СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Берте Эли
«Шофферы или Оржерская шайка (Les Chauffeurs). 5 часть.»

"Шофферы или Оржерская шайка (Les Chauffeurs). 5 часть."

Мадам де Меревиль, казалось, горячо советовала дочери и нетрудно было угадать, какого рода то были советы, а между тем Даниэль не видал на лице кузины выражения того негодования, презрения, злобы, которых он ожидал. Молодая девушка внимательно слушала мать, по временам улыбалась со своей всегдашней веселостью, ответы ее скорее, казалось, были игривыми и веселыми, а не положительный отказ, на который рассчитывал Даниэль.

Они обе прошли около него, не замечая того, не подозревая даже, что он все еще в саду; потом вошли в дом, продолжая свою дружескую беседу.

Ладранжем снова овладело бешенство. Возможно ли, чтобы Мария так легко уступила прозаическим расчетам матери!

Не успел Даниэль успокоиться, как у наружной решетки раздался сильный звонок. Жанета бросилась отворять и скоро ввела в сад молодого человека, щегольски одетого, оставившего свою лошадь с лакеем на большой дороге. С тросточкой в руках гость шел с видом человека, не только рассчитывающего, но уверенного в хорошем приеме.

- Это он, - подумал Даниэль и сквозь листья своего убежища принялся внимательно рассматривать своего счастливого соперника.

Франсуа Готье, по крайней мере, насколько можно было судить издалека, был высокого роста, стройный, и костюм невероятно ловко обрисовывал его статную фигуру. Лицо же издали трудно было рассмотреть.

Когда Жанета затворила калитку, дворовая собака со всего размаха бросилась на пришельца; с каким-то остервенением она лаяла на него, показывая свои клыки; пришелец, наконец обернувшись, замахнулся на нее бывшей у него в руках тросточкой. При этом движении он послал ей такой свирепый взгляд, что собака вдруг остановилась. Во взгляде этом отразился блеск, подобный тому, который издает сталь, когда ею машут на солнце, и, несмотря на отделявшее их расстояние, Ладранж уловил этот взгляд и был им поражен.

- Любезный братец, кажется, не из нежных, - проговорил он с иронией, - но ничего, меня-то он не испугает. Говорят, у собак удивительный инстинкт при первой встрече узнавать врагов своих хозяев. Неужели же и у Цезаря предчувствие, что этот господин внесет с собой сюда горе и раздор?

В продолжение этого монолога Ладранжа собака, на минуту озадаченная, с новой яростью заливаясь лаем, бросилась на незнакомца. В довольно критическом положении гражданин Готье, казалось, принялся искать у себя в платье оружие позначительнее тросточки, но Жанета, заперев калитку, подоспела на помощь. И, так как собака не слушалась ее крика, ловкая горничная дала ей такой пинок ногой, причем можно было заметить форму ее ноги, что бедный Цезарь с трудом уже добрался до своей конуры, и затем оба вошли в дом.

Еще несколько минут пробыл Ладранж под тенистой беседкой, наконец не выдержал и вышел. Ревность овладела его сердцем, ему представлялось, что Франсуа Готье теперь около кузины; что же говорит он ей? Как приняла его Мария? Неужели тетка достигла своей цели? Вспоминая только что выслушанные им обещания Марии, он ожидал увидеть своего соперника в бешенстве бегущим из дома; но ничто не шевелилось, никакое возвышение голоса не заявляло о чем-либо подобном.

Рассерженный этим спокойствием, он решился уступить свое место в этом доме и возвратиться в город, не сказав никому ни слова; уход его был бы живым протестом в глазах мадам де Меревиль и наказанием неблагодарной забывшей его Марии.

Но вскоре он переменил намерение, ему сильно захотелось посмотреть, что там делается, явиться вдруг посреди разговаривающих, сжечь их взглядом, уничтожить своим презрением. И все-таки он медлил, не предпринимая ничего, только ходил в одном из самых отдаленных углов сада с усиливающейся тоской.

Наконец увидал он бегущую к нему вприпрыжку Жанету.

- Господин Даниэль, - сказала она, - вас давно ждут в гостиной; как это вы не торопитесь познакомиться с таким смешным господином? Боже мой, какой он смешной!

Ладранж скорыми шагами направился к дому, спросив Жанету:

- А как эти дамы приняли его?

- Да очень хорошо, господин Даниэль, барыня его даже поцеловала в обе щеки.

- А Мария?

- Барышня, правда, не поцеловала его, но она от души хохочет всему, что он говорит; он такой смешной!

По жесту, сделанному Даниэлем, видно было, как все это возмущало его, и, не обращая более внимания на Жанету, он вошел в виллу.

Общество сидело в одной из комнат первого этажа, главное убранство которой состояло в чрезвычайной чистоте. Белые коленкоровые занавески, драпируя окна, ослабляли свет, а потому только что вошедшему Даниэлю трудно было в первую минуту увидать тетку и кузину, сидевших на маленьком диванчике, обтянутом ситцем, и Франсуа Готье, важно развалившегося в кресле с видимой претензией на грацию, со шляпой под мышкой и тросточкой в руках. Разговор казался очень оживленным, и при входе Даниэлю пришлось, к своему огорчению, услыхать звонкий смех кузины вследствие какого-то грубого каламбура или остроты, отпущенной Франсуа; обстоятельство, еще усилившее его дурное расположение духа; зато почтительная любезность, с которой посетитель бросился к нему, должна была бы тронуть его. Вскочив при появлении Даниэля и отвесив ему один за другим три или четыре поклона, молодой человек подошел к нему с распростертыми объятиями, проговорив застенчиво и униженно:

- Здравствуйте, кузен... хотим мы этого или нет, во всяком случае, мы двоюродные. Очень рад видеть вас, познакомиться с вами... Итак, честное слово, уж если мы родня, то будем же и друзьями, не так ли? Позвольте?...

И он сделал поползновение обнять Даниэля, но тот, отступив несколько шагов назад, церемонно раскланялся.

- Позвольте, милостивый государь, - холодно ответил он, - может, действительно мы и родня, хотя мне это ничем еще и не доказано... Но если мы невольны в выборе себе родственников, то, надеюсь, можем свободно выбирать себе друзей.

И он сел.

Неприязненный этот прием не мог не произвести дурного впечатления на дам; маркиза закусила губы, а Мария надулась. Что же касается до Франсуа, то он сразу понял обиду: кровь бросилась ему в голову, а из-под опущенных ресниц глаза его злобно блеснули. Все эти признаки сильного гнева мгновенно же исчезли, и он снова попал на свой игриво наивный тон, так мало приставший к его могучей фигуре.

- Хорошо сказано! - проговорил он, усаживаясь в свою очередь. - Меня, впрочем, предупреждали, что кузен Даниэль неподатлив на дружбу... Но, честное слово, я же принужу его полюбить себя, а в ожидании этого, надеюсь, он не откажет мне, по крайней мере, в своем уважении?

- В некоторых случаях уважение так же трудно приобретается, как и дружба.

Мать и дочь на этот раз вышли из терпения.

- Даниэль, Даниэль! Как это грустно, - проговорила молодая девушка, - от вас можно было ожидать ежели не великодушия, то хотя бы вежливости.

- Господин Даниэль положительно выходит из границ, - начала маркиза, - и совсем не то обещал мне сегодня утром. Но если все эти невежества и холодность происходят от сомнения в действительности близкого родства, то вот бумаги, - и она указала на камин, на котором виднелось несколько бумаг, - ясно доказывающие права господина Готье на наше внимание и расположение.

Молодой администратор понял, что он далеко зашел, а потому, отказавшись от пересмотра предлагаемых ему бумаг, продолжал уже более мягким тоном:

- Это лишнее, маркиза, я вам верю, и просмотрю эти акты в другое время; сознаюсь, что может господин Готье ожидать от меня другого приема, но не от меня будет зависеть, по мере того как более познакомимся мы с ним, приобретет он мои и дружбу, и уважение, которых он желает.

Оговорка эта, казалось, не совсем удовлетворила дам; но Франсуа, имевший, может быть, причины быть менее взыскательным, принял вид успокоенного.

- Ну, в добрый час! - начал он, - я не в претензии на вас, кузен Даниэль, за ваше недоверие, вероятно, будь я на вашем месте, я поступил бы точно так же. До сих пор вы были одни любимцем у доброй госпожи маркизы, нашей тетушки, настоящей аристократки, пользовались предпочтением ее прелестной дочери, нашей кузины, этого небесного ангела, и вдруг точно из-под земли вырастает какой-то родственник, требующий себе местечка в вашем интимном кругу. Очень натурально, что вы говорите: постой, братец, подожди, надобно посмотреть! И, честное слово, вы правы.

Знаете, господин Ладранж, ведь я не такой ученый, как вы, адвокаты; я человек простой, более смыслящий мерить сукно или ленты, чем расточать красивые фразы; но я добрый товарищ, люблю посмеяться с приятелями, уважаю прекрасный пол и, наверно, мы с вами в конце концов поладим. Но, впрочем, хоть моим образованием и мало занимались, а все же я кое-что смыслю и в общежитии, бывал в Париже в прекрасном обществе, изучал изящные манеры, хотя этого и не видно... Черт возьми, в разное время я пробыл в Париже около трех месяцев!

Наивность эта ужасно забавляла Марию, она искоса взглядывала на Даниэля, как будто чтобы упрекнуть его в суровости к такой оригинальной, уморительной личности, даже маркиза нагнулась к нему, проговорив вполголоса:

- Даниэль, как вам не стыдно!

Но было ли то предубеждением у Ладранжа, но он замечал что-то поддельное, не натуральное в простодушии посетителя, что укрепляло его в недоверчивости. С другой стороны, Франсуа, видя, что слова его не производили большого впечатления на его неукротимого родственника, счел нужным удариться в чувствительность:

- Нельзя быть слишком взыскательным ко мне, кузен, - начал он плаксивым тоном. - Не на розах меня воспитывали. В детстве хотя и говорили мне часто, что я сын богатых родителей, однако обращались со мной не лучше, чем с сыном последнего мужика. Зимой постоянно ходил я в школу сельского священника, в ступнях, надетых на голую ногу, пища моя очень часто состояла из хлеба с водой, а ветер беспрепятственно дул сквозь дыры моего платья... Но я не жалуюсь; если отец поступал так, то, вероятно, имел на то уважительные причины; впрочем, если даже и допустить, что он был не прав в отношении меня, то он слишком жестоко за то наказан...

И он отвернулся, чтобы скрыть неподдельное на этот раз волнение, хотя и странного свойства.

Тронутая Мария обратилась к Даниэлю.

- Вот чувства, доказывающие доброе сердце, не правда ли, кузен?

Но будучи опытнее ее в знании людей и вещей, Ладранж не согласился с ней.

- Действительно, прекрасные чувства, - ответил он, -вот посмотрим, как господин Готье применит их на практике.

Франсуа живо выпрямился.

- Черт возьми, господин Даниэль, - начал он, - уверены ли вы, что я не доказал уже вам на деле желания быть полезным вам и нашим дорогим родственницам? Всмотритесь-ка в меня... Не припомните ли вы, что уже видели меня?

И он встал перед Ладранжем, с удивлением смотревшим на него.

- Вот хорошо! Не узнаете меня? - начал он насмешливо, - правда, я был тогда так ничтожен!... Да к тому же и вы были в то время не совсем-то в спокойном состоянии духа. А наша очаровательная кузина, не припомнит ли она меня?

Пристально, в свою очередь, поглядев на него, Мария отрицательно покачала головой.

- Вероятно, это костюм горожанина так изменил меня, - продолжал Франсуа, - и оставя дела в таком виде, в каком они находятся, мне по-настоящему не следовало бы поднимать тяжелые для всех воспоминания, но так как рано иди поздно все-таки узнали бы...

- Постойте, постойте, - вскричал Даниэль, пораженный мыслью, - вероятно, вы тот самый разносчик, которого мы встретили на Брейльской ферме в ночь этих убийств и которого подозревали было тогда участником во всех преступлениях.

Бо Франсуа, так как это был он, явившийся к меревильским дамам, с поддельным чувством поднял глаза к небу.

- Вы видите теперь, как бессмысленно было это подозрение, - ответил он, - очень понятно, впрочем, что в первую минуту вы должны были хвататься за всех находившихся под рукой. Между прочим, бригадир Вассер тотчас же после обыска отпустил меня, и вы сами даже составили обо мне такое лестное мнение, что поручили мне дело, касавшееся лично меня.

- Это правда. Но почему же тогда вы не назвали мне себя?

- Хм! Послушайте же, - ответил Франсуа, - тогда были не такие времена, чтоб соваться вперед без особенно важной причины. Вы мне ничего не сказали о нашем родстве и обо всех выгодах, следующих из этого для меня. Гораздо позже только я решился поразведать и узнал, что я действительно сын и наследник вашего дяди Ладранжа. Между тем, моего личного тут убеждения было недостаточно, чтобы быть признанным законом, мне следовало достать документы, съездить домой; а это было сопряжено с большими затруднениями и требовало много времени. Наконец я явился к этому нотариусу и вслед за этим и сюда.

Верная в своем оптимизме маркиза прибавила:

- Все как нельзя проще и совершенно ясно.

- Вы находите, маркиза? - ответил Даниэль сухо. -По моему же мнению, в рассказе господина Готье есть много темного, требующего новых пояснений.

Франсуа, засмеявшись, откинулся на спинку стула.

- Честное слово, кузен! - начал он насмешливым тоном. - Видно, что вы адвокат, вам все надобно пояснений, и вы придираетесь к словам.

- Я уже более не адвокат, - нетерпеливо перебил его Даниэль, - вот уже несколько часов, как я председатель суда присяжных в Шартре, советую не забывать этого!

Конечно, говоря это, Даниэль не думал запугать Франсуа, тем не менее последний, услыхав о новой должности своего собеседника, не мог удержаться от невольной дрожи. Казалось, легкое облако замутило его, а беспокойный взгляд будто искал возможности скрыться. Но впечатление это было мимолетно, и прежде чем присутствующие могли заметить его, железная воля этого человека помогла ему превозмочь себя, и он опять, улыбаясь, заговорил самоуверенно.

- Это отлично, господин Ладранж, этак вы теперь имеете возможность переловить всех негодяев, причиняющих нам столько бед, и если вы успеете в этом, я еще сильнее полюблю вас... Да, да, вы не пожимайте так плечами, я уже давно люблю вас и, так как вы на то вынуждаете меня, то я вам это сейчас докажу. Кого подозреваете вы своим освободителем на Гранмезонском перевозе, когда бригадир Вассер вез вас в Шартр, чтобы предать революционному правительству?

- Что ж, разве это были вы? - спросил Ладранж.

- А кто ж другой рискнул бы своей жизнью, чтоб вас спасти? Послушайте, кузен Даниэль, я не забыл услуги, оказанной мне вами в тот день, когда вы нашли меня раненого и умирающего у большой Брейльской дороги. Ваше человеколюбие, ваши великодушные старания тронули меня, а доверчивость, с которой вы мне поручили важное семейное дело, окончательно привязали меня к вам; к тому же вы были в таком грустном положении, эти бедные дамы были так несчастны, что я дал себе слово попытаться вырвать вас из когтей бригадира. Тут я довольствовался тем, что намекнул вам о возможной помощи; расставшись же с вами, я тотчас же принялся за устройство проделки, счастливый результат которой вы видели два дня спустя. Положение бродячего торговца ставило меня в сношение со всякого рода людьми; я обратился тут к одной шайке бедных бродяг, уговорил их принять участие в этом деле, и вы знаете, как мы вас освободили, Вассер и его жандармы попались.

Слишком надо было быть смелым, чтоб в положении Франсуа воскрешать такие опасные для него воспоминания. Или он, может быть, не знал, что именно известно было его собеседникам из обстоятельств упомянутой им ночи, или он надеялся, что в продолжение четырех лет они могли забыть все подробности происшествий. Он понял свою ошибку только тогда, когда Даниэль, пристально глядя ему в глаза, спросил:

- А кто были все эти люди, которых вы употребили тогда в деле?

- Боже мой! Несчастные изгнанники, преследуемые аристократы, шуаны, наконец; потому что то были действительно шуаны, теперь уже можно в этом сознаться. Узнав, что дело идет о спасении белых, как они называли партизан правой стороны, они горячо взялись за дело и превзошли самих себя, заслужив нашу общую благодарность.

Даниэль задумался.

- Невозможно, - начал он через несколько минут, качая головой, - это невозможно! Во-первых, отряд шуанов не зайдет так далеко в страну, где знает, что нельзя рассчитывать на поддержку. С другой стороны, у всех этих людей, несмотря на услугу, ими нам оказанную, я не могу не сознаться, был ужасно свирепый вид. Нет, я не могу ошибаться в такой степени. У этих людей не политическое стремление и не человеколюбие были двигателями в их предприятии.

Не смея обращаться в этом случае к памяти тетушки, которая была тогда не в состоянии видеть окружающего, я спрошу у вас, Мария, - обратился он к кузине. - Не припомните ли вы тот овладевший вами ужас, когда хотели нас разлучить и потом, когда мы очутились в зависимости от двух людей, одного выдававшего себя за духовное лицо, другого за доктора, и оба со страшно мошенническими лицами... Не казалось ли тогда и вам, как мне, что, спасая нас, вовсе не имелось в виду великодушной цели, о которой теперь говорят, но что, напротив, исполняли скорее какой-то заговор против нас?

- У меня все так перепуталось в памяти, Даниэль, что даже теперь я не могу ничего понять в происшествиях страшного вечера.

- Разве в самом деле эти проклятые шуаны выкинули какие-нибудь из своих штук в мое отсутствие, - ответил спокойный и улыбающийся Франсуа. - Конечно, я за них не поручусь, так как в шайке было два-три больших негодяя, но зато остальные были честнейшие люди.

- Но сами-то вы где же были, пока нас там держали под присмотром ваших агентов?

- Вот хорош вопрос! Я возился с бригадиром Вассером. А чтобы отвлечь его немало стоило труда, уверяю вас.

- Так значит, это вы и были тот атаман, о котором несколько раз намекали при нас и которого называли каким-то именем, совершенно для нас непонятным? Вы, конечно, тоже и муж той вспыльчивой молодой женщины, наговорившей столько дерзостей мадемуазель Меревиль!

Тут понадобилась Бо Франсуа вся его сила воли, чтобы сохранить невозмутимость, и он все-таки ответил своим самоуверенным тоном.

- Право, не понимаю, о чем вы говорите. Дела этих шуанов меня не касались, я даже не понимал наречия, на котором они говорили между собой. Наконец, не я был начальником экспедиции и никогда не был женат.

- Это уж слишком! - вскричал Даниэль. - Не сами ли вы мне говорили, когда я вел вас на ферму, что вы женаты и отец семейства?

Франсуа Готье расхохотался.

- Ай-ай, - начал он, - неужели вы верите всем сказкам, рассказываемым вам бедняком разносчиком, каким я тогда был? Ведь надобно же как-нибудь добывать себе сострадание публики. Вот я и взял за правило выдавать себя женатым, это одна из уловок ремесла... Наконец, вы понимаете, господин Ладранж, - прибавил он, особенно как-то подмигивая глазом, - что весьма просто, оставаясь холостым, доказать, в случае нужды, противное.

Даниэль замолчал и задумался.

Что можно было противопоставить этим правдоподобным отрицаниям? Как отыскивать истину в происшествиях, случившихся четыре года тому назад в далекой стороне и при такой таинственной обстановке? Конечно, все эти отрицания не убедили Даниэля, но ему было нечего возразить.

Бо Франсуа видел свою победу и щеголевато и уже насмешливо продолжал:

- Нет, кузен Ладранж, у вас положительно страсть к допросам, потому что и в настоящую минуту вы мне устроили допрос по всем правилам... И честное слово, теперь недостает только одного, чтоб вы выдали приказание арестовать сына и наследника вашего дяди, что, я думаю, для вас было бы очень удобно.

Упрек этот еще более ухудшил и прежде неприятное состояние духа Даниэля. Маркиза опять вмешалась своим неприязненным тоном.

- Господин Готье прав, - сказала она, - я не подберу названия вашему поведению, Даниэль, и я никак не ожидала, чтоб вы так скоро могли забыть обещание, данное вами мне утром. Мне кажется совершенно ясным, неоспоримым то, что нашим избавлением у Гранмезонского перевоза мы обязаны единственно этому честному, великодушному молодому человеку, неужели возможно утверждать противное?

- Нет, тетушка, но только я приписываю действие это другим причинам!...

- Фи, Даниэль! Вы отыскиваете постыдных причин в действии, спасшем нас от ужасной смерти, тогда как легко видеть тут одну честную. Это неблагодарность, и я уверяю господина Готье, что ни я, ни дочь моя не разделяем ее.

- Ладранж, - начала молодая девушка дружеским тоном, - грустное предубеждение ослепляет вас в настоящую минуту, но вы слишком честны и справедливы, чтобы, рассудив зрело, упорствовать в мнении, только что высказанном вами. Наш избавитель заслуживает от нас благодарности, и я уверена, что вы скоро раскаетесь в своих подозрениях.

Даниэль поспешно встал.

- Довольно! - проговорил он, задыхаясь, и со слезами на глазах. - Не желая долее своими глупыми предубеждениями нарушать царствующую здесь гармонию, я ухожу. Желаю, чтобы господин Готье заслужил то уважение и расположение, которое он, вероятно, желает приобрести, я же более не буду мешать ему.

Он поклонился и хотел выйти.

- Даниэль! - закричала мадемуазель де Меревиль.

- Дитя мое, послушайте! - закричала и госпожа де Меревиль.

Но уже Бо Франсуа понял, как невыгодно было бы для него оставить Даниэля в таких неприязненных к себе чувствах, побежал за ним и схватил его за руку.

- Кузен Даниэль, - начал он грубым, дружеским тоном, совсем уже не тем милым, нежным голоском, которым говорил до того времени, - не можем же мы ведь так расстаться!... Я не хочу, черт возьми, с первого же шагу внести раздор в свою новую семью, уж так и быть, вижу, что роль барина и светского господина не идет ко мне, да и не по мне она. Разве только вот, чтобы потешить эту барышню, нашу кузину, потому лучше буду по-прежнему простым прямодушным малым. Послушайте, кузен, я начинаю догадываться, где сапог ногу жмет, как говорят, но вам нечего меня бояться; я никого не хочу стеснять. Мы с вами объяснимся потом, и вы найдете во мне человека очень сговорчивого. А до тех пор не судите дурно обо мне или, по крайней мере, подождите осуждать, пока не узнаете меня на деле... Итак, решено? Обещаете ли вы? Ударим же по рукам, черт возьми! Давайте, пожалуйста, вашу руку.

И, говоря это, он протянул ему свою.

Речь эта не могла быть понятой Даниэлем, который под влиянием минутного впечатления совсем забыл о своих подозрениях. У него опять мелькнула надежда на продолжение своих отношений с кузиной, а это обстоятельство, незаметно для него самого, заставило взглянуть снисходительнее на все остальное.

И потому он принял протянутую ему руку.

- Может быть, я и был несправедлив, господин Готье, - с усилием начал он, - и прошу у вас извинения. Всей душой желаю, чтобы наши отношения вперед были мирны и дружественны, такими наконец, каких требует наше близкое родство.

Заключив, ко всеобщему удовольствию, мировую, все опять расселись, и разговор принял другое направление.

Франсуа окончательно отказался от роли светского господина, теперь, напротив, в нем видна была мужицкая откровенность, даже грубость, которые, тем не менее, ловко скрывали подделку.

Вскоре, оставя намеки, он формально объявил о своих планах в отношении семейства; теперь же надобно было хлопотать, чтобы наследство Даниэля, состоявшее из десяти тысяч экю, было бы ему выдано немедленно. Меревильским дамам следовало вести образ жизни, более приличный их имени и положению в свете; а поэтому нужно было бы тотчас же выкупить замок и сделать все нужные в нем переделки. Но, представляя все свои великолепные планы, Франсуа не сделал ни малейшего намека на обязательство, наложенное духовной его отца на Марию. С хорошо рассчитанной деликатностью он дал заметить, что кузина будет свободна в своем выборе, и что отказ Марии не может иметь никакого влияния на его намерение. Зато дамы были обе в восторге от его великодушия, даже Даниэль начинал упрекать себя за недоверчивость к родственнику, как за дурной поступок.

Добившись такого результата, Франсуа понял, что нечего было более прибавлять к произведенному уже впечатлению, и потому встал, чтобы откланяться.

- Навещайте нас почаще, племянник, приходите каждый день, - сказала маркиза, протягивая ему руку, которую Франсуа неловко поцеловал, - мы с дочерью всегда будем рады вас видеть.

Мария очаровательной улыбкой подтвердила слова и приглашение матери.

Ладранж тоже встал, чтоб проститься.

- Господин Франсуа, - начал он уже дружелюбно, - ведь вы, вероятно, в Шартр возвращаетесь, так же, как и я; если хотите, пойдем вместе.

- Чрезвычайно сожалею, что это невозможно, кузен Даниэль, - ответил тот, не моргнув глазом. - У ворот меня ждет лошадь с человеком, а потому я не могу идти с вами.

- В таком случае скажите, где вы остановились, чтобы я мог навестить вас.

- Приехав, я остановился в первой попавшейся мне по дороге гостинице, но мне там чрезвычайно не нравится; а потому только что возвращусь, сейчас поищу себе другую квартиру поприличнее. И как только найду, сам почту за обязанность явиться к вам. Во всяком случае, мы с вами будем встречаться здесь, так как я воспользуюсь приглашением этих дам и буду часто приходить сюда.

Извинения эти были так правдоподобны, что Даниэлю и в голову не пришло усомниться в их справедливости.

Дамы захотели проводить своих гостей до решетки сада. Но любезность эта, казалось, стесняла Бо Франсуа. Дорогой он несколько раз принимался уговаривать общество возвратиться, ссылаясь на солнечный жар, на эту бесцеремонность, которая должна была быть между родными. Его не послушали и, разговаривая дружески, дошли до ворот, которые Жанета уже отворила с бесчисленными реверансами. Даниэль рассеянно взглянул за решетку. По ту сторону дороги, под деревом, стоял человек, держа в поводу двух лошадей. Наружность этого человека не походила на лакея; скорее в нем сказывался педант низшего сословия. Ладранжу показалось, что лицо это было ему знакомо, но только что он расположился хорошенько рассмотреть его, как Франсуа решительно встал перед ним и, завладев дверью, проговорил:

- Я никак не хочу, мадам, чтоб вы шли далее... -Кузен Даниэль, до свидания?... Нет, ни за что не допущу, чтоб вы еще беспокоились.

Он вышел, захлопнув за собою дверь.

Мария хохотала, как сумасшедшая, над тем, что она считала странностью в своем новом знакомом; на Даниэля же последний поступок Франсуа произвел другое впечатление, он поспешил отворить калитку, но уже оба всадника, вспрыгнув на лошадей, скакали во весь опор.

Отъехав на некоторое расстояние, Бо Франсуа повернулся на седле и снова, смеясь, весело раскланялся с дамами, с таким видом, будто только что пошутил; товарищ его не обернулся, и вскоре при повороте дороги они скрылись из виду.

Даниэль и дамы неподвижно стояли у ворот, следя за ними глазами.

- Добрый малый, - проговорила наконец маркиза, -да, честный малый и, кажется, очень веселого характера.

- Сколько в нем простодушия за его тривиальными манерами, - прибавила Мария.

Даниэль остался задумчивым, вдруг простясь наскоро со своими родственницами, в свою очередь скорым шагом направился к городу. На повороте дороги он надеялся хоть издали увидать всадников, но они, казалось, улетучились с пылью, и он дошел до Шартра, не встретив их более.

IV

Подвал трактирщика Дублета

Бо Франсуа с товарищем, оставив Сант-Марис, проскакали немного по дороге в Шартр; но на первом же повороте они свернули и въехали в плантации винограда, покрывавшего всю эту часть страны. Достигнув, наконец, уединенного местечка, где сплошные стены зелени скрывали их от любопытных, оба остановились и соскочили с лошадей.

- Теперь дай мне, - проговорил повелительно Бо Франсуа, - то, что я тебе велел спрятать.

Другой послушно поспешил отвязать от своего седла аккуратно свернутое В виде плаща платье; то был длинный сюртук с широким воротником, как их тогда носили. Торопливо натянув его сверх бывшего уже на нем платья, Бо Франсуа бесцеремонно снял с головы своего названного лакея его мохнатую шляпу, взамен которой отдал ему свою, хорошую, модную. Таким образом он мгновенно изменил свою наружность так, что легко мог надуть любого шпиона.

Занимаясь своим костюмом, он вместе с тем отдавал приказания спутнику.

- Ты не возвращайся теперь со мной в город, а ступай проселком к Обенскому Франку и оставь у него лошадей, потому что по ним нас могут узнать, сегодня же вечером приходи ко мне, сам знаешь куда; но войди в Шартр другими воротами, а не теми, через которые мы вышли сегодня; так будет надежнее. Хорошо ли ты меня понял?

- Достаточно, Мег! - ответил его товарищ, некто другой, как наш старый знакомый Бабтист хирург, - так, значит, не удалось?

- Нет, надеюсь, что нет, - ответил Бо Франсуа, садясь на обочину дороги, так как Баптист, стоя перед ним, держал в поводу обеих лошадей, - но дело, кажется, будет труднее и опаснее, чем я предполагал. Я, между тем, не хвастаясь, могу сказать, что славно сыграл свою роль, твердо следуя твоим наставлениям, так что, пожалуй, меня можно было принять за франта из Пале-Рояля. Одна беда, что они все знают больше, чем я думал, и помнят лучше, чем я ожидал. Один раз я встал просто в тупик, ну, да я взял храбростью! Особенно уж этот проклятый адвокат. Задал же он мне звону! Черт бы его взял!

- Э, чего вам бояться этих болтунов! - ответил презрительно Баптист. - Разве они опасны? У них вся сила сосредоточивается в словах... Что касается Даниэля Ладранжа, моего любезнейшего братца, чтоб ему было пусто, то им нельзя очень-то пренебрегать, он назначен главой суда присяжных в Шартре, и собирается, как видно из его слов, задать нам гонку наповал.

Баптист попятился назад и насколько мог раскрыл глаза.

- Главой суда присяжных? Значит, все войска в провинции в его распоряжении!

Франсуа только сделал небрежную мину.

- А что он подозревает? - спросил хирург с возрастающим страхом.

- Он подозревал, но я сумел в отличном виде представить это Гранмезонское дело и, хочешь верь мне, хочешь не верь, Баптист, но только в настоящее время старая эта сумасшедшая маркиза, молоденькая эта гражданочка и даже этот строптивый суровый администратор, все они считают меня своим избавителем и мы наилучшие друзья в мире.

Но хирург, по-видимому, не разделял мнения о безопасности.

- Но все-таки, Мег, не рассердитесь на меня, пожалуйста, что я скажу вам, что затеяли вы опасную игру... Адвокат хитер, малейшее обстоятельство, слово, движение может вовлечь вас в погибель; опасность тут слишком велика. Умоляю вас, не подвергайте ей себя!

- Хи, а если я люблю опасность? - грубо ответил ему Бо Франсуа. - Что я, такая же разве мокрая курица, как большая часть из вас? Впрочем, ведь ты знаешь, Баптист, что в этом деле я только свое требую. Ведь действительно я сын и наследник этого старого скряги, которого я сам... Но ба! Это ему поделом, за то, что он бросил меня. А потому, ни в каком случае я не отступлюсь от этих ста тысяч экю, следуемых мне, тогда как очень часто из-за ничтожных сумм я подвергаю опасности свою жизнь и жизнь всей шайки. А маленькая-то хорошенькая аристократочка, которая вот уже четыре года не выходит у меня из головы, и которая сегодня показалась мне еще прелестнее, чем прежде, разве и от нее мне тоже отказаться? Да еще именно тогда, когда семейные обстоятельства отдают мне ее в руки и когда она сама не слишком-то сурово на меня смотрит? Нет, не за тысячу чертей! Мне надобно достать эту малютку, я хочу ее, я буду ее иметь... Может, это мне дорого станет, но ведь я не торгуюсь! Впрочем, что же, возьмем самое худшее, то есть что меня узнают, так эти дамы так гордятся своим именем, а этот Даниэль так уважает свое семейство, что они ни за что не согласятся предать суду и гласности своего близкого родственника; и если что случится, то ручаюсь, что мой высокопоставленный родственник скорей употребит свое влияние, чтобы спасти меня, нежели погубить.

И, опустив глаза, он задумался.

- Ну, решено! - начал снова он твердо и поднимая голову. - Сперва употреблю мягкие средства, ловкость, хитрость, уверение; если этак не успею или дело слишком затянется, тогда мы пустим все на воздух. Ты ведь знаешь, что уж если я что задумал, то ни перед чем не отступлю... По правде говоря, я в этом деле боюсь только одного, это измены; но секрет мой известен только тебе одному, Баптист, а в тебе я уверен. Во-первых, ты не такой дурак, как все остальные, и у тебя хватит смысла понять действительную выгоду. А какая тебе может быть польза изменить мне? Где найдешь ты себе жизнь спокойнее и довольства больше, чем среди нас? Кормят тебя хорошо, живешь ты у Франков, во всех добычах шайки имеешь свою долю, тогда как прежде ты жил в такой нищете, что даже просил милостыню по дорогам; значит, дурак же бы ты был, если бы отказался от такого существования.

Наконец, собственно, тебе нечего даже бояться и правосудия, ты вовсе не участвуешь в наших экспедициях; следовательно, тебе не представляется никакой выгоды донести на нас. К тому же, случись подобное, то непременно какой-нибудь из нас да умудрится раскроить тебе башку; ты это знаешь, а так как ты насколько учен, настолько и трус, то я и доверяюсь тебе.

Грубость, только прикрывавшая в этой речи похвалы, которыми Бо Франсуа хотел задобрить Баптиста, нисколько не обидела последнего.

- Поверьте, я стою вашей доверенности, Мег, - ответил он. - Вам я обязан тем, что могу практиковаться в медицине, моем любимом занятии, запрещаемом мне этими дураками докторами только потому, что я не учился в университете... Гордецы!... А я один знаю более, чем их пятьдесят человек разом, несмотря на их парики и черные платья; и уж если бы они приняли хоть один из моих вызовов, диспут письменный или словесный...

- Ну, полно! - перебил его Мег, находя, конечно, что достаточно уж польстил своему подчиненному, - мне пора в город, а ты скорей отведи лошадей и приходи ко мне к Шартрскому Франку.

Вслед за этим он встал, а хирург со своим обычным подобострастием поспешил сесть на лошадь.

- Послушайте, Мег, - спросил он, готовясь уже уезжать, - так как вы не отказываетесь от этого дела в Сант-Марисе, то какую же в нем роль отводите вы мне.

- Я об этом подумаю; но тебе не следует более показываться ни дамам, ни Даниэлю, потому что, признаться тебе сказать, мой бедный Баптист, тебя сейчас чуть-чуть не узнали.

- Меня? Да кто же?

- Адвокат, то есть судья... Он на тебя смотрел так пристально... но послушай, - прибавил Бо Франсуа веселым уже тоном, - если ты хочешь уж непременно мне быть полезным, докажи мне свои познания в медицине и приготовь пилюльку, которая, наконец, угомонила бы эту проклятую собаку. Прощай.

И он пустился по маленькой тропинке, проложенной по винограднику, а Баптист направился другой дорогой с лошадьми, тихо и сердито бормоча себе под нос.

- Пилюлю для собаки!... Вот так честит он мои знания! Нет, видно, что я там ни делай и что он там ни пой, а в его глазах я не что иное, как шарлатан. Черт возьми! Хоть бы когда-нибудь в жизни пришлось расквитаться с этим Мегом, таким гордым, таким грубым... Но ба! Этому никогда не бывать, а, между тем, приходится ему повиноваться, не моргнув глазом, а то может плохо прийтись.

Освободясь от товарища, Бо Франсуа скоро добрался до Шартра, куда вошел Друэзскими воротами. Взглянув на него - в шляпе, надетой набекрень, с маленькой тросточкой в руках, беззаботно шедшего и весело посвистывавшего, - всякий принял бы его за купеческого сынка, возвращающегося с гулянья. Вскоре он вошел в квартал тех узких, извилистых улиц, грязных, недоступных для экипажей, которых даже новейшая перестройка не могла совершенно истребить из низменной части Шартра. Время от времени он оборачивался, чтобы убедиться, не следят ли за ним; но прохожих было мало, а добродушные физиономии, показывавшиеся в окошках, являли только любопытство.

Успокоенный этой тишиной Бо Франсуа дошел до грязного, темного переулка, вразнобой стоящие дома которого, закоптелые, покосившиеся, угрожали всякую минуту своим падением. Посреди этого стоял дом еще грустнее, еще несчастнее, чем все остальные; ветер качал старую белую вывеску, на которой с трудом можно было прочесть: "Деблет, кушанье и ночлег".

К этому-то дому и направился Бо Франсуа, но не решился войти без некоторых предосторожностей. Он остановился посреди улицы, как будто не зная, куда идти, и только увидя на передних окнах упомянутого дома какие-то знаки, он отворил дверь с оглушающим колокольчиком и вошел в дымную, закоптелую комнату, не то кухню, не то столовую, но во всяком случае заявлявшую собой гостиницу или харчевню низшего разряда.

Услышав звонок, маленький человечек с плутовской физиономией, в белом переднике и таком же бумажном колпаке, оставя свою стряпню, пошел навстречу посетителю; обменявшись с посетителем какими-то таинственными знаками, трактирщик тихонько указал пальцем на нескольких человек, сидевших в комнате, и громко проговорил.

- Пожалуйте сюда, гражданин; вам сейчас все подадут в той комнате, которую вы приказали приготовить для вас.

И оставя кухню свою на попечении грязной, неуклюжей бабы, должно быть, хозяйки дома, он отворил заднюю дверь и со всевозможными знаками уважения пропустил в нее посетителя. Пройдя через развалившийся двор, они стали спускаться по каменной лестнице как будто в подвал. Странность входа этой отдельной комнаты нисколько не удивила Бо Франсуа.

- Ну, Дублет, что нового? - спросил он.

- Ничего, Мег, только ваши люди пришли, и на этот раз их так много, что я уж не знал, куда и поместить их.

- Хорошо, они долго здесь не останутся... Ну, Дублет, держи ухо востро!... Вероятно, станут искать мою квартиру; будь ко всему готов.

- Будьте покойны, Мег, - ответил трактирщик, подмигивая своими покрасневшими от дыма глазами. - Давненько-таки уж я умею надувать этих мошенников полицейских, и во мне, менее чем в ком другом из трактирщиков, они усомнятся. Моя репутация как честного человека уже сделана.

В это время они сошли с лестницы, скудно освещаемой маленькой отдушинкой; вскоре послышался глухой шум, среди которого минутами слышался человеческий голос, и все это как будто выходило из-под земли; в это же время к идущим долетал отвратительный запах, смесь табака, водки и говядины. Дублет, шартрский меняла, Франк, как звали трактирщика, наконец взял атамана за руку, чтобы вести его в потемках, продолжал веселым голосом:

- Наши молодцы веселятся, они-то хорошо поработали нынешнюю ночь, ждут теперь вас, чтоб разделить выручку по жребию... Когда вас нет, у них постоянные ссоры и дерутся насмерть... Право, Мег, без вас с ними ничего не поделаешь; неразумны они!

Остановясь у низенькой дубовой двери, он особым манером постучал. При первом же звуке в подвале воцарилась совершенная тишина, но когда зов повторился, гвалт и шум опять начались, вследствие убеждения, что идут друзья. Потом тяжелые запоры заскрипели, и когда последний из них упал, отворившаяся дверь открыла странную, отвратительную картину.

То был род погреба, куда свет не проникал и где воздух возобновлялся только посредством камина, находившегося в углу комнаты. В настоящую минуту в нем горел яркий огонь, немного сушивший страшную сырость этой подземной залы, голые стены которой были покрыты плесенью и светились раковинами слизняков.

Во всю длину комнаты тянулся импровизированный стол, сделанный из пустых бочек и полусгнивших досок; никуда негодные скамейки довершали меблировку. Но все это было так устроено, что при первом признаке тревоги весь этот гнилой хлам можно было свалить в угол, и подвал мог мгновенно принять вполне приличный вид. В настоящее же время он имел праздничный вид. На импровизированном столе, покрытом бывшей когда-то белой скатертью, виднелись признаки большого пиршества: огромные хлеба, куски холодной говядины, жбаны с вином или сидром, бутылки с водкой, стояли тут же к услугам каждого, а опрокинутые стаканы и разбитые тарелки доказывали, что угощение это выдержало уже атаку многочисленной публики. Дымившие сальные свечи, воткнутые в горлышки разбитых бутылок, освещали этот пир.

Тридцать или сорок человек мужчин, женщин и детей находились тут, одни одетые чисто, даже богато, другие в лохмотьях. Некоторые продолжали еще жадно есть, другие спали, опершись головами о стену, третьи составляли шумные кружки, из которых неслись ругательства, угрозы и хохот; кое-где виднелось зверское лицо какого-нибудь разбойника, торжественно рассказывавшего на арго какую-нибудь кровавую экспедицию, где он был действующим лицом. За особым столом, устроенным из двери, положенной на две скамейки, сидело пять-шесть человек детей, одетых в рубища, старшему было не более двенадцати лет.

Между ними сидел рослый мужчина со зверским лицом; важно покуривая трубку, он вместе с тем проповедовал своим питомцам необходимость воровать и от времени до времени понукал их выпить по рюмке водки.

Человек этот, замечательный своими черными волосами, заплетенными назад в косу, черной бородой и кожаными штанами, был Жак де Петивье, учитель ребятишек, находившихся в шайке. Воспитанники его, из которых некоторые были с прелестными, хотя уже бледными и увядшими личиками, слушали его с напряженным вниманием, перемешанным со страхом. Предмет, возбуждавший этот страх, была, конечно, кожаная плеть, висевшая за поясом у этого профессора воровства и убийств и которую он, казалось, любил пускать в дело. По стенам на досках лежали узлы и холщовые мешки, то была добыча, делить которую ожидали только атамана. И не трудно было на всех этих предметах, добытых в последнюю ночь, найти много пятен крови.

В подполье было так дымно, что у вошедшего со свежего воздуха могла закружиться голова, потом эти слизистые своды, расставленные плечи, зверские физиономии, ругательства, хохот, все это вместе составляло такое ужасное целое, что невольно вспоминался Дантов ад.

В этом притоне разбойников, имевших своим атаманом Бо Франсуа, мы встретим много уже знакомых читателю личностей. Во-первых, Ружа д'Оно, сидевшего в стороне около камина и углубленного по обыкновению в свои мрачные думы; костюм его и на этот раз хотя менее богатый, но все же был чрезвычайно нарядный; но его рыжие волосы беспорядочными прядями прилипли к его мокрому лбу, а лохмотья кружевного жабо болтались по малиновому бархатному жилету с золотыми пуговицами.

Молча, с блуждающими глазами, он не обращал никакого внимания на сарказмы Борна де Жуи, ходившего по обыкновению около него с трубкой во рту и стаканом водки в руках.

На другом конце стола сидела молодая женщина, несчастное существо в лохмотьях с голыми расцарапанными ногами и какой-то рваной тряпкой на голове, и жадно ела; возле нее на скамейке лежал узелок, составлявший все ее имущество, завязанное в дырявый платок. Читатель, верно, угадал в ней Греле, дочь честного фермера Бернарда. Она казалась все еще мало привыкшей к этим собраниям, и видно было, что только крайность вынуждала ее, превозмогая отвращение, оставаться в этом месте.

От времени до времени она оставляла еду, чтобы поцеловать ребенка, лет восьми или девяти, или улыбнуться ему. Мальчик этот был ее сын, нищенски одетый в холщовую рубашку и штаны. На его умненьком и кротком личике видна была тоже радость, между тем как эту радость, видеть мать после долгой разлуки, сильно смущал страх, производимый на него присутствием тут Жака Петивье, на которого он часто и робко взглядывал.

Наконец, в самом темном углу подвала, отдельно от всего общества, неподвижно сидела женщина, вся закутанная в большой черный плащ, и спокойно выжидавшая времени обратить на себя внимание.

Вышедший за несколько минут перед тем из прелестного и мирного домика меревильских дам, Бо Франсуа без удивления и без отвращения вошел в этот грязный притон. Отправив тотчас же Дублета к его стряпне, он смело и твердо вошел в собрание.

Увидав его, большая часть присутствующих встала, разговоры смолкли; но ни одна шапка не приподнялась с головы, ни одна рука не протянулась к нему. Эти люди были выше предрассудков вежливости. Он тоже никому не поклонился, но, узнав в толпе тех, кого искал, выразил удовольствие.

- А, ты здесь, Руж д'Оно, и ты тоже, Жак Петивье, -проговорил он торжественно, усаживаясь на деревянный обрубок, - вернулись уж, и шкуры целы, славно! Ну, что ж успели? Каждый из вас должен мне дать подробный отчет в экспедиции, которой руководил...

Прежде ты, Руж д'Оно, рассказывай, как смастерил ты дело на Сент-Авинской мельнице.

И потревоженный в своих думах Руж д'Оно только медленно поднял голову, видимо, не сознавая еще, чего от него требуют. Борн де Жуи весело подскочил.

- Очень добрые вести, Мег! - вскричал он, - Руж д'Оно с товарищами принесли из Сент-Ави пятнадцать тысяч франков, мешок с драгоценностями, не считая белья и других вещей... Но, как вы и сами видите по расстроенной фигуре Ле Ружа, там было много работы.

- Так и ты, Борн, был в деле?

- Нет, но...

- Уж я думаю, - сухо перебил его Бо Франсуа. - Что ж ты, Ле Руж, о чем так задумался?

Вынужденный наконец отвечать, Руж д'Оно растерянно проговорил:

- Надобно там было согреть старую бабку... а так как маленькая девчонка все плакала, то я ее задавил.

Послышался новый взрыв хохота Борна.

- Что за черт! Расскажи ж наконец, как дело было? -спросил еще раз Бо Франсуа.

Руж д'Оно еще раз постарался поивести свои мысли в порядок.

- Постойте, постойте, - пробормотал он, - слуга, хотевший защищаться, был повален с широкой раной на шее, а кровь-то текла, текла... и везде, и везде кровь!

- Кровь!... Ай-ай, кровь! - вскричал Борн де Жуи.

- Ну, Руж д'Оно опять за свои бредни, значит, от него толку теперь не добьешься, - нетерпеливо топнув ногой, проворчал Бо Франсуа, - надобно подождать. Ну, а ты, Жак? - обратился он к школьному учителю, - что ты сделал на большой дороге?

Ни один мускул не шевельнулся на лице Жака Петивье и грубым, жестким голосом он ответил:

- Я остановил дилижанс из Рамбулье и отнял у путешественников тысяч двадцать франков... Со мной были Грандрагон, Сан-Пус, Марабу, Борн де Мане и маленький Ляпупе, мой ученик, ведший себя отлично.

- Ладно! Вот это называется отвечать толково; есть у нас раненые?

- Грандрагон ранен в плечо, что заставило нас оТнести его к одному из окрестных Франков; но зато мы хорошо отомстили, кроме того плута, выстрелившего в Грандрагона, мы убили еще двух, пытавшихся сопротивляться.

- Ну, тут все в порядке... Дело это хорошо ведено, честное слово, Ле Руж не так хорошо успел... Опускается нынче наш Ле Руж, со своими бабьими нежностями!

Упрек этот вывел наконец Ле Ружа из оцепенения и даже разом поднял его с места.

- Я опускаюсь? Я? Чертовское сонмище! Что за важная штука остановить дилижанс и убить защищающихся путешественников? Но вот дело: жечь несчастную, рыдающую старуху или задавить бедного плачущего ребенка! Посмотрел бы я на кого-нибудь из вас в этом деле. А! Я опускаюсь! Ну так, Мег, вот что, поручите мне первое же дело, где будет работа, и тогда посмотрите, опускаюсь ли я? Ручаюсь, что между вами не найдется разбойника свирепее меня.

И лицо его в это время пылало, а из тусклых глаз положительно лились слезы стыда. (Следует напомнить читателю, что описываемый нами характер Ружа д'Оно исторически верен. У нас перед глазами документы из этого процесса, где говорится, что негодяй этот находил особенное удовольствие перед судом обвинять себя в ужасных, небывалых даже преступлениях и увеличивать те, в которых он в самом деле был действующим лицом.) Бо Франсуа, ожидавший этой свирепой выходки, улыбался только, помахивая своей тросточкой.

- Ну полно, Ле Руж! ведь я пошутил, - начал он дружески. - Ведь я тебя знаю давно, и знаю, чего ты стоишь... Но все к лучшему.

- Теперь, вы там, раскладывайте добычу по частям, потом кинете жребий; только чтоб ни ножей, ни кулаков в деле не было!

Тотчас же все заинтересованные зашевелились и принялись за дележ. Среди общего движения один атаман сидел не шевелясь на своем стуле, готовый наказать малейшее отступление от правил. Несколько человек из присутствующих мужчин и женщин воспользовались этой минутой, чтобы подойти к нему.

- Мег, - сказал подошедший молодой франт, ведший под руку хорошенькую молодую женщину, но с наглым взглядом, - вот Бель Виктуа соглашается выйти за меня по нашим правилам, позволите ли вы мне взять ее?

- А, это ты, Лонгжюмо! - ответил, зевая, Бо Франсуа, - что ж. Если вы оба согласны, то кюре Пегров обвенчает вас в первый же раз, что будет в ложе Мюст, а до тех пор - убирайтесь к черту!

И будущие супруги удалились.

- А я, Мег, - сказал, подходя, другой, - хочу, напротив, развестись с Нанетой, с которой мы не ладим.

- Очень хорошо! вас тоже разведут при первом собрании в Мюст... Только ты знаешь наши правила; так как я не люблю, между собой не ладят бы, то Нанета и ты, получите каждый в минуту развода по двадцать палок; согласен на это?

- Черт возьми! Двадцать палок, - проговорил проситель, почесывая у себя за ухом. - Между тем, чтобы избавиться от Нанеты... К тому же ведь и она получит столько же, как и я... Хорошо, Мег, уж если иначе нельзя, то пусть будет по-вашему!

По удалении недовольного супруга еще несколько человек из шайки подходили к атаману за расправой; но только что Бо Франсуа кончал их дело, как они тотчас же скрывались в толпу, как будто каждый из них боялся надолго привлечь к себе внимание страшного атамана.

Таким образом, Бо Франсуа опять остался один на своем обрубке, служившем ему троном и трибуной, стал опять смотреть вокруг себя. Вскоре пытливый взгляд его упал на Греле с ребенком ее, сидевших за столом.

Сначала он не узнал это погибшее создание, виденное им некогда таким чистым, прекрасным, но вскоре воспоминания его уяснились. Он встал и подошел к бедной матери, дрожа прижимавшей к груди своего ребенка, сказал ей насмешливо:

- Э! Фаншета, Фаншета ля-Греле! Опять вернулась к нам, хоть и долго дулась! Говорят, ты поместилась было на ферме в Этреши и от нас отказывалась; но честность-то, видно, не далеко тебя увела, бедная Греле; а потому хорошо делаешь, что ни на кого более не рассчитываешь, кроме нас.

- Ничего не оставалось делать, Мег, - отвечала несчастная мать. - Люди из шайки узнали и так часто стали ходить ко мне, что довели-таки до того, что хозяева прогнали меня. Я пошла просить милостыню с сыном, вот этим мальчиком, которого они все зовут Этрешским мальчуганом, оттого что мы долго жили в Этреши. В это время мы были очень несчастны; Жак Петивье, встреченный нами на одном из ночлегов около Орлеана, предложил мне присоединить его к другим детям, которых он учит. Я отказывалась всеми силами; я лучше предпочла бы видеть его мертвым, но меня не послушали; ночью, пока я спала на сеновале, у меня увели моего мальчика. Проснувшись на другой день и не найдя его я думала, что сойду с ума; я плакала, кричала, бегала во все стороны, но он пропал у меня; тогда уж я более не колебалась: насколько прежде избегала я встреч с людьми вашей шайки, так же горячо принялась я теперь отыскивать их. Я узнала, что мой сын с другими ребятишками должен быть сегодня в Шартре. Я собрала все нужные сведения, с клятвой обещала все, что у меня просили; наконец вот и нашла я своего дорогого мальчика!... О, Мег! Не правда ли, вы не разлучите нас больше!

Во время рассказа бедная женщина заливалась слезами, горячо обнимая и целуя своего сынишку, в свою очередь горько плакавшего. Невозмутимо стоял и смотрел Бо Франсуа на эти страдания, на эту скорбь, на это отчаянье.

- Хорошо! - проговорил он, когда Греле замолчала. -Вы с мальчишкой должны стараться приносить какую-нибудь пользу, если хотите, чтобы вам помогали. Ты не много еще нам наслужила, а между тем про тебя говорят, что ты не совсем-то была чиста в Брейльском деле... Что же касается до твоего мальчишки, я сейчас узнаю., стоит ли он, чтобы им занимались.

И обратясь к учителю, считавшему на бочке полученные деньги, проговорил:

- Жак, поди сюда!

Убрав в карман свои деньги, Жак подошел ровным, мерным шагом.

- Как находишь ты Этрешского мальчугана? - спросил Бо Франсуа.

Строптивый педагог нахмурился и инстинктивно схватился за кожаную плеть, висевшую у него на боку.

- Дрянной мальчишка, - грубо ответил он, - никаких способностей! Мать набила ему голову разными пустяками, так что теперь надобно его сечь, чтобы заставить утащить белье с сушильни или схватить в поле заблудившуюся курицу. Если бы у меня все были такие, как он, так хоть отказывайся от ремесла, но, по счастью, я могу назвать мальчиков, хорошо пользующихся моими уроками, например, Ляпупе, Ля Мармот, Лепти Руж де Шертр; из этого же мне никогда ничего не сделать.

И, высказав все это, преподаватель, важно повернувшись, отошел к товарищам.

Слыша эти нелестные отзывы, бедной матери сильно хотелось обнять, расцеловать своего сынишку, но она не смела предаться этому чувству при атамане, казавшемся сильно рассерженным. Положив руку на плечико ребенка, Бо Франсуа устремил на него свои глаза, блеск которых мало кто и из взрослых мог переносить спокойно, и грубо сказал:

- Мы не любим лентяев, слышишь ты, негодный мальчишка! Теперь я позабочусь, чтобы тебе поскорее доставили работу и случай показать усердие, увидим, как ты справишься! Смотри, если споткнешься, обещаю тебе, что сам накажу, помни это.

Этрешский мальчуган, как все его звали, дрожал всем телом, и по бледному личику его катился холодный пот. Новое горе встревожило бедную мать.

- Мег, Мег, вы ничего ему не сделаете... Я вас знаю, и знаю, как страшен ваш гнев... Франсуа, - прибавила она тише, - умоляю тебя, не будь слишком строг к нему, это сын бедной женщины, обязанной тебе всеми своими несчастьями... Ты более чем кто другой обязан быть к нему добр... Если бы ты знал...

Она остановилась.

- Что такое? - спросил Франсуа.

- Ничего, ничего. Но послушай: если мой сын, несмотря на свою молодость, не может привыкнуть к вашей... к вашему ремеслу, согласись отдать его мне... Мы с ним уйдем так далеко, как потащат нас ноги, и никогда ты не услышишь о нас. О, Франсуа, скажи, что ты соглашаешься отдать мне его, и, несмотря на все сделанное тобою мне зло, я буду всю жизнь благословлять тебя. Отдай мне его, умоляю тебя, отдай мне его!

Атаман презрительно улыбнулся.

- Ну, бедная моя Греле! Ты просишь невозможного; твой сын и ты, вы знаете слишком хорошо наши тайны, чтобы я мог отослать вас; даже если бы я это и сделал, то первый же встретивший вас из шайки имел бы право убить вас обоих. Лучше уж оставим это; если только он будет послушен, с ним будут хорошо обращаться, и я надеюсь, что он не заставит меня наказывать его... О тебе же мне сейчас пришла в голову мысль, я придумал, какое дело тебе дать.

И, обратясь к Этрешскому мальчугану, сказал:

- Поди туда, к детям, за маленький стол и выпей там рюмочку или две водки, чтобы быть здоровее да умнее.

- Водки, Мег! - тихо возразила Греле, - он еще так мал!

Повелительный жест заставил ее замолчать, а мальчик, довольный тем, что может избавиться от этой пытки, проскользнул к детям, принявшим его ругательствами и пинками.

Но Греле теперь всецело углубилась в опасность, ей самой грозившую. Так как атаман стоял молча и задумался, то она застенчиво и тихо спросила:

- Так как же, Мег? Чего вы желаете от меня?

- Можно подумать, что уж и боишься! Успокойся, я знаю, что ты очень щепетильна, а потому вначале следует пощадить в тебе это чувство. Твое дело будет из самых невинных. Слушай: здесь недалеко в деревне Сант-Марис есть дом, где мы собирались смастерить хорошее дело... Почти напротив него стоит кабак, из которого можно видеть все, что там делается. Ты пойдешь и поселишься в этом кабаке, старательно будешь замечать всех выходящих оттуда и всякий день будешь сообщать мне, что заметила... Гм! надеюсь, что работа не трудная, будешь иметь хорошее помещение и сыта будешь, но только надобно глядеть в оба глаза!... Еще вот что, дело это касается меня одного, и ты слова не пикни никому из шайки об этом...

- И больше этого вы ничего от меня не потребуете? -недоверчиво спросила Греле.

- Да. Ведь я уж тебе сказал, что на первый раз я не хочу употреблять тебя в дело, к которому бы ты имела сильное отвращение; это придет потом, само собой.

- И вы обещаете мне, Мег, что я буду видеть моего сына?

- Ты его будешь часто видеть.

- Ну хорошо! - ответила бедняга со слезами. - Нечего делать, если нельзя иначе; но у меня нет денег, и я так бедно одета, что кабатчик меня не пустит.

- Денег немного я тебе дам, а в вещах, которые сейчас будут делить, можно будет найти приличный для тебя костюм.

- В краденое платье!... - с невольным ужасом вскрикнула Греле.

- Ну, полно ребячиться! Когда будешь готова, я дам тебе последние инструкции; но помни, что кроме тебя и меня, чтобы никто не знал, какое дело тебе поручено.

- И для меня секрет, Франсуа? - проговорил позади него тихий, но твердый голос. - И мне тоже нельзя знать этого?

В это время женщина, закутанная в черный плащ, тщательно до сих пор скрывавшаяся в темном углу, подошла к говорившим. Бо Франсуа, бывший всегда настороже, отскочил и стал в оборонительную позу; но незнакомка, ловко сбросив свой плащ на руку, открыла таким образом стройный, роскошный стан и молоденькое, свежее личико с кокетливо надетым крошечным чепцом.

То была Роза Бигнон, жена Франсуа; неожиданное явление это, казалось, более удивило, чем обрадовало мужа.

- Опять ты, Роза? - спросил он в замешательстве. - В самом деле, я никак не ожидал... Греле, оставь нас! -обратился он к Фаншете, с жадным любопытством смотревшей на молодую женщину. - Уходи с сыном!

Греле не шевелилась.

- Так вот это мадам Роза! - с наивным изумлением проговорила она. - О, как она хороша! Я не удивляюсь более...

- Уходи же, тысячу чертей!

И перепуганная Фаншета опрометью бросилась в противоположный конец подвала.

Когда супруги уселись, Франсуа первый заговорил недовольным тоном:

- Черт возьми, Роза! Что значит эта новая выходка? Зачем не осталась ты в Орлеане, как я тебе сказал. Нуждалась ли ты там в чем-нибудь? Несчастна была? Отчего было не подождать терпеливо моего возвращения?

- Мне долго пришлось бы его ждать, Франсуа, - ответила Роза с дикой нежностью. - Нет, я не терпела там никакой нужды, но я не была и счастлива; я не могу быть счастливой вдалеке от тебя, Франсуа. Видя, что ты забываешь обо мне, я не выдержала долее, я захотела сама убедиться... Франсуа, ты, кажется, не очень мне обрадовался?

- Ну вот еще! Но ты знаешь, Роза, что я люблю послушание, и ты стоила бы...

- Говори. Не думаешь ли ты запугать меня? Что мог бы ты мне сделать? Ты знаешь, что, оставя свою семью, чтобы за тобой следовать, я ко всему приготовилась. Я тебя люблю, Франсуа, и пока я живу, ты не бросишь меня для другой женщины.

- Для другой женщины! Кто тебе это сказал?...

- Никто, я сама это отгадала, я это чувствую, я в этом уверена. Что ты делал весь этот месяц, что не подавал о себе вести?

- Э, черт возьми! Занимался делами шайки.

- Неправда! ты пропадаешь целый месяц, и никто тебя не видит; твой лейтенант Руж д'Оно и другие управляли экспедициями; даже вот в этих последних, что остановили дилижанс из Рамбулье и ограбили Сант-Авинскую мельницу, тебя вовсе не было там; другие без тебя вели все дело... Не старайся обмануть меня, Франсуа, ты занят женщиной!

- Я тебе говорю, что нет! Теперь я занят приготовлениями, соображаю, устраиваю очень важное дело, о котором ты узнаешь после.

- Нет дела, которого бы ты не доверил мне; ты можешь сжечь и ограбить весь свет, и я все прощу тебе, лишь бы ты любил меня!... Вот даже и это поручение, данное тобою сейчас этой несчастной, не доказывает ли и оно о существовании женской интриги?

- Эх, миллион чертей! - вскрикнул выведенный наконец из себя Франсуа. - Ну, если б даже и это?

- Я не позволю этого! - восторженно воскликнула Роза, - твоя любовь, твоя страшная любовь, Франсуа, принадлежит мне одной, и я сумею отстоять ее... не забудь этого!

По лицу атамана разбойников видно было, что самые сильные страсти боролись в нем; глубокие морщины изрезывали ему лоб. Но вдруг лицо его прояснилось, взгляд смягчился, и он с улыбкой заговорил.

- Ну, моя хорошенькая Розочка, делай, что хочешь, ты сумасбродная ревнивица; но я никого не люблю и не могу никого любить кроме тебя. Оставайся же здесь и убедись сама, что в твоих подозрениях нет здравого смысла.

И он поцеловал ее.

Этот резкий переход только увеличил подозрение Розы.

- Франсуа! - начала опять молодая женщина, - может быть, я и ошибаюсь, но я буду наблюдать, и горе нам обоим, если ты изменишь мне!

- Что ж, неужели ты способна донести на нас?

- Ты хорошо знаешь, что нет, но если ты меня не любишь, то я все же принужу тебя убить меня.

V

Тревога

Прошла неделя, и в это время Даниэль несколько раз побывал в домике в Сант-Марис; но по необъяснимой странности он ни разу не встретился там с Готье, приходившим туда тоже почти всякий день. С другой стороны, он, несмотря на все свои усилия, никак не мог отыскать в Шартре квартиры Франсуа. Ему неприятно было вмешивать в это дело подчиненную ему полицию. Документы, находившиеся в руках мадам де Меревиль, ясно и точно доказывали, что разносчик Готье действительно сын и наследник Михаила Ладранжа Брейльского, а потому молодому человеку больно было применять подобные способы для розыска одного из членов своего семейства.

Поведение Бо Франсуа не могло не быть рассчитанным, а в таком случае причины искать было трудно. Несмотря на это, когда Даниэль захотел узнать мнение меревильских дам об этом странном обстоятельстве, он нашел их совершенно спокойными. Ни о помещении, ни о проектах Готье они не знали более самого Даниэля, так как Франсуа на все их вопросы ограничивался великодушными обещаниями; между тем его постоянная лесть маркизе, его наружная откровенность и простодушная веселость в отношении Марии обворожили мать и дочь. Расположение их к нему не допускало даже малейшего обидного сомнения на его счет до такой степени, что Даниэль не смел высказать подозрений, родившихся у него в голове.

Но в описываемое нами утро, идя из Шартра в Сант-Марис, он все думал о необходимости потревожить наконец это непонятное для него спокойствие своих родственниц относительно их нового друга и, подходя к дому, решился непременно в этот же день переговорить с обеими.

Подойдя к калитке, он нашел ее отворенной, на этот раз обстоятельство это не встревожило его, так как с переменой политических событий родственницам его не представлялось более той необходимости прятаться от соседей, как прежде, но вскоре ему пришлось узнать причину этого невнимания.

На входном дворе горничная Жанета, старый садовник, его жена и даже сами хозяйки грустно стояли около конуры Цезаря, большой дворовой собаки, караулившей дом. Несчастное животное, видимо, не в силах было более нести своих обязанностей. С него сняли его цепь и железный ошейник. Он лежал на боку с неподвижной головой, с животом, вздутым спазмами, у него едва доставало сил болезненно стонать, наконец и стоны-то эти становились слабее и слабее; потускневшие уже глаза попеременно обращались к каждому из окружающих его друзей, как будто прося помощи.

В слезах, на коленях около него, Жанета старалась заставить его проглотить несколько капель молока, облегчившего бы хоть на несколько минут страдания бедного животного. Но вскоре конвульсии опять начались с новой силой, и бедному Цезарю, по-видимому, мало уже оставалось жить.

Присутствующие были расстроены этим грустным зрелищем, и даже Даниэль не мог остаться равнодушным, видя отчаянное положение верного слуги.

- Боже мой! Что случилось с Цезарем?

Никто не отвечал ему, только все грустно переглядывались.

- я тут ничего не понимаю, - заговорила наконец старая садовница, - часа еще нет, как собака была совершенно здорова! И вдруг что-то случилось! Должно быть, ее отравили.

- Гм! - бормотал старик, покачивая своей седой головой, - худая это примета для дома... потому что, видите, без причины такую пакость не сделают.

Маркиза была не согласна с ним.

- Отравлена! - повторила она, - Откуда вы это берете? Никто сюда не ходит, следовательно, кому ж ее отравить?

- Уж я это знаю, - проговорила Жанета, вставая со вздохом. - Побьюсь об заклад, что дело это сделано этой нищей, входившей сегодня утром сюда и разговаривавшей несколько минут с барышней. Мне тогда показалось, что она, уходя, что-то бросила в собачью конуру, и не прошло после этого и четверти часа, как Цезаря схватили боли. Непременно это она, и уж встреть я ее теперь где-нибудь, обещаю, что обличу ее, негодяйку, а дурна-то как! Как смертный грех!

Мария слегка покраснела.

- Фи, Жанета, - сказала она с укором, - как можно обвинять женщину, которую вы не знаете!... Это бедная соседка, - продолжала она с замешательством, как будто сознавая, что слова ее требуют пояснений. - Она сейчас, видя меня одну в саду, вошла сюда, чтобы попросить каких-нибудь старых вещей для своего ребенка, который почти голый. Я ей дала несколько ассигнаций, и она тотчас же ушла, горячо благодаря меня. Мне она кажется совершенно не способной на подобный поступок.

Может быть, что у Марии были особенные, не высказываемые ею причины так защищать нищую, но что бы там ни было, маркиза взяла сторону дочери.

- Да, да, - порешила она, - тут нет никакого яда, а собаки вообще бывают подвержены этим внезапным болезням, от которых и околевают в несколько часов, что и случилось, должно быть, с Цезарем. Посмотрите, -прибавила она, - бедное животное уже издыхает, а я не могу этого видеть... пойдем, Мария... пойдемте и вы, Даниэль...

И все трое удалились, оставя прислугу ухаживать за псом, для которого, впрочем, все старания уже были излишни.

Все были грустны и молча прохаживались по аллее сада. Даниэль, сам не зная почему, находил связь в покушении на собаку с предшествовавшими событиями.

- Нам не следует пренебрегать этим обстоятельством, - начал Даниэль. - Мария, не находите ли вы, что нужно было бы разыскать эту нищую, входившую утром сюда; я полагаю, что от нее можно кое-что узнать...

- Право, Даниэль, - перебила его нетерпеливо и раздосадованным голосом мадемуазель де Меревиль. - С тех пор, как вы опять поступили на службу, вы везде видите преступление и преступников. Неужели вы верите пустякам этой ветреной Жанеты? Знаете, кузен, оставьте, пожалуйста, в покое эту беднягу, я ее достаточно знаю, чтобы быть уверенной, что она не виновата в этом грустном обстоятельстве.

- Хорошо, Мария, я думал, что некоторые предосторожности не будут лишними... Но не будем более говорить об этом... был у вас сегодня господин Готье?

- Нет еще, - поспешно ответила маркиза, - он сегодня запоздал.

- Значит, он придет? Тем лучше, наконец я его увижу.

- Дело в том, мой милый Даниэль, - заговорила Мария, хитро улыбаясь, - что вы, кажется, оба нарочно избегаете друг друга. Только что вы уйдете, как Готье звонит у порога, или вы приходите после него; этак вы никогда не встретитесь.

- Если с чьей стороны и есть преднамеренность в этих постоянных прятках, то во всяком случае не с моей...

- А отчего же им быть со стороны господина Готье? -сухо спросила маркиза.

- Вероятно потому, тетушка, что он боится моего присутствия.

- Боится вашего присутствия? Я уверена, что этот славный молодой человек и не подозревает, что вы такая страшная личность!... Он приходит сюда, чтобы навестить родственниц, которых любит и уважает и в отношении которых имеет самые похвальные намерения, чего же ему вас бояться, позвольте спросить?

- Нечего, тетушка, разве только моего горячего желания узнать, где он живет? Откуда он явился, чего хочет и, наконец, переспросить его еще насчет некоторых особенностей его прошлой жизни.

- Это гнусно, милостивый государь, - перебила сердито маркиза. - Подобными поступками вы заставляете меня переменить мнение о вашем характере, который я до сих пор считала честным и справедливым.

- Я вижу, что вы употребляете все усилия, чтобы скомпрометировать своего двоюродного брата в моих глазах и глазах моей дочери, но это вам не удастся, предупреждаю вас, и ваше недоброжелательство ни в каком случае на нас не повлияет.

Не ожидавший этого взрыва, Даниэль был ошеломлен.

- Тетушка, - начал он мягким тоном, - пожалуйста, выслушайте...

- Замолчите, - прервала маркиза, - я не позволю дурно при себе говорить о сыне моего брата... оставьте меня.

И, отвернувшись, она ушла быстрыми шагами, как будто боясь, что не сумеет более овладеть собой.

Даниэль остался один с кузиной.

- Неужели я так виноват, Мария, - спросил он, - и вы тоже неужели не разделяете со мной опасений, которые преследуют меня.

- По совести, нет, Даниэль, - ответила откровенным тоном молодая девушка. - Я не вижу ничего подозрительного в поступках нашего родственника. Он нам всем оказал большую услугу. Оставленный давно своей семьей в бедности, в нищете, он не помнит этого зла, и как только счастье улыбнулось ему, он с полным добродушием явился к нам, таким как есть: прямым, честным и некорыстолюбивым...

Даниэль не мог удержаться от нетерпеливого движения.

- Мария, - заговорил он глухим голосом, - Мария, вы его любите... да, вы его любите, я в этом убежден.

Ничего не ответив, она улыбнулась.

- Не старайтесь обмануть меня, - продолжал в волнении Ладранж, - сами того не подозревая, вы поддались влиянию вашей матери. Конечно, у этого молодого человека есть качества, могущие заменить в нем недостаток образования и заставить забыть его рождение. Мария, вы не решитесь утверждать, что он вам не говорил уже о своей любви и свадьбе?

- Отчего же ему бы и не говорить? - ответила молодая девушка, желая посмотреть, какое произведет действие это на Даниэля. - В тех отношениях, в которых мы находимся, ему было бы трудно, почти невозможно умолчать о своем чувстве.

- И вы не остановили его с первого же слова? Вы не объявили ему, что другие обстоятельства...

- Какие обстоятельства? Не сами ли вы торжественно отдали мне назад мое слово? И я поступила бы очень легкомысленно, если бы не вняла выражению его чувств, подкрепленных родством.

Но, увидя по расстроенному лицу Даниэля, что зашла слишком далеко в шутке, мадемуазель де Меревиль переменила свой тон.

- В силу чего вы сомневаетесь во мне, негодный ревнивец? Может ли кто в мире заставить забыть меня о нашей чистой, святой любви детства?... Я уже раз сказала вам, и это неизменно: я ваша или ничья!...

В словах этих, сопровождавшихся мягким, добрым взглядом, слышалось много правды. Но демон ревности мучил Даниэля.

- А между тем, Мария, сознайтесь, ведь вы слушали не сердясь объяснения этого Франсуа Готье?

- Сознаюсь, Даниэль.

- Как же это, если вы его не любите?

Мария покраснела и в смущении отвернулась.

- Вы безжалостны в некоторых случаях и к некоторым обязанностям, от которых невозможно избавиться. Итак, уж если непременно надобно вам высказать все, то слушайте, я не остановила с первых же слов и не отняла надежды у господина Готье потому что, ну потому что моя мать мне велела поступать таким образом.

- Но какая же в этом цель, поступать так, мадемуазель де Меревиль?

- Послушайте, Даниэль, - опять начала молодая девушка с некоторой грустью, - мне совестно разбирать и угадывать цели моей матери, которой, между тем, я должна подчиняться... Помните ли вы все статьи этого странного духовного завещания дяди Ладранжа? В этом акте сказано, что если Франсуа женат или откажется жениться на мне, то в этом случае, и только тогда я могу получить из наследства десять тысяч экю, в противном случае, если отказ будет с моей стороны, то я ничего не получаю из состояния дяди; понимаете ли вы теперь, почему моя мать требует, чтобы я до последней минуты не давала бы заметить своего отказа?... Но, Даниэль, мне стыдно входить в подробности, и вам следовало бы меня пощадить.

- Да, да, должно быть, - радостно заговорил Даниэль, - я в этом узнаю обыкновенную политику с того... с того времени, как горестные происшествия так изменили ее характер. Между тем, Мария, и я, со своей стороны, умоляю вас: не заходите слишком далеко в этом повиновении.

- Ну полно, Даниэль, не будем более возвращаться к сомнениям, оскорбительным для меня, и поговорим о другом, мой друг; я осталась здесь с вами, чтобы рассказать вам о происшествии, сильно меня поразившем и о котором еще никому не решалась сообщить.

- В чем дело, милая Мария?

- Вы, конечно, помните, что когда, освободив от жандармов на Гранмезонском перевозе, нас отвели в какой-то дом, мы встретили там молодую хорошенькую женщину, сильно волновавшуюся! Я до сих пор не понимаю, что именно ее так сердило и почему ее негодование относилось более ко мне; но мне казалось, что, вмешиваясь в дело, она действовала в нашу пользу, а потому, чтоб ее отблагодарить, я послала ей единственную сколько-нибудь ценную вещь, уцелевшую от нашего богатства, вот это кольцо, подаренное мне отцом... помните вы все это?

- Я хорошо помню все подробности этой ужасной ночи, Мария, и, так же как и вам, происшествие это кажется мне таинственным.

- То, что я хочу рассказать, не менее таинственно. Слышали вы, Жанета рассказывала, что одна бедная женщина, здешняя соседка, найдя калитку отворенной, вошла сегодня сюда, чтоб попросить милостыни. Сначала эта женщина рассказывала мне о своем горе и своих нуждах, но, говоря это, у нее был какой-то рассеянный, беспокойный вид, наконец, когда Жанета, бродившая около нас, ушла, она сунула мне в руку бумажку и скрылась.

- Как? эта нищая, которую обвиняют в отравлении Цезаря?

- Постойте... когда она уходила, я раскрыла бумажку, свернутую в виде письма и в которой находилась какая-то маленькая вещица. Прежде всего прочитайте совет, который мне дают и скажите, что мне делать?

И она подала брату толстую измятую бумагу, на которой непривычной рукой и с плохой орфографией было написано несколько слов. Через несколько минут Даниэль разобрал их:

"Берегитесь! вам угрожает большое несчастье".

Молодой человек задумался.

- Это уж совершенно темно, да и письмо никем не подписано.

- Действительно, Даниэль, но я полагаю, что это предостережение не дано так, с ветру, и что оно от благонамеренной личности. В этом письме находилось и кольцо моего отца, вещь, которую я послала этой молодой женщине в том уединенном домике, посмотрите.

И она сняла с руки хорошо знакомое Даниэлю кольцо.

Разглядев его со всех сторон, он отдал его Марии.

- Я ничего тут не понимаю, - проговорил он, - кто захочет тревожить бедных женщин, никого не обидевших, и кто этот неизвестный друг, который помимо меня хлопочет о вашей безопасности? Каким путем вернулась к вам эта вещь, отданная вами в таких странных обстоятельствах? Мне кажется, что наш знакомый не совсем чужд в этом деле. Но вы теперь видите, Мария, что необходимо мне отыскать эту нищую, расспросить ее и достать от нее, во что бы то ни стало, ключ к этой загадке. А вы и теперь не согласитесь, что она тут замешана в отравлении собаки?

- Как же соединить подобный дурной поступок с видимо добрым намерением, выраженным в письме и присылке кольца? Чтоб привести в исполнение такие два противоположных поступка, надобно быть сумасшедшим.

- А может, она принуждена одинаково повиноваться двум противным влияниям, - ответил Даниэль, подумав несколько минут. Так или иначе, но я, Мария, попрошу вас дать мне самые подробные сведения об этой нищей; как она одета? где живет?

Мария больше не восставала и ответила на все эти вопросы. Бедняжку легко можно было узнать по ее изуродованному оспой лицу, и мадемуазель де Меревиль с террасы несколько раз видела ее проходившей мимо виллы, даже она указала брату на грязную харчевню, находившуюся тут напротив, где, казалось, живет эта нищая.

- Мне достаточно этого, - сказал молодой человек, готовясь уходить. - Сейчас же отправляюсь отыскивать эту женщину. Так как мы не знаем причин, побудивших ее на эти поступки, то я сначала употреблю все возможные мягкие средства; пойду один и без всяких атрибутов моей должности. Если же она не согласится отвечать или захочет спутать фальшивыми ответами, то может ожидать строгих мер с моей стороны. Еще одно слово, Мария, вы мне сказали, что матушка ваша не знает о полученном вами угрожающем предостережении.

- Нет, Даниэль, я боюсь, что это слишком встревожит ее, хотя за все эти годы болезнь ее и не возвращалась, но доктор, вы знаете, велел ей избегать волнений.

- Я вполне одобряю ваше благоразумие, моя ненаглядная Мария, но в таком случае позаботьтесь уже сами обо всех требующихся предосторожностях. Очень легко может быть, что смерть собаки и совет, переданный вам в письме, означают одно и то же, а потому примите все меры... чтоб предохранить себя от вторжения извне; чтоб двери были постоянно заперты, не впускайте сюда никакой неизвестной личности и будьте внимательны к самым незначительным случаям подозрительного свойства.

- Хорошо, хорошо! Уж вы положитесь на меня, Даниэль; мы будем беречься, будьте покойны... Но, мой друг, неужели вы так уйдете отсюда, не помирясь с моей матерью? Надобно быть снисходительным к ее слабостям, она так много страдала!

- Я спешу, а потому поручаю уж вам походатайствовать за меня перед тетушкой и попросить у нее извинения за мой скорый уход, вас выслушают снисходительнее, чем меня... И чтоб хоть немного сгладить мою вину перед ней, передайте ей то, о чем я сам забыл ей сообщить. Вы знаете, что я возобновил свое ходатайство о возвращении вам всех ваших имений, признанных уже национальными. На этот раз меня энергично поддержали влиятельные друзья, и я твердо надеюсь на успех. Пусть она имеет это в виду и не требует тяжелых жертв от своей единственной дочери.

- Что вы говорите, Даниэль? - радостно воскликнула молодая девушка. - Неужели вы можете своим влиянием возвратить эти так горячо желаемые земли?

- Это еще только надежда, которая легко может и не сбыться... Но вы, Мария, неужели вы тоже придаете такую важность вашему утраченному богатству?

- Не в том дело, Даниэль; я не стану утверждать, чтоб я была совершенно равнодушна к удобствам, доставляемым состоянием, но тут я главным образом думаю о том, что если ваши старания увенчаются успехом, то много затруднений из нашего настоящего положения исчезнет и отложатся некоторые проекты, так огорчающие нас обоих. Достигайте, мой дорогой, достигайте, и я ручаюсь, что моя мать... Но я побегу скорее сообщить ей эту добрую весть... Прощайте!

И дружески кивнув ему головкой, она побежала к маркизе. Ладранж же тоже направился к выходу из виллы, чтобы отыскивать нищую.

Проходя мимо Жанеты и стариков, стоявших над безжизненным трупом Цезаря, он остановился, чтоб еще раз повторить им приказание - как можно бдительнее смотреть за домом и, получив их обещание, поспешно вышел.

VI

Здание министерства юстиции

Следуя указаниям мадемуазель де Меревиль, Даниэль без труда нашел дом, где поселилась нищая.

То был скверный с виду кабак, и вдобавок еще пользовавшийся дурной репутацией.

Ладранж вошел в первую темную, неопрятную комнату, в которой стояло несколько столов и скамеек с поломанными ножками. В комнате никого не было из обычных посетителей; возле окна сидела старуха в лохмотьях, конечно, хозяйка дома, и чинила грубое белье.

При виде необычного посетителя она поспешила встать и заговорила, стараясь придать своей гнусной физиономии самое ласковое выражение.

- Пожалуйста, войдите, гражданин! Что прикажете подать? Прошу вас покорно садиться.

Даниэль отказался и когда объяснил цель своего посещения, то она, сев за прежнюю работу, отвечала самым невнимательным образом.

- Почему я знаю? Мы здесь видим много народа!

Сколько Даниэль ни настаивал, старуха отказывалась дать удовлетворительный ответ; истощив все усилия, он наконец переменил тон и, объявив о своем звании, прибавил, что если сейчас же он не получит полного откровенного ответа, то поступит по закону. Угроза ему вполне удалась: старуха тотчас же все припомнила и поняла.

- Да, да, знаю, о ком вы говорите, - начала она с худо скрытым замешательством, - это о той женщине, что зовут Греле, которая действительно живет у нас с прошлой недели... Но, надеюсь, она никакого зла никому не сделала, и ее не в чем упрекнуть, она смирно просит милостыню у прохожих и приезжих.

- Все это так, но почему же, если ей нечего бояться строгости законов, сначала вы сделали вид, будто не знаете ее!

- Ах, гражданин! Ведь боишься всегда запутать своих посетителей, да к тому же, как себе вообразить, что такому важному барину, как вы, понадобится Греле?

Ладранжу надобно было довольствоваться этим извинением, и он снова принялся за расспросы. Но ничего интересного для дела не добился он от старухи. Греле часто выходила днем, чтобы просить милостыню, но большую часть времени сидела запершись в своей маленькой комнате наверху, за которую она вперед заплатила по этот день; впрочем, никто не знает, кто она.

В свою очередь Даниэль не подозревал, конечно, в отыскиваемой им бедняге, всеми называемой Греле, Фаншету Бернард, несчастную дочь бывшего фермера своего дяди. Он тогда только мельком видел ее и не слыхал ее прозвища. Даже Мария, видевшая утром у себя в саду нищую, не узнала ее, потому что так же, как и ее кузен, она видела всего один раз дочь Бернарда.

Между тем, не отчаиваясь при первой неудаче, молодой чиновник продолжал далее свои расспросы!

- Теперь, моя милая, - начал он строгим голосом, -подумайте хорошенько о том, что будете отвечать... Не приходил ли к вам кто спрашивать Греле? Не видали ли вы, чтобы она разговаривала с кем-нибудь здесь ли или в каком другом месте?

Кабатчица избегала прямого ответа на этот вопрос.

- Ах, гражданин! - начала она. - Как же вы хотите, чтобы я знала, что она делает, когда она по целым дням ходит во все стороны просить милостыню? Но знаете ли, хотя Греле и молода, но она так дурна собою, что нет опасности, чтобы молодые люди заговаривали с ней.

И старая мегера захихикала.

- Хорошо, но не приходила ли к ней какая-нибудь женщина? Не старайтесь опровергать, старуха, я имею причины думать...

- Ну, уж если вы сами знаете... Да, да, мне кажется, что я видела раза два, три, что какая-то молодая женщина приходила к Греле из города. Молодая, хорошенькая собою женщина и нарядно одетая?

Да, да, именно, и наша постоялица говорила, что это торговка, и они всякий раз запирались и говорили там наверху.

Даниэль сделал важное открытие. Не было сомнения, что торговка, посещавшая Греле, была та же женщина, которая играла важную роль в Гранмезонском деле.

- Довольно! - ответил он. - Когда эта торговка приходила в последний раз к вашей постоялице?

- Сегодня утром они обе ушли.

- Ушли! - вскричал встревоженный Даниэль. - Но, конечно, Греле вернется?

- Не знаю хорошенько, гражданин, она еще вчера вечером уплатила по своему счету и сейчас я увидала, что она унесла и свои вещи, их, правда, не тяжело нести: все уберется в карман хорошей хозяйки.

- Но возвратится ли она?

- Она ничего не сказала: она очень торопилась; обе они пошли по направлению к городу.

Видя уже в руке у себя нить всей интриги, Даниэль был страшно взбешен. Несмотря на то, он не показал виду и, еще раз строго запретив кабатчице кому бы то ни было говорить о его посещении, вышел из кабака. Идя скорым шагом, он до того углубился в свои мысли, что не заметил в двадцати шагах от себя человека, хорошо одетого, шедшего ему навстречу. Человек этот, узнав его, бросился в кустарники, росшие по краям дороги. Даниэль прошел мимо, и, когда уже отошел порядком, личность, прятавшаяся от него и бывшая не кем иным, как Бо Франсуа, просунув голову сквозь ветви, проследила за ним глазами до поворота дороги. Тут только вышел он из своей засады и, в свою очередь, направился к кабаку, куда и вошел, оглянувшись несколько раз.

Молодой чиновник, идя в город, все думал и придумывал средства, как бы лучше и вернее уничтожить интригу, в существовании которой он теперь убедился. Дело было в том положении, когда ему необходимо было употребить свою власть.

Смерть собаки вследствие посещения Греле, угрожающее предостережение, полученное мадемуазель де Меревиль и мгновенное исчезновение нищей достаточно оправдывали вмешательство судебной власти.

Итак, Даниэль порешил тотчас же выдать приказ об отыскании Греле и разносчицы с тем, что если они дадут удовлетворительные пояснения своих поступков, немедленно будут отпущены. Что же касается до кабака, в котором помещалась Греле, необходимо было усилить над ним надзор, тем более что помещенные там полицейские могут удобно следить за безопасностью живущих напротив меревильских дам.

Читатель не удивится, увидя через час после этого Даниэля Ладранжа в своем официальном кабинете, занимаемом им в Шартрском здании юстиции, пишущим все нужные для этого предписания.

Приложив последние печати, Даниэль уже собирался позвонить, чтобы отправить эти бумаги куда следует, как дежурный пришел доложить, что лейтенант городских жандармов желает видеть его по делам службы. Офицер этот являлся как нельзя более кстати, поэтому Даниэль тотчас же и приказал ввести его.

Это был прежний бригадир Вассер.

Ладранж не видал его после того знаменитого вечера, когда бежал от него. За последние эти годы Вассер оставался на прежнем своем месте в Н*, и только за несколько дней перед тем он был прислан в Шартр с повышением в чине - награда давно им заслуженная, и тут в первый раз он являлся за получением приказаний от чиновника, заведывающего департаментом министерства юстиции.

Его высокий рост, стройный стан, черные длинные усы и мужественное лицо уже давно нам известны; но в настоящую минуту, казалось, несмотря на его новенький серебряный эполет, в нем не было ни той самоуверенности, ни той гордости, так отличавших его. Войдя в комнату, он с видимым замешательством и опустив голову подошел к Даниэлю и, теребя свою шляпу, неловко и застенчиво поклонился. Даниэль, напротив того, поспешно встал и сделал несколько шагов ему навстречу.

- Очень рад вас видеть, лейтенант Вассер, - сказал он ему улыбаясь. - Как, разве вы не узнали меня? Мы ведь с вами старые знакомые и виделись в равно неловких для обоих обстоятельствах.

- Я узнал вас, гражданин Ладранж, я тотчас же узнал вас, - ответил Вассер, играя портупеей своей сабли.

- Прекрасно, почему бы нам помимо служебных обязанностей и не быть добрыми друзьями?

Сперва удивленный этими словами, лейтенант, казалось, немного оправился от своего смущения.

- Так, значит, гражданин Ладранж, - спросил он, вперив в Даниэля свои черные глаза, - вы мне прощаете то... и серьезно это?

- Что это? Что вы арестовали-то нас и намеревались представить в революционный трибунал? За что ж тут на вас сердиться, Вассер? Вы исполняли свою обязанность.

- Нет, нет, я не об этом, - ответил, сконфузясь, офицер. - Я вас спрашиваю, можете ли вы позабыть мою вину, когда я упустил вас и ваших родственниц, и вверитесь ли вы мне после того, как я так глупо при вас допустил провести себя?

Даниэль подумал, что он шутит, но в свою очередь, пытливо посмотрев в глаза Вассеру, и видя, что он не шутит, расхохотался.

- Черт возьми, - начал он, - вот хорош вопрос! Да знаете ли вы, что если бы вы не дали так глупо провести себя, как вы говорите, то нам бы очень плохо пришлось в этом деле и что в таком случае, по всей вероятности, я не был бы, как теперь, директором суда присяжных в этом департаменте. Ну, милый мой Вассер, садитесь! Уверяю вас, что весьма охотно прощаю вам вину, о которой вы говорите.

Сказав это, он уселся, и жандармский офицер машинально последовал его примеру.

- Вы достойный человек, гражданин Вассер, - продолжал он с благодарностью.

- А я всю жизнь не прощу себе, - возразил Вассер, -сделанной мною глупости в известном деле. И как мало труда стоило этим людям одурачить меня, уверив, что мост снесло наводнением, тогда как мне стоило сделать только несколько шагов, чтобы самому убедиться, что это ложь.

- А этот врач-ветеринар, рассказывавший разные сказки, пока другие там стряпали западню!

- Плут! уж попадется ж он мне когда-нибудь в руки... Но как ни исколесил я с тех пор всю страну, отыскивая его, все было напрасно, мошенник не показывался более, и никто ничего не мог сказать мне о нем. Да, да, я был совершенный дурак, чего до тех пор не прощу себе, пока не отомщу за эту шутку.

- Ну полно, любезный Вассер, эти старые счеты нынче канули в вечность, не следует более и вспоминать о них. Что же касается до меня, то я так мало обижен на вас за это дело, что именно мне вы обязаны и вашим повышением, и назначением в Шартр. Зная вас давно и зная, как вы энергичны, храбры и деятельны, я хотел иметь вас около себя, чтобы вы помогли мне в очень трудном деле.

- Как; гражданин! Это вы, - вскричал Вассер, - это вашей доброте обязан я этим повышением, которого считал себя не достойным. Благодарю вас! Благодарю...

И клянусь вам своей честью, что я постараюсь загладить единственную ошибку, в которой можно упрекнуть меня.

- Успокойтесь, лейтенант Вассер, никто более меня не расположен простить вам эту ошибку, а потому не будем более говорить об этом. Я надеюсь скоро доставить вам случай, в котором ваша так хорошо известная всем опытность вознаградит себя за прошлое.

- Да, да, испытайте меня, гражданин Ладранж, - горячо вскричал офицер, - и вы увидите, поддамся ли я еще подобным шуткам. Только, - прибавил он поспешно и застенчиво, - не давайте нам политических поручений; в эти революционные времена мы, политические агенты, пропадаем из-за политики. - Без нее только одни злодеи должны бы были ненавидеть и бояться нас. Послушайте, гражданин Ладранж, когда я представлю, что вас, такого честного, такого благородного молодого человека, вас, занимающего теперь такой высокий пост, я должен был четыре года тому назад привезти в этот же самый дом с цепями на руках и на ногах, я не могу утерпеть, не подумав, что дела в этом мире порой идут чертовски скверно.

- Это уж, Вассер, весьма обыкновенные превратности судьбы, - ответил, улыбаясь, Даниэль. - Во всяком случае вы прежде всего человек военный, а потому мой вам совет не слишком останавливаться на подобных рассуждениях!

- Конечно, но можно, будучи и военным, высказать при случае свое мнение или свое предпочтение. А потому повторяю вам, дайте мне выследить и изловить мошенников, тогда увидите, сумею ли я взяться за дело.

- Именно мошенников и хочу я вам поручить, Вассер. Вы знаете, конечно, как в это последнее время умножилось число преступлений в стране; я получил самые обширные права, чтобы прекратить это и надеюсь с вашей помощью исполнить возложенную на меня обязанность.

- Ну в добрый час, гражданин Ладранж, в таком случае вы увидите, на что я способен. Итак, имеете ли вы какие-нибудь данные или сведения насчет этих последних преступлений, совершенных на Авинской мельнице и на дороге из Рамбулье? Малейших признаков было бы достаточно, чтобы навести нас на след.

- К несчастью, любезный мой Вассер, у нас ничего не имеется. Дьявольская ловкость этих негодяев уничтожает всевозможные предположения и старания.

- Достигнем, гражданин Ладранж, достигнем, - ответил задумчиво жандармский офицер, - будет же и на нашей улице праздник, черт возьми! И знаете, как я ни стараюсь, а мне все припоминается происшествие той ночи на Брейльской ферме. Конечно, для вас грустно вспоминать об этом несчастном деле, где так ужасно погиб ваш дядя со своей экономкой, но чем более я думаю, тем более убеждаюсь, что у меня тогда были в руках два главные виновника, два предводителя этой шайки.

Даниэль вздрогнул и поднял голову.

- О ком вы говорите, лейтенант? Кого вы подозреваете?

- А забыли вы этих двух личностей, гражданин Ладранж, уверивших тогда, что они были заперты в Брейльском сеновале в то время, когда в замке совершалось преступление? Что до меня касается, они у меня до сих пор не вышли из памяти, я не забыл ни их имен, ни их показаний.

Один из них Жан Ожер, рослый, статный малый, назвался разносчиком, другой кривой с плутовской физиономией по имени своей фабрики Борн де Жуи, и я теперь из тысячи их узнаю.

- Откуда у вас убеждение, Вассер, что эти люди не чужды в преступлении? Не сами ли вы тогда велели отпустить их после допроса?

- Да, я это сделал, и при подобных обстоятельствах, вероятно, еще раз сделал бы то же самое, потому что они были неуловимы в своих ответах, но я поклянусь, что эти два молодца играли важную роль в ужасах той ночи.

- Но еще раз, на чем основываете вы ваше убеждение? - спросил Даниэль, принимавший, как легко можно угадать', живое участие в этом разговоре. - Видели вы с тех пор еще раз этих людей, или до вас дошли, может быть, еще новые сведения о них?

- Я их более не видал, да они, по всей вероятности, не ищут случая со мной встречаться; но думайте, что хотите, а мой инстинкт меня никогда не обманывал. Если, паче чаяния, которого из них приведут к вам, тогда всмотритесь в него хорошенько, и я ручаюсь...

Он вдруг остановился... Глухой шум, слышавшийся уже несколько минут из соседней прихожей, вдруг усилился, и можно было услышать голос, говоривший: " Черт возьми, я вам говорю, что мне всегда можно его видеть; мне с ним нужно переговорить о семейных делах!"

Дверь с шумом отворилась, и Бо Франсуа гордо вошел с улыбкой на лице.

Даниэль вскочил. Посещение именно в эту минуту, когда энергичные убеждения Вассера подтверждали и его подозрения касательно его родственника, совершенно смутило его. Он взглянул на жандармского офицера, желая узнать по его лицу, признал ли он в этом франтике разносчика с Брейльской фермы; сдержанный, суровый вид Вассера не оставлял более сомнений на этот счет: Бо Франсуа был узнан с первого же взгляда.

Пока Ладранж, застигнутый врасплох, оставался в недоумении, что ему делать, Бо Франсуа смело и развязно подошел к нему.

- Честное слово, Даниэль, - сказал он, бросаясь в найденное им свободное кресло, - к вам нелегко пробраться. Мне пришлось брать приступом ваш кабинет. Скажите же этим людям, - и он указал на стоявших еще в дверях дежурных, - что давно уже меня ждете и чтобы они впускали меня, когда я прихожу приятельски поговорить с вами.

Свобода действий была так натуральна в Готье, что сам Вассер не знал более, что ему подумать, но Даниэль, наэлектризованный важной ответственностью, лежавшей на нем, тотчас же пришел в себя.

- Действительно, гражданин, - холодно обратился он к Франсуа, - мне нужно переговорить о важных обстоятельствах, я очень рад вас видеть. Вас, лейтенант Вассер, я попрошу меня извинить на одну минуту. Потрудитесь подождать меня в соседней комнате; вы мне скоро понадобитесь. Есть здесь кто-нибудь из ваших людей?

- Я поставил двух жандармов во дворе, - торопливо ответил Вассер, - прикажете позвать их?

- Да, пусть войдут и будут около вас; будьте готовы при первом требовании.

- Достаточно, гражданин, - между тем прибавил тот тихо, показывая головой на Бо Франсуа. - Если дело идет об этой личности, то и не нужно столько народу, я справлюсь один...

Нетерпеливый жест Даниэля заставил его замолчать. Вспомнив о своей подчиненности, Вассер, низко поклонясь и еще раз взглянув на посетителя, вышел.

Берте Эли - Шофферы или Оржерская шайка (Les Chauffeurs). 5 часть., читать текст

См. также Берте Эли (Elie Berthet) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Шофферы или Оржерская шайка (Les Chauffeurs). 6 часть.
Как ни была велика сила воли у Бо Франсуа, но настоящее положение его ...

Шофферы или Оржерская шайка (Les Chauffeurs). 7 часть.
I Рубиновый убор Всего на расстоянии нескольких лье от Мюэстского леса...