СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Анна Австрийская, или Три мушкетера королевы. 3 часть.»

"Анна Австрийская, или Три мушкетера королевы. 3 часть."

Старая ключница вышла было им навстречу, но один взгляд ее хозяина заставил ее быстро убраться.

Палач отворил одну из дверей и впустил герцога в скромную, но очень чистую комнату, затем запер за собой дверь и зажег две стоявшие на камине свечи.

- Дайте мне стул, мастер, - проговорил д'Эпернон, - я устал шагая по вашей песчаной дороге.

- Неужели вы пришли пешком, светлейший герцог? - спросил палач, предлагая гостю удобное кресло.

- Да разве мне можно было ехать, когда, повторяю вам, никто не должен даже подозревать, что я был у вас, понимаете, никто в мире.

- Вы приказывайте, господин герцог, - я исполню.

- Да, раньше так оно бывало, а что и теперь так осталось, - это вам придется доказать мне, мастер...

- Я совершенно готов к вашим услугам, светлейший герцог.

- Получили ли вы королевский указ относительно казни, которая должна произойти через три дня?

- Указа я еще не получил, но мне прислали из парламента приказание построить послезавтра вечером эшафот на Гревской площади, - отвечал Филипп Нуаре. - Я только что был в сарае и проверял доски и балки. Черная обивка уже готова, да и ремень с блоком я уже заготовил.

- А знаете ли вы, на ком вам придется в этот раз демонстрировать ваше искусство?

- Слышал я, что над вдовой маршала Кончили, которую прозвали колдуньей Парижа. Не знаю, что это за колдовство такое, только думаю, что на этот раз оно ей не поможет.

- Нет, оно спасет ее от смерти, мастер Нуаре, но только если этого захотите вы.

- Как понимать это, светлейший герцог? - спросил палач, понижая голос и устремляя на д'Эпернона свои большие темные глаза.

- Приговор, вынесенный вдове маршала, - постыдная несправедливость. Ее не могли упрекнуть ни в чем, кроме колдовства. Если бы ее сожгли, я бы молчал и был бы доволен, но такой позорящий всю Францию приговор возмущает все мои чувства, и я готов все поставить на карту, лишь бы не допустить его исполнения.

- Вы сказали, что приговор этот уже утвержден королем, - проговорил палач, задумчиво опуская голову, - теперь уже нет спасения, вы сами знаете это, господин герцог.

Лицо герцога омрачилось. Палач, сам того не подозревая, напомнил своему гостю, то бесчисленное множество смертных приговоров, которое утверждалось и приводилось в исполнение в то время, когда Кончини и д'Эпернон были министрами.

- Только вы один можете спасти маркизу, мастер Нуаре, - сказал герцог после краткого молчания, - только один вы!

- Да как же, светлейший герцог, ведь те времена, когда осужденных приводили на двор к палачу, давно прошли! Тогда было возможно сделать всякое дело, а теперь это невозможно. Приговоренные остаются в государственной тюрьме до самого утра казни, их выводят при народе и уже тогда передают мне.

- До этого нельзя и допустить, мастер Нуаре, - таинственно проговорил герцог. Он встал и, превозмогая отвращение и ужас, совсем близко подошел к палачу. - Вы должны воспользоваться этой басней о колдовстве и сделать так, чтобы исполнение приговора оказалось невозможным. Сколько получаете вы за обезглавливание?

- Десять розеноблей, кажется?

- Ну, так вы получите в сто раз больше, если сумеете каким бы то ни было способом отложить исполнение казни, - проговорил д'Эпернон почти шепотом.

Всегда неизменно спокойный и серьезный Филипп Нуаре с напряженным вниманием вслушивался в этот шалот.

Герцог хвалился тем, что палач был обязан ему благодарностью, и это, кажется, оправдывалось на деле. Сомнения, появившиеся было на его неподвижном и задумчивом лице, наконец, видимо были побеждены. Палач решился подчиниться воле герцога, и проводил его до ворот, а затем до поздней ночи задумчиво шагал взад-вперед по комнате.

С нетерпением ожидали парижане утра казни ненавистной Элеоноры Галигай. Возбуждение народа все возрастало. Некоторым казалось, что смерть от топора палача была еще слишком мягким наказанием для отвратительной итальянки, с которой связывали все зло в государстве. Одни считали, что ее следовало растерзать раскаленными крючьями, другие находили, что ее место на колесе, наконец, третьи утверждали, что для такой проклятой народом ведьмы единственно справедливым наказанием может стать только костер.

На следующий день после посещения герцога палач приказал своим помощникам выкатить во двор окрашенный в черную краску фургон и, открыв его заднюю стенку, велел сложить в него все необходимые для эшафота балки, доски, черную суконную обивку, гвозди, топоры и другие инструменты, и отвезти все это на Гревскую площадь.

Филипп Нуаре проследил за погрузкой, еще раз осмотрел тяжелую плаху, на которой был обезглавлен уже не один преступник.

Этот зловещий фургон должен был появиться на Гревской площади вечером, а эшафот предстояло возвести в течение ночи, так как казнь производилась обыкновенно в седьмом часу утра.

Когда все приготовления были окончены и фургон откатили к самым воротам, где он должен был простоять до следующего вечера, помощники палача по обычаю устроили пирушку.

В этот вечер они получили немало вина и всякой снеди и расположились повеселиться в своем сарае. Они ели, пили и распевали песни и лишь далеко за полночь разошлись по своим углам. Их сон был так крепок, что ни один из них не слышал странного шума, доносившегося из соседнего сарая, в котором лежали тела найденных за последние дни самоубийц и жертв несчастных случаев. Никто ничего не видел и не слышал из того, что произошло в эту ночь во дворе палача...

На следующее утро все выглядело так же, как и накануне вечером: дверь сарая была заперта, черный фургон по-прежнему стоял у ворот, Филипп Нуаре с обычным спокойствием отдавал последние распоряжения.

В десятом часу вечера в черный фургон впрягли пару лошадей, и палач со своей свитой медленно направился к Гревской площади. Обыкновенно после полуночи, при нервном свете факелов, они начинали воздвигать свое зловещее сооружение. Хотя все части эшафота были давно и хорошо пригнаны, работа эта требовала не менее четырех часов.

С наступлением темноты на площади собралась толпа, желавшая поглядеть на постройку эшафота, как на некое театральное действие. Все знали, что если на площади сооружен эшафот, казнь произойдет именно в утро ближайшего дня.

Настроение народа доказывало, что не провести казнь или даже отложить ее было бы делом крайне рискованным.

Толпа заранее радовалась, что скоро увидит, как знатная дама, советчица королевы-матери, ведьма Парижа пойдет на плаху.

Некоторые толковали о разных ее чарах, которым она подвергала королеву-мать, другие притащили большие камки и устроились на них играть в карты, чтобы таким образом не спать всю ночь и не терять из виду ворот городской тюрьмы.

- Ну, теперь пусть она колдует, эта ведьма! - вскричал один из них, - пусть докажет, что она может сделать!

- А вот мы увидим, как она станет колдовать, - сказал другой, - я не отойду от ворот, и ей придется проходить как раз мимо меня.

- А если она обратится в невидимку? Тогда ведь она может как нечистая сила выбраться даже через замочную скважину, - заметил третий. - Ну, да мы и этого не пропустим. Как только запахнет серой, значит, дело нечисто!

- Ого! А меня одна старушка-родственница научила такому слову, которое стоит только сказать, ведьму сейчас же всем станет видно.

- Только бы не вздумала она выкинуть какую-нибудь другую штуку! Превратится в кошку или крысу, от нее ведь всего можно ждать.

- Мне кажется, ты побаиваешься ее, Луи!

- Гм... Да ведь она колдунья, ведьма!

- А я повторяю вам, что ее чары не удадутся! - вскричал первый и грозно взмахнул рукой.

- У тебя всегда была широкая глотка, Анри!

- А разве никто из вас не знаком с моим кулаком? Разве я не доказал, что я не из трусливых, - вскричал Анри. - Не сойти мне с этого места, если ведьма ухитрится улепетнуть от нас. Я готов своими руками втащить ее на эшафот.

- Ого! Слушайте, поймаем его на слове! - воскликнул другой.

- Да, я стою на своем, - продолжал каменщик Анри, - моей силы ей не околдовать.

В эту минуту на площади раздались голоса:

- Едут, едут! Вон черная карета!

Была полночь, когда черный фургон остановился на середине площади, и рабочие воткнули в землю свои факелы. Народ расступился, чтобы не мешать им заниматься своим делом. Двое из них подошли к фургону и открыли его заднюю стенку, чтобы достать оттуда доски и балки, которые накануне сами уложили, но тотчас же в ужасе отпрянули.

- Это дело ведьмы! - вскричал один из них. Этот крик стал сигналом к общему смятению. Его подхватили сотни голосов. Каждому хотелось заглянуть в фургон и собственными глазами увидеть то, что так напугало таких грубых и бесстрашных молодцов, какими были прислужники палача.

Все теснились к фургону, силясь заглянуть в него, но там было темно, как в прогоревшей печи.

- Это ведьмино дело! - кричали помощники, - мы уложили вчера доски и балки, а теперь...

- Эй, вы, назад! - громко распоряжался Филипп Нуаре, пробираясь с факелом в руке к фургону, - пропустите! Что там такое? Чего вы раскричались?

- Да вот подойди и посмотри сам, мастер! Это не иначе, как дело рук ведьмы. Она хочет построить себе трон из мертвых тел и костей.

Палач с серьезным и мрачным видом подошел к фургону и осветил его факелом. И он также содрогнулся от ужаса. Народ дико выл от удивления и ярости.

Вместо уложенных накануне частей эшафота в фургоне лежали лишь трупы и кости. Они были взяты из сарая во дворе палача, но кто мог догадаться об этом в момент всеобщего смятения.

Мысль о том, что ведьма сотворила одну из своих чародейских штуковин, чтобы помешать исполнению казни, с быстротою молнии облетела всю площадь.

- Смерть колдунье! Сжечь ее! - раздавалось повсюду. - Она обратила доски эшафота в кости и трупы, чтобы построить себе из них трон. Она не хочет, чтобы мы видели, как будут отрубать ее голову! Она смеется над нами и над палачом.

К фургону пробрались и каменщики, беспощадно растолкав мешавшую им толпу. Тот, которого называли Анри, подошел первый и, заглянув в фургон, казалось, был не в состоянии вымолвить ни слова. Прислужники палача вопросительно смотрели на своего хозяина, который должен был на что-нибудь решиться.

- Заприте фургон! - проговорил он наконец, - и поезжайте домой. Я не могу работать, когда случаются такие чудеса. Пусть парламент поищет на этот раз другого мастера.

- Слушайте! Палач отказывается! Палач боится ведьмы! - яростно вопила толпа.

- Да, - твердо и громко сказал Филипп Нуаре, - казнь не может состояться завтра, потому что части эшафота исчезли.

- Нет! Ведьма должна умереть! - кричал каменщик, грозно размахивая руками. - Пусть без эшафота, но она должна погибнуть здесь, перед нашими глазами, завтра на рассвете!

- Прочь с дороги! - приказал палач, в свою очередь размахивая факелом, чтобы проложить себе дорогу сквозь разъяренную толпу. - Ступайте за мной! - крикнул он своим помощникам, которые тотчас же захлопнули фургон и двинулись следом за своим начальником.

XXVIII. НАРЦИСС

Прежде чем продолжить рассказ о дальнейшем развитии событий на Гревской площади, необходимо возвратиться к утру, когда д'Эпернон призвал к себе Антонио и дал ему таинственное и важное поручение, которое тот обещал в точности исполнить.

В ту ночь, когда был разграблен и сожжен дворец Кончини и Антонио удалось скрыться, ему пришло в голову, что верное убежище он может найти у двух нищих, которых он уже не раз использовал для своих темных дел. Он знал, что жили они на острове Гербер (ночлежный), а потому поспешил к мостику, который соединял остров с твердой землей.

Оба брата охотно предоставили ему приют за обычную плату, которую брал король нищих со своих гостей. Антонио сообразил, что на этом уединенном островке он в безопасности может выждать, пока утихнет всеобщее волнение, спокойно обдумать, что предпринять впоследствии. Он хотел во что бы то ни стало пробыть в Париже или в его окрестностях до тех пор, пока окончательно не будет решена участь маркизы. Маршал погиб, но вдова его, которая, без сомнения, сумела укрыть часть своих богатств в безопасном месте, могла выйти из тюрьмы и нуждаться в его услугах, что сулило ему немалую выгоду.

Довольно скоро он вошел в самые лучшие отношения со всеми посетителями "Белой голубки", в особенности, с Жаном и Жюлем. Такие ловкие, умные и интеллигентные люди, как он выражался, могли быть весьма полезны ему.

Кроме этого у Антонио появился еще один интерес оставаться на Ночлежном острове. Связан он был с Белой голубкой, хотя и решительно против ее воли, потому что этот

человек, так близко сошедшийся с ее братьями, был ей просто отвратителен.

Жозефина старалась даже не встречаться с этим нахалом, особенно после того, как однажды вечером он подстерег ее за дверью и обхватил руками, чтобы сорвать поцелуй. Она тотчас же дала ему звонкую пощечину, но он, казалось, вовсе не обиделся, потому что на другой же день подошел к девушке и признался в своей любви к ней.

Жозефина коротко и ясно объявила ему, что не хочет слушать его уверений и советует беречься, поскольку ей отвратительна его навязчивость, и в следующий раз он рискует иметь дело с ее отцом, который шутить не любит.

Антонио только осклабился, но в душе почувствовал, что отказ внушил ему еще большее желание обладать этой прекрасной, крепко сложенной девушкой. Страсть его разгоралась все сильнее и сильнее. Ее подогревали и братья Белой голубки, которые всегда насмехались над скромностью сестры и не находили ничего противного в человеке, у которого было много денег. Даже сам отец Гри, казалось, был расположен к новому островитянину, который каждый вечер затевал хорошую пирушку и расплачивался наличными.

Магдалена, все еще проживавшая со своим сыном у Белой голубки, тотчас же признала в Антонио человека, который с Жаном и Жюлем выслеживал на улице Сен-Дени старого торговца соколами и с такой непримиримой и непонятной ненавистью относился к мушкетерам.

С тех пор, как этот незнакомец поселился на острове, она вместе с Белой голубкой наблюдала за каждым его шагом. Жозефина также проявляла живейший интерес ко всему, что было связано с мушкетерами. Магдалена с беспокойством замечала, что с той ночи, когда Милон и д'Альби спасли их от преследователей, в сердце ее подруги зародилось какое-то новое чувство. Любезность и нежное внимание Милона запали в душу Жозефины, и она стала принимать в мушкетерах горячее участие, охотно говорила о них с Магдаленой, стремясь помочь ей разобраться в интригах, окруживших этих замечательных молодых людей.

В то утро, когда за Антонио приходил так роскошно разодетый лакей, и тот, уходя в город, велел братьям дожидаться своего возвращения, Жозефина сообщила об этом своей подруге. Девушки догадались, что дело, без сомнения, связано с какой-то тайной, они решили зорко наблюдать за всем, что будет происходить дальше.

Маленький Нарцисс, который отвечал на любовь Магдалены со всей полнотой своего детского сердца, играл под деревьями, росшими вдоль берега Ночлежного острова. Мать несколько раз предупреждала его, что он может упасть в воду, и он обещал ей не подходить близко к берегу. Она радостно следила за тем, как креп и рос ее малыш, составлявший единственную отраду ее несчастной жизни, и заботливо оберегала его от всего дурного. По вечерам, когда собирались нищие и цыгане, она ни на шаг не отпускала его от себя. Она учила его молиться, рассказывала ему о Боге, живущем на небесах, а ребенок с интересом слушал ее и легко запоминал эти рассказы.

Нарцисс играл камешками на берегу, а Магдалена, наблюдая за ним, дожидалась возвращения Антонио.

Белая голубка прошла в комнату отца, которая примыкала к общей столовой, и откуда было слышно все, что там говорилось.

- Я говорю вам, что тут дело идет о чем-то важном, - убеждал отец Гри своих талантливых сыновей. - У лакея, который за ним приходил, были богатые галуны на ливрее. Я это приметил, как он ни кутался в свой плащ.

- Он говорит, что его зовут Антонио и что родом он из Италии, - заметил Жюль.

- А, пусть он будет кем хочет, - возразил Жан, - главное, что у него есть деньги и он хорошо платит.

- Это еще больше убеждает меня, что он знатный человек, и только на время скрывается здесь.

- Разумеется, кто знает, что с ним было прежде, да только нам до этого нет дела, - сказал Жюль. - Для нас он выгоден... А вот и он.

Жозефина тотчас услышала голос Антонио, который вошел в столовую.

- Готовы ли вы поехать со мной путешествовать? - спросил он как-то особенно весело. - Лошадей мы найдем у заставы, а чтобы вы знали, куда мы поедем, скажу только, что на север, и чем скорее, тем лучше. Согласны?

Братья в нерешительности переглянулись.

- Ну, отвечайте же, хотите вы ехать или нет? Через час мы должны быть уже в пути! - вскричал Антонио.

- Разумеется, хотим, - проговорил Жюль Гри, - только нам нужно знать, зачем мы поедем и все такое.

- Разумеется, зачем мы поедем, - подхватил Жан, - а также надолго ли?

- Однако же вы осторожны и расчетливы! Уж если я предлагаю, так не можете же вы думать, что дело будет бесплатное.

- Это верно! - рассмеялись братья, - вы не из таких, чтобы делать что-нибудь даром. Да и мы тоже!

- Ну, так слушайте же. Дорога наша лежит к морю. Если на этом пути нам удастся нагнать одного человека, в котором и есть вся штука, то каждый из нас получит по сто розеноблей, настоящей золотой звонкой монетой.

- Это недурно! А кто же этот человек? - спросил Жан вполголоса.

- Один мушкетер. Я думаю даже, что вы его знаете. Его зовут д'Альби, а попросту называют беарнцем.

Жозефина испугалась: она ясно слышала каждое слово.

- Мушкетер! А он один? - спросил Жюль.

- Совершенно один. Он едет с поручением в Лондон, но мы должны во что бы то ни стало захватить его еще на французской земле, - отвечал Антонио.

- А очень он опередил нас? Когда он выехал? - расспрашивали братья.

- Он выезжает теперь, и мы его непременно догоним, потому что лошади, которые ожидают нас у заставы, самые лучшие скакуны в Париже.

- Сотня розеноблей! - проговорил Жюль, - недурно: это уж самая последняя цена за этакое дело! Вы сами отлично знаете, что с мушкетерами шутки плохи! Поймать его будет нелегко, мушкетеры так просто в руки не даются! Он станет защищаться, нам придется вступить с ним в драку, а это значит - рисковать жизнью.

- Дураки вы, дураки! Да кто вам даст столько за прогулку верхом! Сто розеноблей! - вскричал Антонио, который, разумеется, львиную часть платы хотел сохранить для себя. - Понятно, вам следует захватить что-нибудь для своей защиты, пистолет и стилет, кроме того, вы должны беспрекословно подчиняться моим приказаниям.

- Да это-то все мы сделаем! Но Жюль говорит верно, мастер Антонио, надо что-нибудь прибавить. Ведь в этом дельце нам придется поставить на карту собственную шкуру! А уж насчет нашей решительности - будьте спокойны! Останетесь довольны! - с подобострастием произнес Жан.

- Ну, тогда я тоже не постою за щепоткой золотых для каждого. Главное в том, чтобы захватить этого проклятого мушкетера д'Альби, который однажды сыграл со мною скверную шутку. Нужно отнять у него письмо. Он везет его на груди, потому что оно очень важное. Знайте наперед, что для вас оно дороже, чем для меня. Если мы его не добудем, то вы ничего не получите, - объявил Антонио. - Ну, так скорее же! Решайтесь. Здесь дорога каждая минута!

- Нечего тут и раздумывать! - вскричал Жан. - Мы едем с вами!

- А я только что хотел вам это посоветовать! - проворчал Пьер Гри, в котором мысль о золоте пробудила всю его жадность. - Ведь у вас есть все, что нужно для поездки: плащи, шляпы, пистолеты!

- Дайте-ка нам в дорогу и бутылочку вина, отец Гри, - сказал Антонио, - только выберите получше. Я надеюсь, что мы проездим недолго. Это дело можно обделать в какие-нибудь несколько дней. Попади я в руки палача, если это не пустячная работа за этакие деньги.

- Истинная правда ваша, мастер Антонио, - подтвердил Пьер Гри. - Трое против одного, разве это трудная работа! Вы можете положиться на моих молодцов, они парни сильные и ловкие! Счастливого вам пути и доброго успеха!

Антонио и братья Гри простились со стариком и вышли из дома. Трудно было бы теперь узнать в них калек-побирушек: на обоих были длинные темные плащи и широкополые шляпы. Они быстро перешли мост и направились к северной заставе, где для них были приготовлены лошади.

- Ты все поняла? - спросила бледная, как смерть, Жозефина, рассказав Магдалене о том, что услышала в столовой.

- Да, все. Они хотят убить того мушкетера.

- Этого не должно случиться, Магдалена! Мы обязаны быть благодарными. Ведь это тот самый мушкетер д'Альби, которой тогда спас тебя! - горячо говорила Жозефина. - Это наша святая обязанность!

- Это правда, но только как же мы сможем спасти его? Предупредить его уже невозможно, потому что он сейчас выезжает из Парижа, - серьезно проговорила Магдалена.

- Слушай, на этот раз я не отступлю ни перед чем. Тут идет речь о спасении благородного человека. Мы должны разыскать его друзей и известить их о грозящей д'Альби опасности. А уж они сумеют найти эту дорогу и спасти его.

- Как, Жозефина! Ты хочешь найти мушкетеров?

- Ты думаешь, что они станут насмехаться надо мною и думать обо мне дурно? Никогда! Я знаю их лучше тебя, они благородные знатные господа, и им вполне можно довериться.

- Это верно, Жозефина.

- А ты все-таки боишься?

- Да, я не могу идти к ним.

- Но ведь ты знаешь, где они, и можешь, по крайней мере, проводить меня к ним, Магдалена!

- Это я могу! Не станем же терять ни секунды.

Обе девушки закутались в платки как богомолки, и, быстро перейдя мост, очутились на улицах города. Магдалена, по обыкновению, выбирала самые узкие и уединенные пути. Когда они подошли к Лувру, она вдруг остановилась.

- Что с тобой? - спросила Жозефина.

- Мне вспомнилось, что, уходя из дома, я не посмотрела, где Нарцисс, и не сказала ему, чтобы он не подходил близко к воде.

- Не бойся, Магдалена, пойдем! Мы ведь скоро будем опять дома. Не стоит волноваться, - утешала Белая голубка свою подругу.

- Твоя правда, он ведь всегда обещает мне не ходить по берегу. Пойдем скорее, Жозефина, а то мы не успеем, и мушкетеры не смогут ничего сделать, чтобы спасти своего друга.

- Куда же мы идем, Магдалена?

- На улицу, где живет тот мушкетер, который тогда проводил тебя и которого товарищи называют Милоном.

- А знаешь, мне становится страшно. Как это я приду к нему сама и стану говорить с ним. Впрочем, ведь он поймет, что это была наша обязанность, известить о том, что мы слышали. А еще вот что пришло мне в голову, Магдалена, ведь мне нужно будет сказать ему, где мы живем, кто мы такие и как мы узнали эту тайну.

- Да к чему же это, Жозефина? Тебе нужно сказать ему только то, что ты слышала, а как и где ты это слышала, можешь не говорить. Этим ты вовсе не повредишь нашему доброму делу.

- Да, это так! - согласилась Жозефина.

Маленький Нарцисс, между тем, беззаботно играл пестрыми камешками на тенистой площадке под деревьями. Он был так занят своей игрой, что не заметил, как ушла Магдалена. Разошлись и остальные посетители ночлежного дома, лишь отец Гри задумчиво, но довольно выглядывал из окна своего заведения.

Вдруг внимание ребенка привлекла лошадь англичанина. Джеймс Каттэрет выводил из стойла весело фыркающего Исландца; он заметил, что мальчик с интересом смотрит на лошадь, оглянулся вокруг и кивнул ему головой. Ребенок, радостно улыбаясь, пошел к нему, надеясь, что его прокатят верхом на лошадке.

Джеймс ласково спросил его, где мать, и узнав, что Магдалена, вероятно, в доме, оставил ребенка и обошел вокруг всю постройку. Не увидев в окнах ни души, он пошел к отцу Гри и сказал, что хочет теперь же отправляться дальше, заплатил по счету и, как бы случайно, заговорил о Магдалене.

Пьер Гри видел, как она уходила с острова, и, ничего не подозревая о намерениях своего постояльца, сказал ему об этом.

Между тем Нарцисс гладил лошадку, а та лизала ему руки.

- Пойдем со мною, - предложил Джеймс Каттэрет на своем ломаном французском языке, - покатаешься немножко. Ведь ты можешь потом опять прийти сюда, или вернешься вместе со мной.

Нарцисс думал, что англичанин, как обычно, уезжает только до вечера, а ему так хотелось еще побыть с лошадкой, что он забыл даже о матери и доверчиво повел Исландца в сарай.

Джеймс Каттэрет запряг лошадь в повозку с клетками и повел ее через мост. Здесь он попросил Нарцисса подержать ее, пока он сбегает на остров за медведем. Трудно даже представить ту гордость, с которой Нарцисс взялся исполнить это поручение.

Когда Джеймс Каттэрет убедившись, что никто не наблюдает за ребенком, появился на мосту с медведем, Нарциссу стало немного страшно, но укротитель сказал ему, что медведя не следует дразнить, и он будет такой же добрый, как Исландец. Однако Нарцисс все-таки не мог решиться погладить зверя. Джеймс подумал, что страх заставит мальчика вернуться на остров, и привязал медведя позади повозки, затем посадил малыша на лошадь и тихо поехал вдоль берега Сены. Ребенок весело смеялся, цепляясь за гриву, и не замечал, что все более удаляется от острова и что укротитель направляется не к городу, а к лесу.

Лишь через несколько часов пришло ему в голову, что пора возвратиться домой, вспомнилась мать, и он стал плакать и проситься на остров.

- Глупый мальчишка! - прикрикнул .на него укротитель, - домой вернемся вечером.

Нарцисс поверил ему и замолчал.

Но когда пришел вечер, они были уже в нескольких милях от Парижа, и когда мальчик снова принялся плакать и проситься к матери, Джеймс пригрозил ему, что, если он не уймется, он прикажет медведю укусить его, и прибавил, что позднее они поедут опять на остров.

Нарцисс испугался медведя, который время от времени свирепо порявкивал. Он сдерживал свои рыдания и молча ждал. Незаметно наступила ночь, и спустившаяся тьма укрыла собой продвигавшуюся все дальше на север повозку.

XXIX. МЕСТЬ НАРОДА

Филипп Нуаре беспрепятственно выбрался со своим фургоном из толпы, которая с каждой минутой возрастала; только страх и распространенное в народе мнение, что палач - личность неприкосновенная, не позволили горожанам схватить его и проучить за отказ казнить колдунью. Не будь в фургоне мертвых тел, его, без сомнения, остановили бы, и, выплескивая ярость обманутого ожидания, разбили бы вдребезги.

- Ну, так я сам отрублю ей голову! - кричал каменщик Анри. - Не миновать ей своей участи. Утром мы казним ее здесь, на площади.

- Слушайте, а ведь и в самом деле, - раздалось со всех сторон, - если палач не хочет выполнять свои обязанности, так пусть это сделает другой.

- Пойдем к палачу! Пускай он даст нам плаху и топор! - вскричал каменщик и привычным движением засучил рукава. - Беда ему, если он вздумает отказать.

- Ведьма должна погибнуть на наших глазах! А если он ее боится, так я расправлюсь с нею за него!

- Да здравствует каменщик, он говорит дело! - крикнул огромного роста портной, на целую голову возвышавшийся над окружающей толпой. - Маршал Кончини со своей ведьмой извел короля Генриха. Я это точно знаю! А Равальяка они только напрасно оговорили.

- Прочь колдунью! Разорвем ее на клочки!

- Тише! - крикнул каменщик. - А не то придется иметь дело с ночной стражей. Нам нужно поступать умно и осторожно. Палач боится исполнить постановление парламента, а я не боюсь и исполню в точности, как все написано, и на этом самом месте. Ступайте за мной! Мне не нужен эшафот, а только плаха да топор. А это мы сейчас добудем.

- Пойдемте! Парламенту ведь все равно, кто исполнит его приговор, лишь бы дело было сделано! - кричала толпа. - Веди нас, каменщик! Мы пойдем за тобой, ты лучше всех придумал!

Крики становились все громче, оглашая ночную площадь. Филипп Нуаре и его помощники были уже далеко.

Каменщик, делая вид, что собирается осуществить задуманное - выполнить роль палача, оставил часть народа на площади стеречь ворота городской тюрьмы, а с остальными пошел по улицам к воротам Св. Антония. Разъяренная толпа следовала за ним. Он приказал наломать сухих веток и зажечь их, потому что в кромешной темени почти невозможно было различать дорогу к дому палача.

Филипп Нуаре давно уже заметил, что взбесившаяся толпа гонится за ним, и как только фургон въехал во двор, широкие ворота, калитка, сарай, конюшни и дом были крепко заперты. Вскоре громкий треск ворот возвестил, что толпа уже ворвалась во двор. Наконец послышались удары и в дверь дома.

Палач понял, что дело завязывается нешуточное, и ему предстоит на что-нибудь решиться. Он отворил дверь и почти столкнулся с грозным каменщиком, за спиной которого стояли люди, готовые броситься вперед по первому знаку своего вожака.

- Что вам нужно? Чего вы ворвались ко мне? - спросил палач, дрожа от бешенства.

- А затем, чтобы спросить тебя, покончишь ты с ведьмой сегодня утром или нет? - отвечал каменщик.

- Да, да, говори, мы будем стоять на своем! Надо прикончить эту ведьму! - раздались голоса из толпы.

- Сегодня утром казнь не может состояться, - объявил Нуаре, - ступайте по домам и обождите.

- Ну, уж нет! Этого не будет! Если ты трусишь, так я не побоюсь отрубить ей голову! - вскричал Анри.

- Да ты не можешь казнить! Ты права не имеешь!

- Право! Право! - яростно заревел каменщик. - Я тебе вот что скажу: будешь много разговаривать, так мы ведь и с тобой не станем церемониться. Подавай сюда топор и плаху, нам больше ничего и не нужно. Эшафот можешь оставить себе, мы его тебе дарим.

- Да, да! Топор и плаху сюда! - подтверждала толпа. Филипп Нуаре понял, что с этим разъяренным народом

шутки плохи: надо или собственноручно обезглавить вдову Кончини на Гревской площади в это же утро, или отдать этим людям то, что они требовали. Положение было критическое. Но герцог д'Эпернон не мог на него сердиться. Со своей стороны он сделал все, что мог, и уступил лишь, оказавшись в безвыходном положении.

- Ну так сами же отвечайте, если казнь произойдет не так, как предписано по форме, - сказал он. - Вы силой заставляете меня это делать! Хорошо же! Будь по-вашему!

- Да никак палач прогнал свой страх и сам хочет отрубить голову ведьме? - послышалось из толпы.

- Вот он сейчас сам это объявил, - ответил каменщик, - да только я словам не больно верю. Пускай идет с нами, а мы уж не выпустим его из своих рук до утра.

- Правильно! Возьмем его с собой! - а длинный портной прибавил: - Пускай он сделает только первое дело, отрубит голову от плеч, а что дальше будет, так уж это наше дело.

Общий возглас одобрения, которым были встречены эти слова, доказал палачу, что сопротивляться нелепо. Поэтому он тотчас же приказал своим помощникам погрузить плаху на другую повозку и ехать на Гревскую площадь. После этого он достал большой красный футляр, вынул из него топор и пальцем проверил лезвие.

Филипп Нуаре вышел к толпе и объявил, что теперь он готов следовать за нею. Он все еще надеялся, что герцогу д'Эпернону удастся хотя бы в последнюю минуту освободить Элеонору Галигай. Палач принужден был идти впереди, за ним ехала повозка с плахой, далее тянулся длинный хвост толпы.

На Гревской площади, в сумраке занимавшегося дня, процессию встретили громкими приветствиями те, кто оставался стеречь вход в тюрьму. Теперь в факелах уже не было надобности: с каждой минутой становилось все светлее.

Площадь и примыкавшие к ней улицы быстро наполнялись народом. Перед воротами тюрьмы стояла сплошная толпа. Скоро теснота стала такой, что тем, кто захотел бы уйти с площади, это бы уже никак не удалось. Все пути были отрезаны народом.

Палач приказал врыть плаху в землю на том самом месте, где обыкновенно воздвигался эшафот. Несколько женщин где-то добыли черное сукно и наскоро обтянули ее. Раздались звуки колокольчика бедных грешников, и в седьмом часу утра отворились ворота тюрьмы.

Судьи в черных плащах, которые должны были передать Элеонору Галигай в руки палача, подчинились воле народа и объявили, что согласны с тем, чтобы казнь прошла без эшафота. Один из них держал в руке свиток, на котором был написан приговор, вынесенный судом. Не было никакой возможности прочесть его во всеуслышание - так яростно ревел народ. Судья молча передал свиток палачу. Из ворот тюрьмы, окруженная склонившими головы монахами, показалась ведьма Парижа; она шла гордо и спокойно, точно на праздник.

На Элеоноре Галигай было черное широкое платье, шлейф которого, шурша, волочился по земле. Широкий белый воротник плотно облегал ее шею. Поседевшие волосы были сплетены в одну косу и уложены на темени в виде короны. Она шла, не обращая внимания на крики и проклятия толпы.

Вид зловещей тумбы и мрачного исполнителя, казалось, на мгновение смутили ее, но только лишь на одно мгновение! Она снова овладела собой и обратилась к Филиппу Нуаре с приказанием поспешить со своим делом. Тот развернул приговор, прочел его, проверил подпись короля и предложил приговоренной прочесть последнюю молитву.

Когда Элеонора Галигай опустилась на колени, толпа на минуту затихла. Но это было не из жалости к несчастной, а из уважения к молитве, которую она произносила, стоя на коленях возле священника.

Когда она закончила, помощники палача бросились было к ней, чтобы подвести ее к плахе, но она гордым движением отстранила их и громко сказала, что у нее достаточно духа самой положить голову под топор.

И она исполнила это. Подручные Нуаре с привычной быстротой скрутили ей руки и ремнями притянули шею к углублению на плахе. Блеснул топор, послышался какой-то глухой звук - и голова маркизы покатилась по обагренному кровью сукну.

Элеонора Галигай более не существовала.

Затем последовала сцена, описывать которую отказывается перо. Солдаты, оцепившие плаху с трупом казненной, не могли воспрепятствовать ей.

Едва прислужники палача отвязали еще конвульсивно вздрагивающее тело от плахи, как раздался вопль поистине дьявольской ярости. Толпа почуяла запах крови; женщины и мужчины, как дикие звери, бросились к тому месту, где лежало обезглавленное тело маркизы д'Анкр, вдовы маршала Кончини.

Длинный портной быстро вскочил на окровавленную плаху. Никто из блюстителей порядка не успел удержать его.

- Слушайте! - громко крикнул портной со своей кровавой кафедры. - Эта колдунья и маршал Кончини, которого потихоньку зарыли, чтобы спрятать его от нашей расправы, лишили нас нашего доброго короля Генриха. Так разберемся же с ними хоть теперь! Поволокем ее тело по улицам до статуи нашего доброго короля да там и сожжем на костре!

Каменщик схватил голову Элеоноры Галигай за волосы и высоко поднял ее. Кровь еще сочилась из перерубленной шеи.

- Тогда нужно сжечь и итальянца Кончини! - кричал он. - Вместе работали, вместе и расчет получат! Чего заслужила она, того не миновать и ему!

- Выкопать и его! И его тащить к статуе короля, - ревела толпа.

Никто не осмелился помешать осуществлению этого сатанинского плана. Помощники палача, попытавшиеся было не дать тела казненной и отогнать налетевших толчками и криками, скоро убедились, что это ни к чему не приведет.

Десятки рук ухватились за платье и тело маркизы. Его озлобленно трясли, дергали и тянули. Ткань разорвалась в клочья, не выдержало и тело. Руки маркизы были оторваны.

Опьяневшая от ярости и крови, потерявшая всяческое человеческое подобие толпа размахивала оторванными членами, как трофеями. Тысячи людей с яростными криками устремились к отдаленному кладбищу, в заброшенном углу которого было зарыто тело маршала Кончини. Едва ли не руками люди разрыли землю, вынули гроб и вытащили из него уже начавший разлагаться труп. Крик восторженной радости потряс окрестности, когда толпа узнала блестящий мундир маршала, в котором его так поспешно зарыли в ту ночь.

Вырытый из могилы труп мужа потащили по улицам вместе с телом жены к статуе Генриха IV.

На площади в одно мгновение сложили костер и швырнули на сучья оба трупа. Каменщик надел голову Элеоноры Галигай на длинный шест и воткнул его в середину костра, чтобы еще больше потешить распалившуюся ярость народа. Страшен был вид этой головы, торчащей над двумя трупами: искаженные черты лица, полуоткрытые остекленевшие глаза, седые растрепанные и залитые кровью волосы.

Костер загорелся вдруг с нескольких сторон сразу. Высоко взвилось свистящее пламя, и поваливший клубами густой черный дым скрыл мертвых супругов от взоров толпы.

Пепел их был развеян по ветру.

XXX. ДРУЗЬЯ

- Мы теперь ведь на улице Лаферроннери, Магдалена? - с удивлением спросила Белая голубка.

- Милон и виконт д'Альби живут здесь, Жозефина.

- На этой узенькой улице? Да разве это им прилично?

- Верно, это так и нужно, если они сами не находят это неприличным. У меня к тебе просьба, Жозефина, не говори им, кто тебя привел сюда.

- В каком же доме живут эти господа мушкетеры?

- Вон там, у старой Ренарды, луврской судомойки. Они переехали к ней недавно, потому что она добрая и честная вдова, которая очень старается угодить своим жильцам.

- Значит, там, на второй лестнице?

- Да, ты-то откуда знаешь, Жозефина?

- Гм... У меня есть свои приметы, - отвечала Белая голубка, добродушно смеясь. - Видишь там белые шторы и занавески? Это и есть те комнаты, которые добрая судомойка держит в таком порядке. Там же на подоконнике лежат шляпа и перчатки...

Жозефина продолжала хохотать.

- По этому беспорядку также можно узнать квартиру мушкетеров, - прибавила она с такой прелестной лукавой насмешкой, что заставила улыбнуться даже серьезную Магдалену. - Не легко мне идти туда! Не будь господин Милон таким благородным человеком, я бы ни за что на свете не решилась на это, он мог бы подумать обо мне очень дурно.

- Не беспокойся ни о чем, Жозефина, и поспеши. Подумай, ведь если ты опоздаешь, твои братья и Антонио нагонят д'Альби. Тогда уж не спасут его и друзья.

- Правда, Магдалена! Бегу! Только подожди меня здесь! Я буду смелее, если буду знать, что ты недалеко от меня.

- Хорошо. Я буду ждать тебя здесь на углу, Жозефина.

Белая голубка перебежала улицу и скрылась в дверях дома

Едва только Жозефина ступила на лестницу, как сверху послышались тяжелые шаги и появилась могучая фигура господина Милона. Она хотела было уже убежать, но, во-первых, он, без сомнения, уже увидел ее, во-вторых, нужно было спасать бедного беарнца. Эта мысль возвратила ей самообладание.

- О! - воскликнул Милон Арасский с радостным удивлением. Если глаза не обманывают меня, то я вижу маленькую храбрую голубку, которую на днях...

- Голубку? - Жозефина испугалась и побледнела от страха и досады. - Голубка! Это не хорошо с вашей стороны, мсье Милон, - сказала она с укоризной. - Значит вы все-таки проследили за нами.

- Проследил? Я? Мне кажется, здесь какое-то недоразумение, мадемуазель Жозефина? Вы, вероятно, хотите видеть старую Ренарду, но ее нет дома!

- Нет дома! Тогда мне придется переговорить с вами, мсье Милон...

- Со мной вы можете говорить столько, сколько вам будет угодно, моя милая прекрасная мадемуазель Жозефина. Только не знаю, запомню ли я все, что вы мне скажете, потому, что когда я смотрю в ваши глаза, то теряю память...

- Ну, то, что я скажу вам, мсье Милон, вы наверняка запомните! Только здесь... на лестнице...

- Виноват! - вскричал он, хлопая себя по лбу, - ведь я же говорил, что от вас без ума и без памяти.

Он от души расхохотался, протянул Белой голубке свою сильную широкую руку и с истинно рыцарской вежливостью пригласил подняться в комнату, в которой жил вместе с виконтом. Когда Жозефина вошла, он запер дверь и усадил свою гостью.

- Прежде всего, мсье Милон, мне очень хотелось бы знать, - начала Жозефина, - отчего вы назвали меня только что Белой голубкой? Только прошу вас, ответьте мне вполне искренне, ведь вы не исполнили своего обещания?

- Клянусь, что исполнил - строго и честно, - с улыбкой произнес Милон. - Да ведь я не сказал "Белая голубка", а только "маленькая храбрая голубка". А за это вы не можете упрекать меня, мадемуазель Жозефина, потому что вы действительно явились передо мною, как голубка, и сравнение вырвалось у меня невольно! Но объясните мне, отчего я этим словом навел вас на подозрение, что я тогда проследил за вами?

- Меня часто называют Белой голубкой, - призналась Жозефина.

- И отлично! Это слово вырвалось у меня из глубины души! - воскликнул Милон и схватил руку девушки. Она покраснела. - У меня точно предчувствие какое-то было, продолжал он. - А вообще, как говорят товарищи, я не отличаюсь особенной утонченностью чувств.

- Ваши товарищи! Вот у меня и сжалось сердце! Мои вести очень плохие и очень спешные! - сказала Жозефина. - Тот мушкетер, который вместе с вами был так великодушен, что спас меня и мою подругу в ту ночь...

- Виконт д'Альби. Ну, что же с ним случилось?

- Он в ужасной опасности!

- В какой же? И с каких пор? Сегодня утром он простился со мною как-то таинственно, и в разговоре вскользь сказал, что уезжает на несколько дней.

- Разве он не сказал вам, что едет в Англию?

- А как же узнали об этом вы, мадемуазель Жозефина?

- Не спрашивайте меня, мсье Милон, но поверьте, что я не видела виконта д'Альби и не говорила с ним. Одна случайность помогла мне и моей подруге подслушать разговор, который относился к нему. Поэтому-то я и пришла сюда.

- Благодарю вас за это! Вы не только голубка, но еще и ангел, мадемуазель Жозефина!

- Я делаю это из благодарности, - сказала Белая голубка. - Вы спасли нас, и то, что я поборола свой страх и пришла сюда, есть только простой долг признательности. Вы сами должны понять, что это было для меня нелегко. Однако слушайте! Для того, чтобы спасти вашего друга от опасности, нужно действовать в высшей степени быстро.

- Вы говорите это с таким страхом...

- Но один вы тоже не должны отправляться ему на помощь.

- А! Вот вы позаботились немного и обо мне! Я счастлив этим, мадемуазель Жозефина! Я очень счастлив!

- Я хотела сказать только то, что вы не в состоянии будете спасти его один, - поправилась Жозефина. - В это время из Парижа выезжают три всадника, которые должны задержать виконта д'Альби и отнять у него письмо, которое он везет в Лондон.

- Письмо? Об этом я ничего не знал! Вы говорите, три всадника?

- Да, и вооруженные с ног до головы! Они непременно убьют виконта, если вы не поспешите выручить его.

- О, небо! Это действительно странное и таинственное поручение!

- Вы должны сейчас же разыскать ваших друзей и вместе с ними отправиться в путь.

- Это можно сделать, но не так скоро, дорогая моя мадемуазель Жозефина: надо найти маркиза и Каноника, а потом взять отпуск у нашего капитана, но где его разыскать теперь, я пока не знаю.

- Я повторяю вам, что виконт погибнет, если вы не спасете его.

- Клянусь, вы начинаете меня тревожить! Почему этот беарнец слова не сказал нам о своей опасной поездке?

- Да ведь он и сам не подозревает о тех опасностях, которые ожидают его по дороге к морю. Он не знает, что за ним гонятся.

- А кто же эти преследователи?

- Я не могу назвать их, эти имена все равно ничего не объяснили бы вам. Однако я припоминаю, что одного из них зовут Антонио.

Милон вскочил со своего места, словно только теперь сообразил всю серьезность положения.

- Как? Тот негодяй! Он хочет отомстить беарнцу!

- Он хочет отнять у него письмо.

- Это только предлог! Он просто хочет убить его! - вскричал Милон. - Это не так легко будет сделать этому проклятому головорезу!

- Вы сейчас же поедете?

- Разумеется, мадемуазель Жозефина!

- Один? - спросила Белая голубка.

- Если придется - разумеется! Но не беспокойтесь! Д'Альби и я - мы справимся с этими негодяями!

- Но ведь может случиться, что вы разминетесь с виконтом и один попадете в их руки. Если же вы поедете втроем и догоните своего друга, его преследователи даже не посмеют напасть на вас, и это было бы самое лучшее!

- Ну, уж нисколько, моя прекрасная Белая голубка! - возразил Милон, провожая Жозефину. - Мы мушкетеры, напротив, всегда радуемся таким приключениям!

- Обещайте мне, мсье Милон, что возьмете с собой своих товарищей.

- Да разве можно отказать вам в чем-нибудь, мадемуазель Жозефина?

- А еще обещайте, что пробудете здесь еще несколько минут, пока я выйду, и не станете провожать меня.

- Так, значит вы намерены и дальше продолжать вашу роль таинственной незнакомки? - спросил Милон с видимым сожалением.

- Позже вы все узнаете, а сегодня еще не время. Будьте счастливы, мсье Милон, и поспешите к вашему другу.

Она просто и скромно протянула мушкетеру руку, вышла из комнаты и быстро сбежала по лестнице. Спустя несколько минут вышел и Милон.

- Премилая девушка! - пробормотал Милон, невольно улыбаясь. - Клянусь, она мне нравится все больше и больше! У нее и голова, и сердце еще на месте. Только странно, отчего она не хочет сказать мне своего имени и где живет? А, в сущности, она совершенно права! Бережет свою репутацию. А ведь, должно быть, она не совсем ко мне равнодушна, иначе зачем бы ей дважды просить меня, чтобы я не ездил один! Говорит, что только нз чувства благодарности пришла предупредить нас! Однако, друг Милон, ты делаешься порядочным негодяем: начинаешь во всем видеть какую-нибудь скрытую причину. Именно из благодарности, потому что спасать приходится одного виконта! Но какая она милая! Какие у нее прирожденно грациозные движения, нежные черты лица! Какие исполненные ума и чувства глазки! А эти длинные нежные пальцы, благородный рост и осанка... Да, без сомнения, она из знатной семьи! А, в сущности, ведь это решительно все равно. Для меня главное то, что она удивительно хороша, что сердце у нее доброе и честное, - заключил мушкетер свои размышления.

Маркиза Милон дома не застал. Лакей доложил ему, что час тому назад заходил Каноник, и они вместе с маркизом пошли по направлению к Луврскому дворцу. Милон тотчас же поспешил вслед за ними и нашел обоих друзей в дежурной комнате дворца.

- Что случилось? - спросил маркиз, протягивая другу руку. Каноник же, глядя на пыхтевшего, как кузнечный мех, мушкетера, не мог сдержать невольной улыбки.

- Что случилось? - повторил Милон. - Случилась целая таинственная история! Не знаете ли вы, от кого получил беарнец сегодня ночью письмо с поручением доставить его в Лондон?

- Письмо? Сегодня ночью? - переспросил маркиз и удивленно взглянул на Каноника. Тот пожал плечами.

- Я ничего не знаю! - произнес он серьезно и спокойно, - я даже не знал, что виконт уехал.

- Он был на часах в галерее, - задумчиво проговорил маркиз. - А тебе он ничего не говорил? - обратился он к Милону.

- Он сказал только, что рано утром отправится в какую-то важную поездку и возьмет у капитана отпуск на несколько дней.

- Так от кого же ты узнал, что речь шла о письме, которое надо доставить в Лондон? - спросил маркиз.

На добродушном лице Милона появилось какое-то особенное выражение лукавства и таинственности.

- Понимаю, что вам хотелось бы узнать это, но сказать вам я не могу. У каждого есть свои тайны! - прибавил он, многозначительно. - Довольно с вас того, что это так! Он выехал несколько часов тому назад. Но главное не в том! Мы должны сейчас же ехать за ним следом!

Каноник с удивлением взглянул на него, но маркиз подошел к нему, положил руку на плечо и, улыбаясь, сказал:

- Тайну свою, дружище, ты можешь оставить при себе. Но для того, чтобы заставить нас решиться на эту поездку, тебе придется выложить нам какие-нибудь подробности.

- Это всего лишь несколько слов, - с убежденностью сказал Милон. - Один за всех и все за одного! Ведь это наш девиз, за который мы сотни раз скрещивали шпаги и осушили тысячи стаканов. Ну, а беарнец теперь в смертельной опасности, да, вдобавок, и сам о том не знает.

- Со своими недомолвками ты еще более непонятен для меня! - воскликнул маркиз.

- А вот Каноник кое-что понял, это я по его лицу вижу, - сказал Милон.

- Может быть, отчасти, - подтвердил молчаливый мушкетер.

- Во всяком случае, если ты говоришь правду, мы должны сейчас же спешить на помощь беарнцу, - решил маркиз. - Однако же какая опасность ему грозит?

- Негодяй Антонио поехал с двумя мошенниками за ним, чтобы убить и украсть письмо.

- Антонио, доверенный покойного маршала! - вскричал маркиз с удивлением. - Да откуда же взялся опять этот мерзавец? Верны ли твои сведения, Милон?

- Даю в том мое честное слово! Негодяи вооружены, беарнец ничего не подозревает, и непременно попадет в их руки, если только мы не предупредим его.

- Клянусь, в таком случае нам нечего раздумывать! - вскричал маркиз. - Я сейчас же пойду к капитану Бонплану и выпрошу отпуск для всех нас, а в случае надобности, даже скажу ему, куда мы собираемся ехать.

- Только пусть он даст тебе слово молчать об этом, - посоветовал Милон. - История этого письма что-то не очень ясна, и мне кажется, что она имеет какое-то отношение ко двору, потому что виконт пришел сегодня утром прямо из галереи и заговорил со мною о своей поездке.

- Да, о письме не следует упоминать, а сказать только об опасности, грозящей нашему другу, - заметил Каноник.

- Уж предоставьте это мне! - с благородной горячностью воскликнул маркиз. - Я знаю, что нелегко будет так неожиданно выхлопотать отпуск для троих, но все-таки надеюсь, что удастся.

- Бонплан очень благоволит к тебе и, верно, не откажет в твоей просьбе, - сказал Милон.

- Подождите меня здесь, - попросил маркиз, - а я спешу устроить это дело.

- А мне кажется, что было бы лучше, если бы мы в это время пошли готовиться к отъезду, - сказал Каноник, - нам необходимо выехать, как можно скорее, если мы хотим спасти беарнца, потому что этот Антонио действует весьма быстро и решительно.

- Хорошо, а после этого мы снова соберемся здесь, в дежурной комнате, - сказал Эжен де Монфор и отправился искать капитана мушкетеров.

Милон и Каноник тоже разошлись по своим квартирам, чтобы захватить пистолеты и оседлать лошадей.

Было уже около двенадцати. Этьен д'Альби выехал из Парижа в семь утра, часом позже покинули город его преследователи, а мушкетеры, при удачном ходе дел, могли сесть на лошадей не ранее часа пополудни.

Возникал другой вопрос: по какой дороге поехал беарнец - в Диэпп, в Аббевиль или в Кале? Этот вопрос сильно занимал всех троих, пока они хлопотали по своим делам. Из Сен-Дени к трем приморским городам вели три различные дороги. По которой же из них пустился в путь д'Альби? По которой погнался за ним Антонио?

Милон первым возвратился в дежурную комнату. Слуга его с лошадью остался ожидать неподалеку от Лувра. Вскоре после него пришел Каноник, и, наконец, явился маркиз.

- Ну, как дела? - спросил взволнованный Милон.

- Все в порядке. Мы можем ехать.

- А рассказал ты что-нибудь о письме? - спросил Каноник.

- Нет. Капитану было достаточно услышать, что д'Альби грозит опасность и что за ним погнался Антонио. Ведь вы знаете, как Бонплан заботится о каждом из нас. В сущности, он очень рад тому, что мы так преданы друг Другу" а наши беспрестанные приключения заставляют говорить о мушкетерах. Он просто гордится, что командует нами. А вы позаботились, чтобы и моя лошадь была готова?

- Баптист держит ее внизу вместе с моею, - отвечал Каноник.

- Ну, так в путь же! - сказал маркиз, - и дай Бог, чтобы нам удалось спасти друг друга!

- До Сен-Дени нам нечего сомневаться, по какой дороге ехать, но вот дальше-то как? - заметил Милон.

- Я думаю, что виконт избрал кратчайшую дорогу к морю, следовательно, поехал на Диэпп, - сказал Каноник. - В Кале он точно не поехал, но очень может быть, что он отправился через Аббевиль, чтобы тем несколько сократить себе морской путь, - сказал маркиз, выходя с друзьями из Лувра.

- Но зато из Аббевиля нет такого частого сообщения с английским берегом, как из Кале и Диэппа, - возразил Каноник, - я стою на том, что он поехал через Диэпп и сам поеду по этой дороге.

- Может быть, нам удастся разузнать от крестьян или в каком-нибудь трактире, не проезжал ли мимо д'Альби, а за ним и те трое. Тогда будет хоть какая-то определенность.

- Согласны! Значит, едем на Диэпп! - вскричал маркиз и вскочил в седло. Товарищи последовали его примеру, и все трое, сдерживая лошадей, выехали на берег Сены. В обеденное время они были уже у заставы.

XXXI. ЗАМОК УЕДИНЕНИЯ

Старый город Блоа, расположенный на правом берегу Луары, составляет ныне административный центр департамента Луары, но в старину он был незначительным местечком с узенькими улицами и большим исторически знаменитым замком. В этом мрачном, окруженном огромным парком замке, родился король Людовик XII и жил в нем также охотно, как и Франциск I.

У Генриха же III было связано с ним тяжелое воспоминание, так как здесь по его приказанию были убиты герцог де Гиз и его брат кардинал Людовик. При Генрихе IV замок этот впал в запустение, так как король никогда не бывал в нем. Теперь же он был подготовлен для проживания королевы-матери. Но, несмотря на все великолепие внутренней обстановки, это было не что иное, как тюрьма, в которую заточили высокомерную Марию Медичи.

И кто знает, не затем ли послали ее сюда, чтобы напомнить ей о мгновенно померкшем блеске одной из ее всемогущественных предшественниц и вселить ей мысль о непрочности всякого земного величия?

В этом самом замке, забытая всеми, умерла Екатерина Медичи, некогда грозная властительница Франции. Мария Медичи была не больше, чем узница в этом замке, населенном лишь несколькими слугами. Перед подъездами день и ночь шагали часовые, ее саму выпускали из этой тюрьмы лишь на несколько часов.

Но и этот удар судьбы не преклонил и не сломал гордой воли королевы-матери, а заставил лишь тщательнее разрабатывать свои планы, цель которых заключалась в мести за все то, что произошло с нею, тому, кто был причиной всего этого - ее сыну, королю.

Герцогиня Бретейльская последовала за нею и в Блоа, а шевалье д'Альберт и здесь был ее тюремщиком. Для прислуживания ей привезли несколько лакеев и горничных. Встречи у нее были только с художниками, работавшими в Люксембургском дворце. Для всех остальных доступ к королеве-матери был строго воспрещен. В особенности же - для епископа Люсонского, герцога д'Эпернона и остальных ее приверженцев.

Таково было уединение, в котором вынуждена была жить расточительная, любившая блеск, роскошь и общество, Мария Медичи. Его поистине можно было назвать узничеством. Даже переписка ее подвергалась строжайшему надзору шевалье д'Альберта. Она была решительно отрезана от всего, что было вне этого замка и окружающего его парка, не видела почти никого, кроме своей фрейлины и ненавистного, вечно наблюдающего за ней шевалье.

О дворе и о своем царственном сыне она не знала почти ничего. Она слышала только, что король Людовик окончательно и всецело подпал под влияние своего любимца, и что этот всемогущий советник и первый министр пользовался своим влиянием точно так же, как делал это Кончини: спешил обогатиться всеми путями и средствами, возвыситься над всеми знатными людьми в государстве.

Эта весть порадовала Марию Медичи. Люинь, оставаясь в милости короля, мог только лишь пошатнуть значение трона, тем более, что число недовольных со времени изгнания королевы-матери еще более возросло.

Наступила зима 1619 года. В уединенном замке она была еще заметнее, чем где бы то ни было. Королеве-матери казались нестерпимы эти облетевшие деревья, эти густые туманы, застилавшие всю окрестность и временами переходившие в снег, эти короткие дни и бесконечно длинные бессонные ночи. По вечерам она вместе с герцогиней сидела перед камином, целыми часами не говоря ни слова, задумчиво смотрела на пламя и лишь поздно ночью ложилась в свою огромную кровать под балдахином.

Апартаменты королевы-матери находились в нижнем этаже здания. Высокие готические окна всего лишь на пять футов возвышались над землей.

Двадцать второго февраля день стоял пасмурный и тоскливый. По дороге от города к замку шел человек в шляпе с черным пером, тепло укутанный в темный плащ. Уже смеркалось, когда он, пройдя через парк, остановился у ворот замка и объявил страже, что желает переговорить с шевалье д'Альбертом, которого тотчас вызвали. Незнакомец почтительно снял перед ним шляпу. Нижнюю часть лица его закрывала большая черная итальянская борода.

- Вы меня спрашивали, милостивый государь? Я к вашим услугам! - сказал д'Альберт любезно.

- Я живописец Амати, - сказал поздний посетитель, - и хочу переговорить с королевой-матерью о фресках, для работы над которыми я приглашен. Мне необходимо переговорить о сюжетах.

Синьор Амати был не первый художник, явившийся в Блоа, а так как личность его не возбуждала никаких подозрений, шевалье согласился тотчас доложить о нем. Когда д'Альберт сказал о приходе Амати герцогине Бретейльской, а та, сходив в комнату королевы, возвратилась к нему, он не мог не заметить в ней какого-то смущения.

- Королева поручила сначала мне переговорить с ним, - сказала она. - Ее величество что-то не помнит его имени среди своих художников.

После этих слов шевалье пошел за герцогиней прямо по пятам. Остановившись перед живописцем, она невольно вздрогнула, но быстро овладела собой и проявила весьма! естественное удивление.

Между тем, живописец, почтительно склонившись перед герцогиней, успел шепнуть ей несколько слов.

- Извините синьор! Просто не понимаю, как я могла забыть вас, знаменитейшего художника! О! Но в памяти моей всегда остаются ваши великолепные картины! Не угодно ли вам пойти со мною в апартаменты ее величества.

- Мне необходимо получить приказания королевы относительно фресок, - сказал художник, проходя с герцогиней мимо шевалье д'Альберта, который не заметил ничего подозрительного в их встрече и успокоился. Да и какая опасность могла быть в посещений этого незнакомца? Шевалье был уверен, что женщина, которую он стерег, вполне покорилась своей участи.

Фрейлина ввела художника в огромную приемную королевы-матери, напоминавшую средневековый рыцарский зал. Мария Медичи сидела у камина и припоминала, что не делала никаких заказов живописцу с такой фамилией.

Синьор Амати подождал, пока затворилась за ним дверь, потом подошел к королеве и опустился перед нею на колени.

- Простите меня за обман, ваше величество! - проговорил он.

- Как! Чей это голос! - вскрикнула королева, встав от удивления.

- Я попрошу вас, королева, быть как можно осторожнее. Никто не должен даже подозревать, что я был у вас.

- Да неужели это действительно вы, герцог? Эта борода...

- Фальшивая, имя вымышленное, одежда сшита именно для этого визита.

- О, да будет благословен приход ваш! Но пойдемте в другую комнату. У шевалье д'Альберта очень тонкий слух. Наша добрейшая Бретейль останется здесь и позаботится, чтобы нам не помешали.

Герцогиня поклонилась в знак готовности повиноваться. Королева-мать и герцог д'Эпернон перешли в комнату, окна которой выходили в окружавший замок парк. Д'Эпернон запер за собою дверь, а Мария Медичи дала ему поцеловать свою руку.

- Итак, вы затеяли этот маскарад для того, чтобы пробраться в Блоа к несчастной узнице. Это радует меня, - сказала королева-мать. - И, разумеется, вы сообщите мне много новостей, любезный герцог. Когда человек вынужден жить так уединенно, как я, то, естественно, бывает особенно рад встретить посланца из внешнего мира.

- Рассказать вам много новостей, ваше величество, я вряд ли смогу, - отвечал герцог, - но, то, что я намерен передать вам, крайне важно! Вас ждут в Ангулеме для того, чтобы начать открытую войну; там собралось более тысячи человек нашей знати, недовольство которой достигло крайних пределов с тех пор, как Люинь начал вести себя с такой оскорбительной гордостью и занял при короле такое высокое место. Вокруг Ангулема рассеяно до шести тысяч приверженцев недовольных дворян, всадников и оруженосцев. Они ждут только знака, чтобы восстать. Число их удвоится, если вы явитесь на юг.

При этой вести темные глаза королевы-матери загорелись огнем надежды, торжествующая улыбка появилась на ее губах. В эту минуту она почувствовала, что власть ее еще не потеряна, несмотря на то, что она в заточении.

- Значит, они готовятся к серьезной борьбе? - спросила она.

- Приготовления уже окончены, ваше величество, а борьба начнется, как только вы подадите к этому знак.

- То есть, как я должна понимать вас, герцог?

- Ваше появление в Ангулеме будет равносильно поднятию знамени борьбы, ваше присутствие гарантирует делу недовольных значение и победу...

- Вы говорите о кровопролитной борьбе, которую мать должна вести против сына...

- Не с сыном, ваше величество, а только с его любимцами и советниками, и лишь ровно настолько, насколько ваш сын воевал против приверженцев матери, приказав казнить многих из них.

- Для того, чтобы решиться на это, герцог, мне нужно преодолеть в себе многое! Кроме того, ведь я теперь не более, чем узница.

- В эту ночь, ваше величество, люди преданные вам решились пожертвовать жизнью ради тою, чтобы освободить вас и доставить в Ангулем.

- Что за отчаянно смелый план! - вскричала Мария Медичи.

- Да, и он удастся! Он должен удаться! Я пришел, чтобы переговорить о деталях сегодняшней ночи и оставаться в вашем распоряжении.

- Как! Вы предлагаете мне бежать, и даже в эту же ночь! Но ведь она скоро пройдет уже!

- Все приготовлено к вашему отъезду, ваше величество! Через час после полуночи я явлюсь в моем экипаже, окруженном толпой ваших приверженцев. Вы и герцогиня Бретейльская окажете нам милость сесть в этот экипаж. Невдалеке от Блоа нас ожидает отряд, который способен отразить натиск преследователей. Мы поедем в Ангулем как можно быстрее и незаметнее. Сменные лошади иуду? ждать нас в назначенных местах.

- Вижу, что все продумано и подготовлено прекрасно, любезный герцог, но главное, как мне кажется, в там, что из этого замка невозможно выбраться.

- Перед этим нам отступать не следует, ваше величество!

- А между тем, это просто невозможно, мой верный герцог! Вы, вероятно, заметили караулы, которые расставлены здесь повсюду, и, разумеется, знаете шевалье д'Альберта. Но вам и в голову не может прийти, до чего доходит усердие этого тюремщика! Он спит в комнате, через которую необходимо пройти, чтобы добраться к выходу из замка.

- Да, это весьма важно, - задумчиво проговорил д'Эпернон, - над этим надо поразмыслить! Применить открытое насилие и устранить часовых и шевалье д'Альберта весьма нетрудно, но хотелось бы избежать этого, так как возникает опасность немедленной погони. Если бы нам удалось незаметно выбраться из замка, мы выжрали бы несколько часов и к утру оказались бы не менее чем в двухстах милях от Блоа. В этом случае догнать нас было бы уже невозможно.

- Все ваши расчеты совершенно верны, герцог, они продуманы совершенно спокойно и здраво. Но в них все-таки упущены из виду замок и шевалье.

- Нет, и относительно них у меня есть план! - внезапно воодушевляясь, вскричал д'Эпернон. - Вопрос лишь в том, - герцог невольно запнулся, - найдет ли ваше величество этот путь достойным своей великой особы.

- Как бы ни был труден этот путь, герцог, но если он ведет к свободе и отмщению, я не отступлю от него.

- В таком случае, ваше величество, единственный выход, который возможен для вас, - это то окно, которое выходит в парк. В той уединенной и пустынной части замка нет часовых, и шевалье под ним тоже не спит.

- Это правда, дорогой герцог, и я согласна на ваше предложение.

- Такой трудный способ бегства только подтвердит, что я была здесь узницей, что меня держали в тюрьме, из которой я, королева-мать, могла выбраться лишь постыдным путем через окно! После этого уже никто не станет сомневаться...

- Да, это возмутит всех и призовет к оружию, чтобы положить конец всем этим гнусностям, - подтвердил д'Эпернон.

- Но прежде всего нам следует окончательно успокоить моего тюремщика, а для этого соблюсти все предосторожности, - сказала Мария Медичи. - Доиграйте роль маэстро Амати до конца. Возьмите с собой для виду вот эти рисунки.

- После полуночи с экипажем и его конвоем я буду стоять под деревьями в парке. Убедившись, что вокруг все спокойно, я подойду к тому окну. Маркиза дождется меня у окна, известит вас о моем приходе и поможет вашему величеству взобраться на него. Я буду ждать под окном и попрошу оказать мне милость проводить вас до экипажа.

- Вы настолько же умнейший, насколько благороднейший и преданнейший дворянин королевства, герцог д'Эпернон! Клянусь, что я никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Будьте счастливы!

- Сегодня в первом часу ночи я надеюсь сопровождать ваше величество на пути в Ангулем, где с нетерпением ожидают вас все преданные вам люди, - сказал д'Эпернон, заканчивая разговор.

Он опять вошел в роль художника Амати, взял сверток с рисунками и почтительнейше склонился перед королевой. Мария Медичи чрезвычайно благосклонно протянула ему руку. Он поднес ее к губам и вышел.

Шевалье д'Альберт стоял в прихожей замка и с видимым нетерпением ожидал возвращения незнакомого живописца. Наконец тот вышел со свитком рисунков в руках, раскланялся с шевалье и исчез под порталом замка.

Вскоре после того лакеи внесли вечернюю закуску в покои королевы-матери, которая обыкновенно ужинала с герцогиней Бретейльской, сидя у камина.

В одиннадцатом часу фрейлина, подчиняясь установленному свыше распорядку, пришла сообщить шевалье, что королева желает отправиться в свою спальню. Это означало, что прислуга могла тушить огни, запирать двери и расходиться спать.

Когда герцогиня Бретейльская заперла, как обычно, дверь в свою комнату и в покои королевы-матери, шевалье д'Альберт ушел к себе и улегся в постель.

Древний замок Блоа погрузился во мрак и тишину. Слышались только тяжелые мерные шаги часовых да заунывная песня ветра, который к полуночи еще более усилился и нагнал тяжелые черные тучи. Полил сильный дождь и стало так холодно, что часовые не выдержали и спрятались под своды портала.

Ветер ревел и стонал между башнями замка, ломал сухие ветки, хлестал ледяными струями по окнам.

В звуках бури часовые не услышали стука колес и лошадиных копыт подъехавших карет.

Когда слуга д'Эпернона, проверив обстановку вокруг замка, доложил, что все благополучно и нет ничего подозрительного, герцог приказал взять привезенную лестницу и установить ее под угловым окном так, чтобы по ней удобно было спуститься в парк. Д'Эпернон хотел облегчить, по возможности, для королевы-матери трудный путь через окно. Разве можно было допустить, чтобы она, прыгая, бросилась в объятия мужчины?

Наконец окно отворили, и показалась герцогиня Бретейльская.

- Все идет отлично! - шепнул ей д'Эпернон. Герцогиня кивнула и снова исчезла.

Наступила решительная минута. Путь к бегству' был открыт, и следовало воспользоваться им тотчас же.

Герцогиня подставила к окну кресло и помогла королеве взойти сначала на него, потом на широкий подоконник. В ту же минуту герцог д'Эпернон сдернул с себя свой роскошный бархатный плащ и бросил его на деревянные ступеньки лестницы. Королева-мать оценила такую заботу и почтительность и начала осторожно спускаться. Герцогиня Бретейльская поддерживала ее сзади. Д'Эпернон предложил королеве руку. В это время появились несколько дворян, сопровождавших герцога в этом смелом предприятии, и почтительно раскланялись.

Мария Медичи ответила им молчаливым кивком и вместе с д'Эперноном и герцогиней прошла к приготовленной для нее карете.

Слуга герцога, захватив сто плащ, помог остальным дворянам сесть во вторую карету и на лошадей.

Был ровно час пополуночи, когда обе кареты в окружении вооруженных всадников выбрались из парка и с небывалой скоростью устремились на юг страны.

XXXII. ПОЖАР

Когда Жозефина выбежала из дома Ренарды и поспешила за угол к ожидавшей ее Магдалене, она убедилась, что Милон исполняет свое обещание не следить за ней. Увлекая подругу за собой, она торопливо рассказывала ей о своем визите:

- Я говорила с ним! - Он действительно очень добрый и благородный человек, этот мсье Милон, и сейчас же отправится со своими друзьями на помощь тому мушкетеру. Он обещал мне это!

- Значит, мы исполнили нашу обязанность. Пойдем теперь скорее на остров, я беспокоюсь как там Нарцисс...

- А меня мучает вещь, о которой я прежде не думала, - сказала Белая голубка. - Мсье Милон говорил, что тем троим, поехавшим за тем мушкетером, грозит смерть. Хотя Жан и Поль - дурные люди, а все-таки они мне братья. Подумай только, Магдалена, что из этого всего выйдет! Ведь если их убьют, меня всю жизнь будет мучить совесть.

- Они поехали, чтобы сделать злое дело, Жозефина, и совесть стала бы мучить тебя тогда, если бы ты допустила смерть виконта д'Альби. Твои братья сами ведь знали, что рискуют в этом деле своими жизнями, потому-то и набрали с собою оружия. Поверь мне, мы с тобою не сделали ничего дурного. Самому Богу известно, что мы лишь исполнили свой долг.

- Мне тоже так думалось, теперь так тяжело на сердце от мысли, что братьев, может быть, убьют, и все из-за меня! Ты ведь знаешь, я не люблю их, иногда мне начинает казаться, что они мне вовсе и не братья - уж сколько раз молила я Бога простить мне это прегрешение, - а теперь мне кажется, что я приняла на душу еще больший грех.

- Да нет же, Жозефина! Ты, может быть, спасла жизнь человеку доброму и благородному, который при случае сам бросился спасать тебя! Успокойся, нам не в чем упрекать себя! - убеждала ее Магдалена.

- Мне ужасно хотелось бы последовать за ними, чтобы не допустить кровопролития.

- Что за мысли приходят тебе в голову, Жозефина, ну, что ты можешь там сделать! Сама говоришь, что мушкетеры должны ужасно торопиться, разве тебе за ними угнаться. Успокойся и будь уверена, что они великодушны. Надейся на Бога и знай, что он сам определит меру наказания тем, кто задумал этот разбой.

- Твоя правда, Магдалена, спасибо, ты меня успокоила! Я знаю, что мушкетеры добрые и великодушные люди, а мои братья имеют злой умысел, - согласилась Белая голубка, поспешая за Магдаленой.

Путь до улицы Лаферронери, разговор с Милоном и обратная дорога на остров заняли немало времени. Магдалена сильно беспокоилась о сыне, Жозефина, в свою очередь, старалась успокоить ее.

Когда они подошли к берегу, Магдалена пыталась разглядеть маленькую фигурку Нарцисса. На острове было тихо и пустынно. Это несколько успокоило ее, так как случись там какое-нибудь несчастье, заметно было бы оживление и хлопоты людей. Однако и Нарцисса не было видно. Магдалена ускорила шаги и быстро перешла по мосту на остров. Она поискала сына под деревьями, где он играл, когда они уходили, громко окликнула его. Ответа не было. Жозефина побежала в дом, чтобы расспросить отца. Пьер Гри отвечал, что не присматривал за мальчишкой и что, вероятно, он ушел в одну из комнат и там заснул.

Магдалена обыскала все комнаты ночлежного дома, в которые только мог проникнуть ребенок, звала его дрожащим от страха голосом, но Нарцисс исчез бесследно... Все неотвязнее ее преследовала мысль, что мальчик мог слишком близко подойти к воде и упасть в нее. Этот ребенок был единственной отрадой ее разбитой жизни, единственной надеждой, и теперь он исчез!

- О, Господи! Да сжалься же надо мною! - вскричала она, в отчаянии ломая руки. - И зачем только я ушла, зачем не взяла его с собою! Теперь его нет, нет...

Жозефина, разделяя ее горе и страх, также не могла понять, куда делся Нарцисс. Вместе с Магдаленой она обегала весь берег, надеясь найти хоть какой-нибудь его след, расспрашивала всех, кто оставался на острове, но никто не видел его, никто не мог сообщить им что-нибудь о мальчике.

Ужас несчастной матери возрастал с каждой минутой. С искаженным отчаянием лицом она бродила взад-вперед по острову, тысячи раз повторяя имя сына. Мысль о том, что он утонул, не оставляла ее. Она нашла лишь несколько пестрых камешков и занявших цветов, которыми он играл утром под деревьями.

Прошло немало мучительных часов, а она все еще не знала ничего наверняка. На острове не осталось местечка, которое Магдалена не обыскала бы самым тщательным образом.

Но вдруг в голове ее блеснула мысль, что, может быть, ее сына украли у нее точно также, как сама она однажды похитила его из дома судомойки. Но ведь она была мать, у нее было право материнского чувства.

Казалось, Магдалена мгновенно переродилась. Смертельный страх за ребенка и родительский инстинкт, который побуждает бросаться на врага, даже более сильного, овладели ее сознанием. Мысль о том, что сын ее украден, наполняла ее душу отчаянием и злобой.

На нее вдруг точно сошло вдохновение ясновидящей, казалось, ее гнала какая-то сверхъестественная сила, когда она бросилась разыскивать укротителя зверей. Однажды он рассказывал ей, что у него умер мальчик, на которого Нарцисс был похож. Теперь слова эти вспомнились ей и отозвались в сердце страшной догадкой. Она побежала к конюшне, отворила все двери, но там было пусто, Джеймс Каттэрет, его телега и звери исчезли!..

Магдалена в нескольких словах передала свои подозрения Жозефине. Та тотчас же побежала расспросить отца. Пьер Гри отвечал, что укротитель зверей действительно уехал с острова, но что он не заметил, чтобы сын Магдалены был с ним.

Магдалена просила подругу остаться на острове и продолжать поиски. Сама же решила пойти на ту сторону и найти укротителя, чтобы проверить свои подозрения. Она так быстро приняла это решение, что Жозефина, стоя в сумраке наступившего вечера на мосту, придя в себя от неожиданности пожалела, что отпустила ее одну.

Белая голубка надеялась, что Магдалена скоро возвратится, потому что не допускала мысли, что Нарцисса украл укротитель зверей. К тому же неизвестно было, по какой дороге он уехал и как далеко теперь находится. Он уехал до обеда, а теперь был уже вечер, следовательно, он настолько опередил Магдалену, что догнать его было для нее уже решительно невозможно.

Все эти соображения вовсе не приходили в голову обезумевшей от горя матери. Она без раздумий следовала велению своего сердца, и если бы в эти минуты ее заковали в цепи, чтобы удержать, она разорвала бы их или тащила бы за собой до тех пор, пока не упала бы замертво под их непосильной тяжестью.

Несчастную женщину, как на крыльях, несла ее беспредельная любовь и страх за ребенка.

Пройдя довольно далеко по берегу Сены, она вдруг остановилась. Ей пришло в голову, что сначала следовало разузнать, по какой дороге направился укротитель зверей. Нечего было и сомневаться в том, что он не поехал в город, но лишь очутившись на перекрестке, от которого во все стороны расходились дороги, она поняла всю трудность исполнения задуманного ею плана.

Успокоив себя мыслью, что никто не откажет в совете матери, которая разыскивает своего пропавшего ребенка, Магдалена решилась ходить из дома в дом, вдоль всех этих дорог и расспрашивать до тех пор, пока не нападет на настоящий след. Она надеялась, что кто-нибудь да видел укротителя зверей и его повозку.

Не чувствуя ни малейшей усталости, она пошла по дороге вдоль Сены, и надежды ее оправдались. В одном из домов она нашла девушку, которая сказала ей, что видела перед обедом фургон, позади которого был привязан медведь. Она запомнила, что он свернул на проселок, ведущий к северу. Был ли там ребенок, девушка не заметила, потому что стояла далеко от дороги.

Магдалена поблагодарила и пошла по указанному пути. Была уже ночь, когда она добралась до той дороги, которая вела в Сен-Дени. Здесь она вошла в хижину, обитатели которой занимались тем, что ежедневно возили в Париж всевозможные овощи. Один из работников сказал ей, что, возвращаясь из города, он видел впереди себя закрытый фургон, позади которого был привязан медведь, а на маленькой лошадке, которая везла этот странный экипаж, сидел мальчик.

При этих словах Магдалена, невольно вздрогнув, поняла, что ее подозрения оправдались.

- А вам на что этот укротитель зверей и его мальчуган? - спросил хозяин хижины, подозрительно поглядывая на незнакомку, которая одна расхаживала ночью по дорогам.

Но Магдалена, не ответив ему, поблагодарила и быстро пошла дальше, не ощущая ни усталости, ни времени, ни пространства. Все существо ее стремилось лишь к одному - догнать Каттэрета и отнять у него своего ребенка, своего маленького Нарцисса, свою единственную привязанность на земле.

К утру Магдалена поравнялась с первыми домами Сен-Дени. Подождав, пока на улицах появились люди, она снова принялась расспрашивать. Наконец она встретила двух женщин, которые рассказали ей, что видели укротителя зверей, который не въезжал в Сен-Дени, а проследовал дальше, на север. Был ли с ним ребенок, женщины не видели.

В Магдалене шевельнулось сомнение: до сих пор из всех, видевших Каттэрета, один лишь зеленщик упоминал о ребенке. Но отбросив колебания она снова пустилась по следам человека, которого подозревала в похищении сына.

Около полудня несчастная почувствовала, что последние силы покидают ее и все-таки она шла, надеясь к вечеру добраться до какой-нибудь деревни и там застать Каттэрета. Ведь не мог же он знать, что она напала на его след и гонится за ним.

Проезжающие мимо крестьяне подозрительно оглядывали, казалось, бесцельно бредущую по дороге женщину с каким-то неподвижным, мертвым взором и растрепанными волосами. Она уже не осознавала, того, что было вокруг и продолжала двигаться чисто механически. Наконец силы изменили ей окончательно, она зашаталась и упала без чувств у сарая, который стоял возле самой дороги.

Вокруг не было ни души. Быстро опускавшаяся чернота ночи укрыла неподвижное тело Магдалены. Обморок перешел в крепкий сон. Стена сарая защищала ее от ночного ветра.

Она видела во сне своего малыша, который улыбался ей, протягивая ручки, и обнимал ее за шею. Она была невыразимо счастлива. Но вдруг она услышала какой-то зловещий голос, кто-то хотел отнять у нее ребенка, и она в ужасе прижала его к себе, почувствовав прикосновение чужой руки.

Она проснулась, охваченная страхом, и увидела стоявшую над ней женщину-крестьянку.

- Господи, твоя воля! - говорила она жалостливо, глядя на Магдалену, - ты тут спала, на этаком-то ветру! Да и спала-то как крепко, я насилу добудилась! Уж думала, что ты умерла!

- И было бы лучше, если бы умерла1 - тихо и медленно проговорила Магдалена. Но вдруг она стремительно поднялась на ноги, вспомнив цель своего тяжелого и долгого пути.

- Ты ведь не здешняя. Куда ты идешь?

- Ты женщина, и, может быть, у тебя тоже есть дети, тогда ты поймешь меня. У меня украли и увезли ребенка, и я буду искать его до тех пор, пока жива.

- Ах ты, бедная! Пойдем ко мне, поешь чего-нибудь, захватишь с собою хлеба и вина, заодно расскажешь мне о своем горе. У меня тоже есть дети, я понимаю каково тебе.

Магдалена согласилась. Крестьянка взяла ее за руку и повела к своему дому. Магдалена рассказала ей, что сына ее украл укротитель зверей.

- Укротитель зверей! - с удивлением вскричала крестьянка. - Святая Женевьева! У него еще была маленькая лошадка, медведь и лев?

- Да, да! Это он! А ты его видела?

- Да, он вчера проезжал по нашей деревне.

- А был с ним маленький мальчик?

- Да, да, бедная ты моя! Красивенький-прекрасивенький мальчик! Он сначала ехал на лошади, а потом слез и повел медведя.

- Мой Нарцисс! - вскричала Магдалена и вскочила с места. - Наконец-то я точно знаю, что он с ним! Спасибо тебе за все, а особенно за твои вести о моем сыне. Я сейчас же побегу за ними и догоню этого разбойника.

- Дал бы только Бог, чтобы ты нашла его, догнала!

- Матерь Божья наставит и подкрепит меня! А видела ты, куда он поехал?

- Он показывал в деревне своих зверей, и люди давали мальчику - кто деньги, кто чего-нибудь сладенького. А мальчик все плакал. Только, ведь, у нас никто не знал, что он плачет по матери. Мы думали, что он еще не привык к зверям.

- О Боже! Сжалься, говори скорее, куда они поехали!

- А вон туда, по дороге к Бове.

- В Бове. Значит, он остановится и там.

- Уж понятно, он станет и там показывать своих зверей. Ведь там город. Там, значит, ты и найдешь своего сынишку.

- Сейчас же пойду. А когда я буду в Бове?

- Да к вечеру. Только не добраться тебе туда, очень уж ты истомилась.

- Матери, у которой украли ее ребенка, не приходится раздумывать о своих силах! Сегодня же вечером я буду в Бове и, даст Бог, найду сына! Счастливо оставаться, и всего тебе хорошего!

Крестьянка тоже пожелала Магдалене счастливого пути и, стоя у дверей, долго следила за молодой женщиной, которая не отдохнув, опять пустилась в путь на поиски своего ребенка.

Магдалена заранее решила обегать все улицы, обыскать все трактиры, перед которыми, возможно, ее сын вместе с дикими зверями давал представление. При этой мысли ее охватывал такой панический страх за ребенка, который то прибавлял, то отбирал у нее последние силы.

К вечеру ноги ее были стерты до крови и окончательно отказывались служить дальше. Она присела отдохнуть, на камень и спросила у проходящих крестьян, далеко ли еще до Бове. Они сказали ей, что через два часа ходьбы она увидит башни города.

Она отдыхала очень недолго. Какая-то сверхъестественная сила гнала ее все дальше и дальше. Начало уже смеркаться, когда Магдалена подошла к воротам Бове и спросила чиновника у заставы, не видал ли он, когда входил в город человек с дикими зверями.

- Вчера в полночь въехал англичанин, укротитель зверей, - отвечал чиновник.

- Не видели ли вы с ним ребенка?

Чиновник покачал головой и с удивлением взглянул на утомленную молодую женщину, задавшую этот вопрос с видимым страхом.

- Ребенка с ним я не приметил. Но он еще в городе и, как я слышал, давал сегодня представления на площади.

- Не знаете ли, где я могу отыскать его?

- Теперь уж скоро ночь, и он, вероятно, возвратился на постоялый двор. Вероятнее всего, это "Черный олень", который здесь недалеко, или "Золотая голубка" на другом конце города.

- Благодарю вас! - прошептала Магдалена и быстро пошла по темным и почти безлюдным улицам до того переулка, о котором говорил ей чиновник заставы. Вывеска с черным оленем указала ей на постоялый двор, но укротитель зверей там не останавливался.

Несчастная женщина поспешила дальше, выясняя у запоздалых прохожих дорогу к "Золотой голубке".

Очутившись на указанной улице, Магдалена всматривалась в неясные силуэты домов и вдруг увидела, что один из них окутывается клубами густого черного дыма с красными искрами огня.

- Пожар! Пожар! - закричала Магдалена, с ужасом думая о том, что может загореться постоялый двор и тогда ребенку будет угрожать двойная опасность. Она увидела, наконец, людей, бегущих к месту несчастья, и в ту же минуту услышала ужасный рев. Магдалена знала, что на ночлежьем острове так рычал лев укротителя зверей. Сейчас ей надо было выяснить - горит ли это постоялый двор или один из соседних домов?

Общее смятение сбежавшейся толпы было так сильно, что никто и не думал тушить пожар. Огонь перенесся уже и на соседние строения. Рев зверей и крики людей сливались в один потрясающий душу гул.

- Мой сын! Мой сын! - кричала в отчаянии Магдалена, невольно поддаваясь общей панике.

- Да где же укротитель! - кричали из толпы. - Пусть он выведет своих зверей оттуда.

- Слышите, как они ревут? - говорили другие. - Ведь страшно и в дом войти помочь! Того и гляди, вырвутся и растерзают в благодарность.

- Пресвятая Богородица! Ведь это горит "Золотая голубка"! - вскричала Магдалена и в беспомощном отчаянии протянула руки к небу.

- Да, да, это "Золотая голубка", - отвечали ей несколько голосов. - Вон уж и конюшни загорелись.

- О, горе, горе мне! - вскричала несчастная. - Мой сын, мой сын! Спасите его, он в этом доме!

- Да у кого он там?

- У англичанина, у укротителя! Сжальтесь! Пустите меня, я спасу его! - кричала Магдалена; готовая броситься в пламя.

Несколько мужчин держали несчастную обезумевшую от горя женщину.

- Вашего ребенка, наверно, уже спасли! - слышалось со всех сторон. - В доме не осталось ни души. Все люди успели выбраться. Вы потом его разыщите.

- А звери-то как ревут! - говорили другие. - Беда, если они вырвутся! Да где же укротитель?

- Он в конюшне, старается вывести оттуда своих зверей. Соседние дома отстаивают, а постоялый двор все разно уже не спасти.

В эту минуту в одном из освещенных пламенем окошек появилась фигурка ребенка, мальчика. Казалось, он только что встал с постели и вовсе не понимал угрожающей ему опасности: он спокойно смотрел, что делается на улице. Между тем, пламя уже окружало его.

- Смотрите, там ребенок! - раздалось несколько голосов. - Ведь он сгорит! Теперь уж его не спасти!

В эту минуту раздался раздирающий душу крик Магдалены, которая вырвалась из толпы и как безумная, с искаженным отчаянием лицом бросилась к пылающему дому. С нечеловеческой силой отбросила она тех, кто пытался удержать ее.

Мать увидела ребенка среди пламени и бросилась, чтобы спасти его, или погибнуть вместе с ним...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. ПИСЬМО

- Ого! Да что ж это там такое? - вскричал лакей одного из великолепнейших домов Лондона. - Никак кто-тополетел на землю вместе с лошадью.

- Верно, верно, мой милый! - раздался голос с середины темной улицы, представляющий комичную смесь французского с английским. - Ты угадал! Поди-ка сюда, да помоги мне выбраться из-под лошади.

- А мне какое дело! - проворчал лакей и хотел было возвратиться в свою ярко освещенную прихожую.

- Ступай сюда! Приказываю именем герцога Бекингэма! - раздалось с улицы. Имя подействовало на лакея, как магический заговор, он тотчас же обернулся.

- А откуда вы знаете светлейшего герцога? - спросил он, бегом спускаясь по лестнице.

- Знаю, что он тебе будет благодарен, если ты мне поможешь.

- Гром и молния! Да никак конь-то сломал вам ногу!

- Кажется, нет. Ну, помоги-ка мне.

- Однако ведь это опасно. Он вздрагивает и того игляди убьет.

- Я, кажется, загнал его. У меня все шпоры в крови. Помоги приподнять его немного, может быть, он сам пойдет.

- Да что это вам вздумалось до смерти загнать такого чудесного коня? - спросил лакей, помогая французу.

- На то, мой милый, были такие причины, по сравнению с которыми лошадь ничего не значит! Теперь главное побыстрее добраться до дворца графа Бекингэма.

- Вы француз и, как мне кажется, мушкетер королевской гвардии.

- И на этот раз ты угадал, мой милый! - весело отвечал беарнец, подлезая под брюхо лошади. - И благодарю Пресвятую Деву за то, что наконец добрался сюда.

- Господи, но на кого вы похожи!

- Ты думаешь, мне нельзя в таком виде представиться графу?

- Графу? Да что с вами?

- А ты у него на службе?

- Разумеется, я имею честь состоять при доме этого знатнейшего и богатейшего дворянина Лондона. Но скажите на милость, что же мы станем делать с вашим конем?

- Я подарю его тебе, если хочешь, а если не хочешь, вели его убрать куда-нибудь. Мне некогда им заниматься, мне нужно к графу Бекингэму. Напрасно ты делаешь такое удивленное лицо, дружище, и так оглядываешь мой мундир! Говорю тебе, что твой герцог примет меня с распростертыми объятиями, если я представлюсь ему даже в таком неприглядном виде. Ну, ступай же скорее и доложи ему обо мне.

- Да что вы, смеетесь надо мной, милорд! Я знаю, что мушкетеры его величества короля французского - все знатные дворяне, а все-таки в таком виде не могу впустить вас во дворец.

- Ну, а если я тебе обещаю...

- Даже если бы вы отдали мне ваш кошелек, я и тогда не сделал бы этого! - отвечал лакей,

- А если я тебе скажу, что герцог будет очень рад письму, которое я ему передам.

- Я и тогда останусь при своем.

- Ну, а если, наконец, я пообещаю тебе, что герцог прогонит тебя ко всем чертям, если узнает, что ты не пропустил меня.

- Тогда уж моему горю не поможешь!

- А своему я помогу! - вскричал д'Альби, отталкивая лакея. - Я и сам проложу себе дорогу!

Он быстро вбежал во дворец и хотел было уже подняться по лестнице, устланной роскошным ковром, как на крик первого лакея выбежала целая толпа других и загородила ему дорогу, переговариваясь по-английски так быстро, что мушкетер решительно ничего не понял.

- Ну так слушайте же! - крикнул он. - Мне необходимо видеть герцога! Я приехал из Парижа по важному делу! Герцог ждет меня.

Из толпы выделился дворецкий и с почтительным поклоном проговорил:

- Я сожалею, что невозможно тотчас же исполнить ваше желание. Но светлейший герцог, мой господин, с час тому назад уехал во дворец к его величеству королю.

- Это дело другое! - ответил Этьен, - хотя мои дела и не терпят отлагательств. Когда же возвратится герцог из дворца?

- Это неизвестно, милорд. Очень может быть, что поздно ночью.

- В таком случае сегодня мне уже не придется с ним увидеться и не следует пристреливать свою лошадь.

- Завтра перед обедом я могу доложить о вас, - сказал дворецкий, окидывая мундир мушкетера взглядом, который, казалось, говорил: а за это время ты, разумеется, успеешь переменить свое платье.

- Вы говорите, завтра перед обедом. Хорошо. Хоть я и потеряю из-за этого целых двенадцать часов, придется покориться необходимости. Однако позаботьтесь, по крайней мере, чтобы он принял меня тотчас же, как я явлюсь.

Гордость молодого француза чрезвычайно удивила английских лакеев. Никто и никогда не смел так говорить в этом доме! Знатнейшие вельможи Англии часами ожидали в прихожей чести быть принятыми всемогущим герцогом Бекингэмом, и немало денег переходило из их кошельков в карманы его лакеев ради этой чести. А юный офицер разговаривал таким тоном, который, казалось им, вовсе не соответствовал его положению.

- О вас доложат по очереди, как это у нас принято, если наш светлейший господин будет давать завтра аудиенции, - холодно и твердо отвечал дворецкий, - иначе у нас это не делается.

- Ну, об этом мы потолкуем завтра. Доложите герцогу, что из Парижа приехал курьер и имеет для него чрезвычайно важные вести от двора. Понимаете ли вы, от Двора! Когда вы это ему передадите, остальное уладится само собою. А затем, спокойной ночи!

Этьен д'Альби слегка кивнул озадаченным лакеям и, громко звеня шпорами, спустился по мраморным плитам подъезда и быстро исчез в сгустившейся тьме наступившей ночи.

Пока удивленные лакеи все еще толковали о смелости молодого иностранного офицера, виконт разыскал на одной из смежных улиц гостиницу "Дуглас". Он заранее навел о ней справки и рассчитывал поесть в ней и переночевать. Этот отдых, к которому принудили его обстоятельства, был ему далеко не по сердцу, но, так как изменить что-либо было невозможно, он признался себе, что, в сущности, отдых был просто необходим ему, потому что за последние несколько дней ему удалось поспать всего несколько часов, а сытно поесть лишь один единственный раз.

Гостиница "Дуглас" была старинным и обширным заведением, часто посещаемым иностранцами. Английские лорды тоже нередко заглядывали к Красному Джеймсу, как они прозвали хозяина, ценя достоинства его винного погреба. Это прозвище он получил за свои ярко-красные поразительно толстые щеки.

Красный Джеймс гордился, между прочим, не только своими винами, но и тем покоем и хорошим обществом, которое всегда можно было у него найти. Поэтому ему не очень понравилось, когда к нему явился французский мушкетер и потребовал отдельную комнату. Он не знал, что все солдаты этого полка были благородного происхождения. Без особого почтения отвел он его в предназначенное помещение, а когда д'Альби потребовал себе обед и вина, Джеймс хотя и выполнил его просьбу, но далеко не с обычной своей услужливостью, а скорее, с неудовольствием: внизу у него сидели важные английские посетители, и он боялся, что присутствие французского мушкетера придется им не по вкусу.

Сытно поужинавший Этьен только что успел потушить свечу и улечься в постель, как в гостиницу вошли трое новых посетителей. Красному Джеймсу показалось, что это были люди знатные. Старший из них тотчас же потребовал три бутылки вина.

- Эй, послушай-ка! - крикнул он, подзывая к себе хозяина "Дугласа", между тем, как его товарищи с видимым удовольствием отдавали честь вину. - Не остановился ли сегодня вечером у вас один французский мушкетер?

Сначала Красный Джеймс не хотел признаваться, но потом сообразил, что лучше сказать правду.

- К сожалению, вы угадали, - отвечал он, - сегодня вечером ко мне приехал один мушкетер, и я не мог прогнать его.

- Ну, и что же? Вы отвели ему особую комнату? - расспрашивал незнакомец.

- Да, как раз над общей залой. Он ел, точно голодал перед этим добрую неделю, и теперь завалился спать. Уж не знаю, как-то он со мною расплатится.

- Спасибо, дружище, нам только это и надо было знать! - сказал незнакомец и, подождав, когда Красный Джеймс возвратится к своим бутылкам, рюмкам и кружкам, обратился к товарищам:

- Слышали? - спросил он тихо. - Наконец-то мы до него добрались!

- Видите, я тогда не ошибся, увидев, как он поскакал по этой улице, а Жюль пустился со мной спорить! Теперь-то он в наших руках!

- Да не в нем дело! - вскричал второй, - наша задача добыть у него письмо.

- Это верно, - тихо подтвердил Антонио, - нужнее всего письмо. Я думаю, нам всем троим следует подняться через некоторое время в его комнату, покончить с ним, захватить письмо и сегодня же ночью отправиться в обратный путь.

- Всем троим? - задумчиво переспросил Жюль, - а мне думается, будет гораздо лучше, если кто-нибудь один из нас пойдет наверх и просто стащит у него письмо.

- Разумеется, он спит теперь как медведь, - проворчал Жан, - можно будет, кстати, пошарить и в его карманах.

- Дело мастера боится, - рассмеялся Антонио, - а вы ведь на это мастера.

- Уж понятно, мы прошли у своего старика славную школу. Стащим у него письмо так, что он и не почувствует! - похвастался Жан.

- Пусть будет так, - согласился Антонио, - хотя, честно сказать, я с удовольствием всадил бы этому проклятому мушкетеру такую штучку, после которой он не успел бы и вздохнуть! Ну, да это от меня не уйдет. Мы ведь теперь на чужой стороне, и нам нужно работать с оглядкой, поэтому лучше действовать без шума.

- Давайте кинем жребий, кому идти наверх, - предложил Жан.

- Верно, надо бросить жребий, - подтвердил Жюль. - Подайте кости! - крикнул он.

Хозяин "Дугласа" принес кости. Первым бросил Антонио, затем Жюль, наконец Жан.

- Выпало тебе! У тебя больше всего очков! - вскричал Жюль. - Тебе и карты в руки! У Жака легкая рука.

- Недолго вам придется ждать меня! Я живо вернусь! - ответил тот.

- Вернись, но только с письмом! - заметил ему Антонио.

Жан утвердительно кивнул и встал из-за стола. Хозяин, казалось, не обращал на иностранцев никакого внимания. Антонио и Жюль продолжали сидеть на своих местах, а Жан как ни в чем не бывало вышел из комнаты.

В прихожей горел фонарь, позволяющий разглядеть узкую крутую лестницу, ведущую в верхние покои. Жан снял с гвоздя фонарь и осторожно стал подниматься по лестнице. Наверху он попал в узкий коридор, в котором скоро нашел дверь комнаты д'Альби.

После страшного утомления, последних дней мушкетер спал так крепко, что не услышал, как тихо отворилась дверь, и Жан, войдя в комнату, осторожно опустил фонарь на пол.

Мошенник внимательно осмотрелся и тотчас же заметил, что мушкетер лег спать не сняв мундира. При таких обстоятельствах достать спрятанное на груди письмо было бы поистине ювелирной работой для каждого вора и разбойника. Если бы Жан решился убить спящего, все было бы значительно проще, но он боялся лишнего шума. Кроме того, ему хотелось испытать степень своего искусства в этом рискованном деле.

Ровное дыхание Этьена доказывало, что он крепко спал. Жан тихо подкрался к кровати. В одной руке он сжимал кинжал, чтобы в случае надобности иметь его наготове, а другой - с поразительной ловкостью принялся ощупывать платье спящего.

Не найдя ничего похожего на письмо, он покачал голевой и стал осторожно расстегивать камзол Этьена, рассчитывая найти письмо на его груди, но и здесь ничего не оказалось. Чтобы действовать успешнее обеими руками, Жан отложил кинжал в сторону.

На мгновение он остановился и призадумался. На теле мушкетера уже не осталось местечка, которое бы он не обыскал. Вдруг по губам его скользнула улыбка. Он догадался, что д'Альби положил письмо под подушку, и теперь нужно было только достать его оттуда. Сделать это было нелегко. Голова мушкетера опиралась на нее так крепко, что подсунуть под нее руку и не разбудить его при этом было практически невозможно. Но хитрый отпрыск Пьера Гри нашелся и в этом случае.

Он опять взял кинжал в левую руку, а правой, выдернув из тюфяка соломинку, начал осторожно водить ею по лицу мушкетера, словно по нему ползала муха.

Неприятное ощущение щекотки заставило Этьена раза два сонно отмахнуться рукой, но неотвязная муха продолжала беспокоить его, и он повернулся на бок.

Жану Гри этого только и нужно было. Теперь он мог гораздо свободнее просунуть руку под подушку. Он так ловко проделал это, что мушкетер ничего не почувствовал.

Все дальше и дальше продвигалась рука мошенника, и под самой головой Этьена, наконец, нащупала письмо... Удача могла взволновать каждого, но Жан Гри даже не вздрогнул, хотя в глазах его и блеснул луч злой радости.

Убедившись, что д'Альби продолжает спать, Жан осторожно стая приподнимать подушку... Рука разбойника уже ухватилась за край бумаги и он тихо потянул ее на себя, как вдруг остановился и затаил дыхание. Мушкетер пошевелился, открыл глаза и заметил слабый свет, мерцающий в комнате.

В ту же минуту в полумраке над ним сверкнул кинжал Жана Гри. Д'Альби увернулся, и лезвие скользнуло по плечу.

- Ад и черти! - закричал мушкетер, вскакивая на ноги и не обращая внимания на свою рану и на струившуюся из нее кровь. - Да кто ты, разбойник?

Жан схватил письмо, пытаясь спрятать его под свою одежду.

- А! - вскричал Этьен, выхватывая шпагу из ножен. - Теперь я понимаю!

Жан Гри понял, что погибнет, если не помешает мушкетеру напасть на себя. Он широко развел руки, желая обхватить Этьена и всадить ему в спину кинжал. Но Этьен заметил это, вышиб ногою кинжал из руки своего противника, а свободной рукой схватил его за горло и сжал так крепко, что Жан вытаращил глаза, побагровел и напрасно пытался закричать. Тяжелые шаги мушкетера, а затем и звук падения Жана обратили на себя внимание людей, сидевших в общей зале. Послышалось хлопанье дверей.

- Ну вот, мошенник! - вскричал Этьен, возвышаясь над лежащим на полу Жаном, - пришел твой конец!

- Помогите! - кричал негодяй, видя, что дело его проиграно. - Помогите, убивают!

Мушкетер без малейшего сожаления вонзил шпагу в горло разбойника и отнял у него письмо. Дверь с шумом распахнулась. На пороге показались Антонио, хозяин гостиницы и несколько человек посетителей.

- Что здесь такое? - сердито кричал Красный Джеймс- Я так и думал, когда впускал к себе мушкетера! Я так и думал! Вот что он затеял!

- Убийство! - кричал Антонио. - Его нужно схватить! Его будут судить! Не выпускайте его!

- Держите! Держите! Позвать солдат! Пусть его арестуют! - вторили ему посетители "Дугласа", увидев на полу умирающего человека.

- Да ведь я только защищался! Этот разбойник забрался ко мне и напал на меня! Моя рана это доказывает. Он сам хотел убить меня, - возразил было им д'Альби.

- Не верьте ему! - кричал Антонио, - не защищался он! Я требую правосудия!

Этьен скрипел зубами от бешенства, видя человека, который преследовал его и хотел предательски убить. Англичане же были явно на стороне этого негодяя.

- Ну, так я сам требую, чтобы меня арестовали! - сказал он, - а все остальное выяснится само собой. Но только ты берегись! Если ты еще раз попадешься мне, я всажу тебе пулю прямо в лоб. Ведь я знаю, что это ты подослал этого молодца! Советую тебе поскорее уносить ноги из Англии, для тебя здесь небезопасно!

- А вот и караул! Пропустите! - послышались голоса посетителей. - Сюда! Сюда! Здесь убийство! Арестуйте его именем короля!

- Да, да! Связать его, заковать в цепи! - вопил Антонио радостно, - а то он начнет кусаться от злости.

Солдаты вошли в комнату. Двое из них взяли тело Жана, трое остальных окружили мушкетера.

- Я ваш пленник! Возьмите мою шпагу! Но я требую, чтобы обо всем, что случилось, тотчас же доложили герцогу Бекингэму! - сказал Этьен начальнику караула.

- Уж не думаете ли вы учить нас, что нам следует делать? - возразил тот. - Вы совершили убийство, и теперь пойдете в Тауэр

- Желаю вам повеселиться, господин мушкетер! - с дерзкой насмешкой крикнул Антонио.

II. БЕКИНГЭМ

Молодой Жорж Вилье, которого мы в первый раз видели в обществе графа Темпля в Париже, где он, удовлетворяя тщеславие матери, завершал свое воспитание, вскоре после возвращения в Англию сделался любимцем короля. Яков I приблизил к себе тогда еще двадцатитрехлетнего Жоржа Вилье, пожаловав его сначала баронством, затем произведя в графы и, наконец, открыто признав его своим любимцем. Жорж был умен и осмотрителен и скоро сумел, пользуясь симпатией короля, оказывать на него довольно сильное влияние. Первым делом он устранил прежнего любимца, министра графа Соммерсета, после чего началось уже его беспрерывное восхождение по лестнице всевозможных почестей.

Англией управлял теперь не король, а герцог Бекингэм, по своему усмотрению распоряжаясь должностями, наградами, финансами.

С великолепием дворца Бекингэма, с роскошью его пиров не могло сравниться ничто. При этом он был самым красивым, одаренным и изящным человеком при дворе английского короля, соединял в себе качества, которые позволяли считать его одним из замечательнейших людей того времени.

Герцог Бекингэм сидел в своем кабинете, убранном с безумной роскошью, и просматривал полученные накануне письма и прошения. В приемной толпились знатнейшие вельможи королевства, терпеливо дожидаясь чести быть принятыми всемогущим любимцем короля.

Бегло просмотрев все письма, Бекингэм стал слушать доклады административных лиц. Из отчета смотрителя государственной тюрьмы он узнал, что в прошедшую ночь был арестован французский мушкетер, обвиняемый в убийстве.

- Этот мушкетер называет себя виконтом д'Альби и непременно требует, чтобы его отвели к вашей светлости на том основании, что будто бы он послан к вам по крайне важному для вас делу.

- Вы удостоверились в том, что он говорит правду? - спросил Бекингэм.

- У него есть какое-то письмо, и он говорит, что, пока жив, никому не позволит дотронуться до него и отдаст только в собственные руки вашей светлости.

- Но это достоверно доказано, что он совершил в прошлую ночь убийство?

- Труп убитого человека принесли в Тауэр одновременно с тем, как привели туда и его. Он, впрочем, и не отпирается, что это его дело, но утверждает только, что был вынужден это сделать. Он рассказывает, что вчера вечером являлся сюда во дворец, но прислуга отказала ему. Тогда он пошел в трактир "Дуглас", чтобы несколько часов отдохнуть, а в это время на него напали с намерением отнять письмо.

- Он говорит, что был вчера вечером у меня? - переспросил Бекингэм. Он подошел к письменному столу и позвонил маленьким золотым колокольчиком. - А вот мы сейчас это узнаем.

Явился дворецкий с озабоченным и испуганным лицом. Он поклонился как-то особенно низка

- А что, вам нечего доложить мне о вчерашнем вечере? - спросил его Бекингэм.

- Никак нет-с, ваша светлость.

- Припомните хорошенько.

- Вчера никто не появлялся во дворце, ваша светлость. Заходил, правда, мушкетер из французов, у него лошадь упала перед вашим подъездом.

- Чего же он хотел, этот мушкетер?

- Он хотел, чтобы его отвели к вашей светлости, все уверял, что прислан к вам от парижского двора.

- Так как же вы забыли доложить мне? - и дворецкий понял, что герцог сильно рассержен.

- Я только что хотел... Мушкетер обещал зайти сегодня... Я не знал... Я думал...

- Советую вам не думать, а исполнять свои обязанности! Иначе нечего здесь и оставаться! - громко крикнул Бекингэм. - Человек приезжает от французского двора, а они даже не позаботятся доложить мне об этом!

- Простите, ваша светлость!

- Прочь с глаз моих! - повелительно проговорил Бекингэм и указал на дверь.

Дворецкий исчез, переживая случившееся.

- Прошу вас, господин комендант, приведите этого мушкетера ко мне во дворец. Я сам хочу расспросить его, зачем он приехал и что случилось сегодня ночью. Поспешите, пожалуйста.

Комендант откланялся и поспешно вышел. Бекингэм беспокойно зашагал взад-вперед по мягкому ковру своего просторного кабинета.

"Тайный посол от парижского двора! - размышлял он. - У меня предчувствие, что письмо, которое этот мушкетер хочет отдать только в мои руки, гораздо важнее любых дипломатических депеш. Вероятно, оно от нее, от моей боготворимой Анны! Эта любовь к ней сжигает мое сердце! За одну возможность упасть к ее ногам, взглянуть в ее глаза и поцеловать ее руку я готов отдать все на свете! И она тоже любит меня; я понял это, когда так неожиданно застал ее в розовой беседке. Она любила меня и тогда, когда испугалась за меня и не хотела отдать в руки разъяренного Людовика, и, кроме того, решилась защитить меня! О! За блаженство объятий этих прекрасных рук, за один поцелуй этой женщины я отдам все. И час этот, рано или поздно, настанет. Ведь это единственное желание, единственная неисполнимая мечта всемогущего Бекингэма! Так или иначе, я добьюсь этой любви, даже если ради этого придется начать кровавую войну с Францией! Да нет, это мечты, одни безумные мечты! Бог весть, что сказано в письме, которое привез мне этот мушкетер... Но даже и мечты эти - невыразимое наслаждение! Она будет получать мои письма и станет отвечать на них. А если нет, я сам явлюсь к ней неожиданно, куда бы то ни было, все равно: в ее ли будуар, в парк, в любой ли коридор ее дворца! Ради нее Бекингэм отважится на невозможное. Да разве есть что-нибудь невозможное для Бекингэма?".

Портьера зашевелилась, и из-за нее появился дворецкий,

- Великий хранитель сокровищ его величества короля! - доложил он.

- А мушкетера еще нет в передней?

- Его только что привели.

- Так пусть он войдет сюда.

- А великий хранитель сокровищ?

- Может подождать! - ответил Бекингэм с неподражаемой гордостью.

Дворецкий снова исчез, и в кабинет тотчас же вошел мушкетер, д'Альби. На нем все еще был его запыленный и забрызганный мундир, левая рука висела на перевязи. Бекингэм молча разглядывал его.

- Как вас зовут? - спросил он наконец.

- Виконт д'Альби, мушкетер его величества.

- Вы приехали прямо из Парижа?

- Да, я выехал оттуда четыре дня тому назад с крайне важным поручением к вашей светлости.

- А в чем состоит это поручение?

- Простите, если я, в свою очередь, предложу вам один вопрос. Вы герцог Бекингэм или один из его приближенных?

Бекингэм был озадачен, как ему показалось, дерзостью этого мушкетера.

- Мне необходимо доказательство! - продолжал д'Альби. - Поручение, с которым я приехал, настолько важно, что я не моту поступить иначе.

- Подойдите к столу. Вы знаете этот почерк? Это письмо короля Англии. Прочтите, что написано в начале.

- Мой милый герцог Бекингэм, - прочел д'Альби.

- Ну, теперь-то вы удостоверились, недоверчивый офицер французского короля?

- Вы не станете сердиться на меня, ваша светлость, когда узнаете, в чем состоит возложенное на меня поручение. Вот оно.

Д'Альби расстегнул свой мундир, достал письмо и подал герцогу.

- Боже мой! Ее почерк! - воскликнул Бекингэм. Он даже побледнел от радостного волнения и вскрыл письмо. Этьен видел, как дрожала его рука, держащая письмо.

- Да, от нее! Or Анны! - проговорил Бекингэм тихо. - Вот на бумаге и слеза. Она плакала, отдавая это письмо! Плакала о своей несчастной любви!

Он подошел к столу, положил на него письмо и обратился к д'Альби:

- Вы знаете, от кого это письмо, виконт? - спросил он, пронизывая его взглядом.

- Я получил его из рук самой королевы с приказанием передать только в ваши собственные руки и обещал ей, что скорее умру, чем отдам это письмо кому-нибудь другому, кроме вас, ваша светлость.

- И вы дорого заплатили за свое обещание, виконт!

- Это была моя обязанность.

- У вас была сегодняшней ночью какая-то ссора, и вас теперь обвиняют в убийстве.

- Не угодно ли вашей светлости выслушать меня? - спросил д'Альби.

- Говорите, говорите! Вы мне очень нравитесь!

- Четыре дня тому назад я удостоился полного доверия ее величества королевы, она собственноручно отдала мне это письмо, и я почти тотчас же выехав из Парижа, безостановочно доскакал до морского берега. Я знал, насколько важно это письмо и какие могли быть последствия, если бы оно попало в чужие руки.

- Я слышал, что королева окружена шпионами.

- Да, именно шпионами королевы-матери. Они тотчас же узнали, что я нахожусь на пути в Лондон, и послали за мною трех наемных разбойников, вооруженных с головы до ног, которым было приказано схватить меня живым или мертвым и отнять у меня письмо.

- Как вы узнали об этом?

- Гм... В сущности, это моя тайна, ваша светлость, но я все-таки расскажу ее вам. Среди мушкетеров у меня есть три друга. Мы поклялись делить и горе, и радость и всегда стоять друг за друга, как за самого себя.

- Это отлично! Это мне нравится! А как зовут ваших друзей?

- Генрих де Сент-Аманд, прозванный Милоном д'Арасским, маркиз де Монфор и граф Фернезе, прозванный Каноником.

- Все это знатные, благозвучные имена! Значит, вас навсегда связывает святая дружба?

- Да, ваша светлость. Мы так дружны между собою, что если кто-нибудь обидит одного из нас, мы все четверо считаем себя обиженными.

- Ваши друзья с вами в Лондоне? Они проводили вас сюда?

- Нет, только до морского берега, ваша светлость.

- Но от кого же вы узнали, что за вами гонятся? - От моих друзей, которые совершенно случайно узнали о погоне.

- И они поехали за вами, когда узнали, что вы в опасности? - расспрашивал Бекингэм.

- Через час после того, ваша светлость.

- Где же они вас нагнали?

- В Диэппе, в то время, когда я собирался взойти на корабль.

- Но как же они узнали, к которому из портов вы поехали?

- Уж это просто по какому-то вдохновению, ваша светлость, а может быть, и рассчитали, что Диэпп был самым для меня удобным.

- Встретили они или разыскали ваших преследователей?

- У этих негодяев были отличные лошади, и они приехали в Диэпп одновременно со мной.

- Так что вы съехались все вместе.

- Я ужасно удивился, когда увидел на пристани мушкетеров! О том, что за мною гнались разбойники, я еще ничего не знал. Друзья мои нагнали их близ Диэппа и вступили с ними в схватку, но эти трусы способны убить человека только исподтишка! Они просто схитрили и сбежали от моих друзей.

- Ваших друзей было, вероятно, больше?

- Нисколько, ваша светлость. Их было трое против троих! Но негодяи знали, что такое королевские мушкетеры, и сообразили, что им лучше сбежать. Поскольку была ночь, то им это удалось. Друзья мои предупредили меня о них, но так как врага больше не появлялись, Сент-Аманд, Монфор и Фернезе вернулись в Париж, а я поехал сюда. Мне посчастливилось застать отходящий корабль, ветер дул попутный, мы простились...

- Но где же вы получили свою рану? Ведь у вас перевязана рука? - спросил Бекингэм, которому все больше нравился молодой мушкетер.

- Мошенников подкупила королева-мать, у них было много денег и они хорошо заплатили одному капитану, который не собирался отплывать, но вышел в море часом позже меня. Капитан им велел поднять паруса, и они неслись так быстро, что обогнали нас. Когда они проследовали мимо, я узнал их и понял, что мне предстоит. Мы высадились в Гастингсе. Я купил себе лошадь, сел на нее, поручил свою душу Пресвятой Деве и поскакал в Лондон.

- А ваши враги?

- Я каждую минуту был готов к тому, что они нападут на меня, и все время держал пистолеты наготове. Не знаю почему, только до Гринвича я доехал совершенно спокойно. Но отсюда они стали преследовать меня, что называется по пятам. Иногда я останавливался, чтобы они догнали меня, но они тоже останавливались. Я ужасно спешил! Когда мы въехали в Лондон, мне показалось, что они потеряли меня из виду. Я отправился в трактир "Дуглас", разузнал, где вы живете, снова вскочил на лошадь и направился к вашему дворцу. И вдруг, на подъезде к нему моя лошадь свалилась с ног!

- Я должен устроить так, чтобы вы не почувствовали этой потери, - сказал Бекингэм. Он подошел к столу, взял кошелек с золотом и протянул его виконту. Тот быстро отвел руку дающего.

- Золото тут ни при чем, ваша светлость! Я выполнял поручение моей королевы! А если уж вы хотите оказать мне милость, то дайте мне на обратный путь одну из ваших лошадей.

- Пожалуйста! Выберите сами лучшую лошадь из моей конюшни!

- Лучшую! Мне ее просто жаль, ваша светлость. Мы, мушкетеры, когда торопимся, не умеем беречь лошадей. Дайте мне выносливое и быстрое животное, а не лучшего вашего коня. Ну, а теперь я закончу свой рассказ. Когда мне сказали здесь, что я не смогу вас увидеть раньше сегодняшнего дня, я поехал в трактир "Дуглас", не зная, что мошенники уже стерегут меня там.

- Следовательно, несмотря на вашу осторожность, они чуть не овладели письмом!

- Точно так, ваша светлость. Они чуть не украли его у меня, когда я заснул в трактире. Однако, к моему и вашему счастью, я проснулся вовремя! Хоть разбойник и кольнул меня своим кинжалом, я не стал с ним церемониться и всадил ему шпагу в горло. Но он успел закричать. Прибежал хозяин, посетители, собрался народ. Приятели вора сумела всех настроить против меня, а потом мне пришлось познакомиться с вашей государственной тюрьмой.

- А ваши враги?

- Один поплатился за свои проделки жизнью, а другие два ушли целы и невредимы.

- Но ведь они непременно отомстят вам! Они станут подстерегать вас на обратном пути!

- Пускай себе стерегут, я свое дело сделал - письмо королевы доставлено вашей светлости.

- Однако вы действительно достойный доверия посол, клянусь частью! - воскликнул Бекингэм. - И знаете, не окажи вы и мне невознаградимую услугу, я просто стал бы завидовать королеве французской, что у нее есть такие слуги. Дать вам орден я не могу, это объяснило бы всем, где вы были во время вашего отпуска. Но требуйте от меня всего, чего хотите! К чему такая гордость с вашей стороны?

Поверьте, что я искренне хотел бы доказать вам свою признательность, виконт!

- Я уже достаточно вознагражден сознанием того, что исполнил повеление своей прекрасной королевы и доставил ее письмо по назначению.

- Признаюсь, я завидую зам, виконт. Вы возвратитесь к этой благороднейшей из королев, увидите ее, услышите от нее ласковые слова благодарности! За это можно отказаться от всякой другой награды, ибо что может сравниться с этим счастьем! И все-таки не откажите в моей просьбе принять от меня этот кинжал, - сказал Бекингэм, выбирая из роскошной коллекции оружия осыпанный драгоценными камнями кинжал и подавая его мушкетеру. - Носите его на память об этой минуте. Пусть это оружие защищает вашу честь, виконт. Я знаю, что отдаю его в благородные и верные руки.

- Благодарю вас, ваша светлость. От оружия я не откажусь и постараюсь не опозорить его! - ответил д'Альби.

- Когда вы думаете возвратиться в Париж, виконт?

- Как только ваша светлость предоставит мне обещанную лошадь.

- А когда вы попадете в Лувр?

- Через три-четыре дня, ваша светлость. Я сказал бы просто через три дня, но вы сами знаете, что море - не земля, оно капризно, на него полагаться нельзя.

- Хорошо. А не возьмете ли вы с собою ответ на письмо, которое доставили ко мне?

- С большим удовольствием. Если вам угодно будет доверить его мне.

- Но имейте в виду, что этот ответ настолько же важен, как и само письмо.

- Будьте уверены, ваша светлость, он будет доставлен в Париж так же верно, как и письмо. Разве только, что я сам погибну.

- То есть, что это значит?

- Ведь не могу же я поручиться за свою жизнь, ваша светлость, а мертвый человек, будь он даже мушкетер, не может сдержать свое слово.

Бекингэм на минуту задумался.

- Такой воин, как вы, всегда сможет справиться с двумя врагами, - промолвил он наконец.

- В открытом бою нам не раз случалось выступать одному против четырех, ваша светлость. Но ведь засады и подлые вылазки - совсем другое дело. Тут уж не поможет никакая сила, никакая храбрость.

- Проклятие! Вы совершенно правы, виконт! Но позвольте, я прикажу схватить ваших преследователей по поводу вчерашнего убийства и выпустить их только через четыре дня, когда вы будете уже в Лувре.

Бекингэм взял золотой колокольчик и хотел уже позвонить.

- Нет, подождите, ваша светлость! - остановил его мушкетер.

- Что? - удивился Бекингэм, не привыкший слушать чужих советов.

- Да, этого делать не следует! Поймите, ваша светлость, вырвавшись на свободу, эти мошенники станут хвастать, что мушкетер струсил перед ними и хлопотал, чтобы их спрятали в тюрьму. А этого я допустить не могу. Старший из этих негодяев, Антонио, бывший доверенный человек маршала Кончини, знаком со всем светом. Кроме того, я готов поставить один против ста, что они теперь уже на дороге к Гастингсу.

- Так я прикажу запереть Гастингский порт до тех пор, пока вы не доедете до Бричтона и оттуда не переправитесь в Диэпп, - сказал Бекингэм.

- Благодарю вас, ваша светлость, за заботу обо мне, только, право, это не стоит таких хлопот. Доверьте мне ваше поручение и будьте спокойны.

- Но подумайте, это письмо даже важнее того, что вы привезли мне.

- Ничего в мире не может быть для меня важнее письма королевы! Но если даже и так, поверьте, ваша светлость, что и с этим письмом я расстанусь только мертвый!

Бекингэм подошел к столу, взял перо и стал писать. Д'Альби заметил, что он писал на трех листах, но свернул и запечатал только один из них.

- Вот письмо, которое я доверяю вашей чести, виконт, - проговорил он наконец, обращаясь к мушкетеру. - На нем нет адреса, но вы сами знаете, кому следует передать его.

- Знаю, ваша светлость.

- И я могу положиться на ваше молчание?

- Клянусь честью, можете.

- Хорошо. А вот это - освободительное письмо. Передайте его коменданту Тауэра. Это - пропускное письмо. Где бы вы его не предъявили, вам везде окажут всяческое содействие. Может быть, оно пригодится вам в Гастингсе для того, чтобы добыть корабль.

- Благодарю вас, ваша светлость! - проговорил д'Альби, взял письма и спрятал их на груди под камзол, а приказ коменданту держал в руке наготове.

- Пойдите в мою конюшню, - продолжал Бекингэм, - выберите себе лошадь и отправляйтесь с Богом. Желаю вам всякой удачи и надеюсь, рано или поздно, встретиться с вами в Париже.

Бекингэм простился с мушкетером так дружески, как никогда и ни с кем прежде. Д'Альби откланялся и вышел, а Бекингэм тотчас же схватил письмо Анны Австрийской и страстно прижал его к губам.

- Он и не знает, что привез то, что для меня дороже всего на свете! - проговорил граф.

III. ШПИОН КОРОЛЕВЫ-МАТЕРИ

Побег королевы-матери из замка Блоа не мог не произвести впечатления на Людовика. Хотя он и не был способен оценить последствия того, что натворил по наущениям своего любимца Люиня, обстоятельства, тем не менее, заставили призадуматься даже его.

Между партиями короля и королевы-матери начиналась открытая борьба. На юге Франции, под Ангулемом, стояли друг против друга две враждебные армии. Одной из них предводительствовали знатнейшие приверженцы Марии Медичи, во главе другой стоял недавно произведенный в коннетабли и герцоги любимец короля Люинь, наглая гордость которого скорее вредила делу его повелителя, чем приносила ему пользу. Желание первенствовать и глупая дерзость этого человека вели только к тому, что с каждым днем дворяне один за другим переходили со стороны Людовика в лагерь королевы-матери.

Люинь вел дела даже хуже, чем Кончини, и все чаще раздавались голоса, утверждавшие, что перемена не улучшила, а ухудшила порядок вещей. Этот временщик обогащался за счет народной собственности гораздо энергичнее, чем это делали любимцы королевы-матери. С началом же междоусобной войны стало ясно, что в результате его бездарности военные дела короля обстояли все хуже. Солдаты были недовольны и роптали. Король, не получая проверенных известий с театра действий, следил за ними лишь по реляциям своего коннетабля, но уже и у него начинала зарождаться мысль, что он отдал управление своим войском не в те руки, что только благодаря неумелому руководству противники могут действовать так успешно.

Маркиза де Вернейль чутко подметила новое направление мыслей короля и тотчас же известила об этом королеву-мать, устроившую свою резиденцию в Ангулеме. Через несколько дней дежурный камергер доложил королю, что епископ Люсонский просит об аудиенции.

Ришелье, бывший великий милостынераздаватель, был вместе с остальными сторонниками Марии Медичи удален от двора в звании епископа Люсонского, а потому Людовика чрезвычайно удивило его появление. Но отказать ему в свидании король не решился, потому что человек этот занимал очень видное место в церковной иерархии, а Людовик, кроме того, что был ревностным прихожанином, ценил влияние духовенства на народ и дорожил им. Он приказал просить епископа.

Когда Ришелье вошел в кабинет короля, был уже вечер. Людовик сидел у своего письменного стола, на котором горели свечи, у камина были зажжены настенные лампы, но в обширном помещении все-таки царил какой-то полумрак, в котором высокая темная фигура епископа казалась особенно величавой и таинственной.

Заметив, что король работает, Ришелье остановился у дверей. На нем была длинная черная сутана, его выразительное, почти прекрасное лицо было бледно, большие черные глаза горели. Он быстро оглядел кабинет и остановил пытливый взгляд на короле. В этом взгляде было что-то мрачное, зловещее, но лишь только король окончил писать и оглянулся на вошедшего, он мгновенно приобрел выражение кротости, преданности и почтения.

- Признаюсь, не ожидал увидеть вас здесь, - бесстрастно произнес Людовик, - но как епископ Люсонский вы для меня всегда приятный гость!

- Горячо благодарю, ваше величество, - отвечал Ришелье, кланяясь и делая несколько шагов вперед. - Я приехал сюда с неспокойным и взволнованным сердцем. Неспокойным потому, что не знал, примете ли вы меня, ваше величество, взволнованным - по поводу всего случившегося.

- Об этом говорить не станем, - мрачно проговорил Людовик, - я не люблю, чтобы мне напоминали о том, что на юге моего государства разгорелась постыдная, предательская война!

- Мне достоверно известно, что об этом горячо сожалеют и в лагере противника, сир.

- В самом деле? Мне кажется, вы просто хотите сказать что-нибудь приятное для меня. Ведь если бы королеве-матери не вздумалось предпринять странную прогулку ночью в грозу из Блоа в Ангулем, дела не приняли бы такого оборота.

- Разумеется, ваше величество, нельзя не сожалеть и обо всех обстоятельствах, которые постепенно привели к таким печальным последствиям. Часто, когда я оставался наедине со своей душой перед Богом, я размышлял о том, за что постигло нас такое гонение, и нашел лишь один ответ: за злых советчиков, за их себялюбивое отношение к делу. Дошло до того, что Франция сама себя губит кровавой междоусобной войной, а мать и сын...

- Довольно! Ни слова больше об этом! - перебил его король, - расскажите лучше, чем вы занимались все это время.

- Главным образом, молитвою за ваше величество и за прекрасную Францию.

- Прекрасно! Но ведь не могли же вы молиться, не переставая.

- Вдали от двора и в тиши уединения я предался размышлениям и написал книгу, ваше величество.

- О чем? И как она называется?

- Наставление для христиан, ваше величество.

- Это труд, достойный епископа Люсонского! Но в чем же суть, главная мысль вашей книги?

- В ней говорится о христианской любви, сир, о любви, которая делает человека кротким и всепрощающим, - отвечал Ришелье, пристально взглядывая на короля.

- А! Понимаю! Только вот что я вам скажу. С этой любовью не проживешь, особенно если человеку суждено царствовать.

- Знаю, ваше величество, какое тяжкое бремя лежит на плечах правителя! Знаю и горько сожалею, что лишен возможности разделять это бремя, под которое с радостью подставил бы свои плечи, чтобы облегчить его тяжесть. На днях, когда я закончил свою книгу, и, отложив перо, призадумался над ее содержанием, впервые с полной ясностью представилось мне, какой ужасный контраст составляет жизнь в своей неотразимой действительности с мечтами и желаниями человека! В ту минуту я и решился ехать сюда, рискуя даже впасть в немилость, и на коленях молить вас, сир, восстановить мир!

При этих словах Ришелье действительно опустился на колени и протянул руки к королю, на которого сцена эта, видимо, сильно подействовала. Ришелье воспользовался произведенным впечатлением и продолжал:

- Да, государь, восстановите мир! Ведь эта страшная война грозит не только разорением прекрасной стране, которой вы правите, но и угрожает вашему трону!

- Встаньте, ваше преподобие! Скажите, что означают ваши последние слова?

- Простите меня, ваше величество, если сила моего желания блага вам и моему отечеству заводит меня слишком далеко. Но говорить иначе я не могу! Я должен высказать вам то, что наполняет душу и разум мой величайшим смятением и что лживые языки льстецов скрывают от вас. Я должен сказать вам правду, должен предупредить об опасности. И, повторяю, если скоро не будет заключен мир, не прекратится это ненужное противостояние, - трон может зашататься!

- Господин епископ! Как осмеливаетесь говорить мне это вы! Или уже вы не считаете меня больше королем Франции?!

- Нет, сир, именно потому что вы повелитель Франции, я и говорю вам это. Войска ваши уже несколько раз были разбиты; коннетабль расположил их так неудачно, что если бы неприятель захотел, произошло бы нечто небывалое: в несколько дней армия ваша была бы окружена и лишена возможности действовать.

- Скажите, пожалуйста, ваше преподобие, давно ли духовные лица стали так хорошо понимать военные дела?

- С тех самых пор, ваше величество, как они умеют любить своего государя и отечество!

- Хорошо! А кто доставил вам вести с юга, господин епископ? - мрачно - продолжал допрашивать Людовик, крепко скрестив руки на груди.

- Послы от ее величества королевы-матери.

- Так значит вы по-прежнему поддерживаете с ней отношения?

Ришелье утвердительно поклонился.

- А знаете ли вы, господин епископ, что это называется оскорблением величия? - быстро спросил король.

- Нет, государь, до сих пор не знал, разве мне могла прийти в голову мысль, что всякие отношения с женщиной, которая дала жизнь моему повелителю, могут называться оскорблением величия.

Глаза Людовика сверкнули бешенством, он впился ими в лицо человека, решившегося так отвечать ему. Ришелье видел, как мгновенно налилась кровью и вспухла гневная вена на его лбу.

- Я не думаю, что совершаю преступление, предпринимая все усилия, чтобы прекратить эту ужасную вражду, решаясь ради этого говорить вам такие вещи, как говорю теперь? Ваше величество, вы доверились недостойному человеку. Может быть, я первый решился прямо сказать вам об этом, но я знаю, что так думает вся Франция и с торжеством встретит тот день, когда вы отдалите от себя коннетабля.

- Вы обвиняете герцога Люиня, ваше преподобие, и делаете это, разумеется, по поручению королевы-матери?

- Ничуть, ваше величество! Если королева намерена продолжать борьбу, то не в ее интересах, чтобы вы противопоставляли ей более достойного и способного противника. Нет, сир, не королева-мать, а вся Франция признала герцога Люиня недостойным и бездарным человеком. Коннетабль подвергает опасности ваш трон, он разоряет Францию.

- Хорошо, ваше преподобие, я наведу справки, произведу расследование. Я вовсе не в таком заблуждении относительно герцога, чтобы не обратить внимание на всеобщее неудовольствие его действиями, я сам поеду в Ангулем.

- Ради Бога, ваше величество, не делайте этого! Последствия могут быть ужасные! Обратите внимание на внешних врагов нашего отечества, которые смотрят на нас с угрозой, покончите поскорее с этой усобицей, которая может довести страну до полного опустошения! Королева-мать протягивает вам руку примирения.

- Как! Значит, вы ее посол!

- Если вам угодно так называть мои действия, то да, сир, я посол ее величества, вашей матери.

- В таком случае возвратитесь к ней и передайте, что с моей стороны не может быть и речи об уступках. Я требую полной покорности.

- А если военное счастье изменит ее величеству, в чем будет состоять ее покорность, которой вы требуете, сир?

- Однако, кажется, у вас очень широкие полномочия! - вместо ответа воскликнул король.

- У ее величества лишь одно желание, сир: мир и только мир во что бы то ни стало! Она ждет вашего решения и надеется на свидание с вами. Следовательно, в ваших руках покончить с этим печальным делом, о котором ваша мать горько сожалеет, несмотря на свои успехи.

- Она действительно сожалеет, или только делает вид?

- В этом вашему величеству очень легко убедиться лично. Я только что просил вас о свидании.

- О свидании с кем?

- С ее величеством королевой-матерью.

Людовик устремил на него мрачный пронзительный взгляд, но Ришелье вынес его совершенно спокойно.

- Так вы за этим сюда и приехали, господин епископ?

- Точно так, ваше величество, я приехал способствовать делу любви и мира.

- А где теперь королева-мать?

- Через три дня она будет в Фонтенбло для того, чтобы встретиться и переговорить с вами.

Король несколько минут молча размышлял.

- Возвращайтесь к королеве, ваше преподобие, и доложите ей, что я согласен на свидание.

- О, сир, эти слова наполняют мою душу неизъяснимой радостью! Они подают мне надежду! Простите мне мои слова, но лучшей и величайшей наградой епископу Люсон-скому будет тот момент, когда он увидит сына в объятиях матери.

- Конец нашего свидания покажет, был ли приезд вашего преподобия столь благодетелен.

- Если только последствия этого свидания совпадут с моими горячими желаниями, то для Франции настанут счастливые дни! Теперь, ваше величество, я полечу в Фонтенбло передать королеве-матери радостную весть о том, что свидание состоится через три дня. Сейчас я могу сказать, что не даром прожил свою жизнь. Да, сир, я повторяю от всей души: если бы за всю мою жизнь мне не удалось сделать ничего полезного, а только то, что моими стараниями состоится это примирение, я буду вправе считать, что жил не зря!

- Вы, кажется, говорите искренне, ваше преподобие, и это немало содействует успеху вашего дела и радует меня. Мне казалось, что вы не способны на глубокие чувства, а теперь я вижу, что ошибался. Мне хотелось бы увидеть вас в Фонтенбло, когда я приеду туда для свидания с королевой-матерью.

- Зто дает мне надежду на прощение, на возвращение вашей милости, сир!..

- Не будем заглядывать так далеко вперед, господин епископ. Я ничего не обещаю, время покажет, - перебил король и милостивым жестом отпустил Ришелье.

Но тот не хотел терять удобного момента. Он опустился на колени и, не жалея красноречия, выказал королю свою радость, глубокую благодарность и безграничную преданность. Король протянул руку, чтобы поднять епископа, и тот припал к этой руке горячим поцелуем. Впечатление было произведено, и Ришелье откланялся.

Первая попытка повлиять на короля вполне ему удалась. Людовик, который в начале разговора, видимо, и мысли не допускал о встрече с королевой-матерью, благодаря ловкости Ришелье, согласился на свидание с ней.

Большего епископ Люсонский не мог и желать. Он даже не ожидал такого успеха. Гордая улыбка торжества играла на его губах, когда он вышел из покоев короля. Первый шаг в его планах - примирение Людовика с матерью - был сделан. Этим он рассчитывал усилить свое влияние при дворе. И уже не скромное положение милостынераздавателя, а нечто иное виделось ему впереди. Если ему удастся с помощью королевы-матери свергнуть временщика де Люиня, настанет второй период его игры! Ришелье ясно видел, что Людовик по своим личным качествам не может существовать без руководителя, что правление для него невыносимо и ему нужен человек, в руки которого он смог бы его передать. Когда не станет де Люиня, должна будет отступить с его дороги и та, которую он использовал лишь как средство к достижению своих целей, королева-мать! Ришелье рассчитывал отстранить ее, завладев душой короля. Ученик и приверженец далеко превосходил свою наставницу силой ума и гением интриги.

Вокруг слабого Людовика снова плелись невидимые сети и ловушки, менялись лишь личности, принимавшие в этом участие.

Когда Ришелье проходил по галерее дворца, он встретил красавицу Анну Австрийскую, которая шла в капеллу к вечерней службе.

Он остановился и не мог отвести от нее глаз. Он любил ее безумной, страстной любовью с той самой минуты, когда впервые увидел. Его поразило сочетание внешней красоты с возвышенной душой и кротким сердцем, которое представляла собой личность Анны Австрийской. То, что он встретил ее именно в момент своей удачи, было многообещающим признаком. Ришелье низко поклонился ей и она молча ответила на поклон епископа Люсонского, появление которого при Дворе ее, однако, удивило.

Сердце Ришелье бурно забилось под черной монашеской сутаной. Ему было тридцать два года, и при виде прекрасной женщины земные страсти воспламенили его кровь.

Страстный взгляд, которым Ришелье проводил королеву, случайно встретился с устремленными на него глазами донны Эстебаньи, и ему показалось, что она поняла его значение. Он всегда с недоверием относился к этой испанской донне, но в эту минуту инстинктивно почувствовал, что когда-нибудь она станет ему поперек дороги. Лицо Ришелье омрачилось, и по выражению его можно было понять, что он способен уничтожить тех, кто станет противодействовать его планам.

Король никому не говорил о предстоящей поездке в Фонтенбло, и лишь накануне отъезда объявил, чтобы герцог Сюлли приготовился сопровождать его в довольно продолжительное путешествие. В залах дворца с удивлением толковали о том, что король не брал с собой свиты и по каким-то причинам скрывал цель своей поездки. Но так как малообщительный Людовик отличался капризами и странностями, то никто не подозревал, что он задумал нечто особенное.

В назначенный час Сюлли явился в покои Людовика, все еще не предполагая о месте и цели поездки, и только когда они сели в карету, король распорядился ехать в Фонтенбло. Теперь герцог понял, зачем его подняли так рано. На переезд из Парижа в Фонтенбло требовалось несколько часов. Но цели этой поездки он все-таки не знал, хотя и пытался дорогой что-либо выведать. Однако Людовик был молчалив и избегал продолжительных разговоров.

В Фонтенбло они приехали около полудня. То, что во Дворце не ожидали прибытия короля, было очевидным, так как никаких приготовлений не производилось. Удивление герцога возросло еще более, когда карета въехала во двор, называемый двором Белой лошади, и у входа во дворец появилась темная фигура епископа Люсонского.

- Я желаю, герцог, чтобы вы никому не говорили о том, что увидите и услышите здесь, - проговорил король, выходя из кареты и поднимаясь по ступеням высокого портала, - никто не должен знать о встрече, которая сейчас здесь произойдет.

- Я исполню приказание вашего величества.

Ришелье встретил прибывших низким поклоном и проводил их в один из малых боковых залов, где был накрыт стол.

Пока усаживались и обедали, никто, кроме прислуживавших лакеев, в зал не входил. Нетерпение Сюлли возрастало.

Вскоре все объяснилось. Когда король встал из-за стола, он обратился к епископу Люсонскому с вопросом, где королева-мать.

- Ее величество ожидает вас в саду, сир. Позвольте мне иметь честь проводить вас.

Сюлли просто не верил собственным ушам. Следовательно, дело шло о примирении!

Ришелье проводил их через великолепный садовый портал в парк, который постепенно переходил в лес.

Взгляд короля пытливо бродил по сторонам. Наконец вдали показалась фигура женщины, одетой в черное платье. Следом за ней появилась герцогиня Бретейльская, которая почтительно поклонилась королю.

Король знаком показал своим спутникам, чтобы они остались на месте и направился прямо к королеве-матери, а статс-дама скромно отошла к стоявшим поодаль придворным.

Мария Медичи была бледна и казалась очень взволнованной. Она как бы украдкой утерла слезу, сбегавшую по ее щеке, и сделала радостное движение навстречу сыну.

Людовик быстро подошел к матери и поднес ее протянутую руку к своим губам.

- Да будет благословен час сей! - прошептала Мария Медичи, неподражаемо разыгрывая тронутую мать.

- Я удивлен, что встречаю ваше величество здесь, парке, - заметил Людовик, идя рядом с матерью вдоль тенистой аллеи, вовсе не подозревая, куда она его ведет.

- Я предпочла принять вас здесь, сир, - потому что хочу переговорить с вами с глазу на глаз. Мать хотела снова найти в вас сына, потому и избрала в свидетели одного лишь Бога да прекраснейшее из его творений - природу.

Король, собираясь ответить, поднял голову, но вдруг мер, охваченный внезапным воспоминанием. Случайно или преднамеренно они стояли в эту минуту на том самом месте, с которого много лет тому назад его отец увидел дикого охотника. Мария Медичи, была, казалось, не в состоянии далее владеть своими чувствами. Она взглянула на сына, широко взмахнула руками и простерла к нему нежные материнские объятия. Лед в душе Людовика был сломан и он молча покорился этой немой ласке.

- Прощание и забвение всему, что произошло между нами, сын мой, - проговорила королева-мать тихим дрожащим голосом. - Мир, ради Бога, мир!

- Я тоже хочу только мира, ваше величество, и надеюсь, что час его настал, - ответил король, - я доказал вам искренность этого своего желания уже тем, что принял приглашение приехать сюда.

- Не станем разбирать, сир, кто из нас более виноват! За свою часть вины я была жестоко наказана предпоследними днями! Мы оба доверились плохим советникам, целью которых было посеять раздор между нами. Мы оба были обмануты! Я надеюсь, что для нас настанут лучшие времена, если уж нам удалось свидеться и переговорить вдали от их влияния.

- Я хотел бы, чтобы ваше величество высказались в отношении этих людей более подробно.

- Вижу по выражению вашего лица, сир, что вы хотите упрекать меня! Но если я и перешла на сторону ваших противников, то только для того, чтобы отвергнуть тех, кто убедил вас заключить меня в тюрьму. Поверьте, что все неприятности, вся эта вражда и противостояние вызваны вовсе не мною и моими приверженцами.

- Я прошу, ваше величество, сказать мне все, что вы знаете об этом деле!

- Виновники всего этого состоят при вашем Дворе, сир. В вашем собственном королевском дворце ведется непрерывная работа не только над тем, чтобы посеять раздор между нами, но и над тем, чтобы раздуть междоусобную вражду во всем вашем государстве.

- Если вы говорите о герцоге де Люине, то я должен предупредить ваше величество, что сам уже решил потребовать его отчета. Я вовсе не настолько слеп, чтобы не видеть ошибок и злоупотреблений тех, кто воображает себя под защитой моего расположения, - угрожающе воскликнул король. - Какие обвинения вы можете еще предъявить? Что же может побуждать этих людей к тому, чтобы разжигать вражду в нашем народе?

- Причина этого кроется в Англии и Испании! - ответила Мария Медичи, видя, что король начинает уже впадать в то настроение, которого она добивалась. В душу Людовика уже запало семя подозрения.

- В Англии и Испании? - переспросил он удивленно. - Я попрошу вас высказаться яснее.

- Мне очень тяжело было бы стать причиной разлада, а потому прошу вас, разрешите мне умолчать об этом!

- Если вы действительно желаете мира, ваше величество, если вы действительно добровольно явились сюда, то я настоятельно прошу вас говорить подробнее.

- Вы этого требуете, Людовик? Хорошо, будь по-вашему! Эти люди тайно и осторожно сумели завязать отношения, ловко найти средства и источники, о которых вы никогда не могли бы подумать.

- Я попрошу вас конкретно указать мне эти тайные средства! - сказал король.

- Они воспользовались доверчивостью и добродушием вашей супруги, чтобы осуществить выполнение своих замыслов, - продолжила Мария Медичи и заметила, что Людовик сильно вздрогнул. - Прибавьте к этому дурные наклонности возведенного в коннетабли Франции графа де Люиня и вы сами все поймете.

- Доверием королевы! - мрачно повторил Людовик, - но подумали ли вы, ваше величество, какое страшное обвинение вы произносите?

- Я умоляю вас, сир, успокоиться! Я умоляю вас, ради самого Бога, не решаться на какой-нибудь необдуманный поступок, иначе мне лучше возвратиться в свое изгнание, и пусть все идет по-старому.

- Никогда не бывать этому! Я требую, чтобы вы сказали мне все! Я требую этого не только для себя, но и для Франции.

- А я прошу вас, сир, ничего не предпринимать без тщательного обсуждения! Вы ведь знаете, что король английский Яков возвел своего любимца, герцога Бекингэма, в звание герцога, и вообще осыпает его всяческими почестями.

- Да, я слышал об этом! Но что же мне за дело до этого?

- Припомните, сир, что я давно уже просила вас наблюдать во время придворных балов за этим красавцем-англичанином.

- И вы думаете, ваше величество, что в Лувре есть люди, которые осмеливаются иметь тайные сношения с иностранными дворами? - все больше мрачнея, спросил Людовик.

- Не с дворами, сир, а с отдельными их лицами.

- Этого я не мог бы знать! До вас, вероятно, дошли ложные слухи!

- Пути и способы этих сношений избирались так неосторожно, что они не могли не привлечь внимание ваших наблюдательных чиновников.

- Так вы знаете пути, которыми они пользовались.

- Разумеется, знаю, ваше величество!

- Тогда объясните их мне.

- Без исполнения некоторых условий, я не могу этого сделать, сир.

- Говорите ваши условия, я готов исполнять все, что вы потребуете.

- С моим возвращением ко двору, сир, всякая борьба должна прекратиться. Я сама стану неустанно заботиться о вашем благе.

- Я и приехал сюда, чтобы предложить вам возвратиться в Люксембургский дворец, и притом на условиях Полной свободы.

- Благодарю вас! И поверьте, сир, что вы не станете сожалеть об этом решении. Вы увидите, что королева-мать останется в стороне от всяких политических волнений и станет, занимаясь в тиши лишь прекрасным искусством действовать исключительно в ваших интересах.

- Радуюсь вашим намерениям. По теперь, когда условия ваши приняты, я опять попрошу вас представить мне доказательства.

- Еще два слова, сир: могу я надеяться, что герцог д'Эпернон и маркиз Галиас получат прощение?

- Согласен и на это.

- Если вы накажете герцога де Люиня так, как он того заслуживает, то признаете тем самым и услугу, оказанную милостынераздавателем Ришелье. Он одинаково преданно служит мне и вам. Дадите вы ему кардинальскую мантию?

- Обещаю вам! Надеюсь, теперь ваши условия окончательны?

- Да, ваше величество.

- Итак, расскажите мне теперь обещанные подробности.

- Те люди через тайных курьеров состоят в непосредственных отношениях с Мадридом, и я надеюсь на этих днях доставить вам одно из тайных писем.

- Клянусь, я должен, наконец, узнать в чем дело!

- И узнаете, даю вам слово! Если я не смогу представить вам это письмо, то в одну из ближайших ночей, которую я вам укажу, вы неожиданно явитесь в покои королевы и там получите подробности и доказательства, которые вас интересуют.

- Благодарю вас за сведения, ваше величество, и позволю себе спросить вас, не будет ли вам угодно воспользоваться моей каретой для обратной поездки в Люксембургский дворец?

- Для той, которая дала вам жизнь, сир, каждый из дворцов, стоящий вблизи вашего, будет приятным и почетным жилищем! - ответила Мария Медичи с сияющим от радости лицом и в знак примирения протянула королю руку.

IV. МИЛОН СПАСАЕТ РЕБЕНКА

После бегства королевы-матери из замка в Блоа, графу Люиню был пожалован титул герцога и поручено руководство войсками, высланными против недовольных. Получив это назначение, он тотчас же отправился в лагерь под Ангулемом.

Уже после битвы бездарный любимец короля убедился в том, что противник далеко превосходит его силой и военным искусством. Но вместо того, чтобы честно сознаться в недостатке своих личных способностей, он послал в Париж известие, что неприятель значительно превышает его численностью. Вследствие этого в Париже и к северу от него был объявлен набор в ополчение.

Со всех деревень и городов по направлению к Бове, в котором был назначен сборный пункт, потянулись целые шайки искателей приключений и людей, не любивших постоянных занятий. Количество их было так велико, что через несколько дней из них можно было образовать уже несколько дивизий.

Когда об этом доложили новому маршалу, он тотчас же воспользовался удобным случаем ретироваться в Бове под тем предлогом, что желает лично сделать осмотр вновь составленным полкам и отвести их в Ангулем. Люинь решительно терялся в чаду своего всемогущества и не упускал ни одного случая изобразить из себя полновластного владыку Франции.

Короля уже не раз предупреждали о бездарности его любимца - и епископ Люсонский и королева-мать, и, наконец, сами известия с театра войны, - но он продолжал смотреть на его действия с беззаботностью безграничного доверия.

В тот день, когда Магдалена пришла к Бове, большая часть вновь сформированных войск уже выступила на юг. Но маршал все еще оставался в городе.

Люинь решил отправиться в Ангулем лишь через несколько дней. Он чрезвычайно любил устраивать роскошнейшие пиры, на которых, обыкновенно, выступал в роли хозяина и с наслаждением прислушивался к льстивым похвалам, в которых, разумеется, не чувствовал недостатка. Точно так проводил он время и в Бове.

Его окружало множество офицеров, которые не считали для себя постыдным провозглашать льстивые и лживые тосты в честь своего военачальника, вместо того, чтобы с оружием в руках вести солдат туда, куда призывали их честь и присяга.

В тот вечер, когда Магдалена вошла в город и добралась, наконец, до постоялого двора, Люинь и его офицеры пировали на верхнем этаже городских казарм. Вино уже сильно шумело в их головах, было произнесено множество тостов за здравие главнокомандующего и лакеи едва успевали доливать стаканы. Люинь был тоже в сильном возбуждении и, как и всякий человек, высказывался на этот раз искреннее обыкновенного. Он вообразил себя действительным властителем Франции, произносил самые неуместные речи и, видя, что окружающие продолжают поддерживать его, все более тешил свое тщеславие.

Вдруг в открытые окна зала ворвался смутный гул пожара, который ежеминутно усиливался. Несколько офицеров вскочили из-за стола. Люиню тоже вздумалось полюбопытствовать, и, недолго раздумывая, он выбежал на улицу с несколькими своими собутыльниками.

Они уже приближались к месту пожара, когда услышали перекрывающий шум толпы ужасный крик Магдалены, увидевшей в окне горевшего дома своего Нарцисса.

- Спасите! Спасите ребенка! - кричали мужчины, и несколько смельчаков действительно бросились внутрь пылающего дома, но отступили, увидев, что лестница уже охвачена пламенем.

Для мальчика не оставалось более шансов на спасение. Он должен был погибнуть. Вероятно, он и сам это понял, когда выглянул на улицу, потому что сквозь треск и грохот падающих балок, свист и вой пламени прорвался отчаянный крик ребенка.

Ужасен был вид несчастного мальчика, осужденного на мучительную смерть и беспомощно протягивавшего ручонки с надеждой на спасение, но еще ужаснее была его обезумевшая мать. Ее крик потряс окружающих до мозга костей.

Казалось, Магдалена действительно помешалась. Она ломала свои прекрасные руки, рвала на себе волосы и вдруг с каким-то неясным восклицанием бросилась в пламя, как бы желая разделить с сыном все муки ужасной смерти.

- Держи ее! Назад! Она помешалась! Она хочет броситься в огонь! - раздалось вокруг.

- В чем дело? - осведомились подошедшие офицеры Люиня.

- Да вот женщина хотела броситься в огонь, потому что там в доме остался ее сын, - отвечали солдаты.

- Держите ее покрепче, а еще лучше унесите совсем отсюда, ребенка все равно уже не спасти.

В эту минуту подошел и Люинь и увидел Магдалену, которую все еще продолжали удерживать солдаты.

- Эге! - вскричал он весело. - Да это, если не ошибаюсь, хорошенькая Магдалена Гриффон!

При появлении герцога и при этих словах несчастная дико расхохоталась.

- Добро пожаловать, благородные господа! - вскричала она. - Что за славные свечки вы зажгли для своего праздника! Вон как они чудесно пылают! Неправда ли, хорошо?

Солдаты не знали, что и подумать. У офицеров невольная дрожь пробежала по телу при виде этого дошедшего до исступления горя. Один лишь Люинь не испытывал сострадания. Он снова увидел хорошенькую Магдалену Гриффон, которую разыскивал так долго.

- Отведите ее в казармы, - приказал он солдатам, - там она скорее успокоится. Да и нам, господа, нечего здесь делать, отправимся заканчивать наш ужин.

Офицеры не отказались от приглашения герцога и пошли за ним. Туда же повели несчастную Магдалену, которая не переставала хохотать и нести какую-то бессмыслицу.

В это время к месту событий сквозь толпу пробирались трое мушкетеров. Впереди без малейшего усилия прокладывал себе путь Милон Арасский, за ним шел маркиз, позади - Каноник. Друзья прибыли в Бове в тот же вечер. Внезапный шум пожара разбудил их и они, наскоро одевшись, побежали узнать в чем дело. Из несвязных криков толпы они поняли, что в доме остался ребенок, которому грозит смертельная опасность. Удвоив энергию, они стали проталкиваться вперед.

- Клянусь, он еще там! - вскричал Милон, указывая на окно, в котором все еще виднелась фигурка ребенка с протянутыми ручонками. Но вдруг он, вероятно, задохнувшись от дыма, зашатался и исчез.

- Лестницу сюда! Подайте лестницу! - кричал Милон.

- Живей веды сюда! - командовал маркиз. - Мы во что бы то ни стало спасем ребенка!

- И что это только затевают мушкетеры! - слышалось в толпе. - Ведь они идут на верную смерть. Внутри-то все уже в огне, бревна так и сыплются. Смотрите-ка! Ведь они приставляют лестницу!

Все с затаенным дыханием следили за удальцами.

Милон и маркиз принесли лестницу. Маркиз и несколько человек горожан усердно поливали ее водой, а затем приставили к окну, у которого был прежде виден мальчик.

Милон приказал облить и себя водой, быстро взобрался по лестнице и исчез среди черных клубов дыма и языков пламени. Маркиз и Каноник стояли внизу и крепко держали лестницу. Толпа замерла в томительном ожидании. В этой оцепенелой тишине раздавался лишь треск дерева, да рев и свист огня.

- Пропал человек! Не вернуться ему! - проговорил глухой голос, тяжело переводя дыхание.

Маркиз решил пуститься на помощь товарищу и уже взобрался на половину лестницы, верхний конец которой занялся огнем, как в окне показалась темная закопченная фигура Милона. Сквозь дым еще нельзя было рассмотреть, был ли с ним ребенок. Мушкетер лишь сильно шатался, очевидно, задыхаясь от дыма.

- Ради всех святых, скорее, Милон! Скорей! - крикнул ему маркиз.

- А ведь он спас мальчугана! Смотрите-ка, вон он держит его на руках! Только, кажись, ребеночек-то задохся! - послышалось в толпе, и у всех отлегло от сердца.

Милон действительно держал Нарцисса на руках и спускался с ним по лестнице, которую уже охватило пламя. Его было невозможно узнать! Он весь почернел от дыма и копоти, лицо и руки были обожжены, мундир тлел во многих местах. Друзья тотчас же взяли у него ребенка и облили его водой, чтобы потушить платье.

- Он умер! - вскричал маркиз, - у него обгорело все лицо, руки, ноги.

- Он действительно не шевелится, - заметил Каноник, - но, может быть, он только задохнулся от дыма.

- Я нашел его на полу, который уже пылал. Через несколько минут он обратился бы в кусок жареного мяса.

- Он и не многим лучше. Посмотрите-ка, лицо - один сплошной ожог! - сказал маркиз. - Да и один глаз, кажется, пострадал.

- Чей это мальчик? - громко спросил Каноник.

- Одной женщины! Да где же она? - послышались голоса. - Она только что была здесь! Ее увели солдаты! Она была точно помешанная.

- Нечего терять время на разговоры! - вскричал Милон, который и сам жестоко пострадал от ожогов. - Надо сейчас же помочь ему. Где тут у вас живет доктор? Ведите меня к доктору) - обратился он к горожанам, - а то будет уже поздно, и его тогда ничем не спасешь.

- А вы, господа, ступайте на наш постоялый двор и ждите меня там, - обратился он к своим друзьям, - я скоро вернусь.

Маркиз и Каноник последовали его совету, а он, держа на руках все еще бесчувственного мальчика, пошел за несколькими горожанами, которые вызвались проводить его.

Когда доктор внимательно осмотрел покрытого страшными ожогами мальчика, он только пожал плечами.

- Ему нельзя помочь, господин мушкетер, - проговорил он после долгого раздумья. - Не подлежит сомнению, что вы совершили героический поступок, но, боюсь, что вы несколько опоздали. Ведь обгорело не только лицо, но и большая часть тела обезображена ранами. Мне кажется, что этот глаз навсегда потерял способность видеть.

- Да вы прежде всего посмотрите, жив ли он?

- Для него было бы гораздо лучше никогда не возвращаться к жизни, - грустно проговорил доктор. - Ему предстоят бесконечные страдания! Он будет болеть многие годы и даже после этого я не могу обещать вам, что он станет здоровым человеком.

- И все-таки, доктор, употребите все ваши средства, чтобы он очнулся, - сказал Милон.

- Да вы и сами весь в ожогах! - вскричал доктор, внимательно всматриваясь в молодого человека.

- Ничего, я подожду! Ведь не умру же я от этих пустяков. Позаботьтесь прежде всего о ребенке и придумайте, как уменьшить его страдания.

Доктор добросовестно принялся за дело.

- Да что он вам, родственник или?.. - спросил он, невольно удивляясь стоицизму и нежности мушкетера.

- Я его совсем не знаю. Даже не знаю, чей он, - простодушно отвечал Милон. - Да не в этом теперь дело! Главное - спасти его от смерти.

После целого часа усилий доктору удалось наконец-то привести мальчика в сознание. Он мучительно вскрикнул, но от нестерпимой боли опять впал в забытье.

- Вы сами видите, что он жив, - сказал доктор, - но муки его просто невыразимы. За ним придется ухаживать целые годы, прежде чем он выздоровеет.

- Утром мы разыщем его родных и передадим его на их попечение, - ответил Милон и попросил доктора обстоятельно и подробно рассказать, чем можно будет облегчить страдания ребенка.

После объяснений доктора, этот великан с истинно трогательной заботой снова взял мальчика на руки и пошел к своим друзьям.

Уже светало, когда он добрался до них со своей ношей, и все трое принялись добросовестнейшим образом исполнять предписания врача, чтобы смягчить страдания несчастного малыша.

Когда окончательно рассвело, им следовало выехать в Париж, так как в этот день необходимо было явиться к своему командиру. Но они сочли своей обязанностью сначала разыскать родных ребенка, которые не переставал жалобно стонать. Они не сомневались в том, что в таком маленьком городке, как Бове, это будет нетрудно. Тем большим было удивление мушкетеров, когда их старания и хлопоты в этом направлении остались безуспешными.

Наступил вечер, а они еще ничего не выяснили. Милон Арасский, стоя возле несчастного ребенка, как-то вопросительно и печально смотрел на товарищей.

- Мне кажется, - проговорил он нерешительно, - что судьба самым странным образом посылает нам ребенка, у которого теперь окажется целых три отца и ни одной матери! Что вы на это скажете?

- Неужели ты думал, что я способен бросить такого несчастного младенца? - вскричал маркиз. - Я считаю, что так как мы не смогли разыскать его родных, нам следует взять его с собой!

- И я с вами согласен, - проговорил Каноник, - пусть это будет сын мушкетеров.

- Хоть бы узнать как его зовут? - сказал Милон, - но он все еще в бессознательном состоянии. По лицу тоже ничего не узнаешь. Оно совсем обезображено! И мне кажется, что даже если нам удастся спасти его от смерти, он навсегда останется с этими пятнами и шрамами.

- Мы обязаны все-таки еще раз попытаться разыскать его родных, - заметил Каноник, - а уж потом возьмем его с собой в Париж. Ведь нам невозможно оставаться здесь дольше.

Он вместе с маркизом пошел по городу, надеясь в эти последние часы разыскать семью ребенка, но и эта попытка оказалась безуспешной. Милон снова посетил доктора и объявил ему, что не намерен оставлять ребенка, попросил рассказать, как следует устроить, чтобы дорога для него была не столь мучительной, и в чем должен состоять дальнейший уход за малышом. Внимательно выслушав советы, он отдал доктору свой последний розенобль и возвратился к друзьям, которые поджидали его с великим нетерпением, так как откладывать отъезд было уже решительно невозможно.

Маленького найденыша или, как его прозвал Милон, сына мушкетеров укутали в несколько одеял, и молодые люди по очереди брали его к себе на лошадь.

Ребенок, не приходя в себя, всю дорогу стонал. Милон останавливался в каждой деревне и смачивал ему повязки.

На следующий день лихорадочное состояние больного усилилось. Каждый из друзей в глубине души был уверен, что им не довезти его до Парижа живым, но никто ни слова не говорил об этом, боясь огорчить других. Но когда поздно вечером мушкетеры подъехали к заставе, мальчик еще дышал.

При въезде в город друзья остановились, чтобы посоветоваться, как быть с ребенком. Маркиз нашел, что было бы лучше всего отдать его какому-нибудь доктору до полного излечения, а о дальнейшем можно будет позаботиться позднее. Милон и Каноник с ним вполне согласились.

Каноник вспомнил, что среди его знакомых есть один весьма искусный врач, и мушкетеры тотчас же отправились к нему.

Доктор Вильмайзант сказал, что за определенную плату согласен выхаживать этого безнадежного ребенка. Маркиз, который был весьма состоятельным человеком в отличие от д'Альби и д'Арасса, немедленно внес первую часть платы за маленького страдальца. После этого трое друзей отправились рапортовать капитану Бонплану о своем возвращении из отпуска.

V. БЕЛАЯ ГОЛУБКА

- Ого! Вот это я называю счастьем! - вскричал Милон, идя по улице на второй день своего возращения в Париж и издали завидев Жозефину. Он радостно подошел к ней и протянул руку.

- Наконец-то я встретила вас, мсье Милон!

- Как! Вы сами разыскивали мушкетера, которого всегда сторонились?

- Как бы то ни было, а я уже второй день стараюсь вас встретить. Идти к вам на квартиру мне не хотелось, о нас могли пойти дурные толки, тем более, что вы живете у старой Ренарды.

- Да, она-таки, по правде сказать, болтлива! И все же позвольте мне прежде всего сказать нам, мадемуазель Жозефина, что я сердечно рад вас видеть!

Белая голубка опустила глаза и покраснела.

- Этого не случилось бы, если бы...

- Если бы не вынудило на это что-нибудь очень важное! Так, так! Но Боже мой, я действительно очень рад нашей встрече. У вас такие прекрасные голубые глаза, а вы нарочно опускаете их, чтобы не дать мне возможности ими любоваться. Если бы вы только знали, в каком я восторге всякий раз, когда вас вижу.

- Я пришла сюда только затем, чтобы...

- Да знаю, знаю! - перебил ее мушкетер, - что вы пришли не затем, чтобы смотреть на меня. И все-таки я радуюсь нашей встрече и тому, что могу сказать вам об этом. Разве это так уж дурно с моей стороны?

- Признаюсь, вы так добры и ласковы с бедной Жозефиной, что она даже не заслуживает такого внимания, мсье Мил он.

- В этом отношении вы совершенно правы, мадемуазель Жозефина, вы так осторожны, так недоверчивы со мной.

- Я осторожна ровно настолько, насколько это следует девушке при общении с таким знатным господином, и притом мушкетером.

- Неужели мушкетеры у вас на таком дурном счету!

- Боже сохрани! Напротив! Я просто дурно выразилась! - проговорила Жозефина с упреком в голосе. - Признаюсь даже, что я не питаю ни к кому такого доверия, как...

- Что же вы остановились?

- Как к вам и вашим друзьям.

- Ну, если вы это называете доверием, то хотелось бы знать, что вы чувствуете относительно других людей. Но что это! Вы, кажется, плакали!

На глазах Жозефины снова навернулись слезы.

- Да! - сказала она, - случилось большое несчастье.

- Несчастье! Да говорите же скорее в чем дело, дорогая мадемуазель Жозефина! Если только я могу вам помочь, то, разумеется, сделаю это от чистого сердца.

- Ваш друг, мсье Этьен, уже возвратился?

- Как! Так вы плакали о нем?

- Что вы, мсье Милон! Как это могло прийти вам в голову?

- А уж я подумал было, что вы тоскуете обо мне! Только не сердитесь на меня за мой нескромный вопрос! А д'Аль-би еще не возвращался.

- Так вы его не догнали?

- По вашему совету мы догнали и проводили его до морского берега, а потом возвратились! Но скажите же, отчего вы так грустны?

- Помните мою подругу, за которую заступились тогда же, когда и за меня.

- Разумеется. Так что же с ней случилось? Из глаз Жозефины полились горькие слезы.

- Ах, Боже мой, это так ужасно! - проговорила она тихо.

- Облегчите свое сердце, дорогая мадемуазель Жозефина, расскажите мне все. Заранее обещаю вам мой совет и помощь. Неужели вы до сих пор не убедились в моей преданности вам.

- Я знаю, что вы человек очень добрый. Только потому я и решилась обратиться к вам. Поймите же, мне не с кем даже поговорить о своем горе.

- Считайте меня своим другом, дорогая мадемуазель Жозефина, я буду счастлив этим.

- Я чувствую, что вы говорите искренне... О, моя бедная Магдалена, это просто ужасно!

- Так скажите же, что с ней случилось?

- Всего я не могу вам сказать, - отвечала Жозефина. Ей ни за что не хотелось, чтобы он узнал, кто она такая и где живет. - Да и вы не старайтесь узнать более того, что расскажу вам я.

- Обещаю вам это!

- С моей подругой Магдаленой случилось большое несчастье, и она ушла от меня шесть дней тому назад...

- Куда же она пошла?

- Я и сама не знаю. У нее было безотлагательное дело, после чего она должна была возвратиться ко мне. Я ждала ее до вчерашнего утра. Наконец вчера утром она появилась возле нашего дома. И, Господи! Что у нее был за вид! Просто сердце разрывается!

- Вы меня просто пугаете, Жозефина, что же с ней было?

- Я и сама толком ничего не поняла. Это случилось все так скоро! Мать Пресвятая Богородица! А Магдалена...

- Говорите откровенно!

- Вчера утром она прибежала к нашему дому, точно за ней кто-то гнался! Волосы растрепанные, говорит что-то несвязное! Точно помешанная! Это было так страшно! Вовек не забуду этой минуты.

- Ну, что же было дальше?

- Только прибежала она, как появились солдаты.

- Какие солдаты?

- Швейцарцы, из телохранителей коннетабля.

- Как, из свиты Люиня?

- Да, они прибежали за Магдаленой! Они гнались за ней точно за зверем на охоте! Я сама чуть не рехнулась, - бросилась к ним и спросила, чего они хотят от несчастной, но они меня и слушать не стали! Только грубые шутки отпускали.

- Да ведь это неслыханное насилие! Ну, что же они еде-дали с Магдаленой?

- Я все-таки опять подошла к ним и спросила, по какому праву они хватают девушку. Тогда они сказали, что так велел им их герцог, потому что эта птица улетела из его клетки. Меня и теперь дрожь колотит, когда припоминаю эти слова.

- По приказанию герцога! - повторил Милон. - Однако, черт возьми, мне кажется, что у этого молодца коннетабля совсем другое на уме, вместо командования войсками! Птица улетела у него из клетки! Это значит, что ваша подруга Магдалена побывала у него в руках и против своей воли должна была снова возвратиться к нему.

- Ах, уж я не знаю, что и думать. Добрый мсье Милон, помогите несчастной Магдалене.

- Так швейцарцы увели ее?

- Да, они потащили ее к заставе, я пошла за ними и наблюдала издали. Там стояла закрытая карета. Они посадили в нее Магдалену и увезли Бог знает куда!

- Клянусь, это очень похоже на похищение!

- О, помните ту ночь? Тогда к нам пристал не кто иной, как граф де Люинь.

- Да, во всем этом есть связь. Только я никак не мог себе представить, что этот выскочка посмеет так нагло и открыто повести свою игру.

- Поверьте мне, это он увез с собой бедную Магдалену.

- Ну, если это так, то клянусь, ему это дешево не обойдется!

- Ах, только будьте осторожны, не сделайте чего-нибудь необдуманного, мсье Милон. Я очень хочу помочь Магдалене, но ужасно боюсь, что вы попадете в опасную ситуацию!

- Не беспокойтесь, дорогая Жозефина! Разумеется, герцог Люинь - человек сильный, и нелегко будет призвать его к ответу...

- Всякий в Париже знает, что он делает все, что ему вздумается! А ведь вы в его власти, мсье Милон.

- Да успокойтесь же! Так или иначе, а мы отобьем дичь у этого охотника, если только все так и было, как вы мне рассказали, если он действительно посмел насильно захватить Магдалену. Даже король не станет покрывать и защищать его. Вы говорите, это случилось вчера?

- Да, вчера, рано утром.

- Хорошо! Теперь я пойду к своим товарищам держать с ними военный совет и обещаю вам, что ваша подруга найдет в нас самых преданных защитников! Однако как же я дам вам знать, на что мы решимся и что нам удастся сделать?

- Я опять постараюсь встретить вас через несколько дней, мсье Милон.

- Ну, это довольно ненадежный способ!

- А другого нет! Будьте так добры, мсье Милон, не настаивайте ни на каком другом.

- Если вы так хотите, дорогая Жозефина.

- Только, пожалуйста, не расценивайте это как признак недоверия вам! Поверьте, что у меня есть другие причины скрывать от вас многое. Поверьте, что я испытываю к вам полное доверие, что...

- Вот вы опять запнулись!

- Да мне нечего больше и сказать, мсье Милон! До свидания!

- До свидания, дорогая Жозефина! - крикнул мушкетер вслед молодой девушке, которая после этого короткого прощания быстро и грациозно пошла от него по улице.

- Премиленькая девчонка! - проворчал Милон, улыбаясь. - Однако, черт возьми, она нравится мне с каждым разом все больше. Я никогда не видел девушки лучше этой! И зачем только она все прячется да скрытничает?

С этими мыслями мушкетер отправился разыскивать своих друзей. Прежде всего он хотел узнать, возвратился ли д'Альби, потом рассказать им о том, что только что узнал от Жозефины. Дело казалось ему странным и таинственным. О Люине они давно уже были невысокого мнения, но нынешнее его поведение казалось просто немыслимым, его наглость достигла невероятных размеров.

"Маркиз и так что-то сильно его недолюбливает, неизвестно по каким причинам, - размышлял Милон, шагая к дому своего друга. - Уж он не упустит случая насолить ему! Да и я хочу в этом разобраться, как сделал бы каждый порядочный человек. Пусть он себе и любимец короля, а все-таки нельзя допустить, чтобы безнаказанно хватал женщин".

Через несколько минут Милон был уже у маркиза.

- Гром и молния! Вот это отлично! - вскричал он, увидев, что вместе с маркизом за бутылкой вина сидел и Каноник.

- Я, кажется, попал сюда как раз кстати!

- Присаживайся! - пригласили друзья.

- Мне и следует сесть, потому что нам предстоит держать военный совет, да притом еще и такого толка, что при нем стакан хорошего вина будет весьма нелишним!

- У тебя опять какие-нибудь новости? - спросил маркиз, слегка улыбаясь.

- Хотелось бы мне только знать, из какого источника он их черпает! - заметил Каноник.

- А вот скоро узнаете, что источник сей не так дурен, как вы думаете. Что д'Альби возвратился в Париж?

- Я бы уже знал, - ответил несловоохотливый Каноник.

- Неужели ты опять что-нибудь узнал о нем? Ведь виконт еще не приехал! - подтвердил де Монфор.

- Нет, ничего не знаю! На этот раз дело касается вовсе не его, а маркиза. Однако ты наполнил мой стакан не для того, чтобы он стоял передо мною?

Милон чокнулся с друзьями и выпил.

- Дело, которое касается меня? - с удивлением переспросил маркиз. - Послушаем.

- Я не знаю причин твоего нерасположения к графу, ныне герцогу де Люиню, однако то, что я расскажу, удивит даже тебя и, надеюсь, возмутит так же, как и меня.

- Да уж, действительно, говоря о герцоге Люине, едва ли обнаружишь что-нибудь хорошее! - заметил маркиз.

- Я надеюсь, что на этот раз даже наш чересчур осторожный Каноник не отыщет причин, не позволяющих нам вмешаться. Произошло величайшее и возмутительнейшее преступление!

- И о нем знаешь только ты один?

- Я уже вижу твою недоверчивую мину, друг Каноник. - Ну да, я и мой источник, вернее, мой источник и я знаем о нем.

- И преступление это совершено Люинем? - спросил маркиз.

- Им, - его швейцарцами!

- Ты что, нарочно тянешь, чтобы испытать наше терпение? - вскричал Каноник.

- Люинь насильно увез девушку, которую зовут Магдаленой! - объявил Милон.

Маркиз сильно вздрогнул, глаза его сверкнули, он вскочил с места, но усилием воли сдержался, чтобы не выдать своего волнения.

При имени Магдалена и Каноник припомнил одно событие, свидетелем которого он был, хотя и не мог объяснить себе его значение.

- Ты говоришь правду? - спросил маркиз, и голос его заметно дрожал.

- По приказанию Люиня его швейцарские солдаты схватили одну бедную девушку, которую зовут Магдаленой, и потащили ее к заставе, - повторил Милон. Маркиз не сводил с него напряженного взгляда. - Там у них была приготовлена закрытая карета. Солдаты посадили в нее беззащитную Магдалену, захлопнули за ней дверцу и увезли.

- Клянусь, это требует наказания! - вскричал маркиз с таким волнением, в котором его никто еще никогда не видел. Его всегда спокойное и благородное лицо вдруг залилось багровым румянцем. Казалось, и душу и тело его охватило какое-то лихорадочное возбуждение.

Каноник встал, подошел к маркизу и положил руку на его плечо.

- Я вижу, что был прав, называя это возмутительнейшим преступлением! - продолжал Милон Арасский. Разве можно допустить, чтобы этот отвратительный негодяй, только потому что он коннетабль Франции, вел себя так по отношению к беззащитным женщинам. Неужели же мы спокойно будем смотреть на такие бессовестные выходки?

- Послушай, Милон. Один вопрос, - обратился к нему маркиз, несколько успокоившись, - то что ты рассказываешь, только слух?

- Нет не слух, а факт! Я знаю это от лица, которое было свидетелем этого дела, которое решилось даже вступиться за несчастную Магдалену, когда ее схватили швейцарцы.

- И что же они ему ответили?

- Что хватают они ее по приказанию своего светлейшего герцога, которому эта девушка приглянулась. Они сказали еще, что эта птица улетела у герцога из клетки и они должны посадить ее туда снова.

Маркиз едва сдерживал свою ярость.

- Я принял решение, - сказал он с принужденным спокойствием. - Через час я буду на дороге в Ангулем.

- Что ты задумал? Смотри, не наделай глупостей! - остановил его Каноник.

- Я еду с тобой, маркиз! - воскликнул Милон.

- Я, разумеется, тоже, но все-таки повторяю - берегись, будь осторожен! - сказал Каноник.

- Я знаю, что мне делать, дружище, - отвечал маркиз, - благодарю тебя за предостережение, но последовать твоему совету не могу. Есть вещи, которые стоят выше всяких соображений и расчетов. Не расспрашивайте меня ни о чем больше. Я могу лишь говорить: через час я должен быть на дороге в Ангулем.

- А куда же ты идешь теперь?

- Сперва к капитану, взять отпуск, потом к королю.

- Чего же ты хочешь от короля-то? - спросил с удивлением Милон, который решительно не понимал намерений маркиза.

- Хочу просить у него отставку.

- Да что с тобой!? Зачем это?! - вскричали оба друга.

- Это я вам могу сказать: жить на одной земле с герцогом Люинем я не могу. Один из нас должен пасть - Монфор или Люинь!

- Ты хочешь его вызвать...

- Да, мы будем драться, и вы будете моими секундантами. Но ведь этот трус может отговориться тем, что коннетабль Франции не может драться с простым мушкетером. Я хочу лишить его возможности использовать эту увертку. Нужно сделать так, чтобы не мушкетер вызывал коннетабля, а маркиз де Монфор герцога де Люиня. Но если он и в этом случае откажется, я рассчитаюсь с ним арапником! Впрочем, нет! Один из нас должен умереть! Проводите меня в Лувр, друзья, нам нельзя откладывать это дело!

VI. ОТ ЛОНДОНА ДО ПАРИЖА

Несколько часов спустя после разговора с графом Бекингэмом Этьен д'Альби верхом на подаренной ему лошади выехал из Лондона.

Доверенное ему важное письмо он спрятал на груди под камзолом.

На улицах, по которым он ехал, не было видно ни Антонио, ни его второго помощника. Может быть, они хотели до отъезда похоронить своего погибшего приятеля, а возможно, уехали из Лондона раньше виконта.

Но так или иначе, а Этьен ни коим образом не мог считать себя в безопасности. Он ежеминутно был готов к нападению из какой-нибудь засады, при этом сильно рассчитывал на пару заряженных пистолетов и на резвость своей лошади. Он не намерен был дешево достаться разбойникам.

Виконт предпочел дорогу на Гастингс, который находился приблизительно в двенадцати милях от Лондона, и после безостановочной езды добрался туда ровно в полночь.

Теперь ему необходимо было приискать корабль, отходящий именно в Диэпп, так как в одном из тамошних постоялых дворов он оставил свою лошадь. Кроме того, погода стояла довольно бурная, и ни один из капитанов не решился бы взять на борт своего судна лошадь, которую подарил виконту Бекингэм. Потому он решился продать ее, вырученными деньгами оплатить свой проезд через канал, а во Франции воспользоваться уже своей лошадью.

Но напрасно разыскивал он по всему рейду судно, отходящее в Диэпп. Ему сказали, что несколько часов назад туда вышел один корабль, а теперь в порту остались лишь те, которые готовятся к отплытию в Кале и Аббевиль. Но нечего было и рассчитывать, что они выйдут ранее наступления утра, к тому же и за это нельзя было поручиться, так как ветер все усиливался.

Известие было неприятное! Но в эту минуту Этьен вспомнил о пропускном письме Бекингэма. Он тотчас же пошел к начальнику порта, которого пришлось будить и поднимать с постели.

- Извините, милорд! - самым любезнейшим образом расшаркался виконт, всматриваясь в сердитое лицо недоспавшего начальника. - Извините, но мне безотлагательно нужно переправиться в Диэпп.

- Гм! А мне до этого какое дело! - проворчал сердитый англичанин. - С чего это взяли...

- Позвольте! - перебил его виконт, - вы еще не дослушали меня. Мне необходимо сейчас выехать в Диэпп, а я не могу найти такого корабля...

- Я вас спрашиваю, милостивый государь, какое мне до этого дело? - вскричал вышедший из терпения начальник порта. - И как вы смеете!..

- Основываясь на этом пропуске, - снова с самой изысканной вежливостью перебил его виконт, - будьте так любезны взглянуть.

Этьен поднес документ к самому носу сонного англичанина и не мог в душе не хохотать, глядя, как преображалось его лицо. В несколько секунд этот грозный лик превратился в приветливую улыбчивую физиономию.

- От светлейшего герцога! - вскричал начальник порта и удивленно оглядел молодого человека с головы до ног.

- Так это совсем другое дело! Прошу вас, извините меня, милостивый государь, ведь я не знал... ведь не могло прийти в голову!..

- Не станем тратить слов попусту, милорд. Теперь вы знаете в чем дело, а потому вам следует помочь мне как можно скорее переправиться в Диэпп.

- В Диэпп! - повторил начальник порта, призадумываясь. - Вчера пришел сюда один корабль... Он стоит еще на рейде. Мы переговорим с его капитаном...

- Неужели вы думаете, что он согласится из-за одного меня отправиться в Диэпп.

- Когда он увидит пропуск, написанный рукою самого Бекингэма, то не сомневаюсь, что он согласится! Он даже почтет за честь перевезти вас в Лондон.

- В таком случае, нечего и откладывать! Однако как же я попаду на этот корабль?

- Я лично провожу вас на рейд.

- Вы очень добры и любезны! Но вот еще что: внизу стоит лошадь, которую мне подарил граф Бекингэм. Если то судно перевезет меня даром, то она мне будет не нужна.

- Я сейчас распоряжусь, чтобы ее поставили в конюшню, а завтра ее отведут обратно в Лондон.

- В таком случае вы потрудитесь в личном разговоре передать герцогу Бекингэму, что я счастливо взошел на борт судна. Он будет доволен, услышав это.

- Я сочту долгом исполнить все ваши желания, милостивый государь! - сказал чиновник, низко кланяясь, и приказал своим подчиненным поскорее приготовить свою большую и удобную шлюпку.

Д'Альби был чрезвычайно доволен, что ему пришло в голову обратиться прямо к самому начальнику порта. Это дало ему возможность не тратить ни денег, ни хороших слов, а главное - не потерять нескольких дней на ожидание.

Лакей доложил, что лодка готова, и начальник порта тотчас же проводил виконта ка пристань, где их ожидала шестивесельная шлюпка. Ока как стрела понеслась по черной воде пролива к месту стоянки кораблей, которые покачивались на свежем ночном ветру.

Начальник порта отдал приказание пристать к тому кораблю, о котором говорил Этьену. Затем велел часовому разбудить капитана и взошел вместе с виконтом на палубу.

Вместо всяких объяснений начальник порта подал капитану письмо Бекингэма, указал на мушкетера и прибавил, что его следует доставить как можно скорее в Диэпп.

Капитан прочел письмо, сложил его и, не говоря ни слова, с низким поклоном отдал д'Альби.

Раздался звонок и вдруг, словно по волшебству, вся команда появилась на палубе. Послышался скрип якорных цепей. Начальник порта поспешил почтительнейше откланяться виконту.

- В чем дело? - спросил озадаченный д'Альби, - что это значит?

- Это значит, что через несколько минут вы уже будете на пути в Диэпп, - отвечал тот.

- Вот это отлично! - вскричал Этьен в восторге. - Очень вам благодарен, милорд! Так не забудьте же доложить об этом герцогу.

Быстрота и слаженность действий команды при минимуме приказаний капитана вызывали невольное восхищение. С рассветом корабль поднял паруса и вышел в море. Свежий попутный ветер быстро гнал легкий совершенно новый бриг, которым капитан управлял, как хорошо объезженной лошадью.

Этьен улегся спать и проспал несколько часов. Когда он проснулся, корабельный повар подал ему хороший обед и бутылку доброго вина. От скуки мушкетер начал разговаривать с капитаном и заметил, что тот относится к нему с глубочайшим почтением, принимая, очевидно, за одного из приближенных Бекингэма.

К ночи показались французские берега.

Капитан сказал д'Альби, что к Диэппу теперь можно быстро добраться на шлюпке. Этьен радостно согласился и, поблагодарив капитана, сошел в шлюпку, которая и высадила его на пристани Диэппской гавани.

Около полуночи он пришел в трактир, хозяину которого оставил свою лошадь. В этом матросском притоне было еще оживленно и шумно. Д'Альби заглянул в окно и отметил, что Антонио и его приятеля среди гостей не было. Он тотчас же вошел, собираясь взять лошадь и, несмотря на поздний час, выехать в Париж.

Хозяин трактира, человек пожилой, испытавший военную службу, считал за почетную обязанность угождать мушкетерам, так как знал, что они в большинстве своем были дети знатных родителей.

Увидя входящего д'Альби, он тотчас же бросился к нему, принял из рук его шляпу и несколько раз низко раскланялся.

Этьен потрепал старика по плечу и спросил о своей лошади.

- Она отлично содержится в моей конюшне. Я ее славно кормил.

- Ну, вот и прекрасно! Полно уж ей отдыхать, я хочу сейчас же выехать в Париж.

- Что же вы не отдохнете, ваше сиятельство!

- Мы мушкетеры, привыкли скакать верхом несколько ночей кряду, а есть, что Бог пошлет.

- Ну, все-таки выпейте хоть стаканчик вина, ваше сиятельство. Я вам сейчас подам самого лучшего!

- Спасибо, старина! В другой раз!

- Мне нужно передать вам кое-что потихоньку! Сделайте милость, извольте войти в заднюю комнату.

Хозяин отворил из зала дверь в свою собственную комнату, уговорил Этьена сесть и через минуту принес большую кружку вина, из которой и налил ему стакан.

- Надо мне тебе признаться, старина, что я не смогу тебе заплатить за вино, - сказал Этьен. - Я за дорогу поистратился, и останусь тебе должен даже за фураж для моей лошади.

- Не стоит об этом говорить, ваше сиятельство, - горячо возразил старик, - я ведь знаю, что у господ мушкетеров расходов много, а доходов мало.

- Значит, ты понимаешь это дело верно! - смеясь, вскричал Этьен и взялся за стакан. - Пить мне действительно хочется, и за вино спасибо, но больше мне ничего не нужно. А чтобы ты не думал, что мушкетеры такой народ, который задаром станет опивать тебя, возьми в залог вот этот кинжал.

И он подал старому солдату кинжал, который подарил ему Бекингэм.

- Ах ты, Господи! - вскричал старик, в котором расходилась старая солдатская струнка, - да я отродясь не видел такой чудесной штуки!

- Ну, вот и оставь его покуда у себя.

- Это в залог-то? Эх, ваше сиятельство, грех вам так думать о старом Гаспаре! Хорош бы я был, если бы взял от такого благородного и храброго господина залог за пару стаканов вина. Когда-нибудь рассчитаетесь со мной. А если и забудете, так что за важность!

- У тебя добрая и честная душа, старина. Однако мне пора!

- Еще одно слово, ваше сиятельство, еще только одно слово! Часа два тому назад заходили сюда два человека. И очень уж что-то они мне не понравились. Я стал к ним приглядываться и слышал, что они промеж себя говорили. Сдается мне, что то было про вас или про кого-то из ваших друзей.

- Что ж такое они говорили?

- По имени они никого не называли. Один только такой высокий...

- И с черной окладистой бородой?

- Так точно, ваше сиятельство.

- А у того, что поменьше такое гладкое бледное лицо?

- Так значит, вы их уже знаете, и я отгадал верно?

- Они ехали из Лондона через Гастингс?

- Да, и хотели ночью же пуститься в Париж.

- А что они говорили обо мне?

- Я слышал только, что они толковали о каком-то тайном деле. Большой сказал, что они очень опередили кого-то, а маленький и говорит: "Ну, теперь уж ему не увернуться от нас. Он и лошадь свою здесь оставил". Потом сии стали шептаться, а там заплатили по счету и ушли. Я хоть и не знал, что вы сегодня приедете, а все-таки сейчас же подумал о вас, пошел в конюшню и запер вашу лошадь. Да и хорошо, что пошел, потому что сам видел, как эти мазурики шатались здесь неподалеку. И что им только было нужно!

- От них можно ожидать всего на свете! Верно, они хотели убить мою лошадь, чтобы мне нельзя было ехать дальше.

- Я запер конюшню покрепче и кликнул работника. Могу поклясться, что они задумали что-то недоброе, оттого и предупредил нас.

- Спасибо тебе, старина! Ну, счастливо оставаться.

- А вы взяли с собой пистолеты?

- Все в порядке, ехать можно! Кстати, у тебя славное вино, старина, я выпью еще стаканчик на дорогу, и, надеюсь, не забуду, что я твой должник.

- Да не стоит говорить об этом, ваше сиятельство! - засмеялся старик, радуясь, что угодил мушкетеру. - Я этого даже мелком не помечу.

- Ты думаешь, что на мушкетерский счет не стоит и мелу тратить! Ну, смотри, на этот раз ошибешься в расчете, - шутил Этьен, выходя со стариком во двор.

Добродушный хозяин сам отпер конюшню, вывел оседланную лошадь д'Альби, помог засунуть пистолеты в чушки седла и осмотрел подпругу.

Виконт вспрыгнул на своего отдохнувшего коня, простился с хозяином и, дав шпоры, быстро понесся по улицам города, затем по песчаной дороге морского побережья.

Продолжая скакать, мушкетер мысленно был уже в Лувре и стоял перед красавицей-королевой. Анна Австрийская благодарила его за тайную и опасную услугу, которую он ей оказал, а он подавал ей другое письмо, не менее важное, чем то, которое он отвез в Лондон.

Когда первые лучи утреннего солнца залили окрестность, Этьен глубоко вздохнул и огляделся. Вид этой красоты вдохнул в его душу такой радостный восторг, что в нем мгновенно прибавилось силы. Казалось, и конь почуял настроение своего седока, так весело, легко и неустанно несся он среди утренней прохлады.

Однако около полудня Этьен вынужден был дать отдых своему взмыленному коню, но ровно через час он снова отправился в путь и к вечеру был у городка Гурне, где дорога разветвлялась в двух направлениях. Одна, более длинная, вела на Париж через Бове, другая, по которой и решил ехать Этьен, проходила через Гризор и Понтуаз. Он рассчитал, что на другой день в полдень будет у заставы, и через несколько часов передаст королеве письмо Бекингэма.

Мушкетер остановился в городе, закусил сам, покормил лошадь и поздно вечером снова пустился в путь. Уже было совершенно темно, когда он подъехал к лесу. Здесь он должен был перебраться через реку по хорошо знакомому старому узкому мосту. Но лошадь под ним вдруг шарахнулась в сторону.

Д'Альби подумал, что она испугалась какого-нибудь пня или куста, и стал ласково поглаживать и похлопывать ее по шее, заставляя взойти на мост.

Но в ту минуту позади раздался выстрел. Вообще-то привычная к выстрелам, лошадь на этот раз снова шарахнулась и, как бешеная, понеслась через мост. Вслед прогремел второй выстрел, но, к счастью, мимо.

Этьен тотчас же догадался, кто мог стрелять в него, и даже заскрипел зубами от досады. Но его удивила и собственная лошадь. Обыкновенно она повиновалась малейшему движению уздечки. Теперь же ему никак не удавалось успокоить ее.

Лошадь неслась все дальше и дальше, но через некоторое время он заметил, что она стала сильно хромать на заднюю ногу.

Тогда Этьен понял в чем дело: одна пуля попала в спину лошади. Несчастное животное спотыкалось все сильнее, и не успел Этьен опомниться, как лошадь его рухнула на землю.

Положение молодого человека было весьма серьезным. Если возвращаться ночью в город, очень может быть, что мошенники подстерегают его, прячась за деревьями! Поэтому Этьен решил оставить своего бедного коня на дороге, а сам добраться до ближайшей деревни. Там он рассчитывал раздобыть себе другую лошадь, хотя понимал, что без денег это будет весьма непросто. Мысленно он решил попросить или силой овладеть лошадью какого-нибудь крестьянина в деревне и во что бы то ни стало продолжить свой путь.

К утру он рассчитывал быть в Париже, но теперь едва ли удастся попасть туда к следующему вечеру, потому что нечего было и надеяться достать в деревне лошадь, равную погибшей.

Он заткнул за пояс пистолеты, которые вытащил из чушек седла, и пошел по дороге, пролегавшей лесом. Ночной ветер понемногу разогнал густые облака, и когда Этьен очутился в поле, через которое пролегала теперь его дорога, бледный лунный свет позволил ему осмотреться.

Вдруг позади него раздался конский топот, и из леса выскочили два всадника. Оба они тотчас же заметили мушкетера, радостно вскрикнули и мгновенно очутились рядом. Этьен сразу узнал Антонио и его сообщника. Он понимал, что теперь предстояло защищать жизнь свою, или продать ее как можно дороже. Положение разбойников было гораздо выгоднее его собственного - они сидели на свежих лошадях, а он был уже пеший.

Д'Альби оглянулся вокруг в поисках дерева, к которому мог бы прислониться спиной, чтобы хоть с одной стороны защитить себя от нападающих, но дорога отделялась от полей лишь широкими сухими канавами, и нигде никаких признаков человеческого жилья. Взяв в обе руки по пистолету, он принял оборонительное положение.

- Сдавайтесь! - крикнул итальянец, - а не то мы вас убьем. - Вместо ответа виконт поднял пистолет, прицелился в негодяя и выстрелил.

Но Антонио дал лошади шпоры, заставив ее сделать быстрый вольт в сторону, и пуля д'Альби, который считался отличным стрелком, пролетела мимо.

В то же мгновение сын Пьера Гри выхватил свой пистолет и тоже выстрелил в Этьена.

Мушкетер, прежде чем упасть, успел в свою очередь спустить курок, но он пошатнулся от полученной раны и снова промахнулся...

С проклятьем он замертво упал на землю...

- Победа! Победа! - крикнул Антонио и спрыгнул с лошади. - Ты угостил его доброй пилюлей, с него достаточно!

- Да, он больше не шевелится!

- Так поскорей же! Сними с него камзол; у него наверное есть письмо или что-нибудь в таком роде, - вскричал Антонио и принялся быстро раздевать мушкетера, в то время как Жюль Гри не сводил глаз с украшенного драгоценными камнями кинжала.

Антонио уже успел снять с д'Альби камзол и с воплем радости схватил пропуск, написанный рукою Бекингэма, и его письмо к королеве.

- Вот оно! - кричал он, размахивая бумагами. - Мы с тобой счастливейшие люди в мире! Герцог д'Эпернон и королева-мать хорошо нам заплатят за это.

- Один вопрос! Как быть с этим кинжалом? Можно мне взять его себе?

- Возьми, возьми! Только скорее! Через двенадцать часов мы должны быть в Париже, - ответил Антонио, засовывая письма в карман своего камзола.

Разбойники вскочили на лошадей и быстро понеслись к Парижу, а д'Альби остался лежать на безлюдной проселочной дороге.

VII. ДУЭЛЬ

Маркиз де Монфор и двое его друзей тотчас же после рассказа Милона отправились в Лувр. Каноник и Милон прошли в зал караулов, чтобы попросить себе отпуск у капитана, а маркиз поднялся в покои короля. Он обратился к дежурному адъютанту с просьбой доложить о себе, но тот очень вежливо заметил ему, что едва ли просьба об аудиенции будет удовлетворена, так как простой солдат не имеет права даже просить о подобной милости. Эжен Монфор тем не менее повторил свою просьбу, обещая при этом всю ответственность за последствия взять на себя.

Когда министры вышли из кабинета короля, адъютант доложил ему, что о встрече с его величеством просит один мушкетер.

- Мушкетер? - с удивлением повторил Людовик.

- Маркиз де Монфор желает лично просить ваше величество о своей отставке.

- Да ведь это обыкновенно делается письменно согласно раз и навсегда установленному порядку.

- Я говорил ему то же самое, ваше величество, но он все-таки...

- Пусть войдет! Я отобью у этих господ охоту надоедать мне такими пустяками.

Адъютант поклонился и впустил маркиза в кабинет. Король поначалу сделал вид, что вовсе не замечает мушкетера, потом спросил через плечо:

- Что нужно?

Маркиз не отвечал, в свою очередь делая вид, что этот вопрос может относиться не к нему.

Помолчав, король еще раз, но уже громче и резче повторил сбой вопрос, но снова не получив ответа, гневно обернулся к мушкетеру.

- Я вас спрашиваю, зачем вы сюда пришли? Отвечайте, - почти крикнул он.

- Мушкетер Монфор просит об отставке, ваше величество, - отвечал Маркиз, низко кланяясь.

- А почему вы обращаетесь с вашей просьбой именно ко мне?

- Потому, ваше величество, что на эту просьбу меня вынуждают совершенно особые обстоятельства.

- Не тот ли вы мушкетер, которого называют маркизом?

- К вашим услугам, ваше величество, так точно, - товарищи называют меня маркизом.

- Так значит это вы несколько недель тому назад имели дело с людьми герцога Гиза на дороге в Фонтенбло?

- Так точно, ваше величество.

- Я не помню, что именно там произошло. Кажется, люди герцога хотели завербовать новобранца своему господину, а вы подоспели с вашей шпагой.

- Возвращаясь ночью в Париж, мы ехали мимо старого Картезианского монастыря. Вдруг из каштановой аллеи кто-то окликнул мушкетера д'Альби, который ехал несколько впереди нас. Затем послышался звон сабель. Я и мои друзья, Генрих де Сент-Аманд и граф Фернезе, поскакали туда и по форме узнали всадников герцога Гиза. Д'Альби уже успел уложить одного из них на месте, но остальные шестеро продолжали нападать на него. Пока мы пробирались к нему, он уложил и второго, а мы так припугнули остальных, что они пустились в бегство и, вероятно, у них надолго отпадет охота вербовать.

Король слушал рассказ мушкетера с видимым интересом.

- Да, это было храброе дело! - проговорил он, когда тот кончил. - Только лучше было бы захватить их живьем.

- Это было невозможно, ваше величество, они, кажется, именно этого и опасались.

- А скажите мне, почему вы хотите уйти в отставку и оставить полк. Разве вам дурно выплачивают жалование?

- Я сам не беден, ваше величество.

- Так из-за чего же вы не хотите служить?

- Мне нужно сделать одно дело, которое невозможно для мушкетера и очень легко для маркиза де Монфора.

- Ничего не понимаю! Значит, вас стесняет мушкетерская форма! Но мне кажется, это самая почетная одежда.

- Я всегда считал за честь носить ее, ваше величество, но пока она на мне, я не могу достичь своей цели. Мой противник нашел бы в ней предлог отказаться от вызова.

- Как! Значит, дело идет о дуэли! Разве вы не знаете, что я строго запретил поединки между военными? Дуэли стали слишком часты, и я решил положить этому безумству конец.

- Поэтому-то я и прошу ваше величество об отставке.

- Следовательно, вы хотите обойти мой запрет!

- Этого требует моя честь, ваше величество!

- Ну, это я слышу каждый раз! Говорите яснее.

- А еще того более требует честь одной несчастной женщины.

- Опять женщина! И везде-то они впутаются! Значит, дело идет о ревности?

- Нисколько, ваше величество! Дело в том, что нужно освободить одно несчастное существо из рук негодяя, который решился насильно увезти ее.

- Это отвратительно! Да как же она позволила увезти себя?

- Тот негодяй приказал это сделать своим солдатам.

- Вы говорите правду, мушкетер?

- Я затем и умоляю ваше величество об отставке, чтобы сейчас же поехать на место преступления и убедиться в этом. И если окажется, что это правда, я сам накажу негодяя.

- А кто этот человек, который, как вы говорите, посмел послать своих солдат на такое постыдное дело?

- Герцог Люинь, ваше величество.

Людовик быстро поднялся со своего места. Этого он уже никак не ожидал! Сначала он взглянул на маркиза с удивлением, но затем лицо его приняло строгое выражение.

- Вы возводите на человека тяжкое обвинение, мушкетер, - проговорил он. - Имеются ли у вас доказательства?

- Доказать виновность герцога и призвать его к ответу стало целью моей жизни, ваше величество! И это станет понятно почему, если я скажу вам, что несколько лет назад граф похитил у меня существо, которое было для меня дороже всего на свете, - похитил, обольстил и уже насильно овладел несчастной жертвой. Ведь это бесчеловечно! Чаша моего терпения переполнена! Дать отчет простому мушкетеру герцог просто откажется, но отказать маркизу де Мон-фору он не посмеет, иначе ему придется открыто признаться в своей трусости. Вот почему, ваше величество, я и решил просить об отставке.

- Которой, однако, вы все-таки не получите, - быстро добавил король.

- Ваше величество, неужели же я буду вынужден сделаться дезертиром!

- И это исключено! Сколько времени вам потребуется на ваше дело?

- Самое большее две недели, ваше величество.

- Да, в Ангулем дорога не близкая! Вы получите от меня отпуск на три недели с правом снять на это время ваш мундир и действовать просто как маркиз де Монфор. После вашего возвращения выяснится, достойны ли вы носить мундир мушкетера, и тогда снова можете вступить в свой полк.

- Благодарю за эту милость, ваше величество!

- Так поспешите же. Я сам очень заинтересован в результатах вашего расследования.

- Разрешите высказать еще одну просьбу, ваше величество.

- Говорите, какую!

- Граф Фернезе и барон Сент-Аманд хотят ехать вместе со мною в Ангулем, чтобы быть моими секундантами в случае, если поединок наш с герцогом состоится. Соблаговолите разрешить им также снять форму на это время.

- Вы, кажется, говорили, что они также участвовали в схватке с людьми герцога Гиза?

- Так точно, ваше величество.

- В таком случае пусть и они получат королевский отпуск! А после вашего возвращения вы дадите мне отчет о том, что сделали, - закончил король гораздо милостивее, чем сам того ожидал.

Маркиз откланялся, вышел из кабинета и, отыскав друзей, рассказал им о своем визите к королю.

Милон был чрезвычайно рад и шумно выражал свое одобрение. Молчаливый Каноник тоже не мог не высказать своего удовлетворения.

- Это отлично, что король знает теперь всю эту историю, - вскричал Милон. - Чтобы там ни случилось, но теперь он уже не будет так доверять своему любимцу.

- Мне кажется, ты напрасно на это рассчитываешь, - заметил Каноник, кладя руку на плечо своего горячего друга. - Если бы Люинь сейчас явился в Лувр, очень может быть, что ему ничего не стоило бы разубедить короля. Такие вещи не раз случались.

- А потому нам следует всячески заботиться о том, чтобы Люинь не попал сейчас в Лувр. До сих пор его здесь нет, так не будем терять ни минуты.

- Через час мы должны быть за заставой! - решил Милон, и друзья были с ним совершенно согласны.

Они разошлись по домам, чтобы заменить мушкетерский мундир другой одеждой и ровно через час все трое съехались у заставы. Теперь они походили на знатных дворян, отправляющихся на какой-нибудь праздник.

Караульный офицер, услышав их имена, почтительно раскланялся, и через минуту они неслись по дороге в Ангулем.

Хотя они ехали быстро и по обыкновению останавливались только для того, чтобы дать отдых лошадям, все же дорога в лагерь заняла несколько дней. На остановках им рассказывали, что герцог Люинь со свитой и с какой-то закрытой каретой, которую охраняли солдаты, проехал двумя сутками раньше. Друзья не останавливаясь проскакали целую ночь и таким образом сократили разрыв на целых двенадцать часов.

Маркиз спешил, не чувствуя усталости, и вышло так, что герцог Люинь прибыл в Ангулем всего на одни сутки раньше их. Он тотчас же поехал со своей свитой в лагерь, отстоявший от города на одну милю.

Друзья прискакали в Ангулем поздно вечером на другой день и, посоветовавшись, решили переждать ночь, а утром явиться к герцогу.

Маркиз не мог уснуть. Его мучили и горе, и злость, и ожидание. Он не знал еще наверное, какую именно Магдалену увез Люинь, но именно неизвестность и составляла главную его муку.

Утром, как только проснулись Милон и Каноник, он подошел к ним и почти торжественно протянул им руки.

- Друзья, - сказал си, - через какой-нибудь час дело пойдет о тайне всей моей жизни, но я прошу вас не стараться проникнуть в эту тайну до тех пор, пока я сам не открою ее вам. Теперь отправимся в лагерь, но в палатку Люиня я войду один. Так нужно, и я надеюсь, что вы мне не откажете.

Милон и Каноник ответили обещанием, и через несколько минут они скакали по дороге в лагерь королевских войск. У въезда их остановил часовой и спросил, кто они такие и зачем приехали. Маркиз приказал ему вызвать дежурного офицера и когда тот пришел, объявил ему, что желает переговорить с герцогом де Люинем о некоторых весьма важных делах.

Офицер ответил, что коннетабль с несколькими людьми из свиты выехал рано утром, но должен скоро возвратиться и предложил пройти в палатку Люиня, чтобы там дожидаться возвращения герцога.

Все трое вежливо отказались и стали расхаживать между палатками.

Милон и Каноник назвали офицеру свои фамилии и тот завязал с ними оживленный разговор. Между тем маркиз отстал от них и подошел к палатке герцога Люиня.

За палаткой стояло множество экипажей герцога, охраняемых двумя высокими швейцарцами.

Маркиз старался взглядом отыскать ту карету, в которой привезли Магдалену, но оказалось, что закрытых экипажей там было много.

Молодой человек несколько раз обошел вокруг и наконец заметил, что одна запыленная и забрызганная грязью карета была так ловко заставлена другими экипажами, что увидеть ее можно было только с одного места.

Ему удалось даже стать так, что он мог разглядеть единственное крошечное окошечко, освещавшее внутренность кареты.

Вдруг он невольно вздрогнул. За стеклом показалось бледное изможденное лицо Магдалены Гриффон. Его опасения оправдались. Это она была жертвой наглости негодяя, ее схватили солдаты, она беспомощно билась в их руках.

Гнев и отчаяние охватили маркиза! Выражение лица несчастной поразило его. Что за перемена произошла с Магдаленой!?

Маркиз хотел было броситься к ней и выпустить ее из заточения, в котором она, казалось, так спокойно пребывала. Но он вовремя понял, что эта попытка окончилась бы лишь тем, что солдаты попросту бы его прогнали.

Он еще раз взглянул на несчастную и возвратился к друзьям. Офицер тотчас же сказал им, что коннетабль только что возвратился и прошел в свою палатку.

- Тогда, будьте так добры, доложите ему о маркизе де Монфоре, - попросил маркиз.

Офицер исчез в палатке коннетабля, но через минуту возвратился и объявил, что теперь герцог не может принять никого.

Почти следом за ним появился и Люинь. Он подошел к экипажам и, казалось, что-то приказывал швейцарцам.

Прежде чем друзья успели удержать его, маркиз очутился возле палатки перед герцогом. Люинь гордо оглядел того, кто осмелился встать поперек дороги ему, коннетаблю Франции.

- Кто вы? И что это значит! - гневно вскричал герцог, оглядывая маркиза презрительным взглядом.

- Мне нужно переговорить с вами! - ответил маркиз тихим взволнованным голосом.

- Если вы тот, о ком мне сейчас докладывали, то, вероятно, уже слышали, что я не могу принять вас! Однако вы порядочный нахал, если хотите заставить меня разговаривать с вами!

- Мне понятно, отчего вы не хотите принять меня, - проговорил маркиз с невыразимым презрением. - Я пришел потребовать у вас ответа за бесчестное ваше дело.

- Каково! Да вы с ума сошли! Я сейчас велю швейцарцам выбросить вас вон из лагеря.

- Не трудитесь! Вам не уйти от расплаты! Королю известно ваше постыдное поведение по отношению к Магдалене Гриффон.

- Король... Магдалена Гриффон... Я не понимаю, чего вы от меня хотите!

- Я требую того, чтобы вы сказали, кто сидит в той карете. Еще я требую, чтобы вы приняли меня в вашей палатке и там я расскажу вам остальное.

- Да кто вы такой, что осмеливаетесь говорить таким тоном с коннетаблем Франции?

- Я маркиз де Монфор и разговариваю с герцогом Люинем.

- Припоминаю эту фамилию среди мушкетеров короля! Если вы тот самый, то я вас сейчас так проучу, что вы не забудете этого всю свою жизнь. Да вы и не в мундире! Часовые, сюда!

- Я был мушкетером его величества. Но король сам дал мне временную отставку, чтобы я мог призвать вас к ответу. Я ведь знал, что вы станете прибегать ко всяким уловкам, чтобы увернуться, и предусмотрел все. Намерены вы войти со мною в вашу палатку или здесь же при всех на площади я скажу вам, зачем я приехал. Я более не жду!

- А и в самом деле интересно знать, что вас привело сюда и до чего вы доведете вашу наглую игру! - вскричал Люинь, дрожа от злости и собираясь отдать распоряжения своему адъютанту.

Но маркиз заметил это движение и громко сказал:

- Я стану говорить с вами в вашей палатке о таких вещах, которые не допускают свидетелей. Поэтому и те два господина, которые сопровождают меня по приказанию короля, держатся в стороне.

Люинь и маркиз вошли в высокую просторную палатку коннетабля, которую охраняли часовые.

- Ну-с, господин маркиз, - начал герцог с едва скрываемой злобой, - да будет вам известно, что только благодаря моему глубочайшему почтению к его величеству королю я соглашаюсь принять вас и не отвечаю кое-чем иным на вашу назойливость. Однако говорите скорее и покороче, зачем вы сюда приехали?

- Я приехал спросить вас, вы ли тот бесчестный и безжалостный граф де Люинь, который совратил и бросил Магдалену Гриффон?

Георг Ф. Борн - Анна Австрийская, или Три мушкетера королевы. 3 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Анна Австрийская, или Три мушкетера королевы. 4 часть.
- С какой стати вы меня об этом спрашиваете? - Я требую, чтобы вы отве...

Анна Австрийская, или Три мушкетера королевы. 5 часть.
- Будьте милостивы, пожалейте его, ваше величество, - тихо умоляла гер...