмя колоннами, украшали высеченные из камня барельефы с изображением военных трофеев. На капителях по обеим сторонам красовались статуи Марса и Минервы. Караул несли матросы и морские пехотинцы.

Фукс и Эде прошли через ворота на большой двор, обсаженный деревьями. Посреди него находился громадный бассейн с лодками. Портовые рабочие сновали взад и вперед по двору.

- Осмотри-ка хорошенько расположение двора, это может нам пригодиться,- шепнул Фукс Рыжему Эде, когда их оставили на несколько минут посреди двора.

Вскоре они услыхали звон цепей и увидели, как вдали из-под глубокого свода под мостом потянулась цепочка каторжников, скованных по двое. Красные куртки, желтые панталоны и красные, а для более опасных преступников - зеленые шапки производили странное впечатление.

Тех, за кем числились самые тяжкие преступления, а таких очень редко выводили из камер, можно было узнать по желто-красным курткам. На шапке у каждого была бляха с номером.

Губернатор с несколькими смотрителями подошел к новоприбывшим. Это был сильный, но уже немолодой человек необыкновенно высокого роста. Он внимательно осмотрел своими темными, недоверчивыми глазами двух преступников и принял их бумаги от конвоя.

- Какие номера свободны? - спросил он у смотрителей.

- Сто тридцать шесть и сто тридцать семь,- отозвался один из них, отставной солдат с рубцами на лице.

- Так дайте эти номера новичкам и отведите их в камеру десятилетников. И сразу же следует заковать их в цепи!

Смотрители подвергли обоих новичков тщательному обыску, а затем повели их к берегу, где находилась кузница и откуда раздавался стук молотов. Великан кузнец и его помощники даже не взглянули на новоприбывших. Им велено было раздеться и лечь на низкую скамью, что стояла в углу просторного закоптевшего помещения. Один из смотрителей удалился со снятым платьем, чтобы принести арестантскую одежду.

Надев желтые панталоны, Фукс и Эде легли рядом на широкую, низкую скамью. На одном конце ее имелись тиски, куда поместили ноги преступников. Затем кузнец надел им на ноги открытые стальные кольца с цепями. Кольца оказались такими тесными, их так больно закрепляли, что даже обычно хладнокровный при подобных обстоятельствах Фукс кричал и корчился от боли, не говоря уже о Рыжем Эде.

Цепь между кольцами тесно связывала преступников. Если осужденные вели себя хорошо в продолжение нескольких лет, цепь эту удлиняли и делали легче, но кольца снимались только по истечении срока наказания,

Новичкам приказали встать со скамьи. Итак, мошенники, совершившие убийство управляющего, стали теперь на несколько лет совершенно безопасными.

- Слава Богу, что нас оставили вместе,- шепнул Эде товарищу, когда они вслед за смотрителем вышли из кузницы.

Здание и внизу и наверху было разделено на одинаково большие камеры. Вокруг стояли часовые, в коридорах - смотрители.

В камере десятилетников, куда ввели Фукса и Эде, не было ничего, кроме большого общего ложа - нар. На одной их стороне были свернуты одеяла с номерами. Этими одеялами преступники укрывались ночью, в то время как цепь каждого из них крепилась к железной палке, вделанной в нары с противоположной стороны.

По утрам, когда раздавался пушечный выстрел, Фукс и Эде вместе с прочими каторжниками должны были вставать и идти на работы по выгрузке судов или гребле на них, В восемь часов вечера они возвращались в камеру, изнемогая от усталости, и засыпали, прикрепленные к своему ложу. Ночью в камерах царила глубокая тишина, прерываемая порой лишь бряцаньем чьей-то цепи или вздохами спящих, так что возможности разговаривать не было. Каторжники боялись друг друга и никому не доверяли. Почти ежедневно одна пара доносила смотрителю о том, что сделала или говорила другая. Было опасно разговаривать и за работой - сторожа почти всегда стояли рядом.

Казалось, эта истощающая силы работа, эта оторванность от мира, порой весьма продолжительная, должны были бы исправлять преступников, но, к несчастью, опыт доказал: даже те, кто вел себя хорошо во время заключения, даже и они редко живут честной жизнью после своего освобождения. Мы скоро убедимся в этом: заключение Фукса и Эде только разжигало их ненависть, и они втихомолку уже строили преступные планы.

В два часа арестанты садились за обед Он состоял из вареных бобов или гороха и хлеба, по воскресеньям каждому отпускалась порция мяса. Перед началом работы арестанту давали выпить стакан вина, а те, кто отличался отменным поведением, получали даже табак. Но их лишали и того и другого, если они провинились в чем-либо.

За более серьезные проступки наказывали заключением или били по спине толстой веревкой; последнее наказание исполнял палач каторги - впоследствии нам предстоит с ним познакомиться.

В свободные часы каторжники трудились над разного рода безделушками, и деньги, вырученные за них, собирались в их пользу.

Фукс и Эде работали около пяти лет в арсенале и все эти годы вели себя столь безукоризненно, что даже самые опытные смотрители не предполагали, какого рода мысли и планы руководили ими. Вследствие этого их повели в кузницу, чтобы обменять тяжелую цепь на более легкую. Именно это и было целью многолетнего притворства Фукса.

Ложась на низкую скамью, где кузнец должен был приковать им новую цепь, Фукс незаметно поднял что-то с полу.

Последние годы число каторжников увеличилось до трехсот человек, так что смотрители строго наблюдали главным образом за опасными преступниками, к которым причисляли всех новоприбывших. Губернатор распорядился даже снять цепи старым галерным каторжникам и сделать их сторожами над пополнением тюрьмы. Фукс и Эде, таким образом, оказались под надзором старого каторжника Армана Рессета и исполняли самую легкую работу в одной из галерей арсенала, которая имела постоянное сообщение с острогом и портом. Теперь им легче было узнавать подробности о положении и численности внешнего караула.

Вечером, после закрытия порта, выйти из него было невозможно. Если бы каторжнику и удалось выскользнуть незаметно из камеры, а затем и из острога, то он никак не перелез бы через высокие стены, отделайся он даже от своего товарища, что само по себе было большой проблемой.

Ворота острога постоянно были на запоре и охранялись отрядом морской пехоты; обойти их было немыслимо, тем более что каторжников повсюду узнали бы по их желто-красному одеянию, а достать другую одежду было решительно негде. Но если бы каторжнику и удалось преодолеть все эти препятствия, то его плану все равно не суждено было осуществиться, так как из порта по ночам не выпускали ни одного судна. Удайся, наконец, беглецу каким-то чудом выйти из порта, избегая городов и селений, он наверняка умер бы по дороге от голода или попал в руки жандармов, которые тотчас же вернули бы его в острог.

Здесь Фукс и Эде получили своего рода предупреждение. Двое каторжан, приговоренных к десятилетнему сроку заключения, попытались бежать. Это были хитрые и ловкие преступники. С железным терпением ожидали они, чтобы случай помог их бегству, и через два года он представился.

Смотритель, каждый вечер прикреплявший преступников к их нарам, однажды случайно пропустил их. И каторжникам удалось счастливо выйти из камеры, покинуть острог и город, не оставив никаких следов, которые выдали бы, каким образом они преодолели все препятствия.

Сильное волнение охватило караулы; пушечный выстрел дал знать городу и его окрестностям о бегстве каторжников; на сторожевой башне вывесили голубой флаг; а значение этого было хорошо известно окрестным жителям. По вечерам под этим флагом горел синий огонь.

Удача, так долго сопровождавшая беглецов, наконец изменила им: несмотря на все ухищрения, их поймали через несколько дней возле Марселя и вернули в острог.

Они уже успели переодеться, и выдал их случай: беглые каторжники зашли в трактир и затеяли там спор с посетителями, кончившийся потасовкой, в которой приподнялись панталоны у одного из беглецов, открыв кольца, которые преступникам не удалось распилить. Их опознали и подвергли ужасному наказанию. Палач острога, старый Сарбонн, бывший каторжник, человек гигантского роста, должен был наказывать беглецов.

Казни всегда происходили на большой площади у ворот, и все каторжники в назидание должны были присутствовать при их исполнении.

Воздвигли нечто вроде эшафота: вбили в землю четыре столба, а поверх положили толстую широкую доску с дыркой посредине. Каторжники исполняли работу под руководством палача, хваставшего, что одним ударом плети толщиною в палец он приведет человека в бесчувствие, а тремя ударами - убьет. Его словам не очень верили, однако очевидцы утверждали, что это на самом деле бывало так.

Как и всегда по утрам, в шесть часов раздался звон колокола, созывавший каторжников на работу. Когда каторжники и смотрители были в полном сборе, Сарбонн стоял уже на эшафоте, готовый приступить к своему страшному делу.

На площади вместе с солдатами и матросами собралось более четырех тысяч человек: любопытство владело людьми даже здесь. Происходила страшная давка, дети взобрались на росшие возле площади деревья.

Когда на место казни прибыли все обитатели острога, беглецов вывели из тюрьмы. Их путь к эшафоту охраняли четыре смотрителя. Губернатор дал знак палачу и приказал нанести преступникам по три сильных удара плетью.

Двое подвижных и усердных иезуитов выслушали последнюю исповедь двух жертв Сарбонна - ведь только особенно крепкое здоровье и богатырское телосложение могли спасти их от смерти под ударами плетей знаменитого палача каторги; затем иезуиты помолились с ними и приготовили соборование. Потом по приказанию палача несчастные разделись. Красно-желтые куртки и панталоны беспомощно повисли на кистях рук и на щиколотках - цепи мешали их снять совсем.

Затем смотрители привязали одного из приговоренных к скамье. Палач поднял плеть, и она со свистом опустилась на обнаженное тело жертвы. Брызнула кровь, капли которой попали на лицо и большую седую бороду Сарбонна. При втором ударе приговоренный испустил ужасный крик, а после третьего кровь полилась ручьем и напряженные мускулы несчастного вдруг ослабли - он потерял сознание.

Смотрители отвязали безжизненное тело и, накрыв простыней, отнесли в сторону и положили под дерево. Затем привязали к скамье второго несчастного. От первого удара у него брызнула кровь, второй удар заглушил отчаянный крик, а третий обрушился уже на бездыханное тело - этот беглец был слабее первого и не смог пережить двух ударов.

Зрелище это произвело сильное впечатление на Фукса и Эде, картина расправы послужила им предостережением.

Невинно приговоренный Арман, под началом которого работали Фукс и Эде, был кротким смотрителем и не считал их опасными преступниками. История Армана, которую он поведал им однажды по пути в острог, свидетельствовала, что он был несчастной жертвой ложного подозрения.

- Помните ли вы,- сказал он,- страшное преступление, совершенное в декабре тысяча восемьсот тридцать пятого года над сорокалетней вдовой Нуар? Ты должен это помнить,- прибавил он, обращаясь к Фуксу как к старшему.- Благодетельницу мою, не имевшую детей и собиравшуюся оставить мне состояние, нашли однажды ночью зверски умерщвленной в ее комнате. Накануне вечером я ушел от нее ранее обыкновенного, в девять часов, между тем как всегда я оставался у нее до десяти. У меня сильно пошла из носа кровь, и когда мой платок был весь в крови, она оставила его у себя, чтобы отдать своей прачке, а мне взамен дала свой платок. Я унес его с собой, никак не полагая, что этот ничтожный клочок ткани приведет меня на каторгу. На следующее утро я еще лежал в постели,- рассказывал старый Арман Рессет,- как вдруг в мою комнату ворвались полицейские, и я узнал, что вдова Нуар убита. А так как меня видели у нее последним, то подозревали, что это преступление над благородной, доброй и, к несчастью, богатой вдовой совершил я. Меня повели в тюрьму, и там нашли у меня окровавленный платок с меткой вдовы. После сравнения этого платка с теми, что находились в комоде вдовы, меня обвинили в зверском убийстве.

Каждый раз, когда старик Рессет рассказывал свою историю, им овладевало сильное волнение.

- Судьи мои признали возможность рокового стечения обстоятельств и заменили смертную казнь пожизненной ссылкой на галеры. Мать моя умерла от горя, а братья стали стыдиться своего имени. И вот уже двадцать лет томлюсь я в остроге, и, хотя мне всего сорок, все считают меня стариком!

- Ведь, наверное, несчастный Арман, здесь есть еще так же несправедливо приговоренные люди? - спросил Фукс.- Я не хочу говорить о себе, но поверьте, настоящие преступники свободно прохаживаются, радуясь своим злодеяниям, между тем, как мы, несчастные, должны томиться в цепях.

- Вы правы,- согласился Арман.

На следующий же день Фукс не преминул воспользоваться доверием старика и завел с Рыжим Эде разговор по-немецки, так как Арман не понимал этот язык.

- В одну из следующих ночей цепь, связывающая нас, будет распилена! - сказал Фукс.- Освобождение близко!

- Но куда мы направимся? - спросил Рыжий Эде, все еще слишком живо помнивший о наказании двух пойманных беглецов.

- Предоставь мне обдумать это. Мы воспользуемся днем Наполеона, когда все смотрители будут так же, как и в прошлом году, мертвецки пьяны.

- Ты думаешь бежать сухим путем? - спросил Эде.

- Нет, водою!

- А если нас вернут?

- Лучше смерть, чем еще пять лет в этом остроге,- произнес Фукс.

- Но ведь день Наполеона уже на носу!

- И слава Богу! Я все уже обдумал и все приготовил.

- По прибытии в Париж мы будем свободны, а там примемся за поиски того, кому мы обязаны этим пятилетним заключением.

- Он должен умереть! На этот раз он не избежит моей руки!

- А сначала надо погубить его дочь! - воскликнул Эде, когда галера уже подходила к бассейну.

Когда негодяям меняли цепь, Фукс поднял с пола и спрятал длинный кусок железа. Через несколько недель ему удалось сделать на нем зазубрины, и по ночам, когда все каторжники, утомленные тяжелой дневной работой, погружались в крепкий сон, он под стрекот древесного жучка, бред кого-либо из спящих или позвякиванье чьей-нибудь цепи стал подпиливать кольцо цепи, соединявшей его с Эде. Фукс выбрал для распила место, прикрытое другим кольцом, так что его никто не заметил. Вскоре приготовления достигли цели - одного небольшого напряжения пилы было достаточно, чтобы цель распалась на две части.

Настал день Наполеона. Когда каторжники разошлись по своим камерам, смотрители безмятежно предались попойке, тем более что губернатор и инспектора были на пирушке у коменданта в одном из отдаленных строений.

Фукс и Эде, ожидавшие с нетерпением желанной ночи, легли вместе с товарищами на свои нары и притворились крепко спящими.

Когда Фукс убедился, что все уснули, он осторожно коснулся руки Рыжего Эде, давая ему понять, чтобы тот оторвал несколько полосок от своего одеяла, пока он допилит кольцо.

Темная и бурная ночь благоприятствовала плану беглецов. Камера была погружена во мрак, буря заглушала скрежет пилы, треск разрываемой ткани, звон привязанных к ногам цепей, для чего и понадобились полоски одеяла.

Было около полуночи, когда товарищи, пять лет связанные друг с другом, почувствовали, что могут двигаться независимо друг от друга.

- Если посчастливится и мы попадем ко времени отлива, то мы спасены,- шепнул Фукс Рыжему Эде.- Следуй за мной, только тихо и осторожно.

Фукс, прислушиваясь, сделал несколько шагов. Цепь, привязанная к ногам, конечно, мешала двигаться, но остановить таких людей, как Фукс, это не могло.

Эде последовал за Фуксом. Беглецы осторожно дошли до двери; она никогда не запиралась на ключ, а в этот вечер даже была отворена настеж"ъ, чтобы смотрителям было слышно, что происходит в камере. Заметив это, Фукс не мог не улыбнуться, и еще больше обрадовался, когда при свете лампы, освещавшей лестницу и коридоры, увидел плащи смотрителей, висевшие на стене.

Фукс поспешно схватил один из плащей, Рыжий Эде последовал его примеру, и, закутавшись в них, беглецы скрыли свои яркие острожные одеяния."

Преступники вышли из тюрьмы, темная ночь сулила успех их безумно смелому бегству. Они имели в распоряжении пять часов, пока не откроется их бегство, за это время Фукс надеялся быть уже далеко. Больше всего его беспокоила пестрая одежда и кольца на ногах. Он поспешно направился к бассейну, который с портом был соединен каналом. У лестницы, что вела к воде, стояло несколько лодок.

- Чего ты там не видел? - раздраженно спросил Эде.- Ты что, не знаешь, что ворота в стене открыты для лодок только днем?

- Я знаю это, но, если счастье на нашей стороне, мы переберемся через эти ворота, не замочив носа.

Фукс достиг воды. Радостный возглас свидетельствовал, что надежда его оправдалась:

- Отлив! - с облегчением воскликнул он.- Значит, между поверхностью воды в канале и низом ворот образовалось пространство фута в два вышиной, чего вполне достаточно, чтобы мы проскочили в этой плоской лодке.

Рыжий Эде, отдавая должное сообразительности своего товарища, осторожно, чтобы не производить плеска, последовал за ним в лодку.

- Мы чему-нибудь да научились за эти пять лет,- Фукс взялся за весло, подав другое своему напарнику.- Все, оказывается, имеет хорошую сторону, вперед! Ветер благоприятствует нам, так что через час мы будем уже далеко от проклятых стен этого чертова гнезда, где нам пришлось-таки поработать по милости проклятого князя Монте-Веро.

Лодка бесшумно скользила по каналу. Вблизи не было видно ни одного часового; повсюду царила мертвая тишина. Наконец, перед ними предстала высокая стена с крепкими железными воротами, которые отпирались только днем, а ночью постоянно были заперты.

Во время прилива вода здесь бывала так высока, что на несколько футов покрывала створки, а во время отлива образовывала промежуток, которым Фукс и рассчитывал воспользоваться.

- Долой весла! - приказал он глухим голосом.- Ложись на дно лодки.

Они счастливо проплыли под воротами - теперь свобода была близка. Однако находились они теперь на виду у Тулонского порта. Фукс предвидел возможную опасность. Их еще окружали укрепления. С одной стороны, невозможно было бежать, не будучи замеченными из порта, с другой - перед ними находились хорошо укрепленные и охраняемые шканцы.

Войти в город через ворота и пуститься по одной из дорог было также невозможно. Но Фукс знал утомительный, но верный путь через укрепления, и не прошло и часу, как беглецы преодолели и это препятствие.

Теперь доскажем в нескольких словах конец этого отважного предприятия, чтобы скорее вернуться к героям нашего романа.

Преступники выбрали самое гнусное средство для сокрытия своих следов. Еще до рассвета, прежде чем голубой флаг был вывешен на остроге, Фукс и Эде убили на дороге двух путников и, взяв их паспорта и одежду, до того изуродовали им лица, что опознать трупы стало невозможно. Затем они натянули на мертвых свои куртки и панталоны, а сами облеклись в их одежды.

Единственное затруднение составляли еще цепи, но негодяи сумели отделаться и от них и обулись в похищенные у жертв сапоги.

Через три дня беглецы были уже в Париже и там с помощью фальшивых документов стали жить совершенно спокойно. Найденные в окрестностях Тулона трупы, одетые в окровавленную одежду каторжников, принесли в острог и, приняв их за двух беглецов, похоронили без дальнейших расследований.

Судьба несчастных путешественников осталась для их родственников вечной загадкой.

Фукс и Эде нашли пристанище в монастыре кармелитов, поведав о причинах своего продолжительного отсутствия весьма правдоподобно.

В глазах игумена в их пользу гораздо сильнее рассказов говорила ревностная забота графини Понинской, уже давно переселившейся в Париж.

Леона, притворяясь перед преступниками, будто не знает обстоятельств их позорной жизни, думала воспользоваться ими как наиболее послушными орудиями для достижения своих собственных целей. Она всячески поощряла Эде и снабдила его деньгами, чтобы он мог осуществить свою месть князю Монте-Веро. Именно благодаря ее поддержке, Эде похитил дочь князя в тот момент, когда Эбергард нашел, наконец, возможность избавить ее от бедствий и отчаяния.

Мы узнали из разговора черной маски и Мефистофеля в Шато-Руж, что негодяю удалось совершить это злодеяние и отвезти Маргариту в монастырь на улицу Святого Антония. Посмотрим теперь, как это совершилось.

V. ТАЙНА ПРИНЦЕССЫ КРИСТИНЫ

Мы возвращаемся к тому моменту нашего рассказа, когда Эбергард, пораженный видом своей единственной дочери, закованной в цепи, в глубоком обмороке упал на холодный пол своей тюрьмы, а жестокосердная Леона Понинская, упоенная успехом, торжествовала победу. Все ее желания осуществились: Эбергард был низвергнут, опозорен, всеми презираем, даже его непреклонная воля оказалась сломлена, и он, точно слабая женщина, недвижно лежал теперь у ног торжествующей победительницы.

Король принадлежал к числу людей, охотно слушающих наговоры своих якобы верных и преданных приближенных. Все его заботы были направлены главнейшим образом на то, чтобы по возможности удалить от себя все трудности управления государством и возложить разрешение сложных государственных вопросов на своих министров. Брожение и постоянное недовольство в народе мало привлекали его внимание. Впрочем, в интересах истины нельзя не сказать, что обо всех проявлениях народного недовольства королю неизменно докладывалось в таком освещении, что это можно было счесть лишь самой черной неблагодарностью со стороны народа за все попечение о нем заботливого правительства. Да и доклады эти имели место лишь в тех редких случаях, когда народного неудовольствия никак нельзя было скрыть от короля. Время короля было заполнено главным образом молитвами и общением с интересными людьми, артистами. Подобный образ жизни объясняется не только выдающимся умом и добротой, но также существованием какой-то тайны, скрытой в прошлом человека; быть может, то была искренняя святая любовь к женщине, давно уже всеми позабытой, но навеки оставившей в сердце человека свой неизгладимый образ.

Так было с королем. Светлый образ принцессы Кристины, подернутый траурным флером, постоянно стоял перед его глазами.

Еще будучи принцем, он знал, что Кристина его не любит, но это не могло изменить его собственных чувств. По прошествии длинного ряда лет, давно женатый, он все еще вспоминал о ней с той нежностью и грустью в сердце, с какой люди вспоминают о любимых, которых уже нет в живых.

Путем необычайных усилий ему удалось узнать о тайне принцессы гораздо больше, чем о ней знали при дворе. Оказывается, принцесса Кристина любила человека далеко не равного ей по своему общественному положению, которому она никогда не могла принадлежать. Король не судил ее, а горевал лишь о том, что она была так же несчастна, как он, из-за своей неудачной любви.

Но ведь и человек, так горячо любимый принцессой, тоже не мог не страдать глубоко и сильно лишь из-за того, что по злой воле рока он и страстно любимая им Кристина принадлежали к различным общественным слоям.

Итак, трое сердец одинаково страдали, и страдания их проистекали из одного источника. И при дворе испытывают те же страдания, что так часто повторяются в жизни обыкновенных смертных. Гейне называет это старой историей - блеск двора не спасает от неумолимых мучений несчастной любви.

Однако королю все это не мешало оказывать королеве внимание, какое только можно требовать от мужа, От отнюдь не был склонен искать забвения, проводя время в обществе красивых женщин; единственным его наслаждением, наполнявшим всю его душу, было воспоминание о Кристине.

Но любовь его уже не была буйной и наделенной надеждами; он стал любить ее с горечью и тоской, как умершую; он любовался ею, как любовался бы блестящей, но отдаленной звездой; он упивался ею, как прекрасным душистым цветком, как чудным стихотворением, трогающим до глубины души.

Король был из тех людей, у кого душа гораздо деятельней тела, кто наделен гораздо большей способностью чувствовать, чем проявлять силу воли.

Ужасы революции поразили его гораздо сильнее, чем могли бы поразить любого другого властелина, готового тут же прибегнуть к самым сильным мерам противодействия. Он был потрясен и в первый раз, противясь своим советникам, даровал народу многие права и облегчения.

В одном только, слушаясь Шлеве, отказал он народу, а именно в освобождении Эбергарда. Боялся ли король этого человека или, заключив его в темницу и сознавая свою крайнюю несправедливость к нему, хотел предать его забвению и тем избавить себя от упреков совести?

Несколько дней спустя после того, как улицы были очищены, от крови и баррикад и все мертвые были похоронены, король, случайно взглянув из окна на двор замка, увидел, как провели в темницу Маргариту. Он успел разглядеть прекрасное лицо девушки, полное горя и тоски, и в нем пробудилось чувство сострадания не только к Маргарите, но и к Эбергарду.

Король вспомнил, что Шлеве говорил ему между прочим, что у этой девушки, как и у князя Монте-Веро, не было никакого имени, кроме справедливо присвоенного имени фон дер Бурга. Король также вспомнил, что, когда Эбергард рассказывал ему трогательную историю своей жизни, он закончил ее словами, которые произнес, умирая, старый Иоганн: "Ты не мой сын!" В документе, найденном, по уверению Шлеве, в старом письменном столе, должно было содержаться какое-нибудь указание на происхождение Эбергарда.

Король пожелал видеть этот документ и велел принести его к себе. Шлеве, получив приказ короля, старался убедить последнего отказаться от этого желания. Хотя документ действительно существовал, но результаты новых расследований могли оказаться самыми непредвиденными.

Шлеве сумел отложить исполнение приказа короля, но в конце концов требование его величества выразилось так настойчиво, что барон не осмелился дальше противиться.

Камергеру пришлось принести документ королю. Следующей же ночью доверенный слуга короля, старый Биттельман, услыхал, как господин его сильно позвонил. Он подумал, что король заболел, и побежал к нему в спальню, где с удивлением увидел, что его повелитель до сих пор читает в постели.

- Биттельман,- произнес король каким-то необыкновенным голосом,- иди скорее к караульному офицеру замка и прикажи ему от моего имени, чтобы он тотчас освободил из заключения князя Монте-Веро.

- Как, ваше величество! Сейчас, ночью?!

- Я хочу, чтобы он тотчас же был освобожден!

- Мне не поверят, ваше величество.

- Возьми этот перстень и ступай скорее! Затем попроси тотчас же князя Монте-Веро сюда: мне нужно с ним поговорить.

Биттельман вышел; хорошо зная, чем вызвано всякое побуждение в сердце короля, он не мог понять, что с ним случилось.

Во всяком случае, он был счастлив освободить князя, так как старый честный слуга отлично понимал, что Эбергард был более преданным и благородным советником, нежели Шлеве и прочие министры.

Между тем король встал с постели и накинул на себя халат; он был сильно взволнован.

- Дама в черной вуали,- произнес он, повторяя слова документа.- Амулет... вороные лошади... корона на платке... могу ли я еще сомневаться? Нет-нет, внутренний голос говорит мне, что это сын Кристины и Ульриха... Она бежала, потому что хотела скрыть плод своей любви... Она умерла, потому что не могла и не хотела более жить. Вот что поразило меня, когда я в первый раз увидел этого человека; вот что так сильно и повлекло мое сердце к нему.

Стареющий король, волосы которого уже начали седеть, стоял среди комнаты. Он был потрясен до глубины души; он должен был собрать все силы, чтобы перенести то, что он так внезапно узнал; выйдя из своей спальни в покой, украшенный портретом Кристины, он должен был заключить с Богом и с нею мир, в котором так нуждалась его душа.

Король закрыл лицо руками, и из глаз его потекли обильные жгучие слезы.

Итак, Кристина была матерью Эбергарда... Единственное наследство, оставленное несчастной принцессой, рожденное к ее горю на ступенях трона.

- Ты бежала,- продолжал король,- в отчаянии ты искала себе исход, спасение... Тебя преследовали и мучили страшные упреки за то, что ты принесла себя в жертву своей любви и страсти... А надо узнать более... я должен все знать! Ты умерла вдали отсюда; может быть, ты и искала такую смерть - в отчуждении, в дороге... Карета разбилась, но тебе еще не суждено было умереть, и ты оказалась вдали от родных мест, всем чужая, кроме своего спутника; ты передала дитя на руки старого Иоганна и под покровительство его... И я осмелился унизить сына Кристины, я осмелился поверить злым наговорам своих советников, ненавидящих и опасающихся его... Дай Бог, чтобы я искупил свою несправедливость; дай Бог, чтобы я достойным образом почтил в нем память Кристины. Я не имею более права судить; голос свыше решил это дело, и теперь я должен только любить сына Кристины и молиться за упокой ее души.

Король простер руки к небу, а взоры его покоились на прекрасном и удивительно схожем изображении, всюду преследовавшем его.

В эту минуту дверь в комнату отворилась и на пороге показалась стройная фигура Эбергарда; несколько мгновений он стоял неподвижно, как человек в высшей степени удивленный.

Король обернулся к двери и посмотрел на князя Монте-Веро, которого он, внимая гнусной клевете своих лживых советников, так больно унизил и оскорбил.

Биттельман стоял в соседней комнате; поблизости никого более не было.

Король раскрыл свои объятия и взволнованно сказал:

- Прости, прости мне все, что я тебе сделал; пусть удовлетворит тебя то, что король просит тебя об этом.

Эбергард побледнел. Не догадываясь о том, что произошло с королем этой ночью, он не находил объяснения его словам. Он смотрел на короля, простиравшего к нему руки, и будто видел странный сон.

- Ваше величество,- произнес он наконец,- в глубине своего сердца я всегда был верным и безукоризненным служителем ваших интересов!

- Приди сюда, в мои объятия, сын Кристины! - воскликнул король.- Подойди сюда, смотри, вот твоя мать!

Эбергард молча подошел к королю, со слезами на глазах, дрожащей рукой указывавшему на портрет принцессы Кристины.

- Что означают слова вашего величества? - спросил он тихим голосом.

- Тайна твоего рождения и тайна, окружавшая принцессу, составляют одно целое; мне посчастливилось это узнать. Ты сын Ульриха и принцессы Кристины!

Теперь Эбергарду стало все ясно; он замер, переводя взгляд с короля на портрет женщины, которая, казалось, нежно и грустно смотрела на него. Он вспомнил теперь рассказ старика, который, прожив жизнь, полную мук, скончался у него на руках.

- Моя мать! - произнес он, наконец, и слова эти зазвучали невыразимой грустью, в них словно вылилась вся горечь, переполнявшая его сердце.

- Вот документ, который хотели использовать для того, чтобы оскорбить тебя и низвергнуть.- Король протянул рукопись князю.- Мне он помог открыть тайну принцессы Кристины. Прочти его и сохрани как святыню.

- Это писал старый добрый Иоганн,- сказал Эбергард, просматривая листы.- Он передал на бумаге все то, чего не мог высказать перед смертью, Теперь все становится ясным. Барон Шлеве говорит, что документ этот нашли в монастыре Гейлигштейн?

- Да, так говорит барон, называющий тебя моим врагом и изменником.

- Теперь я больше не сомневаюсь! Документ этот находился в старом письменном столе, который я отдал Леоне. Женщине, обманувшей меня во всем, что только есть святого.

- Помнится, Леоной звали графиню, которая была твоей женой.

- Была!... К сожалению, ваше величество, она и сейчас считается моей женой. Это графиня Леона Понинская, в настоящее время игуменья монастыря Гейлигштейн; она нашла этот документ и передала его своему любовнику Шлеве, чтобы унизить меня.

- Игуменья монастыря? - повторил король, в высшей степени пораженный.- Благочестивая женщина, почти всегда разделяющая общество королевы...

- Эта святая особа не кто иная, как развратная графиня Леона Понинская, ваше величество, и я теперь ясно вижу, что она приняла на себя личину благочестия для того, чтобы окончательно погубить меня. Она, заодно со Шлеве, оклеветала меня перед моим королем, она ненавидит того, который из-за нее утратил все самое дорогое в жизни: свое дитя, имя, свободу и душевный покой.

- Это ужасно! Какой неслыханный подлый обман... Какая постыдная ловушка...- произнес король, нахмурив брови.- Я накажу ее, Эбергард, накажу так, как никого еще не наказывал.

- Позволено ли мне будет принести просьбу вашему величеству, первую просьбу человека, нашедшего свою мать и снова приобретшего милость своего властелина?

- Требуй чего желаешь! Ты теперь самый близкий мне человек! - произнес король, прижимая к своему сердцу сына принцессы Кристины.

- Мне кажется, будто все случившееся в недавнем прошлом, когда властелин мой точно так же заключил меня в свои объятия, было лишь сном и обманчивым видением.

- Я вполне заслужил твой упрек. Горе царям, не знающим своих советников! Ничего не подозревая и имея самые лучшие намерения, они позволяют негодяям опутывать себя постыдными сетями? Оттолкнуть тебя! Тебя, к которому при первой же встрече повлекло меня сердце; тебя, которого я, повинуясь внутреннему голосу, назвал своим другом! Зато теперь я не нахожу слов, чтобы выразить тебе все мои чувства, показать, как ты мне дорог!

Эбергард, глубоко тронутый таким сильным изъявлением любви, взял руку короля и поднес к своим губам.

- Нет, не таков должен быть братский поцелуй! - воскликнул король и прижал свои губы к губам князя Монте-Веро.

- Просьба, разрешенная мне вашим величеством, касается моих врагов,- сказал Эбергард после минутного молчания.

- Великодушие это неуместно, Эбергард, и если ты им прощаешь, то я все-таки должен их наказать!

- Я прошу моего повелителя исполнить мою просьбу. Изгнание вполне искупит их вину, и я буду рад видеть вас и ваш престол в безопасности от их козней.

- Я обещаю исполнить твою просьбу! Но в любом случае они должны узнать, кому обязаны легкостью наказания. Если в них еще сохранилась хоть капля порядочности, твое великодушие заставит их оглянуться на свои деяния.

- К несчастью, ваше величество, я не могу более надеяться на великодушие моих врагов - после того, как тщетно употребил полжизни на спасение этой женщины и возвращение к себе ее заблудшего сердца.

- И ты не пользуешься разводом?

- Я обратил всю свою любовь на людей и нашел утешение и усладу в том, что изо всех сил работал для них и защищал их.

- И плодами твоих трудов были одни шипы!

- Во всяком случае, это не могло ни изменить моего образа действий, ни охладить моего рвения. Кто хочет пожинать плоды, тот не должен удивляться, что между ними растет и сорная трава. Я столько испытал блаженства...

- Ты хочешь сказать, что распространял столько блаженства! - прервал его король, крепко пожимая ему руку.

- Шипы эти меня не ранили и не заставили изменить своей деятельности. Я твердо верю, что стремления мои вполне правильны, что все начинания мои глубоко жизненны и направлены на благо и счастье народа. А благо народное я поставил единственной целью моей жизни. Вот почему я и не хочу связывать свою судьбу с судьбой женщины, хотя в последнее время на моем жизненном пути действительно появилась прелестная девушка, вызывающая во мне чувство глубокой и святой любви; этой девушке, после моей утраченной дочери, принадлежит лучшее место в моем истерзанном сердце.

- Шарлотта...- произнес король голосом, выражавшим и горе, и радость.

- Вы отгадали, ваше величество. Вскоре я навеки прощусь с принцессой Шарлоттой, потому что считаю грехом подвергать это благородное существо тяжелой борьбе, зачастую расстраивающей счастье всей жизни. Человек с таким прошлым, как мое, должен отказаться от любви, и это испытание будет новой очистительной жертвой.

- Ты хочешь испытать то же, что выстрадал и я,- произнес король мрачно.- Знай же: ты благороднейший, великодушнейший и лучший человек во всем мире.

- Теперь остается коснуться еще одного момента моей жизни, самого, пожалуй, тягостного. Дочь, моя дочь! Леона отняла у меня дочь, чтобы с дерзкой настойчивостью и непонятной жаждой мести толкнуть ее на преступный путь. Сейчас она в тюрьме. Я видел ее только один раз, и никогда не забуду этого зрелища; оно является мне даже во сне. Я не хочу защищать свою дочь перед вашим величеством, не хочу пользоваться никакими привилегиями, чтобы никто не мог сказать: "Князь может навещать свою преступную дочь, он может ее защищать и с посторонней помощью спасти, а бедняк не имеет на это права!" Я также не хочу ни словом, ни взглядом действовать на судей и свидетелей. Главный мой идеал, за который я всю жизнь боролся,- это равноправие. Итак, пусть законы исполняют свое дело. Я скоро уеду из столицы и там вдали, заваливая себя работой, буду стараться сократить время, остающееся до вынесения приговора моей дочери. Когда же это свершится, ободрю ее, назову своей дочерью и возвышу душу ее до своей.

- Каждое слово твое благотворно действует на мое сердце, твое решение восхищает меня своей возвышенностью, и я ничего не мог бы в нем изменить или прибавить к нему,- взволнованно произнес король.

- Теперь мой властелин знает все. Но вот уже светает; как быстро пролетела эта неожиданно блаженная ночь. Прощайте!... Я всегда останусь вашим верным и преданным слугой. Когда обстоятельства заставляли вас считать мои действия неправильными, для меня это было всегда величайшим несчастьем. Очень часто стремления наши достигают вовсе не той цели, к которой мы стремимся. Простите же мне все во имя... моей матери!

- Ты уходишь... Я знаю, что ты покидаешь меня навеки! - произнес король с таким сильным волнением, что Эбергард был тронут до глубины души.

- У вас еще остается от меня залог... залог горя и страданий,- проговорил он тихо.

- Твое дитя... но ведь ты сказал мне прости...

- Я еще вернусь!

- Так возьми же с собой лучшее и священнейшее из всего, что я имею,- портрет твоей матери,- сказал король и передал его в руки растроганного Эбергарда.- Я отдаю тебе мою самую большую драгоценность.

- Благодарю вас, ваше величество!

- Теперь скажи - между нами не осталось никакой тени, никакая пропасть не разделяет нас более?

- Эта ночь все сгладила. Прощайте!

Эбергард с портретом в руках низко поклонился. Король дружески помахал ему рукой и долго смотрел вслед.

Когда князь Монте-Веро скрылся, король в сильном волнении продолжал еще долго ходить взад и вперед по залу.

Той же ночью, на исходе ее, он написал указы об изгнании барона фон Шлеве, игуменьи монастыря Гейлигштейн и об удалении министров. И только когда уже рассвело, уступая просьбе своего верного слуги, он прилег отдохнуть.

Когда Эбергард вернулся к себе во дворец, то, не чувствуя ни малейшей усталости, прочел все письма, полученные в его отсутствие, и утвердил разные решения, отложенные во время его заключения. Мартин, сильно беспокоившийся о своем дорогом господине, плакал от радости, увидев его снова, а Сандок опустился на колени и стал целовать платье Эбергарда.

Князь Монте-Веро ласково поздоровался с ними. Затем он поставил на письменный стол портрет своей прекрасной матери, чтобы постоянно иметь его перед глазами, и прочел документ, открывший ему тайну его рождения.

Эбергард решил ехать в Париж, где у него было несколько важных дел, и предполагал остаться там до решения суда по делу его дочери. По крайней мере, выяснится, действительно ли она стала преступницей по вине своей матери, негодяйки и развратницы, или же это месть Леоны и Шлеве, безвинно заключивших ее в тюрьму. Эбергард знал теперь, что от игуменьи Леоны и барона Шлеве можно всего ожидать.

В один из последующих дней Эбергард, в сопровождении негра, всегда сильно горевавшего, если господин не брал его с собой, отправился в замок принцессы Шарлотты, чтобы проститься с ней; он должен был исполнить этот долг до своего отъезда.

Шарлотта тотчас же узнала об освобождении Эбергарда и о возобновлении его дружбы с королем. Изгнание барона и игуменьи произвело много шуму при дворе, но у принцессы вызвало радостное одобрение.

Обновление ненавистного народу министерства обрадовало беспокойные умы, и вполне понятно, все эти значительные события приписывались человеку, постоянно помогавшему бедному народу.

Он расширил свои фабрики в Германии и предоставил работу бесчисленному множеству бедных людей. Кроме того он имел счастье видеть, что новое министерство заботилось более всего о том, чтобы обеспечить беднякам кусок хлеба, и с этой целью предприняло большое строительство и стало прокладывать железные дороги.

Когда принцессе доложили, что князь Монте-Веро стоит в передней и просит его принять, ею овладело полурадостное, полугорестное чувство: она предвидела неизбежность чего-то рокового и чувствовала, что ей предстоит тяжелое испытание.

Шарлотта приказала просить князя и велела своим статс-дамам удалиться в ее будуар; затем она с бьющимся сердцем вошла в залу, навстречу Эбергарду. В покоях Шарлотты царствовала безупречная простота, ее благородный вкус не допускал никаких излишеств. Кресла не разукрашены позолотой, а лишь обиты темным бархатом, столы сделаны из темного резного дерева, на стенах несколько живописных пейзажей. Повсюду чувствовались комфорт и уют.

Принцесса с легкой краской на лице пошла навстречу князю и подала ему руку, как долгожданному другу; Эбергард поднес ее к губам и, садясь на стул, сказал:

- Ваше высочество, я пришел проститься с вами и перед отъездом хотел бы обратиться к вам с нижайшей просьбой.

- Вы удивляете меня, князь. Я слышала, что ваши враги получили по заслугам за свои злодеяния, почему же вы удаляетесь?

- Долг призывает меня, ваше высочество, да и после всего, что я пережил, мне пора вернуться на свою родину.

- В Монте-Веро? - спросила Шарлотта.

- Точно так, ваше высочество; я отправлюсь в Монте-Веро после того, как окончу несколько дел, пока что удерживающих меня здесь.

- Эбергард, вы говорите со мной, как с чужой; но ведь однажды вы назвали меня по имени, а не холодным титулом "ваше высочество"; вы хотите забыть этот случай?

- О нет, Шарлотта, я этого не желаю. Вы всегда относились к Эбергарду Монте-Веро с чувством самой искренней дружбы, и потому просьба моя, в которой, я надеюсь, вы мне не откажете, состоит в том, чтобы вы простили мне все, что случилось с вами из-за меня. Грустно, конечно, когда в свое оправдание приходится постоянно ссылаться на несовершенство человеческой природы, но что поделаешь? Каждое новое испытание, каждый новый удар судьбы неумолимо заставляет нас ощущать свое несовершенство. Говорю это вам потому, что испытываю к вам безграничное доверие и могу признаться, что подле вас я как никогда остро чувствую пустоту своего существования...

- Пустоту своего существования, когда тысячи людей, которых вы обеспечили работой, счастливы вами и молятся за вас?

- Вы правы, Шарлотта, подобное сознание весьма утешительно. Но я говорю о другом - о счастье иметь семью! Около вас я со всей остротой могу понять, чего мне не достает и чего я навеки лишен.

- Когда в звездном зале вашего дворца вы шепнули мне: "Я не должен более любить", слова эти были для меня загадкой, теперь же я понимаю, что вы имели в виду, теперь я все знаю. Есть люди, рожденные друг для друга, люди, стремящиеся принадлежать друг другу, и все-таки их навеки разделяет злая судьба. О, как тяжел жребий этих людей!

Принцесса горестно вздохнула.

- Вы правы, Шарлотта,- сказал Эбергард,- но эти люди ищут утешение и усладу в том, что они любимы. В разлуке, разделенные огромными пространствами, они все-таки принадлежат друг другу, и соединяет их возвышенное и прекрасное сознание того, что никто не может похитить у них эту любовь.

- Расставаясь со мной, вы хотите оставить мне утешение; я это чувствую, Эбергард.

- Это не пустое утешение, Шарлотта; я не произношу слов, не имеющих значения.

- Вы действительно меня любите, Эбергард?

- Я вас люблю без эгоистичного желания обладать вами; я люблю вас, как святую, Богом поставленную на моей дороге, чтобы оказать мне благодеяние.

- И это все? И вы уходите?

- Нам запрещено желать большего и обладать большим, Шарлотта; будем же и этим довольны.

- Как тяжело отказываться от любви, наполняющей всю душу!

- Я прочувствовал справедливость ваших слов, Шарлотта, но небо особенно щедро вознаграждает тех, кто может вынести такое испытание.

- Так прощайте, Эбергард! И возьмите мое сердце с собой,- проговорила принцесса в сильном волнении.

Князь Монте-Веро изо всех сил старался подавить в себе пылкие чувства к прекрасной и благородной девушке. Дать им волю означало бы продлить муки расставания. Он, преклонявший голову только во время молитвы, опустился на колени, взял руку Шарлотты в свою и сказал:

- Если бы вы мне принадлежали, жизнь моя была бы так же светла и великолепна, как теперь она одинока и несчастна, несмотря на все мои богатства и почести. Прощайте, Шарлотта, я уезжаю. Вы же будете вечно как добрый гений предо мною, и в каждой моей молитве я буду вспоминать вас и благословлять за то, что вы отдали мне свое сердце.

Эбергард встал; он все еще держал Шарлотту за руку; принцесса отвернулась... она плакала.

- Есть у меня к вам еще одна просьба, и я надеюсь, что вы не истолкуете ее превратно. Княжна Ольга оказывала мне когда-то свое расположение, и последующие за тем события не изгладили этого из моей памяти. Окажите вашему другу еще одну услугу и поблагодарите княжну Ольгу за оказанную мне когда-то милость. А теперь, Шарлотта, нам пора расстаться.

- Вы уходите, Эбергард... Мы никогда более не увидимся,- произнесла принцесса с рыданием, невольно вырвавшимся у нее из груди.

- Смотрите в тихие, светлые ночи на месяц и блестящие звезды; как бы мы ни были отдалены друг от друга, там встретятся наши взоры.

- Что же, прощайте, Эбергард! Примите этот поцелуй, мой первый поцелуй мужчине; пусть он будет печатью той гробницы, где мы схоронили свое прошлое. Вы уезжаете... Принося пользу людям, вы достигнете цели своей жизни, я же буду стараться без обиды и ропота влачить в монастыре свою неудавшуюся жизнь. Место игуменьи Гейлигштейна свободно, и я решилась там постричься.

- Вспоминайте и мое имя в молитвах! - сказал Эбергард и поцеловал принцессу.- Вы многое можете изменить и улучшить в монастыре. Да хранит вас Господь!

Князь Монте-Веро простился в последний раз с принцессой Шарлоттой, в последний раз улыбнулась она ему сквозь слезы, и улыбка эта светила так, как заходящее солнце освещает могилы: еще один луч озарил прошлое, и наступила ночь, темная и непроглядная ночь...

Когда Эбергард вышел из комнаты, Шарлотта опустилась на диван и закрыла руками лицо, орошенное слезами. Она несказанно страдала.

Не может быть испытания тяжелее того, когда женское сердце, в первый раз полюбив, в первый раз почувствовав всю силу страсти, должно затем отказаться от этой любви. Жизнь тогда погибает, солнце утрачивает свой блеск, цветы - свои краски и аромат...

Спустя несколько дней Шарлотта просила у короля Позволения постричься в монахини; король знал причину этого желания, уважал ее и потому дал согласие.

Шарлотта поступила на место изгнанной Леоны и в самом деле сделалась благочестивой служительницей Богу и возвышенным примером для прочих монахинь в Гейлигштейне.

В тот же день, перед самым отъездом, Эбергард получил известие, что могильщик при церкви святого Павла Самуил Барцель тяжело белен и перед смертью желает с ним переговорить.

Он вспомнил немого мальчика, которому спас жизнь, и тотчас же отправился в маленький домик при кладбище, где старая Урсула встретила его с выражением глубокого отчаяния.

- Он умирает! Он умирает! - кричала она, разводя руками.- Как же теперь быть? Я всю жизнь провела здесь около него, а теперь должна идти по миру.

- Вы беспокоите больного своими громкими жалобами,- сказал ей Эбергард.- Утешьтесь: где будет маленький немой, там и вы найдете себе убежище.

- О высокоблагородный господин! - воскликнула старуха.- Сам Господь послал вас. И раз уж вы приняли участие в судьбе Иоганна, то я буду беречь его как зеницу ока.

- Да, мальчик нуждается в заботе,- отвечал Эбергард и подошел к убогой постели человека, постоянно имевшего дело только с мертвыми; в своей жизни могильщик был неприветлив, а теперь сам он был близок к смерти.

Однако он еще узнал князя и тоже попросил его сжалиться над немым мальчиком, так как его некому больше поручить. Эбергард пообещал взять ребенка с собой и воспитать его. Старый Самуил Барцель удовлетворенно кивнул и вскоре спокойно отошел. Проводив его в последний путь, князь вместе с Урсулой и мальчиком вернулся к себе во дворец.

Он приказал, чтобы маленького немого окружили всевозможной заботой и вниманием и радовался, когда ребенок, завидев его, с улыбкой протягивал к нему ручонки. Старая Урсула не отходила от него ни на шаг, и мальчик с каждым днем становился все крепче.

Когда князь окончательно уехал из столицы, чтобы вдали ожидать решения участи Маргариты, он взял с собой Иоганна и всех своих слуг.

Невиновность оскорбленной молодой женщины подтвердилась таким блестящим образом, что даже судьи не могли не выразить, ей своего горячего участия. Но что могло вознаградить Маргариту за целый год, безвинно проведенный в тюрьме?

Король приказал тотчас же сообщить ему результаты следствия и судебного разбирательства - он хотел помиловать несчастную и отослать к отцу. Маргарита, конечно, этого не знала, но об отце она уже получила от смотрителя первое известие, пока что отрывочное и неопределенное, но обнадеживающее.

И все же, несмотря на то, что ее полностью оправдали и выпустили на свободу, отчаяние и стыд овладели ею, и она не могла даже поднять глаз на прохожих. Ей казалось, что люди указывают на нее пальцами и все еще считают ее виновной.

Более всего тяготило ее воспоминание о том страшном часе, когда она, полусумасшедшая, оставила своих детей и затем, одумавшись, нашла только одного из них, которого тоже должна была отдать в воспитательный дом.

Ничего удивительного, что под тяжестью этих страданий несчастная Маргарита приняла решение лишить себя жизни. Кто осудит ее за то, что, исполненная отчаяния, она желала смерти? Она не видела перед собой ни одной светлой путеводной звездочки, будущность ее была погружена в мрачную непроницаемую бесконечную ночь.

Нетвердыми шагами покинула она судилище и шла по улицам, пока не оставила позади город и не достигла широких полей. Никто не обращал на нее внимания, никто не мог подозревать ее намерения. Она бежала через поля, пока не увидела лес, а за ним реку; в ее волнах она хотела найти покой и освобождение; она надеялась, что Бог ее простит, если она еще раз обратится к нему с горячей молитвой и откроет ему свою душу; простит ее за то, что она беспомощна, покинута всеми, что нет ей более ни исхода, ни надежды. Последний человек, пришедший ей на помощь, благородный Вальтер, давно умер; принц еще не вернулся; что же ей было делать, когда она все еще страшилась преследований ужасной женщины, на что было решиться, кроме смерти?

- Покоя! Только покоя! - говорила она себе, торопливо идя по лесу.- Что еще нужно на земле мне, покинутой и отвергнутой, преследуемой и обесчещенной? Только там, в волнах, на дне, найду я покой и мир! Там, в глубине реки, тихо и прохладно! Волны бегут и плещут, а синее небо, отражаясь в них, зовет и манит меня...

Маргариту окружала свежая весенняя зелень леса, у ног цвели во мху белые и голубые цветы; птицы, радуясь весне, пели громко и весело, а в сердце теснились мрачные думы - ей стало невыносимо тяжело.

Когда Маргарита опустилась на колени у самого берега реки и, молясь, воздела руки и возвела взор к небу, а слезы наполнили ее глаза, к ней подошла старая сгорбленная женщина. Маргарита не заметила ее и продолжала молиться.

Лицо этой старухи было такое широкое и грубое, что ее скорее можно было принять за мужчину. Она держала в руках платок с собранными ею травами. Остановившись возле молящейся, она с удивлением смотрела на нее. То была старуха, известная в столице под именем Дикарки. Каждый торговый день она являлась на рынок и продавала целебные травы. Хижина ее находилась неподалеку в лесу. Старухе никто не чинил помех вести свободную жизнь, потому что привилегия эта якобы досталась ей от самого короля.

Рассказывали, что однажды старый король, ныне давно уже покойный, заблудился на охоте, а она вывела его на дорогу и напоила водой из лесного родника. В благодарность за услугу король разрешил ей построить в лесу хижину. С тех пор Дикарка жила там и постепенно сделалась опытной травницей. Уверяли, что она не только знает целебные свойства растений, но даже умеет колдовать.

Когда старуха узнала, что Маргарита несчастна, она сжалилась над ней и пригласила ее к себе в хижину, несмотря на то, что вообще-то не отличалась особой чувствительностью.

Молодая женщина понравилась ей, а когда Дикарка узнала, что у Маргариты нет на свете ни одной близкой души, то охотно стала разделять с ней не только хлеб, но и свой убогий кров.

Но не столько доброта старухи подействовала на Маргариту, сколько мысль о ребенке: его она должна была обязательно найти, для него жить - ведь ради этого Бог спас ее в ту минуту, когда она хотела лишить себя жизни.

Она стала помогать старухе собирать и сортировать травы, отыскивать коренья и ягоды, и в тишине лесного уединения, среди природы, к ней возвратились душевные силы и мужество; лицо ее по временам даже озарялось улыбкой.

Маргарита прожила четыре года в хижине старой Дикарки и всегда оставалась в лесу, когда старуха отправлялась на рынок.

Любящие Маргариту люди, со всевозможным старанием искавшие ее повсюду, потеряли уже всякую надежду отыскать ее, решив, что молодой женщины уже нет в живых.

Эбергард был в Париже; но в столице Германии все же оставались его многочисленные поверенные, не щадившие трудов, чтобы напасть на след Маргариты.

Однажды Дикарка заболела, и, когда кончились все запасы, Маргарита поневоле вынуждена была вместе старухи ходить на рынок.

Казалось, благословение неба сопутствовало ей повсюду; она постоянно приносила домой больше денег, чем удавалось добыть старухе, притом так успешно отыскивала травы, что находила еще время ухаживать за больной.

Но однажды Дикарка напрасно прождала Маргариту. Уйдя рано утром в город на рынок, она вечером не вернулась в лесную хижину. На площади, где Маргарита продавала травы, ее увидел и узнал поверенный Леоны. Беглый каторжник явился в Париж, чтобы отомстить Эбергарду.

Рыжий Эде крадучись стал следить за Маргаритой, не выпуская ее из виду, и когда она вечером пустилась в обратный путь, он пошел за ней, чтобы за городом, среди пустынных полей, захватить ее силой, как прежде пытался заманить хитростью. Леона снабдила его деньгами так щедро, что он мог употребить все средства, какие счел нужными, и на первых порах спрятал Маргариту в надежном месте, а затем, выбрав удобный момент, отвез ее экстренным поездом в Париж.

Когда бедная Маргарита начинала кричать, прося у прохожих помощи, он говорил, что это его сестра, впавшая, к несчастью, в безумие; прохожие верили ему, а девушка до того ослабла, что полностью подчинилась его власти. Рыжий Эде написал графине Понинской, что желает видеть ее в Шато-Руж, затем отвез дочь Эбергарда в монастырь на улицу Святого Антония и велел заключить несчастную в отдельную келью, где она должна была томиться в тоске и лишениях.

Никто не слушал ни ее жалоб, ни просьб; Леона позаботилась о том, чтобы Маргариту считали недееспособной. В недалеком будущем ее должны были постричь в монахини.

Так как императрица французов была испанкой и строго придерживалась обычаев своей родины, то и во Франции воздвигалось множество монастырей, и ордена их были весьма сильны и совершенно независимы в своем управлении. Светские власти не смели не только вмешиваться в их дела, но даже проникать на их территорию. Таким образом, монастырь оказался не только отличным убежищем для Фукса и Эде, но и надежной тюрьмой для Маргариты. Леона и барон могли теперь совершенно спокойно приниматься за другие свои дела.

VI. В ЛАБИРИНТЕ ЛЮБВИ

Графиня Понинская приобрела себе близ Булонского леса волшебный дворец. Вскоре после переезда туда Леона получила от Рыжего Эде еще одно давно желанное известие.

Находясь в далекой столице, он узнал, что однажды утром нищую графиню нашли мертвой в Вильдпарке. Она попросту замерзла - зима выдалась на редкость холодной.

Леона очень обрадовалась этому известию; она избавилась, наконец, от своей матери, чьи разоблачения могли бы оказаться чрезвычайно опасны для высокопоставленной графини.

Старая нищая графиня была самой отвратительной фигурой из всего отребья столицы. Она обладала железным здоровьем и потому, не имея крова, могла сносить непогоду и холода; единственное наслаждение она находила в водке, а ведь прежде любила лишь редкие и дорогие вина.

Но в одну из холодных ночей этой зимы и она не нашла достаточной защиты в сухих листьях и снегу и во сне замерзла. Когда утром нашли ее, она казалась спящей.

Графиню-нищую положили в простой деревянный гроб и отвезли на кладбище для бедных.

А все еще прекрасная Леона дьявольской улыбкой завлекала счастливых посетителей ее дворца в объятия порока и греха.

Этот контраст в жизни матери и дочери сам по себе поистине ужасен!

Теперь направимся и мы по дороге к Булонскому лесу, к волшебному дворцу гостеприимной графини. Дорога оживлена множеством изящных экипажей и знатных всадников. По обеим сторонам ее тянутся загородные дома, окруженные прекрасными садами, - владения богачей и аристократов. Здесь соединено все, что может создать природа, архитектура и садоводство.

В Булонский лес съезжались сливки парижского общества - подышать весенним воздухом, повидаться друг с другом, щегольнуть изысканными туалетами.

Но более всего привлекала внимание прекрасная вилла, принадлежавшая прежде герцогине Ангулем, старой и чудаковатой женщине, соединившей в своем дворце все, что нужно для комфорта, и все, что может поразить своим великолепием; затем, за слабостью здоровья, она вынуждена была уехать в Ниццу и поручила своим управляющим продать этот дворец за любую цену, так как не намеревалась, возвращаться в Париж. Случай этот как нельзя более подходил для Леоны. Она приобрела этот дворец через посредничество услужливого и ловкого Шлеве. Подобно ей, вернувшись из своего изгнания, он выбрал местом жительства Париж и приобрел виллу герцогини по очень недорогой цене. Затем отделал ее в соответствии со вскусом графини и превратил в некий волшебный дворец, который, увидев однажды, уже невозможно было забыть.

От внешнего мира эту волшебную виллу отделяли золоченые ворота, по обеим сторонам которых сидели мраморные львы, из пастей их били освежающие воздух фонтаны.

За воротами простирался парк; там, посредине круглой лужайки, устланной дерном и окруженной причудливо разбросанными каменными глыбами, живописная группа мраморных дельфинов резвилась вокруг фонтанов, играющих на солнце золотыми брызгами.

Далее в тени старых лип и платанов возвышался дворец с колоннами и балконами, заключающий в себе залы и небольшие покои всевозможных видов. Там были зал в стиле Людовика XIV, покой в стиле Мэнтенона, ротонда "а ля Людовик XV" и целый ряд комнат, отделанных во вкусе уже постаревшей, а некогда могущественной маркизы де Помпадур.

Графиня Понинская обладала незаурядным талантом или, скорее, дьявольской способностью будоражить умы и сердца.

Она придумала живые картины на движущейся сцене, до сих пор чарующие зрителей; затем стала изобретать новые средства для того, чтобы обратить пение и танцы в развратные наслаждения. Поэтому самым красивым помещением дворца был концертный зал, где исполнялись балеты и давались представления; своим великолепием и роскошью убранства он походил на покои какого-нибудь падишаха.

Посредине зала находилась круглая сцена, со всех сторон завешенная зелеными драпри. По стенам зала, а он тоже был круглым, красовалось множество мраморных нимф. Их разделяли колонны, увитые растениями. Зал освещался разноцветными лампами, восхитительные картины украшали потолок. Амуры в самых грациозных и красивых позах выглядывали из листвы вьющихся растений, приглашали в укромные ниши вдоль стен, обставленные удобными мягкими креслами и диванами.

Гипсовые золоченые баядерки и обнаженные мужские и женские фигуры с канделябрами в руках украшали хоры, простиравшиеся над нишами вокруг всего зала. На этих хорах помещался с одной стороны оркестр, а с другой - целый полк лакеев, готовых по первому же звонку тотчас спуститься в ниши. Зеленые пальмы, на редкость хорошо выращенные и достигавшие своими верхушками хоры, возвышались над статуями, и эти роскошные экзотические деревья придавали концертному залу колоритный отпечаток южных стран. С потолка свешивалась огромная люстра, в случае необходимости заливающая зал морем света. Большие зеркальные двери вели на террасу, обсаженную темной и густой зеленью; с этой террасы широкие каменные ступени уводили в парк.

Освещение обширного парка устроено было исключительно удачно. В кустах и на ветвях деревьев висели разноцветные шары. Большие жирандоли из зелени и гирлянд украшали площадки, а крупные цветные лампионы, спрятанные в листве, освещали аллеи. То здесь, то там сияли фантастически устроенные из мелких огоньков клумбы, и казалось, будто мириады светлячков слетелись в одно место по приказанию какой-нибудь волшебницы. В довершение всего иногда еще и луна вносила свою лепту и серебрила пенистые потоки искусственного водопада, блестящие брызги которого, подобные алмазам, разносились в воздухе.

Одним словом, вилла эта была полна таких чудес, так поражала воображение, что самое избранное общество Парижа почитало за счастье попасть во дворец знатных иностранцев, планов и намерений которых никто не знал, а гостеприимство поражало воображение Однако прекрасная графиня была разборчива на приглашения, так что вначале к ней получили доступ только лишь аристократы из высшего общества; прочие же сластолюбцы вынуждены были довольствоваться тем, что по указаниям графини в Шато-Руж претворяли в жизнь ее нововведения, имеющие блистательный успех. Но постоянное стремление к еще большим успехам заставило Леону увеличить число посетителей ее дворца, пока она не достигла, наконец, той высоты, которой домогалась: она приобрела возможность властвовать над людьми силою греха. Не раз она размышляла об этом при виде того, как очарованные мужчины, подобно жалким рабам, преклоняли колена перед ее танцовщицами. Оставаясь незамеченной, сама она могла видеть все, что пожелает, так как позади каждой ниши находилось небольшое пространство, укрывшись в котором, можно было через скрытое отверстие тайно следить за тем, что происходит внутри. Она злорадно смеялась, видя, как яд, приготовленный ею, действует и распространяется; дьявольское торжество озаряло тогда черты ее холодного, как мрамор, лица.

Через несколько недель после бала в Шато-Руж, на котором мы присутствовали, прекрасным весенним вечером, когда гуляющий в Булонском лесу люд стал понемногу убывать, с наступлением сумерек в замке графини Понинской собралось странное общество. Какие-то фигуры то поодиночке, то попарно входили во дворец, по-видимому, хорошо им знакомый. То были обитатели монастыря кармелитов на улице Святого Антония. Леона пообещала, что этим вечером предоставит дворец в полное их распоряжение, посторонних не будет, и они, отрекшиеся, к своему несчастию, от мирских радостей, смогут хотя бы ненадолго окунуться в житейские удовольствия. Игумен снисходительно закрыл глаза на то, как благочестивые братья один за другим торопливо покидали монастырь, чтобы последовать приглашению бывшей игуменьи. Он закрыл глаза, быть может, потому, что и сам, столь воздержанный ныне, наслаждался когда-то житейскими радостями, или потому, что Леона, которой он ни в чем не мог отказать, нежно попросила его об этом; она сумела выставить себя такой доброй и неэгоистичной, так хотела доставить бедным монахам невинное удовольствие! Обрадованные кармелиты спешили ко входу в парк, залитому ярким светом.

- Просто восхитительно! - говорил, высокий монах другому, ростом поменьше, но такому же худому.- Смотри, брат Жозе, как светят в ветвях фонари и как великолепна эта вода, обагренная красным светом.

- Ты прав, брат Эразм, графиня сумела создать поистине волшебную обстановку.

- Теперь ты не жалеешь, что принял ее приглашение? Ты ведь только сегодня вернулся из путешествия, вероятно, утомительного.

- Служба достойным отцам инквизиции не может быть утомительной, благочестивый брат,- отвечал Жозе.

- Воистину так, и я одобряю твое рвение,- произнес брат Эразм.

Леона принимала своих гостей в зале. На ней было тяжелое желтое атласное платье и богатая кружевная накидка.

Рядом с ней стоял барон Шлеве. Лицо его осунулось и потемнело. Лишившись своего высокого положения, он проводил бессонные ночи, обдумывая планы мести князю Монте-Веро, в котором видел главную причину постигших его несчастий.

Исход своей тоске и тягостным мыслям он искал в лабиринте любви, окружавшем его прелестную союзницу. Барон теперь ежедневно бывал у графини и находил все больше удовольствия в ее обществе.

Тем временем благочестивые братья-кармелиты уже собрались в большом круглом зале. Они откинули свои капюшоны, и на лицах их явственно читалась готовность участвовать в светских развлечениях, которые вряд ли понравились бы Франциску и прочим святым. Гладко выбритые головы монахов являли собой такой странный и смешной вид, что графиня с улыбкой обратила на них внимание барона. Затем она и Шлеве удалились в одну из ниш, предоставив благочестивых братьев самим себе.

Вдоволь налюбовавшись великолепным убранством залы, братья все чаще стали поглядывать на сцену, пока что задернутую занавесом. Но вот зеленый бархат дрогнул и пополз вверх, и нетерпеливым взорам открылась дивная картина: группы полуобнаженных девушек представляли четыре времени года. Они были до того восхитительны, эти юные грации, что на лицах всех присутствующих появилось одно общее выражение - открытое чувственное восхищение пластикой и совершенством прекрасных женских форм. Занавес опустился, зазвучала великолепная музыка. В антракте лакеи разносили тонкие вина и шампанское.

Гости подошли ближе к сцене. Вновь взвился занавес, и десять очаровательных танцовщиц исполнили балет, при этом туфельки на их стройненьких ножках чуть не задевали носы увлеченных зрителей, с бокалами в руках теснившихся у самой сцены. Общий восторг нарастал с каждой минутой.

Танцовщицы перешли в зал и под звуки музыки стали кружиться перед благочестивыми братьями и заигрывать с ними так лукаво и кокетливо, что вовсе вскружили им головы. Восхищенные монахи забыли про свои рясы, отринули мысли о суетности всего земного, о греховности плотских утех и, обхватив гибкие талии обворожительных женщин, закружились в веселом танце.

Коричневые рясы рядом с короткими до предела юбочками представляли презабавное зрелище, вполне удовлетворившее графиню Леону Понинскую и давшее подтверждение тому, что и благочестивые братья не могут устоять перед чарами юных дев.

Монахи,.возжаждавшие любви, последовали за прекрасными танцовщицами в ниши, шампанское полилось рекой, и вскоре святые отцы стояли уже на коленях перед своими избранницами и, осыпая поцелуями их прелести, предавались блаженству, которое может дать лишь упоение женской красотой.

Некоторые даже предпочли отправиться в парк и там искали уединение в темных беседках.

Сияла луна, в воздухе витал тонкий весенний запах свежей зелени, соловьи распевали в парке, прекрасные танцовщицы смеялись и шутили, и благочестивые братья все больше и больше забывали свои священные узы и обеты; Леона была права, уверяя, что монахи, сделавшись рабами своих страстей, подчинятся ее власти. Вместе с бароном она прогуливалась по проходу, разделявшему ряды ниш.

- Вот видите, барон, они все стали моими рабами! - шепнула она Шлеве, указывая на коленопреклоненных монахов.

Они вышли в парк, и везде встречались им влюбленные пары. Даже барон, не будучи более в состоянии оставаться безучастным зрителем этих сладострастных утех, как бы нечаянно отстал от графини и вскоре сам принял в них живое участие. Тем более что барон Шлеве, как мы уже знаем, был восторженным поклонником женской красоты.

Злорадно посмеиваясь, Леона направилась к террасе, чтобы попросить брата Эразма позвать к себе монаха из Санта-Мадре для приватной беседы. Но не успела она сделать и двух десятков шагов, как из ближайшего куста выбрался монах. Вероятно, он подслушивал и подглядывал за какой-нибудь парочкой и находил в своем шпионстве гораздо больше удовольствия, чем самому наслаждаться любовью. Заметив графиню, он хотел скрыться, но она уже разглядела его горбатую фигуру и лицо с рыжей взъерошенной бородой, искаженное страстями, и решила, что это и есть тот самый монах.

- Позвольте, благочестивый брат,- шепнула ему Леона,- мне надо сказать вам несколько слов.

- Да благословит вас Бог, графиня, я только теперь узнал ваше лицо. Приказывайте брату Жозе все, что вам заблагорассудится.

- Я не приказываю, а прошу. Можете вы уделить мне несколько минут?

- С большим удовольствием, графиня. Здесь неподалеку имеется удобная скамья, вы соблаговолите присесть, а я буду стоя слушать вас.

- Столь утонченная любезность при вашем сане имеет двойную ценность,- заметила Леона, опускаясь на скамью.- Тем более что вы ведь связаны обетом безбрачия.

- Мы не очень строго следуем правилу, запрещающему нам вступать в связь с женщинами. Однако что же вы хотели сказать мне, графиня? Любопытно услышать, что прекраснейшая из женщин и милостивейшая повелительница будет мне приказывать... Смею ли я опуститься к вашим ногам?

- Как, вы хотите стать на колени, здесь? Но ведь трава, должно быть, сырая.

- Вы правы, шлейф вашего платья совсем мокрый. Но что мне до того, что земля сыра, если вы позволите стоять перед вами на коленях.

- Испанская кровь горяча! - с усмешкой воскликнула Леона, а Жозе опустился на колени, любуясь ее красотой.- Теперь скажите, вы отвезли в монастырь кармелитов бежавшую монахиню Франциску Суэнца?

- Да, графиня, отвез, а завтра отправлю ее в Бургос, как и было решено.

- В Бургосский монастырь? Хорошо... Не можете ли вы взять с собой еще одну девицу и определить туда же?

- Девицу? Не та ли это молоденькая и прелестная немочка, которую я сегодня видел в монастыре на улице Святого Антония?

- Как верно вы отгадали, благочестивый брат... Я заплатила бы за эту услугу десять тысяч франков.

- Вы шутите, графиня?

- Я имела в виду только путевые расходы. Если этого мало, я могу дать больше.

- Напротив, графиня, слишком много! Я счастлив, что могу быть вам чем-то полезен. Но есть ли при ней какие-нибудь бумаги или, по крайней мере, знаете ли вы ее имя? Необходимо соблюсти ряд формальностей.

- Девицу зовут Маргарита. Она пока еще не пострижена, и ей надо прежде всего найти спокойное убежище; она больна, и если ее лихорадочное состояние усилится еще больше, тогда, возможно, дни ее сочтены.

- Вы хотите сказать...

- Она несчастная сирота, и смерть была бы для нее высшим благом.

- В Бургосском монастыре очень спокойно и тихо.

- Несмотря на это, я не думаю, что девица может выздороветь, а ее страдания меня беспокоят.

- Вы, как всегда, полны сострадания, графиня! Я отправлю в монастырь обеих, затем уеду в Мадрид, но немочку не выпушу из поля зрения. Думаю, что через год я смогу подать вам добрую весть.

- Однако как хорошо вы меня понимаете, благочестивый брат,- шепнула ему графиня с очаровательным выражением благодарности и одобрения.- Итак, я могу рассчитывать на ваше обещание?

- Завтра же этих двух девиц здесь не будет, а через четыре дня я доставлю их в Бургосский монастырь.

- Чем мне выразить вам свою благодарность?

- Вы меня смущаете, графиня! Я и так уже вам многим обязан за ваше щедрое гостеприимство,- промолвил Жозе и проводил графиню на террасу.

Монахи, упоенные любовью, наслаждались до рассвета, затем один за другим крадучись возвратились в монастырь.

Посмотрим теперь, что происходило во дворце через несколько месяцев после нашего рассказа, и лишний раз убедимся, как Леона умела увеселять свет и вводить всех в искушение и грех.

Наступала осень. Роскошные вьющиеся растения на деревьях парка, на террасе и колоннах дворца начали принимать темно-красный цвет, красиво сочетающийся с зеленью листвы. Поздние цветы еще цвели на клумбах, а на розовых кустах благоухали последние темные розы. В парке веяло живительной прохладой, после летней жары делающей осень столь желанной. При наступлении вечера пауки на своих тонких серебристых нитях качались от ветра на деревьях, а сосны и ели роняли наземь смолистые шишки.

Дворец Леоны казался еще красивее прежнего и все так же привлекал к себе гостей. Едва наступал вечер и луна сквозь ветви деревьев серебрила стены дворца и аллеи парка своим магическим светом, к воротам съезжались экипажи один великолепнее другого, с гербами не только графов и маркизов, но даже герцогов и принцев. Ангулемский дворец был одним из самых модных мест Парижа, и не иметь в него доступа считалось между знатью большим унижением.

В этот вечер гостей графини ожидали какие-то новые удовольствия и сюрпризы, впоследствии обычно распространявшиеся по всей Европе, примером чему могут служить придуманные ею живые картины.

Следуя правилу показывать сперва то, что похуже, Леона начала с балета, исполненного, тем не менее, великолепно.

Незадолго до этого Леона проезжала через одно из предместий и обратила внимание на некую бедную девушку, певшую на улице народные песни, но так мило и искусно и таким приятным голоском, что графиня тотчас же решила взять ее к себе. Леона остановила экипаж и, подозвав певичку, предложила поехать с ней и петь в залах ее дворца.

Девушку звали Тереза, было ей не больше шестнадцати лет, но убогость ее наряда не могла скрыть ни изящной фигурки, ни тонкого неуловимого кокетства, изобличавшего в ней истую парижанку. Тереза охотно приняла предложение знатной дамы, словно бы внутренний голос шепнул ей, что от этого зависит все ее будущее.

Леона же нашла в девушке неоценимое сокровище: у других исполнительниц народных песен не было ни хорошего голоса, ни грации, а в Терезе соединялось и то и другое. Когда она привела в порядок свой внешний вид и начала петь то грустные, то веселые песни с необычайным чувством и грациозными телодвижениями, Леона поняла, что можно ожидать грандиозного успеха юной певицы.

Кончился балет. На сцене появилась Тереза в коротеньком голубом шелковом платье, которое ей необычайно шло, и затянула одну из своих песен. Голосок ее звучал так чисто и нежно, движения были полны такого врожденного изящества, что рукоплесканиям и одобрительным возгласам не было конца. Леона наблюдала, какое впечатление произвело на публику, состоявшую из высшей знати, это неожиданное выступление, и должна была сознаться, что успех превзошел все ее ожидания.

Через несколько лет Тереза сделалась звездой первой величины. Тысячи исполнительниц народных песен пытались подражать ее голосу и манерам, но никто из них и близко не мог сравниться с Терезой - прелестной маленькой кокеткой, которую открыла для парижской публики Леона Понинская.

Вскоре директор Альказара в Париже пригласил ее на огромное жалованье к себе, и в залах его, посещаемых только знатью, стали появляться даже переодетые принцессы и графини. Рассказывают, что принцесса Меттерних, услышав пение Терезы, пришла в такой восторг, что предложила ей петь в своих салонах, за каждый вечер платила певице тысячу франков и даже брала у нее уроки. Когда двор, перебравшись в Компьень, начал предаваться различным невинным развлечениям, в духе пастушеских пасторалей, эксцентричная принцесса не замедлила пропеть несколько романсов, подражая Терезе не только голосом, но и нарядом, чем вызвала всеобщее громогласное одобрение.

Леона не ошиблась в своем расчете: она знала, что Тереза послужит ее целям, потому что кроме голоса вся ее фигурка, все формы были настолько соблазнительны, что каждый мужчина смотрел на нее с вожделением.

Но мы отвлеклись и забежали вперед. После того как Тереза пропела несколько песенок, на сцену вышли восемь пар танцовщиц, одетых в испанские наряды, и начали танцевать фламенко. Короткие платьица не скрывали стройных ножек в розовых трико и сапожках из красного атласа; маленькие ручки в белых перчатках держали кастаньеты, которыми они щелкали в такт дикой и громкой музыке. Затем появились девушки в старинных испанских костюмах. Шелковые накидки, обшитые галунами, грациозные шапочки, коротенькие, до колен, панталончики с бантиками и белые шелковые прозрачные чулки - право же, восхитительный наряд!

Под громкую ритмичную музыку они стали исполнять танец, какого никто из зрителей никогда еще не видел. Своей страстностью, дикой распущенностью и в высшей степени свободными телодвижениями он превосходил все испанские и португальские танцы. Глаза присутствующих не могли оторваться от танцовщиц, с таким умением они демонстрировали свои прелести. То был канкан, самый настоящий канкан, развратный танец, очередное дьявольское изобретение графини. И исполнен он впервые в Ангулемском дворце.

После этого танца герцоги, маркизы, лорды, бароны - словом, все присутствующие, одержимые страстью, подхватили веселых танцовщиц под руки и повлекли их в ниши и укромные беседки в парке. Графиня радовалась, видя очередной успех своей новой затеи, и все же чело ее иногда омрачалось.

- Все, все они рабы своей страсти,- восклицала она,- все они рабы греха. Один только мне противится, один он не похож на них!

Она имела в виду Эбергарда, честного благородного человека, которого она ненавидела еще больше за то, что чувствовала его высокое нравственное превосходство над собой. С Маргаритой дело было улажено, Жозе в точности исполнил все приказания графини. Теперь оставалось только покончить с князем Монте-Веро.

Леона прогуливалась по террасе и увидела троих мужчин, которые шли к ней. Это были барон Шлеве, Ренар и Эдуард. Двух последних она не сразу узнала, так тщательно и изысканно они, бывшие каторжники, были одеты и внешним видом ничем не отличались от остальных гостей.

Они о чем-то оживленно беседовали, но, подойдя ближе, умолкли. Эдуард остался в парке, а Шлеве и Ренар-Фукс поднялись на террасу.

- Милостивая сударыня,- обратился к ней Шлеве,- позвольте представить вам непримиримого врага человека, который живет на улице Риволи в своем великолепном особняке.

- Мы давно уже знаем об этой вражде, барон,- с улыбкой ответила Леона.

- Прекрасная монахиня, милостивая игуменья! - кланяясь, прошептал Фукс. Он давно уже догадался, что графиня Леона Понинская и таинственная незнакомка, содействовавшая его смелым планам,- одно и то же лицо.

- Господин Ренар только что уверял меня, что не будет спокоен, пока не отомстит за свое пребывание в Тулоне,- сказал Шлеве.

- И господин барон одним только словом указал мне средство - гениально простое именно тем, что находится под рукой.

- Вы хотите сказать, что только одаренные люди знают истину? - усмехнулась графиня.- Я с вами совершенно согласна.

- Через несколько дней, графиня, вы получите известие с улицы Риволи и поймете, что господина Ренара нелегко укротить! - проговорил Шлеве, сверкнув глазами, и его лицо приняло саркастическое выражение.

- Любопытно узнать, что же это будет за известие?

- Пока что это тайна, милостивая сударыня.

- В таком случае, не буду спрашивать, я ведь ужасно люблю все таинственное.

- Когда тайное станет явным, оно несомненно заслужит ваше одобрение, графиня,- сказал Фукс.

- Не сомневаюсь в этом! Однако взгляните на этот киоск. Что вы там видите?

- Три очаровательные танцовщицы соревнуются друг с другом в кокетстве.

- Они прелестны, как сирены! - восхищенно воскликнул Шлеве.

- Не хотите ли принять от них по бокалу шампанского?

- Ваше приказание, графиня, тем более приятно, что оно совпадает с нашими желаниями,- учтиво проговорил Фукс.

- А мне позвольте удалиться, я устала.

- Вы воплощение доброты, графиня,- сказал Шлеве, целуя руку Леоны.- Только и думаете, как доставить удовольствие другим, а о себе совершенно не заботитесь.

- Гостеприимство графини служит предметом удивления всего мира,- заметил Ренар-Фукс.

- Я буду рада,- томно сказала графиня,- когда из своего окошка увижу, что вы, не стесняясь, предаетесь наслаждениям. Веселитесь, господа, жизнь так коротка!

VII. НЕМОЙ И ДВОЙНИК

На улице Риволи находился особняк князя Монте-Веро. Он переехал туда со всей своей прислугой.

Снаружи особняк Эбергарда ничем не отличался от тщательно ухоженного частного дома. Высокие зеркальные окна выходили на улицу; налево был вход в особняк через стеклянную галерею, обсаженную тенистыми деревьями и вьющимися растениями; направо находились решетчатые ворота для въезда экипажей.

Особняк был двухэтажный, прислуга помещалась в отдельном доме за садом. Там же находились образцовые конюшни князя. В особняке жили кроме самого Эбергарда маленький Иоганн, старая Урсула, негр Сандок и лакей князя.

Задние строения находились под присмотром и управлением Мартина.

Внутреннее убранство особняка поражало роскошь" и великолепием: позолоченные двери, мраморные лестницы, тяжелые турецкие портьеры.

Но в особняке Эбергарда царили глубокая тишина, тоска, отчаяние и горе.

Князь Монте-Веро напрасно старался забыться в работе. Его деяния на пользу человечества не могли заглушить собственного горя, скорби отца, бесследно потерявшего свою единственную дочь.

Он видел Маргариту лишь однажды, и это краткое свидание привело его в ужас. Потом он узнал об освобождении дочери, но известие усугубило его гнев против той, которая причинила ему столько горя.

Эбергард появился в обществе только для того, чтобы найти дочь, спасти ее и предоставить ей надежное убежище в своем доме.

Но Маргарита пропала без вести! Невозможно было отыскать даже след, который мог бы указать, куда она подевалась, Некоторые утверждали, что несчастная искала смерти и, по всей вероятности, нашла ее.

Тем не менее Эбергард продолжал поиски; множество его людей обшаривали каждый уголок и расспрашивали всякого, кто мог хотя бы косвенно указать верное направление.

Пока что все было напрасно. Никто не мог сказать, где находится Маргарита, живая или мертвая, и князь Монте-Веро, окруженный богатством и роскошью, о которых мечтают и возносят молитвы к небу многие, был теперь самым несчастным человеком.

Все свои отцовские чувства он обратил на немого мальчика, которому спас однажды жизнь. Маленькому Иоганну исполнилось уже десять лет, и он быстро развивался и телесно, и умственно. Посредством выразительной мимики и письма он старался сгладить свой единственный, но страшный недостаток.

Эбергард с глубоким состраданием смотрел на мальчика, чьи светлые волосы так роскошно падали на плечи, а большие голубые глаза, умные и глубокие, глядели порой с недетской печалью, Эбергард понимал, что ребенок этот, пораженный немотой, будет вечно несчастлив.

Лучшие парижские врачи пробовали на мальчике свое искусство, но болезнь его так и осталась для них неразрешимой загадкой: все немые от рождения бывают вместе с тем и глухи, этот же был только нем.

Открытое и оживленное лицо маленького Иоганна никогда не выдавало того затаенного горя, что он испытывал, сознавая свою неполноценность.

Днем он бегал по саду, резвился, играл, а в ночной тиши предавался мечтаниям и думам; их он никому не поверял; его мучили самые разные вопросы, но никто не мог дать на них ответа.

Иоганн принадлежал к числу детей, развивающихся весьма рано.

Хотя он был нем и не всегда мог передать другим свои мысли, природа наделила его живым умом и возвышенными чувствами.

Редкие мальчики даже в пятнадцать лет бывают так развиты умственно и нравственно, как Иоганн в свои десять или одиннадцать; князь часто обращался к нему с вопросами, и его поражали всегда ясные и верные ответы мальчика, даваемые жестами или в письменном виде.

Живой нрав мальчика, проявлявшийся в нем во время игры, часто вынуждал Эбергарда наказывать его; отчаянная смелость, с которой он лазал на самые высокие деревья или катался в пруду на маленьком челноке, приводила в ужас старую Урсулу; в таких случаях она не находила лучшего средства, чем звать князя, а тот всегда умел справиться с мальчиком.

Но учебой Иоганн занимался с таким рвением, что Эбергард мог только радоваться и любоваться маленьким найденышем, по рассказам старой Урсулы, подобранным Самуилом Барцелем на кладбище однажды зимней ночью.

Георг Ф. Борн - Грешница и кающаяся. 5 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Грешница и кающаяся. 6 часть.
Она всегда рассказывала об этом с большим жаром, желая снять с себя по...

Грешница и кающаяся. 7 часть.
- Эти склонности не находят у нас почвы, мы учим детей скромности и по...